Андрей Курков

Форель a la нежность (сборник)

(Повести и рассказы)

Нападение Повесть

1

Нас развозили на большой крытой машине. Подъезжала она к какому-то заброшенному месту: будь то бурелом или земляные трещины, лейтенант пускал в предвечернее небо зеленую ракету, и через минут десять-пятнадцать у машины появлялось незнакомое землистое лицо, молча кивало и уводило за собой одного из нас, одного из новобранцев.

Вскоре я остался один. Машина не спеша ехала по грунтовке. По бокам дороги то ли болото было, то ли низинка, перепаханная временем: пеньки, маленькие холмики, высохшие стволы и множество валунов.

Остановились.

– Ну и везунчик ты! – усмехнулся молоденький лейтенант, выйдя из водительской кабины. – Попал кур во щи!

Я молчал, глядя на зимнее серое небо.

– На этой заставе несколько лет назад всех перебили, – продолжил лейтенант. – А новый состав еще полностью целый, но дикие они какие-то и переводиться в другие места не хотят. Граница – дело беспокойное!

Ну вот я и понял, что на границу попал. А то все не говорили, куда засылают. Мол, приедешь – увидишь! «Что ж, – подумал я, – граница так граница».

Небо прорезала очередная зеленая ракета. Только невысоко она взлетела, вяло сделала дугу и потухла даже не в воздухе – на земле, метрах в ста от нас.

Лейтенант, заметив мое удивление, пояснил, что в этих местах воздух плотнее.

Из темноты вынырнул и молча стал рядом с машиной человек в военной форме с седой шевелюрой, выбивавшейся из-под фуражки. Он внимательно оглядел нас.

– Вот, вам новенького прислали! – нервно выпалил лейтенант, переступая с ноги на ногу.

– Зачем? – спокойно спросил седой.

– Приказали доставить новобранца для пополнения личсостава.

– Мы не нуждаемся. – Седой затолкал волосы под фуражку.

– Но у меня приказ… мне его некуда больше везти… что ж, здесь оставлять?!

– Здесь нельзя.

В конце концов лейтенант уговорил седого забрать меня с собой. Я закинул вещмешок за плечо и шагнул в темноту следом за несговорчивым воякой.

Лейтенант виновато посмотрел на меня напоследок и негромко сказал: «Будь!»

Вскоре мы пришли. На небольшой поляне стоял аккуратный одноэтажный домик, крытый черепицей.

Седой вошел первым и включил свет.

Просторная комната. На журнальном столике расставлены шахматы, в углу в пирамиде – несколько автоматов.

На койках заворочались четверо. Защурились от яркого света.

– Пополнение! – подтолкнув меня вперед, объяснил седой.

Теперь я разглядел его капитанские погоны.

Лежащие смотрели на меня с любопытством.

– В шахматы играешь? – спросил один из них.

– Знаю, как фигуры ходят, – ответил я.

Снова наступила тишина.

– Отбивайся! – приказал капитан. – Утром познакомимся.

Он указал на широкую скамью в дальнем углу комнаты.

Спустя несколько дней обо мне все забыли. И не то чтобы меня не замечали, просто капитан приказал, чтоб я без дела не сидел, но предупредил, что если я сам себе дела не найду, за меня никто его искать не станет.

Я решил изучать шахматы: в маленькой библиотечке погранзаставы имелась добрая сотня книг и брошюр по шахматной теории. Один из пограничников, весьма одобрив мой выбор, принес мне в пользование новенькие фигуры. Теперь появился и распорядок дня: завтрак, шахматы, обед, шахматы, ужин, шахматы.

Через несколько дней капитан разбудил всех часа на два раньше обычного.

– Карнавал! – громогласно объявил он.

Все ожили, вмиг повскакивали с коек, принесли из служебного помещения несколько столов и поставили их буквой «П», а потом, словно скатертями, накрыли картами каких-то военных действий.

Капитан с сержантом втащили в комнату большой опечатанный ящик, топором вскрыли его и вытащили несметное число оловянных красноармейцев, танков и пушек.

Капитан посмотрел на ходики, висевшие на стене, и крикнул:

– Форма номер девять!

Воины побежали в каптерку. Я кинулся за ними.

В каптерке висели комплекты красноармейской формы начала двадцатых годов. Буденновки, галифе, сабли.

Карнавал начинался в полдень. Солдаты привычными движениями расставляли на картах оловянных красноармейцев, пушки и танки.

Я присел в уголке и следил за происходящим.

Вдруг на улице раздался щелчок кнута и ржание коней.

– По местам! – скомандовал капитан, взъерошив свою седую шевелюру и нахлобучив поверх нее форменную фуражку.

Все вскочили. Дверь распахнулась, и в комнату вошел белый офицер, за ним несколько мелких белогвардейских чинов. Капитан шагнул навстречу офицеру белой армии, они подали друг другу руки и уселись за столом один напротив другого.

Мелкие белогвардейские чины торопливо расставляли на картах свои игрушечные войска.

– Сегодня позиционная? – осведомился белый офицер.

Капитан подошел к отрывному календарю.

– Да, – прошептал он, – позиционная с последующей атакой красных.

– Отступать? – по-деловому спросил белый.

– Нет, атака отбита, – ответил седой. – Сержант Бутырлин, поставьте самовар!

– Слушаюсь! – Сержант вскочил из-за стола и побежал в каптерку.

На картах возникло движение. Белый офицер и капитан по очереди отдавали приказы, а подчиненные послушно меняли дислокацию пехоты, артиллерии, танков. Капитан два раза ошибался, но белый офицер гуманно разрешал «переходить», то есть изменить приказ. Потом последовала атака красных, но была отбита подоспевшим эскадроном белоказаков. Красные отступили на свои позиции, и позиционная война продолжилась.

После отбитой атаки на картах военных действий появились стаканы с чаем.

Сержант Бутырлин аккуратно записывал каждый приказ седого капитана.

Приказы белого офицера записывал приземистый вихрастый фельдфебель из казаков.

Так продолжалось до позднего вечера. После совместного ужина игрушечные войска были уложены в ящики, а карты протерли тряпкой, свернули и спрятали. Белые попрощались, поблагодарив за прекрасно проведенный день.

Все снова встало на свои места. Я днями просиживал над шахматной доской, разбирая отложенные партии Карпова и Каспарова. Капитан и четверка во главе с сержантом Бутырлиным то неожиданно исчезали, то так же неожиданно появлялись. До меня им никакого дела не было, ко мне даже никто и не обращался. Я вроде и служил здесь, ведь имелись у меня своя миска и кружка, но никаких нарядов, никаких заданий.

Недели две спустя капитан за ужином сообщил, что следующий карнавал произойдет через день за границей. Это сообщение никого за столом не удивило, из чего я сделал вывод, что карнавалы такие проводятся регулярно то на нашей, то на другой стороне границы. Но что за государство находилось по ту сторону границы, я до сих пор не знал. Спросить об этом было как-то неловко. Боялся, что засмеют.

После ужина капитан впервые вызвал меня к себе. Оказалось, что у него в одной из каптерок оборудован кабинет.

– Думаю, что вы уже пообвыкли у нас, – сказал капитан. – Завтра мы уходим на день, и в связи с этим у вас появляется возможность совершить подвиг или выполнить первое боевое задание!

Я насторожился.

– Вы остаетесь охранять заставу и всю границу! Вопросы есть?

Вопросов у меня было множество, но задавать их я не решился.

Когда на следующий день капитан и четверо пограничников покинули заставу, я, закинув автомат на плечо, впервые обошел окрестности. Удивило меня более всего то, что я не нашел ни единой тропки или дорожки. Все вокруг поросло диким лесом.

Обойдя пару раз вокруг заставы, я вернулся в комнату и засел за шахматную доску. Пытался доиграть последнюю отложенную партию Карпова и Каспарова. Мысли работали плохо, то и дело ходил глупо, несобранно. Чтобы ходить за Каспарова, приходилось пересаживаться, так как, сидя на месте Карпова, я не мог объективно анализировать позиции.

Неожиданно со двора донеслись крики и ржание коней.

Не успел я подняться, как двери распахнулись и в комнату вбежал знакомый белый офицер с шашкой наголо.

– Руки! – заорал он мне. Лицо его исказилось от ярости. – Руки! Я кому сказал!

Ничего не соображая, я поднял руки. Офицер снял с моего плеча автомат и обыскал меня. В комнату зашли фельдфебель и еще несколько белогвардейцев с ружьями.

– Где карты военных действий? – спросил офицер.

– Не знаю… – пробормотал я.

Офицер вынул из кобуры револьвер.

– Сейчас ты все узнаешь! Лицом к стенке! К стенке! Где карты?

– Какие? – мой голос задрожал.

– Карты, на которых мы пили чай две недели назад! – не унимался офицер.

– Не знаю… – ответил я.

– Твое последнее желание? – холодно спро сил он.

Вопрос прозвучал удивительно обыденно, словно спросили «который час?». Я подумал о своих желаниях.

– Если можно, хотелось бы разыграть последнюю отложенную партию в шахматы…

– Кем отложенную? – спросил офицер.

– Карповым и Каспаровым.

– А кто из них кто? – поинтересовался офицер.

– Оба наши, русские… то есть советские.

– Славно! – усмехнулся офицер. – Гражданская шахматная война! Или как ты там назвал – партия?! Ну, давай разыграем, только я – белыми.

– Согласен! – выпалил я. – Значит, вы за Каспарова, я за Карпова.

Фельдфебель с белогвардейцами переворачивали заставу вверх дном, а мы с офицером разыгрывали отложенную партию. Офицер очень уважал Алехина, но больше никого из шахматистов назвать не мог. Играл он послабее меня. В тот момент, когда я объявил ему, то есть Каспарову, мат, в комнату вбежал радостный фельдфебель со свернутыми картами в руках.

– Вам мат! – объявил я.

– К стенке! – коротко скомандовал офицер.

Я подчинился. Офицер разложил карты на столе, выбрал нужную, потом подбежал к календарю.

– Ну что, вашеродие? – взволнованно спросил фельдфебель.

– Через четыре дня погибнем, – покачал головой офицер.

Фельдфебель сглотнул слюну, покосился в мою сторону.

– Этого прикончим? – спросил.

Офицер окинул меня взглядом.

Неожиданно послышалось пипиканье радиоточки, сообщающей точное время. Белогвардейцы вслушались. Пришло сообщение из Москвы о том, что отложенная партия между Карповым и Каспаровым была доиграна. Победил Каспаров. Офицер чертыхнулся.

– Опять неудача! – прошипел он сквозь зубы. – Выигравшие проигрывают!

– Живи! – крикнул он мне. – Живи и помни, как ты выиграл проигранную партию! Эх!!! По коням!

Белогвардейцы выбежали во двор.

Офицер медлил. Казалось, он не хотел уходить.

– А что там, за границей? – наконец решился спросить я.

Он удивленно оглянулся. Потом ответил: «Война!»

– Какая?

– Гражданская…

– А как же граница?

– Граница?! – ухмыльнулся офицер. – Граница не государственная, а временная. Ну, все, живи себе! И наведи здесь порядок! Прощай!

Он вышел во двор. Кони заржали, и вскоре снова стало тихо.

Я помыл полы, сложил все по местам. Карты свернул и отнес в каптерку, из которой их вытащил фельдфебель, а потом сел на свою койку и никак не мог решить: докладывать капитану о нападении на заставу или не докладывать.

2

Вскоре после нападения на заставу седому капитану пришел секретный пакет. Капитан заперся у себя и долго не выходил.

Мы впятером сидели в большой комнате-казарме и с грустью глядели на отрывной календарь, ожидая, когда же наконец оторвется очередной листок с очередной датой «11 декабря 1985 года среда».

Дверь из кабинета распахнулась – вышел капитан, мрачный и без фуражки. В беспорядке торчали седые волосы.

– Хреновые вести, – почти шепотом произнес он. – Одному из вас придется заступать на дежурство в спецточке.

Все, кроме меня, побледнели, сникли и уставились в пол.

– А ты что, не боишься? – капитан посмотрел на меня.

– Никак нет! – отчеканил я, не понимая, как можно бояться того, что тебе неизвестно.

– Что ж, – вздохнул седой, – тогда пойдешь ты.

Солдаты покосились в мою сторону, посмотрели, как на обреченного больного, с сочувствием и жалостью.

– Иди пока, отдыхай! – приказал капитан.

На следующий день командир, приказав следовать за ним, повел меня в лес. В вещмешке я тащил трехдневный паек на двоих, спички и прочую мелочь.

Капитан ориентировался по черточкам, нанесенным смолой на самые крупные валуны. Когда стемнело – оказалось, что эти черточки светятся.

Видно, в смолу был подмешан фосфор.

Мы шли почти три дня. Я несколько раз спотыкался и сильно расшиб правую ногу.

– Ничего, – подбадривал меня седой капитан. – Терпи, дальше хуже будет!

После этих слов идти становилось немного легче.

Наконец мы выбрались на квадратную поляну, размеченную валунами по краям. В центре была вырыта яма глубиной метра три, а из нее торчал длинный, слегка наклоненный ствол.

– Вот она, спецточка! – скривив губы, нехорошо произнес командир.

– Пушка? – я кивнул в сторону ствола.

– Особая дальнобойная на стационарном прицеле.

– А почему на стационарном?

– Цель давно уже известна, поэтому и прицел закреплен намертво. Раз в неделю будешь стрелять.

– Куда? – поинтересовался я.

– Это не твое дело. Ты должен знать, из чего стрелять. В данном случае – из этой пушки. Вопросы есть?

– Так точно!

– Спрашивай!

– Эта цель на нашей стороне границы или на той?

– На той. Все. Тебе и этого знать не положено!

За одним из разметочных валунов виднелся вход в землянку; маленький сырой подвальчик. В углу стояла разборная деревянная кровать с выжженной на спинке датой «1914» и табуретка. Рядом выемка – холодильник для хранения продуктов.

– Там, под песком, месячный запас консервов. По банке на день. Под пушкой – бак с оружейным маслом. Каждое утро будешь ее смазывать. Раз в неделю к тебе будет приходить с другой заставы один сержант. Звать его то ли Войденко, то ли Бойтенко. Дерьмовый человек, но ты терпи! Не вытерпишь – можешь проучить, только смотри, чтоб без синяков! Понятно?

– Так точно!

– Ну, живи, солдат! Счастливо! – Капитан развернулся и не спеша направился в лес.

Сгущались сумерки. Я разложил кровать и улегся на нее, не снимая сапоги. Прикрыл глаза. Вспомнился белый офицер, так хотевший узнать день своей гибели. По моим подсчетам, его должны были убить позавчера. Грустно, когда русский убивает русского.

Спать не хотелось. Я открыл глаза и рот. Дышать носом уже не мог, сырость вызвала обострение гайморита. Вышел из землянки, сморкнулся на землю и утер нос рукавом гимнастерки. Решил осмотреть пушку.

Пушка меня не удивила. Не так много я их в своей жизни видел, чтобы уметь различать простую от особой дальнобойной.

Побродив с полчаса, я вернулся в землянку и заснул, накрывшись шинелью.

Следующим утром я проснулся на земляном полу. Рядом хохотал белобрысый сержант с удлиненным лошадиным лицом. Вероятно, это и был «то ли Бойтенко, то ли Войденко».

– Встать! – заорал он, прекратив смеяться.

Мне вдруг стало весело; ему на вид было лет шестнадцать, и голос писклявый – так кричат дети, когда у них отбирают любимую игрушку.

– Встать, быдло! – снова заорал он.

Я поднялся, подтянул ремень.

– Шагом… арш! – взвизгнул сержант.

Я дошел до стены и остановился.

– Я не приказывал останавливаться!

Я зашагал на месте.

– Упор лежа принять!

Солдатское дело нехитрое: приказали – выполняй.

Поизмывался он надо мной с часик, потом приказал ствол драить. Ствол уже блестел, когда сержант вылез из землянки с моим вещмешком в руках.

– Заряжай! – скомандовал он.

Я зарядил.

– Огонь!

Грохнуло так, что вокруг поляны затрещали падающие ветки. Сразу стало как-то не по себе. Черт его знает, где этот снаряд разорвется и кого убьет.

– Бегом марш! – снова скомандовал сержант.

Я застучал каблуками на одном месте.

– Отставить! Я из тебя сделаю солдата, быдло! – пообещал белобрысый.

«Это так же трудно, как из тебя сделать человека», – подумал я.

После ухода сержанта я обнаружил, что половина моего месячного запаса консервов бесследно пропала вместе с вещмешком. Печально, но что поделаешь.

Спать лег рано. Почти сразу после ухода вора в сержантских погонах. Ждал сна, но ничего не приснилось. Утром поднялся с заложенными ушами: словно в самолете приземлился. Пришлось глотать слюну до тех пор, пока не смог слышать собственный голос.

Наступила неделя бессержантского отдыха. Пушку я смазывал регулярно. По утрам бегал по полянке. Выходил в лес за грибами, но ни одного не нашел. Все-таки декабрь – не грибной месяц. Дни летели как капли дождя: шмяк об землю и нет. И вспомнить трудно, что я за тот или за этот день сделал. Все в бездну, все в пропасть. Каждый шаг, каждый жест забывался мгновенно.

Прошла неделя, и снова явился сержант. После усиленной физической подготовки, включая и отжимание в единственной на поляне луже, я понял, что он лишний на этой суровой земле.

Снова грохнул из пушки по той стороне границы.

Сержант, прихватив еще несколько банок консервов, приказал, чтоб к его следующему приходу поляна была расширена, а разметочные валуны были передвинуты на двадцать метров от центра каждый. Хорошенькое дельце! Самый маленький из них весил несколько тонн!

«Что ж, – решил я, – следующий твой приход – последний».

Целую неделю я перебирал мелкие валунчики, пока не нашел один серенький с удобными выемками для пальцев.

Сержант прибыл ровно в семь утра. Столкнул меня ногой с кровати и приказал встать.

Около часа я бегал на месте, высоко поднимая колени. Потом вышли на поляну.

– Почему не выполнен приказ? – сержант побагровел от злости, глянув на валуны.

– Не смог.

– В армии не существует «не смог»! Упор лежа принять!

Я нагнулся, схватил подготовленный камешек и с размаху всадил им по лошадиному лицу, целясь в висок.

Показалось, что лицо проломилось, как оконное стекло, в которое попал камень. Сержант опрокинулся на спину. Нос его был расплющен. Вообще валунчик сровнял все черты его лица. Остались лишь общие очертания лошадиного черепа.

«Видно, долго ты этого ждал», – подумалось мне.

Я оттащил труп метров на триста в лес, раздел его. Сапоги не взял, а одежду прихватил и вернулся на спецточку.

Х/б решил приспособить под ветошь для чистки оружия.

Через день трупа на месте уже не было. Даже обглоданные кости не белели. Пропали и сапоги. Может, зверь потрудился, а может, и нет. Но хотелось думать, что зверь. Так спокойнее.

Несколько дней я ждал, когда наступит раскаяние, но так и не дождался. Более того, я почувствовал себя настолько правым, что смог бы, наверное, убивать этого сержанта по три раза в день: вместо завтрака, обеда и ужина. Но, по идее, за ним должны были прийти, его должны были разыскивать, и этого я действительно боялся.

Пушка была смазана, ствол – начищен. Спецточку я содержал в образцовом порядке. Наступил день стрельбы, но никто не пришел. Я долго бродил по поляне, раздумывая: стрелять или нет. И решил не стрелять.

Призовут к ответу – скажу, что сержант приказал без него огонь не открывать. Пусть его разыщут и спросят.

Непривычно спокойно прошел огневой день недели. День был спокойным, но вечером, сидя в землянке, я услышал какой-то шум. Выглянув, заметил фигуру человека, заглядывавшего в яму с пушкой. Враз вспомнив устав, схватил винтовку и выскочил на поляну.

– Руки вверх! – крикнул я.

Человек обернулся, спокойно поднял руки. Я подошел.

– Документы!

Он порылся в нагрудном кармане кителя и подал мне сложенный вчетверо лист бумаги. Я развернул.

«Предъявитель сего, штабс-капитан И. С. Бургасов командируется в распоряжение командующего 1-й Донской армии генерала А. Шкуро».

Я узнал офицера. Это он должен был погибнуть несколько дней назад.

– Так вы живы? – Я не смог сдержать удивления.

– Так точно, господин рядовой. Извините, это я, кажется, вам проиграл партию в шахматы? – Он, прищурившись, смотрел мне в глаза.

– Да, на заставе.

– Если я не ошибаюсь, эта партия была вашим последним желанием?

– Да, – кивнул я.

– Тогда выслушайте мое последнее желание.

– Я не собираюсь вас расстреливать. Говорите, если хотите…

– Я хотел бы сдвинуть прицел этой пушки.

– Зачем?

– Вы понимаете, в чем дело. Раз в неделю она стреляет по железнодорожной станции Максатиха и попадает в состав. Но ведь по рельсам не только военные эшело ны ходят. На прошлой неделе снаряд попал в санитарный поезд. Не стану вам рассказывать, что там было. Я понимаю, что на войне гибнут не только военные…

У меня закружилась голова. Я попал в санитарный поезд?! Я, который никакого отношения не имел к гражданской войне, который и родился-то после первого полета в космос. Я согласен ответить за убийство сержанта. Мне легко объяснить, за что я его убил. Но как мне ответить за пушечную стрельбу?!

– Что ж вы молчите? – негромко спросил офицер. – Вы выполните мое последнее желание?

Я не знал, что ответить. Я слишком многого не знал. Я даже не знал, кто у кого в гостях: я у штабс-капитана Бургасова или он у меня.

– Надо подумать… – с трудом выдавил из себя я.

– Но ведь вы не выстрелили сегодня!

– Это слишком разные вещи: не выстрелить и сдвинуть прицел.

Тут я заметил, что на Бургасове сержантские сапоги. Почему-то на душе стало легче, даже не смог сдержать улыбки.

Штабс-капитан перехватил мой взгляд, тоже довольно посмотрел на свои сапоги и потопал несколько раз на месте, желая, должно быть, показать, что они ему впору.

Я промолчал. Промолчал и он. Возникло впечатление, будто убитый сержант, а точнее, не он сам, а его сапоги, нас сблизили и породнили.

– В моей роте вчера один солдат фельдфебеля на штык насадил, – заговорил Бургасов. – Дерьмовый фельдфебель, может, вы его помните: низенький, вихрастый. Перестарался в своем рвении сделать из людей солдат.

Я кивнул. Было ясно, что он меня не осуждает.

Ночевали мы с Бургасовым в землянке на одной кровати. Во сне он разговаривал сам с собой. Говорил громко и внятно. О каких-то неотправленных письмах, о том, что никогда не покинет Россию, об умершей матери.

Утром я все-таки позволил ему сдвинуть прицел.

– Благодарю, – сухо произнес Бургасов. – Это благородно.

Я пожал плечами.

– Ну, прощайте! – протянул руку штабс-капитан.

– В распоряжение 1-й Донской? – спросил я.

– Какая к черту Донская! Убьют меня завтра!

Я крепко пожал протянутую руку.

– Если случится встретить кого-нибудь из Бургасовых, что родом из Екатеринодара, расскажите им про мою гибель.

– Хорошо, – пообещал я, думая о том, что и города такого давно уже нет, и как расскажешь о том, чего не видел.

Бургасов грустно улыбнулся и затопал в сержантских сапогах туда, куда был нацелен ствол особой дальнобойной пушки с новым стационарным прицелом.

3

Последующие три недели моего пребывания на спецточке пронеслись невероятно быстро. Погода стояла солнечная, хотя выпадавшая под утро обильная роса и создавала впечатление вечной сырости. Не верилось, что такие теплые погоды могли держаться в столь северных местах в самый разгар календарной зимы.

После ухода белого офицера я несколько дней провел в тягостном бездельи, результатом чего оказалось мое халатное отношение к доверенному мне особому дальнобойному длинноствольному и т. д. орудию уже со сдвинутым прицелом.

Некоторое время я, конечно, сомневался, мучался, не будучи способным одним твердым решением поставить все на свои места. Я имею в виду то, что я не хотел стрелять, даже несмотря на то, что снаряд теперь уже никак не мог попасть в санитарный или другой поезд на станции Максатиха. В оправдание мое послужила одна идея: ведь прицел старый изменял не кто иной, как белый офицер. Следовательно, он мог не просто сдвинуть его, а переставить таким образом, чтобы следующие снаряды падали бы уже на какую-нибудь нашу станцию, попадали бы в наши санитарные и другие составы.

Размышляя так, я испытывал некоторые угрызения совести по отношению к офицеру – ведь он вызывал у меня искреннюю симпатию и думать о нем плохо было как-то неудобно. В конце концов я решил, что эта идея – просто выдумка, сочиненная в мое оправдание на самый крайний случай. Мысленно я даже извинился перед офицером за то, что позволил себе так подумать. Хотел во всем остаться честным и порядочным. Как-никак врагом я его не считал.

Следующие три недели пронеслись невероятно быстро. Думаю, что даже ствол пушки не поржавел, несмотря на сырость и на то, что после прощания со штабс-капитаном я его больше не смазывал и не чистил. Очень хотелось верить, что спецточка сразу после моего отбытия придет в упадок и прекратит свое существование в различных приказах, отчетах о военных действиях и других бумагах, по которым сюда отпускаются снаряды и прочее.

Так вот, в канун наступления четвертой недели, глубокой ночью меня разбудил свист, доносившийся снаружи. Кто-то спокойно насвистывал мелодию «Тореадора». Несколько озадаченный и напуганный, я выглянул из своего обиталища.

«Может, это новый сержант?!» – промелькнула самая неприятная мысль.

– Стой! Кто идет! – крикнул я.

– А! Вот ты где! – голос показался знакомым. – А я думал, что ты сбежал куда-нибудь.

– Кто там? – Я попытался увидеть сквозь темноту лицо ночного гостя.

– Меня за тобой капитан прислал. Приказал забрать тебя на заставу. На днях сюда прибудет другая смена.

Я вышел из своего убежища и приблизился к солдату. Да, это был один из пограничников, тот, что подарил мне шахматы.

Я спешно собрался, покидал свой немногочисленный багаж в вещмешок пограничника и направился следом за ним. Хотелось оглянуться на прощанье, посмотреть на ствол, торчащий из ямы, на разметочные валуны. Но что-то сдержало меня.

Вот если бы доказать себе, что никакой спецточки не было, что я никого не убивал и никуда не стрелял. Легкое ли дело?! Других убедить – это не так сложно, а вот себя…

– Что там на заставе?! – желая отвлечься от малоприятных размышлений, спросил я.

– Все по-старому, – ответил солдат. – Там для тебя у капитана какие-то новости, но какие – не знаю.

Возвращались мы на заставу той же дорогой, ориентируясь по фосфорическим меткам на валунах, но, на удивление, вся дорога заняла у нас не три дня, а чуть более суток.

С наступлением утра идти стало намного легче, только от воздуха, пропитанного сыростью, першило в горле.

На заставу мы прибыли около полуночи. Свет в окнах не горел. Мы тихо вошли и сбросили с себя грязные х/б.

Утро наступило рано. Я проснулся от шума, с которым поднимались другие солдаты.

В комнату-казарму вошел капитан, проводя ладонью по только что выбритым щекам.

– Отлично, ты уже здесь! – он радостно улыбнулся. – Вставай, приводи себя в порядок и давай ко мне!

Для того чтобы привести себя в порядок, понадобилось бы, по моим подсчетам, четыре краткосрочных отпуска по десять суток каждый.

Быстро одевшись и умывшись, я зашел к капитану.

– Ну как? – Он пристально посмотрел на меня уже без улыбки. – Настрелялся?

– Так точно, – кивнул я с грустью. – Настрелялся.

– Я все прекрасно понимаю, но не мог же я послать туда своих родных солдат, с которыми уже давно… Впрочем, чего это я оправдываюсь?! Слушай! Есть для тебя новое задание. Легкое и, можно сказать, даже приятное. Ведь скоро праздники…

Я вдруг понял, что за время пребывания на спецточке полностью оторвался от гражданского календаря.

– Какие праздники? – спросил я.

Капитан не ответил. Он поправил прядь волос, сползшую на висок, прокашлялся и продолжил:

– Праздники, как ты понимаешь, надо чтить и отмечать. Короче говоря, пойдешь за наградами для нашего личного состава, кстати, и для себя тоже.

Я расслабился. Такая цель командировки меня вполне устраивала.

– Награды подберешь под свой вкус. Можешь взять и впрок. На месте сориентируешься! Вот тебе гарантийное письмо, предписание и компас.

– А компас зачем?

– В этот раз пойдешь без провожатого. У нас здесь стало неспокойно. Я тебе карту дам, сам выйдешь. Если попросят там помочь в чем-нибудь – не отказывайся! Понятно?

– Так точно.

– Вот карта, – седой капитан протянул мне раскрытый планшет, – тут все указано. Разберешься. Даю тебе четыре дня. Вопросы есть?

– Никак нет! – по привычке гаркнул я, уже привыкнув оставлять все возникающие вопросы неразрешенными.

– Ну все, – по-отечески произнес он. – В путь, товарищ солдат!

Путь к отмеченному на карте месту оказался близким. На удивление легко было идти по компасу, сверяя направление по дрожащей стрелке. Все эти движения по азимутам, когда мне объясняли принципы ориентировки по компасу теоретически, казались мне дремучим лесом. На практике же все было намного проще.

Через день я вышел на окраину нужного мне населенного пункта под несколько странным названием Исильдорф-Поповка. Для села он был слишком маленьким, для хутора – чуть великоватым. Обойдя его за десять минут прогулочным шагом, я все-таки решил, что это село. Из шести одноэтажных зданий, составлявших весь этот Исильдорф, только два были жилые. Четыре других напоминали или склады, или мастер ские. Побродив еще с полчаса, я постучался в один из жилых домов.

Дверь открыл рыжеволосый мужчина маленького роста. Усеянное веснушками лицо вежливо улыбнулось мне.

– Вот… – не зная, с чего начать, я протянул рыжеволосому письмо и предписание.

– Та-а, – прочитав, сказал он, доброжелательно уставившись мне в глаза. – Тавненько вы у нас не были. У вас что там, все тихо?!

– Да, все в порядке… – пожал плечами я. – Как будто тихо.

– Тихо… – мужчина почесал за ухом. – Латно, а вас претупреждали, что притется немного помочь?

– Предупреждали. Могу хоть сейчас…

– Сейчас не нато, чуть позже, – перебил рыжеволосый. – Прохотите!

Он посторонился и я прошел в дом.

– Направо, прошу направо, – рукой указывал хозяин.

Я очутился в просторной комнате. На одной из стен висел темный ковер, на котором стройными рядами располагались ордена и медали, а солнечные лучи, падавшие сквозь окно, заставляли их блестеть и пускать блики.

Почувствовав на плече руку хозяина, я обернулся.

– Нравится? – спросил он.

– Конечно. Вы, наверно, очень богаты!

Мужчина скромно пожал плечами. Рот его расплылся в довольной улыбке.

– Как вам сказать. Просто много клиентов. Вот, говорят, что от войны богатеют фабриканты оружия. Честно говоря, я против войны, я за мирное сосуществование всех армий. Хотя не скрою, во время войны мои тохоты увеличиваются, но и в так называемое мирное время я не стратаю.

Поток красноречия хозяина несколько смутил меня.

– А чем вы, собственно, занимаетесь?

– А вы за чем сюта пришли? – вопросом на вопрос ответил он.

– За наградами.

– Вот этим я и занимаюсь. Тут у меня центр метально-ортенской промышленности.

Честно говоря, эти шесть хибарок были похожи на все, что угодно, но только не на центр какой бы то ни было промышленности. Видно, я не смог убрать саркастическую улыбку, выскочившую на моем лице произвольно, как прыщ.

– Вы совершенно зря смеетесь! – обиженно сказал рыжеволосый. – Тля моей промышленности не нужны ни завоты, ни комплексы. У меня, та бутет вам известно, все заготовлено на лет тватцать вперет, таже новые образцы!

Латно, говорите, что вам нато.

– Ну, медалей надо… – я запнулся, – военных…

– Выбирайте. Вот тратиционные: «За храбрость», «За мужество». Такие у меня тля всех армий есть. Вот тругой вариант: «За внутреннее мужество 2-й степени», «За показательное усердие», смотрите сами!

Я внимательно проинспектировал весь предоставленный выбор и остановился на трех медалях: «За любовь к командиру 1-й степени», «За потенциальную самоотверженность» и «За подавление личных чувств ради общего дела». Последнюю я выбрал для себя.

– Вот эти! – сказал я хозяину. – Первого и второго названия по четыре штуки и одну третьего.

– А что, убитых у вас нет?

– Почему вы спрашиваете?

– А почему вы ортенов не берете?

– А при чем тут ордена к убитым?! – Я озадаченно глянул на рыжего.

– Как это, при чем?! Метали для раненых, ортена – тля убитых. Все толжно быть по справетливости.

Тут настал мой черед почесать за ухом.

– А если я сам ранил или убил – чем тогда меня награждать? – спросил я.

– Я бы ничем не награштал. Стрелять каштый может. А убийство – это плохо.

– Но ведь если идет война, значит, люди убивают друг друга!

– Можно и не убивать! – уверенно произнес хозяин. – Тут неталеко тоже итет война. И без всякого кровопролития. Просто воюющие стороны по тоговоренности стреляют труг в труга холостыми, солтаты, согласно графику, считаются то ранеными, то убитыми, и награштают их как настоящих раненых и убитых. Это очень гуманно…

Я пожал плечами. О войне такого рода слышать мне еще не приходилось.

– Латно. Итемте. Помошете немношко.

Мы вдвоем вышли из дома и прошли к зданию, напоминавшему склад или мастерские. Зашли внутрь. Рыжеволосый включил свет. Я осмотрелся.

Под стенами в несколько рядов стояли массивные ящики, а в центре переливалась красками и сверкала куча орденов и медалей.

– Нато посортировать, – хозяин указал взглядом на кучу. – Несколько ящиков поломалось и все перемешалось, понимаете… Там посмотрите, если метали и ортена на немецком языке, то их вон тута, в правый угол. Если на английском – то в левый, а русские по тем трем ящикам, что пот тальней стеной стоят. Витите, они открытые. Только не перепутайте ваши русские с тругими русскими.

Я опустился на корточки и сгреб пригоршню блестящего металла. Перед глазами замелькали знакомые по учебнику истории лица. Екатерина, кайзер Вильгельм, Александр Невский и его недавний преемник с гордым взглядом и жесткими усами. А сколько незнакомых лиц!

Предварительно я стал раскладывать награды по пяти кучкам рядом с собой.

Дверь на улицу отворилась, и на пороге появился незнакомый мужчина с седыми усами.

– День добрый! – Он поклонился. – Я в помощь прислан. Тоже, видать, по такому же делу, что и вы, пришел. За крестиками-медальками.

Он подошел ближе, ознакомился с содержанием пяти кучек, насыпанных мною. Присел с другого края и тоже стал копаться в наградах, время от времени поднимаясь и добавляя в мои кучки позвякивающие серебряные, бронзовые медали и ордена.

– А что-то я вас здеся раньше не видал, – после долгого молчания сказал он. – Меня Ерофеичем кликать.

– Я здесь первый раз… – словно оправдываясь, промямлил я.

– А-а, то-то и оно, – мужик понимающе кивнул. – А я уже раз двадцать сюда захаживал. У нас командир щедрый – каждую недельку чтой-нибудь к груди прицеп ляет. Я уж шесть Георгиев своей старухе отослал, чтоб внучатам чем играться было. А у меня еще шесть осталось. А на что их так много?! Ну три али четыре – еще куды ни шло – красиво на груди. А коли больше, то вы литый адиот выходит. А вы сами-то откель будете?

– Застава у нас…

– Казачья? – оживился мужик.

– Нет, пограничная.

Ерофеич недоуменно пожал плечами.

– А я тут давеча одного немчуру встретил – чуть не прибил! – продолжил он. – Все-таки негоже это: и нам, и тем, кто супротив нас, из одного серебра кресты лить. Он тоже тогда много набрал, мешок почти! Видать, не только у нас командиры-то щедрые! Но все равно как-то нехорошо. Там мы друг другу животы штыками пропарываем, а тут у этого литовца рыжего бок о бок крестики-медальки набираем. Я с ним потом покурил, лясы поточил малость. Он тоже из малоземельных оказался, и жена тож есть, и хозяйство какое-никакое. Что-то, конечно, во всем этом не так, но пока что убивать их надобно, а то ведь и крестиков-медалек этих не получишь, а еще, хуже того, они тебя пришлепнут. Подождать надо, пока цари помирятся, а до того времени надобно их убивать. У вас там тоже небось убивают?

– Нет, – ответил я. – У нас тихо.

– Обманная эта тишь! Там, где с виду тихо, там еще больше убивают! – уверенно сказал мужик, прихватил двумя руками здоровую пригоршню наград и с усердием стал их раскладывать.

Вечером пришел хозяин, тот, кого мужик назвал рыжим литовцем.

– Вы уже можете заканчивать, – сказал он мне. – Слишком мало берете.

Мы снова прошли в его дом. Выпили чаю с медом, по чарке домашней вишневой наливки.

– Вот ваши, – вручил он мне небольшой бумажный пакет. – А этот ортен в потарок примите, от меня на память. Это мой любимый!

Я начал было вежливо отказываться, но хозяин за долю секунды прицепил его к моей гимнастерке.

– Это хороший ортен, – словно успокаивая меня, сказал он. – Всякое веть может случиться.

«Смерть пережившим почет и свобода», – прочитал я слова на ордене, выбитые под серебряным букетом, состоящим из доброго десятка государственных флагов крупных держав.

– Не беспокойтесь, он не вражеский, он для всех потхотит! Прихотите чаще, я вам новые образцы покажу, вам понравятся!

Пройдя мимо перечеркнутого указателя названия этого странного населенного пункта, я свернул на лесную дорогу и уже без компаса, по памяти, смело зашагал в сторону заставы. На этот раз задание мое было легким и приятным. Один только осадок остался, въелись в мысли слова рыжего литовца: «Раненым – медали, убитым – ордена. Все должно быть по справедливости». Въелись-то они въелись и из головы никак не шли, но понять смысл сказанного я никак не мог. То есть смысл-то был ясен, но что-то за этими словами еще было, а вот что? Может, со временем и пойму.

Видно, не стал я еще солдатом, ведь если б стал, то и мыслей таких не возникло бы.

4

Я шел на заставу. В кармане лежали аккуратно упакованные медали, а на гимнастерке блестел подаренный орден.

Вот уж странно: раньше я полагал, что награды существуют только для награждения. А оказывается, что и героем быть необязательно. Вот ведь взял рыжий литовец и орден мне подарил. А со стороны кто скажет, что этот орден подаренный? Гимнастерка настоящая, стало быть, и орден на ней заслуженный. А что, если прав литовец, и не стоят эти регалии из золота и серебра человеческой жизни, крови, самопожертвования. Ведь не за них люди воюют, а за нечто высшее, за Родину, за Сталина.

Свернув на малоприметную тропинку, я сверил по компасу свой путь. С дороги не сбился. Можно идти дальше.

Тропинка петляла, пряталась, пыталась улизнуть из-под ног. По ней, видимо, давно не ходили.

Заброшенные тропы не любят, когда о них вспоминают.

– Стой! Руки вверх! – Сбоку из-за дерева выглянуло дуло нагана.

Я остановился, поднял руки. Сопротивляться было бесполезно, тем более, что я был без оружия.

Из-за дерева вышел изможденный мужчина. Лицо в кровоподтеках. Кожаная куртка замазана кровью.

– Откуда? Кто? – Он подошел ближе.

– С погранзаставы, – ответил я.

– Красной?

– Да.

– Опусти руки, – мужчина облегченно вздохнул.

Я заметил, что наган он держит в левой руке.

– Комиссар Ижев, – он протянул мне руку с наганом.

Я пожал запястье.

– Уж и не думал наших встретить. Побег – это еще не спасенье.

– А откуда вы бежали?

– Из белой контрразведки, со станции Максатихи.

– Максатихи?! – Название станции показалось мне чертовски знакомым.

– Да. Там у белых временный штаб. Какой-то шальной снаряд попал прямо в состав с боеприпасами. От станции одни рельсы покореженные остались. На соседних путях ихний санитарный стоял, так, наверно, с полчаса после взрыва по ветру бинтики кружились. Здорово их бомбануло!

– Это в четверг было?

– Да, – кивнул комиссар. – Суматоха сразу поднялась. Половина беляков сразу в лес драпанула – подумали, что наши наступают. Мы в подвале сидели. Вдруг дверь открывается и юнкеришка кричит: «Бы стрее в лес уходите! Скажете, что Несмогов вам спастись помог!» Я бы этого юнкеришку на месте прихлопнул! Но сначала капитана б ихнего. Вот сволочь из сволочей!

Неожиданно комиссар сцепил зубы и прижал руку с наганом к правому предплечью.

– Вы ранены?

– У-гу… Наши далеко?

– Не очень.

– Дорогу знаешь?

– Конечно.

– Пошли.

Мы шли медленно. Комиссар то и дело останавливался, оглядывался назад, прислушивался.

– Здесь никого нет! – успокоил его я.

– Нельзя терять классовое чутье и бдительность!

Вдруг он остановился, сошел с тропинки и лег за кустом орешника.

– Живо сюда! – выпалил он скороговоркой.

Я прижался к земле рядом с комиссаром. Было тихо, только ветки потрескивали на ветру.

– Никого же нет? – прошептал я.

– Никого?! – Он ехидно скривил губы.

Я напряг слух. С левой стороны действительно надвигался какой-то невнятный шум. Потом раздалось ржание коней.

Где-то недалеко запели песню. Несколько зычных глоток. Пели они не под шаг.

– Казаки! – шепнул комиссар.

…Из-за лесу блещут копия мечей.

Это сотня казаков-лихачей.

Э-ге-гей! Жги! Коли! Руби!

Это сотня казаков-лихачей.

Комиссар ловил языком травинку, щекотавшую ему нос. Он смотрел на нее с такой ненавистью, словно в этой травинке видел всех своих прошлых и будущих врагов. А казаки задиристо продолжали.

…Впереди наш командир удалой,

Он скомандывал: «Робя-аты, все за мной!»

Э-ге-гей эгей! Жги! Коли! Руби!

Он скомандывал: «Робя-аты, все за мной!»

Комиссару наконец удалось поймать ртом травинку. Он подтянул ее языком к зубам, потом прикусил ее и чуть-чуть приподнял голову. Травинка натянулась, как струна, но не отрывалась. Тогда он еще выше приподнял голову. По травинке на землю сбежала капелька крови. Ижев дотронулся пальцем до рта. Палец был в крови. Травинка резанула нижнюю губу по самой середке. Комиссар чертыхнулся, сплюнул кровью. Отпущенная травинка, обмякшая и вялая, легла на землю. А песня еще продолжалась, но теперь она не приближалась, а уже отдалялась от того места, где мы прятались.

…Ня баимся мы ня пуль и ня снаряд,

Разобьем мы весь буден-ноский отряд!

Э-ге-гей эгей! Жги! Коли! Руби!

Разобьем мы весь буден-ноский отряд!

Песня затихла. Казаки пересекли наш путь где-то метрах в пятидесяти от нас, но из-за густого кустарника и деревьев мы их не увидели. Только конское ржание, песня и топот копыт.

– У, гады! – прохрипел комиссар, сжимая наган. – Будь они поближе, попели бы у меня на том свете! Штук пять бы уложил, а там уже и погибать не жаль!

– Бессмысленно, – сказал я негромко. – Мы правильно сделали. Лучше сейчас их отпустить, а потом, когда нас будет больше, разбить их наголову.

– Потом?! – Ижев посмотрел на меня с недоверием. – Откуда тебе знать, что потом будет? А если они поскакали, чтобы село сжечь или расправу произвести?!

Я промолчал.

– Сам-то с орденом. Стало быть, не трус, а такое говоришь! – сказал он уже мягче. – Ну, вставай. Пойдем. Далеко они уже.

Мы снова вышли на тропинку и продолжили свой путь.

Застава встретила нас неласково. Окна разбиты, на полу разломанные кровати, доски. Ощущение такое, будто черносотенцы погром учинили.

Солдаты играли в шахматы. Седой капитан просматривал карты военных действий.

Комиссар, ступая по битым стеклам, подошел к капитану и представился.

Капитан кивнул, не отрывая взгляда от карт.

– Казаки? – Ижев рассматривал последствия погрома.

Капитан пожал плечами.

– Нас здесь не было, – ответил он, не глядя на комиссара. – Уходили на ученья.

– А что ж они в бирюльки играются! К бою готовиться надо! – возмутился Ижев. – А если снова атака будет?!

– По распорядку дня сейчас личное время и никакой атаки быть не может, – холодно произнес наш командир.

– Да вас под суд надо, под трибунал! Или даже без суда и следствия по законам военного времени! – Голос комиссара сорвался на хрип. – Сначала войну выиграть надо, а потом уже в эти буржуйские игры играться!

Капитан отложил карты и хмуро уставился на Ижева.

– Война, товарищ комиссар, – он четко выговаривал каждую букву, – это не временное явление, а перманентное состояние.

– Я знаю это слово, – Ижев почему-то улыбнулся. – А что же русско-японская, русско-турецкая? Все еще продолжаются?

– Прошло время отдельных войн. Давно прошло.

– Вы – враг народа!

– Не бросайтесь такими высокими, но устаревшими словами. Я выполняю свой долг, подчиняясь установленному порядку и исходя из боевой обстановки.

В комнату вбежал солдат.

– Товарищ капитан! Разрешите доложить! В нашу сторону движется неприятель. От просеки.

Капитан взял со стола бинокль и жестом пригласил комиссара следовать за ним. Они забрались на крышу заставы. Вместе с ними поднялся и солдат, доложивший о приближении неприятеля.

– Забавно! – сказал капитан, не отрываясь от бинокля. – Такого я еще не видел.

– Что там? – нетерпеливо спросил комиссар.

Капитан передал ему бинокль.

– Генералы?! – вырвалось у Ижева.

В сторону заставы стройными рядами в походной колонне шагали генералы.

– Форма какая-то незнакомая! – констатировал Ижев. – Может, интервенты?!

– Вы лучше посмотрите, кто их в атаку ведет!

– Не может быть! Ефрейтор?!

– Да, ефрейтор, судя по погонам. Красиво шагают.

– Надо готовиться к бою! – требовательно произнес комиссар.

– Зачем?! Они же не вооружены. Только ефрейтор с пистолетом.

– Что же вы собираетесь делать?! – удивленно воскликнул Ижев.

– Пресечем атаку.

– Как?

– Сбегай за снайперской винтовкой и живо сюда! – приказал капитан солдату.

Солдат быстро исполнил приказание.

– Целься в ефрейтора!

Капитан поднес бинокль к глазам.

– Стреляй!

Винтовка дернулась, словно хотела вырваться из рук солдата.

– Молодец! Будешь награжден!

Генералы остановились в нерешительности. Несколько человек из первой шеренги подошли к лежащему ефрейтору, посовещались. Один из них поднял с земли пистолет и, обернувшись к остальным генералам, что-то сказал. По рядам пробежало то ли волнение, то ли возмущение. Шеренги нарушились.

Генералы развернулись и уже сами по себе, гурьбой зашагали назад.

– Вот вам и вся атака! – усмехнулся капитан.

– Здесь что-то не так, – комиссар насупился, глянув в сторону просеки. – Они наверняка вернутся. Это маневр.

– Может быть, и вернутся, – спокойно сказал капитан. – А пока можем спуститься на землю и выпить чайку.

В комнате по-прежнему играли в шахматы. Я внимательно наблюдал за партией. Честно говоря, игра шла вяло и неинтересно. Никаких неожиданностей. Сплошные Е-2 – Е-4.

– Что это за карты?! – спросил Ижев, присаживаясь за стол. – О, у вас такие данные?! Отлично работает разведка!

– Нам разведка не нужна, – бросил капитан.

Ижев непонимающе посмотрел на него.

– А мне кажется, что вы знали об этой атаке заранее! – Выражение лица комиссара мгновенно изменилось, он с хитрецой улыбнулся.

– Сегодня не должно было быть атаки, – вздохнул капитан.

Снова вбежал солдат, дежуривший на крыше.

– Товарищ капитан! Они снова идут!

– А я говорил, – Ижев довольно усмехнулся.

– За мной! – приказал мне командир, поднимаясь из-за стола.

Вчетвером мы залезли на крышу. Капитан внимательно смотрел в бинокль, комиссар нетерпеливо ерзал рядом с ним, а снайпер протирал прицел.

– То же самое, только без ефрейтора, – сказал капитан.

Ижев выхватил бинокль и жадно, словно флягу ко рту, поднес его к глазам.

– Сколько генералов сами идут к нам в руки! – Его голос задрожал от азарта.

– И что же вы с ними будете делать? – полюбопытствовал капитан.

– Надо применить боевую хитрость, подпустить их поближе и всех до одного, гадов!

– Какую хитрость?

– Мы вывесим белый флаг, – комиссар опустил руку с биноклем. – Они подойдут сюда, решив, что мы сдаемся. И тут их из пулемета…

– Но это же не честно! – Капитан скривил губы. – Белый флаг?

– Они нас тоже так обманывали! – В глазах комиссара застыла жестокость.

– А может быть, вы и правы. Солдат, спустись вниз, нацепи наволочку на какой-нибудь шест и назад!

Снайпер, оставив винтовку, побежал исполнять приказ. Через пару минут он уже размахивал импровизированным белым флагом. Капитан и комиссар по очереди смотрели в бинокль, негромко переговариваясь.

– Отставить! – вдруг резко выкрикнул капитан.

Снайпер, испуганно обернувшись, опустил шест с наволочкой.

– Ну, а теперь что делать? – Капитан обернулся к Ижеву.

Комиссар вздохнул.

– Вы, конечно, не ожидали, что, увидев белый флаг, эти генералы прокричат свое «ура!!!» и, с радостью поздравляя друг друга, повернут назад?!

– Может, это ловушка?! – предположил Ижев.

– Вы, я вижу, во всем или хитрости усматриваете, или ловушки!

– Они еще могут вернуться.

– Вряд ли! – сказал капитан. – Морально они победили.

Комиссар чувствовал себя неловко, мрачно поглядывал на солдат и их командира.

– Я назад пойду! – наконец выговорил он.

– Зачем?! Оставайтесь! – равнодушно предложил капитан. – Здесь безопаснее. А там вас могут убить…

– Пока не истребим всех врагов, я нигде не останусь! – твердо сказал Ижев.

– Покажите товарищу комиссару дорогу! – приказал мне командир.

Я вывел комиссара на тропу, ведущую к рыжему литовцу, и вернулся на заставу.

Солдаты занимались уборкой. Стекла и обломки кроватей были собраны посередине комнаты. Капитан сидел за столом и уныло водил карандашом по карте военных действий.

– Этим картам нельзя верить, – пробурчал он себе под нос. – Все они врут! Вот так и доверяй истории, пока в спину тебе не стрельнут в самое мирное время…

Солдаты переглянулись.

Капитан встал из-за стола, послал снайпера снова дежурить на крышу, а сам заперся у себя в кабинетике.

Посреди ночи в комнате-казарме загорелся свет. Я проснулся и увидел в дверях капитана и снайпера. Оба выглядели очень уставшими.

– Подъем! – скомандовал командир.

– Почему ночью?! – недовольно заворчал солдат, спавший у разбитого окна.

– Отставить разговоры! В ружье!!!

Мы выскочили в темноту и разобрались по росту.

– В районе заставы обнаружен одиночный неприятель. Приказываю прочесать местность и обезвредить его.

С автоматами в руках мы рассыпались по окружавшему заставу лесу. Я стукнулся лбом о дерево и остановился… Мрак плотной завесой все заслонял от моих глаз. Потоптавшись на месте, высмотрел тусклый огонек и направился в его сторону… Когда огонек превратился в единственный фонарный столб на территории заставы, я присел на приземистый валун и решил переждать поиски одиночного неприятеля.

– Вот он! Сюда! – раздались крики солдат.

Пришлось подняться.

Солдаты выпихнули из леса какого-то человека в военной форме.

– Сюда ведите! – выглянул из домика капитан.

Неприятеля втолкнули в комнату-казарму. Усилия, с которыми солдаты вели пленника, были явно излишними. Это был немощный старичок в генеральской форме. На дряблых щеках редкая седая щетина, глубоко запавшие глаза.

– Оружие есть? – строго спросил командир.

Старичок вытащил дрожащей рукой из кармана темные очки, горсть мелочи и допотопную авторучку.

– Кто вы, откуда и за кого воюете?

Генерал устало оглянулся. Словно искал, куда бы прилечь.

– Вы слышали вопрос? Кто вы? – повторил капитан.

– Я?! Я – бухгалтер из Праги…

– Кто?!

– Раньше был бухгалтером… – дребезжащим голосом ответил старик. – Потом путешествовал… был в Латинской Америке…

Капитан терял терпение.

– Вы участвовали вчера в нападении на нашу заставу?

– Вчера? Может быть… Я плохо помню… Да, мы вчера кого-то атаковали…

– Кто это «мы»?

– Хунта…

– Какая хунта?

– Обычная… военная.

– Почему вы атаковали нашу заставу?

– А мы всех атакуем… – невинно, по-детски произнес старик.

– Зачем?

– Уже так просто, без цели…

– А раньше какая была цель?

– Тогда было много целей… лет тридцать назад. Мы хотели власть захватить, – старик немного оживился, припоминая прошлое.

– Где? В какой стране? – выпытывал капитан.

– Нам все равно, в какой угодно. А какая же хунта без власти?! Разве что наша… Да если бы нам взвод рядовых или ефрейторов, мы б давно уже были у власти, и не пришлось бы стареть и умирать в неизвестных лесах, без родины, без родных и близких!

– Куда ушли остальные генералы вашей «хунты»? Почему вы остались один?

– Если бы они знали куда идти, я пошел бы с ними… Нас уже нет. Последнего ефрейтора, внука одного из генералов, убили вы. А я им еще лет пятнадцать назад говорил, что надо…

Старичок неожиданно замолчал, закрыл глаза и захрапел.

– Что-то многовато у нас гостей в последнее время, – задумчиво произнес капитан.

Утром командир вызвал меня к себе и приказал вывести старичка-генерала на дорогу, ведущую в ближайший город. Снова дал мне компас и карту.

Вот так, кажется, и должность у меня появилась, военная специальность – провожатый или сопровождающий. Неутомительно и неопасно. Я был всем доволен. В каждом собеседнике чувствовал потенциального попутчика: кто знает, вдруг мне прикажут вывести его на ту или другую дорогу.

Старичок был неразговорчив. Казалось, что он вот-вот остановится и заснет, прислонившись к какому-нибудь дереву. Идти было скучновато, но, как я думал, намного безопаснее, чем оставаться в это время на заставе. Все эти атаки и погромы меня обеспокоили. Теперь я бы вряд ли сказал кому-нибудь, что у нас на заставе тихо и мирно.

Впереди показался заросший мхом шлагбаум, некогда закрывавший железнодорожный переезд. Теперь за ним и рельс-то не было: только насыпь кое-где сохранилась.

– Всего доброго! – Я остановился у шлагбаума и протянул старичку руку на прощанье.

Он непонимающе посмотрел на меня.

– Дальше вы пойдете один. Так приказал капитан. Вот по этой дороге, за шлагбаумом.

Старичок хмыкнул что-то невразумительное и, не попрощавшись, потопал в указанном направлении.

Я облегченно вздохнул.

Назад можно было не спешить. Кто его знает, что ждет меня на заставе.

Я развернул карту, изменяя свой маршрут так, чтобы вернуться на место к вечеру, и свернул с тропинки.

Идя по лесу, я вышел на поляну, где горел костер, а на вертеле жарился кусок мяса. Рядом, улегшись на плащ-палатку, дремали двое белогвардейцев.

Услышав мои шаги, они проснулись. Один пристально глянул на меня и вскочил на ноги.

Я обомлел. Передо мной стоял живой штабс-капитан Бургасов.

– Вы живы? – вырвалось у меня.

– Как видите. И не только я. История слишком часто ошибается!

Во втором я узнал вихрастого фельдфебеля из казаков.

– И он жив, – с улыбочкой произнес штабс-капитан.

«Да, – подумал я. – Командир истории не доверяет, Бургасов считает, что она слишком часто ошибается… Хорошая штука история, если по ее ошибке человек остается жить, хотя должен был уже несколько раз погибнуть!»

– О чем задумались, господин солдат? – штабс-капитан присел у костра, протянул к пламени руки.

– Об истории, – сознался я.

– Бросьте, пустое это дело. Лучше мяса возьмите. Правда, подгорело немного. На огне жарилось, не на углях…

Мясо было жестким и невкусным, но из вежливости я его старательно разжевывал.

Штабс-капитан крутил в руках револьвер, уставившись на пламя.

– Вот и все, – он поднялся, отрешенно глядя на горящий костер, – пора прощаться, господин солдат.

– Вы уходите? – спросил я.

– Скорее, вы остаетесь, – дуло револьвера заглянуло мне в глаза. На мгновение показалось, будто черный глаз револьвера мне приветливо подмигнул.

– Вы что, серьезно?!

– Вы меня поймите. Я не могу вас так часто не убивать. Гуманизм гуманизмом, да и вы мне симпатичны. В другое время я бы с удовольствием играл с вами в шахматы в моем имении, но война, вы понимаете, война.

Я попробовал понять, но не успел. Резкий толчок в грудь свалил меня на землю. Рука инстинктивно зажала рану, и по пальцам заструилась теплая липкая кровь.

Дышать стало трудно. Воздух до боли теснил легкие. Я выдохнул его, и весь окружающий меня мир провалился в темноту.

Я был убит, хотя по отчетности и сводкам всего лишь пропал без вести.

Прошу прощения за вынужденную остановку в повествовании. Связана она, увы, с трагической гибелью главного героя, который сам и рассказывал о событиях, участником которых он был. Может быть, и следовало бы закончить на его гибели, но тогда история была бы явно не завершена. Поэтому я, как тайный свидетель описываемых событий, со свойственным погибшему герою беспристрастием, добавлю ко всему рассказанному лишь одну маленькую главку.

Эпилог

После того как герой пропал без вести, о чем сразу же было сообщено его родителям, как и о награждении пропавшего боевой наградой, события на заставе развивались следующим образом.

Спустя некоторое время на заставу прислали молоденького новобранца. Парень сразу всем понравился. Он отлично играл в шахматы, был исполнительным, улыбчивым, открытым и доброжелательным.

– У нас новости, – как-то сказал капитан. – Наш черед заступать дежурить в спецточке.

У всех, кроме молодого солдата, испортилось настроение. Возникла неприятная пауза.

– А ты что, не боишься? – обратился капитан к новенькому, сидевшему с беззаботной улыбкой на лице.

– Никак нет! – браво отчеканил солдат.

– Что ж, тогда пойдешь ты.

Тем же вечером, собрав вещмешок, они вдвоем с капитаном отправились на спецточку. Шли долго, почти трое суток. Ориентировались по черточкам, нанесенным смолой на крупные валуны.

Новенький с интересом разглядывал землянку, в которой ему предстояло жить, ржавый ствол пушки, выглядывавший из ямы.

– Тебе придется немало потрудиться! – сочувственно произнес капитан. – К четвергу ствол пушки должен блестеть и внутри, и снаружи. Думаю, успеешь. В четверг придет сержант. Смотри, чтобы все его приказы выполнял. Придет время, и мы сменим тебя. Ну, все, живи, солдат!

И капитан ушел.

Солдат нашел банку с оружейным маслом, достал инструмент и тут же уселся за работу. Почти двое суток не отходил он от доверенного ему длинноствольного дальнобойного орудия на стационарном прицеле.

В четверг утром солдат проснулся и заметил рядом с кроватью присевшего на корточки молоденького сержанта.

– Ну, вот вы и проснулись! С добрым утром! – обрадовался сержант. – Наверно, очень устали вчера. А я уже боялся, что до обеда ждать придется. Поднимайтесь, пожалуйста. Будем готовиться к исполнению приказа.

Солдат вскочил и оделся. Позавтракали они вместе, а к чаю сержант вытащил две булки.

– Как пушка? – спросил сержант, допивая чай.

– Начищена! – отчеканил солдат.

– Да я не об этом. Нравится?

– Конечно! – с готовностью ответил новобранец.

– Тогда пойдемте, стрельнем!

Вышли из землянки. Зарядили.

Сержант внимательно и долго давал солдату полезные советы. Потом негромко скомандовал:

– Огонь!

По лесу прокатилось гулкое эхо выстрела.

Сержант заторопился. Пожал руку. Сказал, что был очень рад познакомиться, и ушел до следующего четверга.

Солдат присел у пушки и закурил принесенную сержантом «Приму».

С самого начала служба на спецточке ему понравилась.

Заставы больше не было. Особая длинноствольная дальнобойная пушка на стационарном прицеле с первого выстрела поразила цель.

Дымились, догорая, обломки дома, под которыми были погребены погибшие смертью храбрых седой капитан и четверо его солдат.

Быстро зарастали малоприметные тропки вокруг заставы.

И каждый новый четверг тревожил память о погибших новым взрывом.

А где-то по рукам командования медленно брела, собирая нужные подписи, бумажка о присвоении капитану очередного воинского звания…

Форель à la нежность

Повесть (Из цикла «Старые тайны»)

1

– Поехали к Димычу!

С этого задорного выкрика несколько лет подряд начинались загулы их веселой компании в ресторане «Казанова». Заваливались они туда обычно к десяти вечера и перво-наперво проверяли, на месте ли шеф-повар в своем белом колпаке невероятной высоты. Говорили, что колпак каждое утро крахмалила его любовница Вера, которой на вид было лет двадцать пять, то есть была она примерно раза в два с половиной моложе и в столько же раз меньше телом, чем ее любимый повар. Иногда они ее тоже заставали в ресторане – носила она мини-юбку и какую-нибудь обтягивающую яркую кофточку. Над ее естественно круглыми глазками нависали наклеенные удлиненные ресницы. Под слегка курносым носиком жила хитроватая улыбка тоненьких губ.

Шеф-повара звали Димычем. Ваня Солнышкин всегда думал, что это сокращенное от Дмитриевича, но оказалось, что когда-то друзья так перекрутили его фамилию – Никодимов. Солнышкин помнил, как лет пять назад его первый раз привели в этот ресторан старые знакомые. Привели прямиком к шеф-повару, словно место это было эксклюзивным кулинарным клубом, в котором сам шеф-повар давал «добро»: кому можно туда приходить, а кому – нет. Димыч в тот раз долго и задумчиво смотрел на Ваню, но было очевидно, что думал он в тот момент о чем-то своем. А Солнышкин, будучи в веселом состоянии духа, решил, помнится, подыграть ему в этом своеобразном визуальном экзамене. Протянул руку. Сказал, как когда-то в детстве: «Ваня Солнышкин». Димыч кивнул, одновременно выныривая из своих мыслей. Сказал: «Знаю, знаю». И кивнул одобрительно своим знакомым, которые Солнышкина к нему и привели. Теперь, конечно, это уже не имело никакого значения.

В «Казанове», расположенном в небольшом подвальчике, где когда-то находился жэковский клуб восточных единоборств, одновременно могли нагурманиваться человек тридцать, не больше. Столики были круглые и идеальные для троих. Компания у них была обычно человек в пять, и тогда за двумя составленными столиками им не было особенно просторно. Но сразу возникало чувство единения, дружеской сплоченности. И, конечно, радовала их всегда еда в исполнении Димыча. Говорили, что он всю жизнь проплавал шеф-поваром на теплоходах. Притом не на каких-нибудь, а на самых крупных круизных лайнерах. Даже на «Адмирале Нахимове». И на берег он сошел как раз перед последним рейсом этого теплохода. Воспитав и оставив после себя достойную смену. После этого, правда, пришлось ему пройти через добрый десяток одесских забегаловок и ресторашек с дешевой публикой и хозяевами, имевшими в голове неполных три класса образования, а на груди и других поверхностях – букет тюремных татуировок. После ссоры с последним хозяином Димыч посчитал самым разумным уехать из Одессы. А у уезжающих из Одессы есть только несколько маршрутов: Нью-Йорк, Тель-Авив, Москва и Киев. Как человек уже приблизившийся к возрасту физиологической сытости, он выбрал самый короткий маршрут.

В «Казанове» официантничали два утонченных молодых человека – Геня и Тарас-Такис. Сперва Солнышкин думал, что это фамилия у Тараса такая, но, как оказалось, Такисом называлась международная организация, оказывавшая материальную благотворительную помощь Украине. А Тарасу как раз удалось получить от этого Такиса грант на поездку в Америку с целью участия в съезде голубых Европы и Америки. Языка никакого он не знал, да и не знает, и из-за этого Солнышкин подумал о том, что, может, у них, голубых, есть свой особый международный язык, типа эсперанто.

Димыч к своим официантам относился трогательно. Иногда по-отцовски поглаживал их по спине или плечам. В эти моменты взгляд его разворачивался на сто восемьдесят градусов и уходил внутрь его самого, в прошлое, словно когда-то он сам тоже был голубым и нежным, и вспоминал то время с трогательно-тихой грустью.

Но появлялась Вера, и взгляд его тут же разворачивался в обратно-изначальную сторону. И на Геню с Тарасом-Такисом он больше не смотрел. Они только забегали на кухоньку и оставляли бумажку с номером столика и названием заказа. Вера сидела в углу и смотрела, как ее любимый повар в накрахмаленном ее ручками колпаке творил кулинарные чудеса. Иногда он внезапно опускал ей на колени небольшую тарелочку с каким-нибудь только что приготовленным лакомством. Тут же она получала десертную вилочку – столовые вилки Димыч ей никогда не предлагал, видимо, они сразу входили в пространственное противоречие с ее миниатюрными ручками. И вот сидела она, как Золушка, склонившись на тарелочкой. И ела маленькой десертной вилочкой какой-нибудь «Кокиль Сан-Жак» или что-то в этом роде.

А потом вдруг новость – Димыч пропал! Как? Куда? Это Ване Солнышкину, как бывшему участковому и нынешнему начинающему частному детективу, и поручили выяснить.

Дело было так.

Пришли к нему в десять утра трое крупных мужчин. Одеты элегантно, в стиле Демиса Руссоса. Оставили пальто в прихожей, прошли в гостиную. Посмотрели с уважением на добротную старинную мебель, на парный черно-белый фотопортрет на стене, с которого гордо смотрели на нынешнюю жизнь из своего далекого прошлого ОН и ОНА. ИМ, тогдашним, было лет по сорок, и они были довольны своей жизнью.

– Вы из хорошей семьи, – сказал, присаживаясь за круглый обеденный стол, один из трех.

Двое других сели по обе стороны от него. Солнышкин присел напротив.

– Мы из Ассоциации независимых шеф-поваров Украины, – продолжил говорить тот, кто, очевидно, был главным в этой троице. – Господин Никодимов был ценным членом нашей ассоциации. Нас очень беспокоит его исчезновение. Мы уверены, что вы нам поможете разобраться в этом деле!

Сидевший слева от говорившего положил на стол длинный элегантный конверт.

– Это моя визитка! – говоривший протянул Солнышкину белый прямоугольничек.

Солнышкин в ответ протянул ему свою визитку.

– Мне тоже пришлось когда-то поменять фамилию, – кивнул главный, пробежав визитку взглядом.

Солнышкин бросил взгляд на его визитку: «Иванов Валерий Яковлевич».

«Понятно, за кого он меня принял», – подумал Солнышкин, возвращая на главного гостя свой приветливый взгляд.

2

Первое, что удалось выяснить Солнышкину, так это то, что Геня сразу после пропажи Димыча попал в больницу с тяжелой формой невралгии. Однако на следующее же утро Вера и Тарас-Такис забрали его из больницы. Они втроем снова оказались в ресторане, только теперь Вера стала готовить вместо Димыча. Но из меню исчезли многие трудоемкие блюда. И атмосфера изменилась не в лучшую сторону. Тарас-Такис разносил клиентам заказанные блюда на подносе молча, со скорбным выражением лица, словно был он не официантом, а сотрудником похоронного бюро. Вера иногда выглядывала в зал, но тоже без особого блеска в глазах. Хотя дополнительные ресницы все так же наклеивала и круглые глазки обводила. Правда, мини-юбку она больше не носила. Ходила теперь в брючках-дудочках. Сшила себе не очень высокий поварской колпак и крахмалила его привычно. Так, что он надежно держал положенную ему форму.

Раньше Солнышкин с ней игриво кокетничал, особенно после двух-трех бокалов хорошего вина. И она отвечала взаимностью. Расстояние между ними не бывало короче двух метров, но кивки, улыбки и игривые прищуры заполняли это пространство регулярно. Словно электрические искры между двумя контактами свечи зажигания. Иногда его тянуло поговорить с ней, но в такие моменты друзья не давали Ване Солнышкину отвлечься от застолья. Не хотели они, чтобы Димыч рассердился на него из-за в общем-то невинных приставаний к его крошке.

И вот теперь, когда Ассоциация независимых шеф-поваров Украины обратилась к Солнышкину с хорошо предоплаченной просьбой разобраться в тайне исчезновения Димыча, он, естественно, начал разбираться в этой тайне прямо за столиком ресторана «Казанова».

Тарас-Такис принес меню, в котором многие знакомые Солнышкину названия блюд были замазаны черным фломастером, словно по страницам меню прошелся суровый кулинарный цензор.

Заказав жульен из белых грибов и голубиного мяса, бокал испанского вина, он попросил официанта присесть на минутку.

Тарас-Такис присел, но только после того, как отнес заказ на кухню.

– Конечно, кое-что я знаю, – ответил он прямо. – Но вы ведь не из милиции… А вообще-то через несколько дней вы все узнаете… Вы только должны все эти дни ужинать исключительно у нас.

После этих слов он с чувством собственного достоинства поднялся и направился к только что присевшему за ближний ко входной двери столик ПОЖИЛОМУ КЛИЕНТУ.

Минут через двадцать из кухни вышла Вера. Она принесла жульен и сама присела рядом с Солнышкиным.

– Вы ищите Димыча, – произнесла она и грустно вздохнула. – Если вы не против, я с вами поужинаю…

Минут через пять она вернулась за столик уже без колпака и белого фартука. Поставила перед собой горшочек с куриным рагу и бокал белого вина.

– Вы же что-то знаете, Вера, – произнес Ваня Солнышкин негромко.

– Знаете, как он меня называл? Маленькой Верой… – Она задумчиво улыбнулась. – Я ведь действительно маленькая, и действительно Вера…

– А кто его видел последним? – спросил Солнышкин снова.

Она задумчиво посмотрела ему в глаза.

– Мы все видели его последними, и вы тоже… Он же себя неважно чувствовал…

– Но что с ним случилось? Куда он пропал? Почему милиция его не ищет? Почему вы, в конце концов, не написали заявление об его исчезновении?

Вера пожала плечиками. Потом пригладила ладонью шерсть своей красной кофточки.

Было видно, что роль загадочно-молчаливой Золушки ей нравилась больше, чем роль Шахерезады. И Солнышкин, не дождавшись ответа, принялся неспешно за жульен. На его зубах таяли белые грибы и кусочки голубиного мяса, мало чем отличающегося от курятины. Время от времени похрустывали на зубах какие-то специи, причем вкус этих специй был довольно примечательным – кислость лимонника, привкус дыма, на котором коптился английский бекон, легкая ваниль свежесобранных молочных сливок. Он даже задумался: а почему же все эти изысканные ароматы и вкусы сосредоточились в чем-то хрустящем на зубах?

– Вы знаете, – заговорила вдруг Вера, – Димыч с детства боялся врачей… Ему в трехлетнем возрасте вырезали гланды, и он чуть не захлебнулся собственной кровью… Иногда он мне рассказывал об этом и плакал…

– Вы сказали, что он болел? – Солнышкин с готовностью включился в беседу.

– Я сказала, что он неважно себя чувствовал, – поправила Вера.

– А какая разница: болел или неважно себя чувствовал?

– Болеют болезнями, – пояснила Вера. – А неважно себя чувствуют всем телом или душой…

– У него были душевные проблемы?

– Вы не тонкий человек, – Вера подняла на собеседника свои кругленькие глазки. – Я даже, честно говоря, не пойму: почему он так нежно к вам относился? Он же ведь вас практически не знал!

– Ко мне? – Тут уже настал черед удивляться Солнышкину. – С чего это вы взяли?

– Из его завещания…

– Он оставил завещание? – Тут уже Ваня Солнышкин не смог скрыть своей радости – все-таки уже зацепка!

– Да, оставил, – грустно произнесла Вера. – И согласно завещанию, вы сможете с ним ознакомиться через три дня…

– А когда он его написал?

– Неделю назад.

– То есть он знал о своей будущей смерти?

– Каждый человек знает о своей будущей смерти, и у доброй половины людей лежат наготове завещания.

– Вы хотите сказать, что он не умер? Тогда почему я могу ознакомиться с его завещанием через три дня? Ведь если вы готовы его мне показать, значит, завещателя нет в живых?

– Да, если хотите. Но и в мертвых его тоже нет…

Солнышкин доел свой жульен и уставился в глаза Вере, разыскивая в них, позади или вокруг зрачков, признаки какой-нибудь одурманенности или душевного расстройства.

Но глаза ее были сосредоточенно грустны.

– Тогда где же он? В реанимации? Как в том анекдоте?

– Знаете, – Вера вдруг тяжело вздохнула, – я очень устала, а ваша ирония меня еще больше утомляет!

Она поднялась из-за стола.

– На завтрашний ужин мы вам зарезервировали угловой столик, вон тот! – показала она. – Вы к семи будете?

Солнышкин от неожиданности запнулся, сглотнул слюну, кивнул. Она ушла, оставив его в состоянии легкой озадаченности. Сговорились они, что ли? Решили за его счет финансовые дела ресторана поправить?

Эта же мысль словно пробудила его, и он, поднявшись, вызвал Веру из подсобки и попросил выписать ему полный счет, чтобы потом получить проеденные деньги назад от Ассоциации независимых шеф-поваров Украины. Все-таки ужинал-то он, выполняя их задание! Сам бы он теперь предпочел бы Макдональдс – никакого изыска и никаких вопросов. Да и никаких поваров тоже! Ресторан такой быстрой еды, что ее просто не успевают приготовить!

На улице Ветрова шел дождь. Ветерок подталкивал его в сторону вокзала, а Солнышкину надо было идти по Толстого наверх. И дождь этот летел ему прямо в лицо. Глаза его были уже умыты, щеки мокры. В правой руке он нес кожаный старомодный портфель, в левой – закрытый зонтик. Открывать его было стыдно – две спицы вылетели, и только в закрытом состоянии он выглядел прилично. Раздумывая о дожде, Солнышкин бросил взгляд на свою левую руку, на закрытый зонтик. Осознал его полностью бесполезную тяжесть и перебросил его за забор Ботанического сада. Сразу стало легче. По крайней мере – левой руке. Ничего чужеродного в левой руке больше не было, а «разводное» кольцо на безымянном пальце уже давно потеряло свою золотую инородность – просто срослось с кожей, а потому перестало ощущаться.

3

Около полуночи он чистил зубы у себя в ванной. Драил их так, как когда-то в армии драил пряжку ремня. Нет ничего приятнее, чем засыпать с чувством дикой свежести во рту. Особенно, если засыпаешь в полном одиночестве. Он прополоскал рот несколько раз, бурно выплевывая в раковину уже использованную воду. И все равно что-то заставило его набрать снова воды и снова взбурлить ее во рту, пропуская вперед и назад сквозь сомкнутые зубы – так, должно быть, отсеивают киты пойманный планктон. Солнышкин планктоном не питался, а потому стремился от него отделаться. В конце концов он обнаружил причину своего неудовольствия – какую-то черную песчинку, застрявшую между зубами. Чтобы от нее избавиться, пришлось отрезать десять сантиметров капроновой лески. Только с помощью лески навел он окончательный порядок у себя во рту и теперь, уставший от борьбы за здоровую гигиену зубов и десен, был готов ко сну сильнее, чем когда-то, во времена советского энтузиазма, был готов к труду и обороне.

4

Утром вчерашнее приглашение на ужин в «Казанову» воспринималось уже совершенно нормально, если не сказать – радостно. Стоило ему только заглянуть в свой холодильник, и любой ужин вне собственной кухни казался чем-то заоблачным. В холодильнике на верхней полке лежал аккуратно завернутый в промасленную бумагу высохший хвостик скумбрии горячего копчения. На нижние полки лучше было вообще не заглядывать. Холостяцкая жизнь имеет свои плюсы, но они никогда не ощущаются желудком. Только за присутствием чая и кофе в доме Солнышкин следил как полагается. Все остальное словно существовало волею случая или каприза. Захаживала к нему одно время знакомая молодая обменщица из «денежного» киоска. Первый раз пришла с шоколадкой. Но во второй раз уже принесла палку сухой колбасы и свежий батон. Увы, увлеклась она им так же неожиданно, как потом охладела. Он так и не успел выяснить: что ей в нем так понравилось. Скажи она ему об этом, может, он бы и подчеркивал эту свою до сих пор самому неизвестную черту. А там, глядишь, и холостяцкая жизнь бы закончилась! И не нужно было бы с такой опаской по утрам заглядывать в холодильник, как в детстве под подушку, – а не подложил ли какой-нибудь Дед Мороз во время сна конфетку!

Солнце освещало этот день часа три. Потом спряталось за облака. Снова подул ветер, но в этот день дул он исключительно в спину Солнышкину, словно подгонял.

В ресторан он заявился в половине седьмого. Только ступив на порог, понял, что обещал прийти к семи. Собственно, он был готов просто посидеть полчасика за столиком в размышлениях, настроиться на разговоры о Димыче, придумать какие-нибудь разговорные ходы, чтобы застать Веру или кого-нибудь из официантов врасплох и выведать у них всю правду, которая, как ему было совершенно ясно, была им известна полностью. Это с ним они не спешили ею делиться. Но как-то порционно, по-ресторанному, таки делились, превращая любую крупицу информации в деликатес, который можно только попробовать, но, увы, ни съесть, ни, тем более, насытиться им нельзя.

Солнышкин перебрал за минуту все, что удалось выудить из Веры прошлым вечером. Главным, конечно, было завещание. Но прочитать его дадут только через пару дней. Правда, вряд ли в завещании будет написано, что случилось с завещателем, отчего и когда он умер. Вот на этом бы и надо сосредоточить всевозможные разговоры.

Меню принесла Маленькая Вера.

– Для вас у нас сегодня тушеные заячьи почки с луком-пореем, но сначала – томатно-грибное суфле с горчично-пивным соусом. К этому водочки?

Солнышкин посмотрел снизу вверх нежным ненавязчиво-вопросительным взглядом.

– Да, грамм сто… – кивнул он, потом добавил ко взгляду улыбку и спросил: – А всю эту роскошь готовить будете вы?

– Я. Но вы не подумайте, что по своей воле.

Ответ удивил. Вера спохватилась:

– Нет, я с удовольствием… Я имею в виду, что меню для вас составляла не я.

– А кто? Можно подумать, что сам Димыч!

– Да, он. Он сам написал, в какой вечер что вам подавать.

– Это что, тоже последняя воля покойного?

– Не надо так о нем! – укорила его за саркастическую интонацию Вера. – Я пойду готовить, а вы вот лучше прочтите, какое письмо он мне когда-то написал! – И она опустила на стол конверт.

Изучив штемпель и определив, что письмо было отправлено из Одессы в Воронеж 23 января 1991 года, Солнышкин вытащил из конверта два листа тонкой почтовой бумаги, исписанных мелким почерком. Вздохнул, как от внутреннего неудобства перед чтением чужих писем.

...

«Дорогая племяшка,

С досадой понимаю, что на твое совершеннолетие приехать не смогу. В это время я буду где-то на экваторе кормить интуристов. Но надеюсь, что советская почта меня не подведет, а значит, через недельку-другую тебя ждет сюрприз. Собираю сейчас вещи в рейс и подсчитываю, сколько глупостей я наделал в своей жизни – это у меня уже в привычке. Глупости-то я оставляю на суше, а в рейс пытаюсь брать только самое необходимое и светлые воспоминания. Твой недавний приезд – одно из самых светлых воспоминаний, и даже неодобрение твоей мамой моего образа жизни никак не омрачает это. Она тоже человек хороший, но правильный. А я – хороший, но неправильный. Надеюсь, она не болеет и сможет тебе помочь устроить веселый день рождения. К следующему лету я обещаю сделать царский ремонт, и для вас у меня всегда будет наготове сезонная комната. А если ты решишь приехать ко мне без мамы, но с молодым человеком (ни в коем случае не показывай это письмо Тоне!), то тоже милости прошу и гарантирую полное алиби и «присмотр». (Знаешь, лучше все-таки сожги письмо после прочтения, а то я растеряю всех родственников и тебя ко мне не пустят!)…»

– Вот водочка! – прозвенело над головой Солнышкина, и тут же перед ним опустился графинчик, рюмочка. Графинчик приподнялся, как Гарри Гудини, наполнил рюмочку и опустился рядом. Солнышкин кивнул и снова нырнул в письмо.

«…Кстати, когда Тоня отчитывала меня в твоем присутствии, она преувеличивала. Наверно, для того, чтобы произвести на тебя впечатление. Не бросал я никаких пять жен с детьми. Было у меня всего две официальных жены, да и тех я оставил в покое. И притом впоследствии проверял: все ли у них хорошо. А у последней еще и сантехнику чинил и обои клеил. Так что не суди меня слишком строго. Скоро напишу снова, выберу острова, где марки покрасивее, и пошлю тебе оттуда письмецо. Обнимаю. Твой дядя Сева».

Ваня Солнышкин сложил письмо обратно в конверт, взял рюмочку водки, поднес к губам. Тут же нащупал взглядом блюдечко с маслинками – его-то он прежде и не заметил. Выпил водку, бросил ей вслед две маслинки и задумался. Задумался о письме. Зачем Вера его подсунула? Да еще такое личное? А! Конечно, ведь все считают, что она была его любовницей, а тут «племяшка». Может, одно другому не мешает, но Солнышкин вдруг заметил, что его отношение к Маленькой Вере потеплело и понежнело. Тайны от мамы и дружба с «плохим» родственником, который бросает жен с детьми и плавает на Экватор. Даже некая ревность кольнула, позавидовал он ей, этой Вере. Его детдомовское детство прошло, как трамвай по прямой колее до самой последней остановки, где его, Ваню Солнышкина, высадили с коричневым картонно-коленкоровым чемоданчиком, в котором лежал аккуратно выглаженный «набор выпускника»: три пары серых носков, три пары трусов среднего размера, в которых еще предстояло подтянуть резинки – поддеть, вытащить и завязать «внутренним» узлом. Там же – желтая жестяная коробочка с бритвенным станком и набором лезвий «Восток», хотя он еще не брился.

Солнышкин вздохнул, вынырнув на мгновение из своих детдомовских воспоминаний. И почувствовал, что его опять туда тянет, на эту глубину. Его будущее было тогда непредсказуемо. Он единственный из мальчишек не взял направления в военное училище. У него у единственного, должно быть, возникло тогда ощущение, что он только что это училище закончил. И называлось оно – «Детдом Солнышко». А самим Солнышком был директор – полковник-танкист в отставке Кавалеров Григорий Михайлович, или, как они, детдомовцы, называли его между собой – Гришмиш.

В какой-то момент Солнышкин заметил, что ест нечто вкусное. И ест в полном одиночестве. Он растерянно осмотрелся. Ни Гени, ни Тараса-Такиса, ни Веры – никого не было. И в зале ни одного посетителя. И свет притушен. Не дожевав очередную заячью почку, он поднялся. Прислушался. Подошел к выходу на улицу. Выглянул, вышел на шаг за порог. Развернулся, глянул на входную дверь и увидел на ней табличку: «Извините, у нас сегодня СПЕЦОБСЛУЖИВАНИЕ».

Озадаченный, он вернулся за свой столик. Заметил, что справа стояла уже пустая тарелка, на которой виднелись остатки чего-то им съеденного. «Томатно-грибное суфле!» – понял он и попытался припомнить вкус. Не удалось. Хорошо еще, что заячьи почки были не доедены. И действительно вкусны. И что-то напомнило ему вчерашние специи – во всяком случае во рту возникали вкусовые аллюзии, вкусовые метафоры, вкусовые цитаты, отсылавшие его куда-то в прошлое, и в давнее, и во вчерашнее.

Разговаривать с ним так никто и не вышел. Если, конечно, не считать Геню, возникшего совершенно внезапно с подносом в руке. На столе появились чашечка кофе и пряник на блюдечке, а грязная посуда и пустой графин исчезли.

Внимание Солнышкина привлек пряник – это был так называемый «печатный» пряник с глазурным барельефом трех васнецовских богатырей. Он покрутил его в руках, понюхал. На ощупь он был свежим. Солнышкин на мгновение прикрыл глаза и тут же увидел этих же трех богатырей, только огромных, на картине, висевшей в «переднем покое» его детдома. Каждый входящий упирался взглядом в эту копию Васнецова. С пряником в руке Солнышкин подошел к двери, за которой только что исчез официант Геня. Приоткрыл.

Геня сидел на стуле около широкой плиты и читал книгу. Читал, пока не открылась дверь. Потом поднял голову.

– Извините, а Вера где? – спросил Солнышкин.

– Вера себя неважно почувствовала и пошла в парикмахерскую. Она еще вернется, вы подождите… Может, коньячку?

Солнышкин кивнул и вернулся за стол. Коньячок его не взбодрил, а скорее успокоил.

А Вера, зайдя в ресторан, тут же попросила его провести ее домой. Он даже не успел расплатиться за ужин. Только напомнил ей о счете, но она тут же перебила его, заявив, что ему, Солнышкину, здесь еще ужинать и ужинать.

И они пошли медленно на Печерск. Вера держала его под руку. Ее серое пальто с воротником из серебристой лисицы превращало ее в маленькую мышку. На голове новую прическу скрывал легкий оренбургский платочек.

– Вы обещали со мной поговорить сегодня вечером, – сказал Солнышкин. – О Димыче…

– Я сделала больше, чем обещала, – спокойно ответила она. – Приходите завтра!

5

Утром Солнышкину позвонили из Ассоциации независимых шеф-поваров Украины и поинтересовались результатами расследования.

– На полпути, – ответил он. – Еще денек-два, и все станет ясно.

Надо отдать должное звонившему – более подробно он расспрашивать не стал. Пожелал успеха и сообщил, что они что-то выслали на домашний адрес Солнышкина.

День намечался дождливый и прохладный. С крайней неохотой Солнышкин вышел за хлебом и сыром. Потом долго отогревался за чаем. С такой же неохотой уже по темноте направился он в ресторан «Казанова» на свой третий «рабочий» ужин.

На входной двери в ресторан висела вчерашняя табличка «СПЕЦОБСЛУЖИВАНИЕ». Его она не напугала: еще вчера Солнышкин понял, что именно так называется его ужин. Что это именно его спецобслуживают согласно посмертному меню Димыча.

– Сегодня у нас розовая форель à la нежность, – заговорил над ним сидящим Тарас-Такис, одетый этим вечером так, словно на ночь он собирался в казино или ночной клуб: дорогой, но ярко-красный пиджак с воротником-стоечкой, брюки от смокинга, синяя бабочка. – К форели идет мексиканский паровой горошек и паштет из воздушной моркови. Сюда же шардоне 1996 года. На закусочку – гусиное яйцо, фаршированное колобком из перепелиных яиц, креветочного паштета и черной икры. Скажу вам по секрету, что в колобок должен был бы входить и молодой трепанг, но его мы нигде не нашли. Это Северьян Валерьевич на корабле такое готовить мог, а тут… вы сами понимаете… Но все остальное – согласно завещанию!!

– Согласно меню?! – поправил Солнышкин.

– Если вам угодно, можно и так сказать…

Тарас-Такис откланялся и как-то излишне изящно отошел от стола, словно клиент мог это оценить.

Снова атмосфера показалась Солнышкину излишне тихой, и он уже терялся в догадках: будет с ним кто-нибудь разговаривать о Димыче или нет, как дверь в ресторан открылась и внутрь зашел, на ходу складывая зонтик, Геня. Он громко поздоровался и прошмыгнул на кухню. А минуты через три вышел, только уже одетый по-ресторанному, и присел рядом с Солнышкиным.

– Скажите, вы любили своих родителей? – спросил он.

– Да, но я их не знал… Я вырос в детдоме.

На худом лице Гени выразилось удивление, потом словно молния озарения проскользнула в его взгляде и выражение лица стало успокоеннее.

– Я пойду помогу Тарасу, – сказал он и грациозно поднялся из-за стола.

«Где же Маленькая Вера?» – думал Солнышкин, ощущая себя довольно неуютно в компании двух грациозных официантов, которые, казалось, совершенно не собирались ему ничего рассказывать.

Минуты через три оба официанта подошли к столу. Один откупорил шардоне, второй расставил три винных бокала: это уже был добрый знак. Значит, все-таки они присядут.

И действительно присели. Правда, Тарас-Такис только пригубил вина и убежал на кухню. А Геня остался.

– Вера вам что-нибудь говорила? – спросил он, прищурив глазки.

– О чем? – удивился Солнышкин. – О Димыче?

– Да нет, вообще… И о Димыча, и о завещании?

– А вы что, сами ничего не знаете? – с недоверием переспросил Солнышкин. – Я ведь к вам сюда хожу, чтобы выяснить то, что вам известно, а вы как-то не очень-то делитесь…

Геня в знак сожаления скривил тонкие губы.

– Да мы сами… мы мало что знаем, это Вера…

– Может, вы и завещания не видели?

– Нет, – Геня посмотрел клиенту прямо в глаза. – Она дала нам только меню для вас. Меню точно Димыч писал, его почерк…

– А посмотреть на меню можно?

– Зачем? – удивился Геня. – Лучше не надо… Вере это не понравится…

– Вы что, боитесь ее?

– Я пойду посмотрю, как там Тарас… Может, помогу ему…

Нежелание Гени продолжать разговор было более чем явным. Солнышкин попивал вино, глядя на два недопитых бокала. По крайней мере, субординация в этом ресторане теперь была совершенно понятна. Вера де факто после исчезновения или смерти Димыча стала здесь хозяйкой, и теперь эти двое, раньше опекаемые Димычем, боялись за свои места и, судя по всему, имели основания бояться за свое будущее.

Тарас вскоре принес фаршированное гусиное яйцо и убрал со стола посторонние бокалы, подчеркнув этим, что разговор не продолжится.

Солнышкин принялся за закуску. Неожиданный остро-нежный вкус остановил поток его мыслей. Ел он осторожно и с интересом ученого, пытаясь дефрагментировать и выделить все возможные ингредиенты этого блюда. И вдруг – опять из прошлого – вынырнуло лицо детдомовского приятеля Пашки. Глупая улыбочка, наглые глаза, узкий лоб и невероятное любопытство, желание выучить все, что возможно. Особенно его интересовали знаковые системы. В пятом классе он стуком Морзе по парте признавался в любви худой Светке. В седьмом выдавил одной молодой учительнице письмо на бумаге шрифтом Брайля. Она съездила в общество слепых, видимо, они ей вслух прочитали написанное, после чего Пашка при всем классе получил от нее оплеуху. К чему все это вынырнуло? К вопросу о несоответствии. Эти сложнейшие кулинарные рецепты были намного выше уровня самого Димыча или, по крайней мере, его привычного образа. Даже в своем накрахмаленном колпаке он был скорее поваром грубой и простой пищи, в Германии он был бы богом сарделек и жирных отбивных, во Франции был бы знаменит альзасским шаркутом, в Сибири – пельменями. Но заячьи почки, форель à la нежность и вот это фаршированное гусиное яйцо, в котором, правда, не хватает мяса молодого трепанга? Это не могло иметь к нему никакого отношения. Солнышкин, собственно, до сих пор до конца не верил на 100 процентов в правдивость его кулинарных морских похождений на коммерческом флоте. Боцмана в нем можно было увидеть, а вот корабельного кока, а тем более шеф-повара круизного лайнера – ну никак. Но тогда почему вспомнился Пашка из детдома? По его мордахе тоже ничего умного и хорошего про ее обладателя никто бы не сказал.

Форель действительно была розовой, а мексиканский паровой горошек напоминал размером и формой чищеные лесные орехи. Тут со вкусовыми качествами было уже попроще. Не в смысле похуже, а именно попроще гаммой. Вкус форели для Солнышкина был не в новинку, хотя число форелей, съеденных им за тридцать два года жизни, можно было бы сосчитать на пальцах двух рук.

Сам себе долил вина в бокал. Сам себе пожелал доброго будущего. Вот только самому с собой чокнуться не удалось. Умиротворение овладело Солнышкиным, и он уже, казалось, не нуждался в собеседниках и даже наслаждался их отсутствием. Но тут гармония нарушилась. В ресторан вошла Маленькая Вера. Сложила свой маленький зонтик, опустила его на пол. Пальто повесила на вешалку. Осталась в строгом костюмчике деловой женщины, подчеркивавшем ее неделовые достоинства. Подошла.

– Вкусно? – спросила.

– Очень.

– Я сейчас, – и отошла на кухню.

Из-за закрытой двери донесся ее звонкий голос.

Намного приглушеннее звучали оттуда голоса Гени и Тараса-Такиса. По интонациям можно было судить, что доминировала в этом разговоре Вера.

Уже присев рядом с Солнышкиным, она тяжело вздохнула и покачала головой.

– Совсем от рук отбились, – прошептала она и посмотрела на дверь, ведущую в ресторанную кухню.

Через несколько минут, пролетевших в молчаливом ожидании, из двери торопливой походкой вышел Тарас-Такис с подносом.

Перед Солнышкиным и Верой опустилось по большой плоской тарелке, на каждой из которых был «нарисован» изысканный десерт. Листик мяты, засахаренная вишенка, еще какие-то веточки были «приклеены» сладким липким соусом красного цвета к тарелке. А сбоку, своим смещением относительно центра напоминавшая немного планету, кружащуюся невдалеке от Земли по своей яйцеобразной орбите, лежала крупная розовая горошина апельсинового сорбе.

– Настоящую еду сперва едят глазами, – сказала Вера, и в глазах у нее блеснула романтическая искорка. Солнышкин понял, что только что она процитировала Димыча.

– Они вам не братья? – спросил он, кивнув в сторону кухонной двери.

– С чего вы взяли? – удивилась она.

Ваня Солнышкин взял маленькой ложечкой немного сорбе, опустил себе на язык, почувствовал таяние нежного вкуса.

– Я ведь не знал, что вы – племянница Димыча. Поэтому и спрашиваю: вдруг это у вас семейный ресторан?

– Будет семейным, – спокойно кивнула Вера. – Если эти двое между собой поженятся и усыновят вас…

– Не смешно.

– Да вы не обижайтесь, – улыбнулась Маленькая Вера. – Я за последние несколько дней столько несмешного услышала, что, кажется, чувство юмора ко мне никогда не вернется. А Тарас и Геня… Они ведь даже не голубые! Просто работали раньше в клубе для голубых, их туда и приняли только потому, что они себя за голубых выдавали. А теперь из образа выйти не могут. Тоже мне наркотик!..

– Интересно, – вырвалось у Солнышкина.

– Что интересно?

– Вы, оказывается, не любовница Димыча, они – не голубые! Остался один я, – он засмеялся. – Только надо выяснить я – это не кто?

Вера усмехнулась глазами.

– Скоро выясним! – сказала она успокаивающим тоном доброго врача. – Кофе? Чай?

– Чай.

6

Четвертый ужин по сравнению с третьим показался Солнышкину лишенным изыска. Просто грубым и народным. Хоть и называлось основное блюдо «телятина по-португальски со швейцарскими рести». И салат к нему Тарас-Такис подал странный, из маринованных овощей. Можно было бы подумать, что это вообще готовый зимний салат из ближайшего овощного магазина, если б в нем не оказалось несколько кусочков свежего манго и мелко нарубленные ягоды фейхоа.

Начинал Солнышкин ужинать в негордом одиночестве со стопочкой клюквенной «Финляндии», но потом к нему уже традиционно присоединилась Вера. В этот вечер, учитывая ожидаемую торжественность раскрытия тайны или преступления, он был одет в свой лучший костюм – темно-синюю вельветовую двойку. К черной полотняной рубашке выбрал узкий, вышитый в украинском народном стиле галстук, который не завязывается узлом – этого он терпеть не мог, – а просто на тонкой резинке обвивает шею под воротником. Вера тоже сегодня была «налегке» – прежняя бордовая мини-юбка, сверху пушистая розовая кофточка. И прическа – впервые он заметил, насколько красивы у нее волосы. Пусть даже и показалась Солнышкину ее прическа несколько старомодной, но ее овалу лица она подходила несомненно – волосы были аккуратно заведены за уши и из-под них снова «рвались» к щекам, подчеркивая проницательность взгляда ее подкрашенных глаз. Это был стиль тридцатых годов.

Вера разделила с Солнышкиным только десерт, который, подобно остальной еде сегодняшнего меню, не отличался изысканностью. Крем-брюле. Корочка цвета капучино. Но вкус порадовал. Солнышкин, возможно, еще дольше радовался бы вкусу, если б в этот момент из кухонной двери не вышел совершенно незнакомый ему мужчина лет пятидесяти. Это был почти двухметровый увалень в темном костюме, в белой рубашке со скучным лицом и таким же галстуком. Он вопросительно, но с осторожностью кивнул Вере. Она указала ему взглядом на пустой стул за их столом. В руках у мужчины была кожаная папка. Он внимательно осмотрел стул, прежде чем усесться на него.

– Это Вальцман Петр Аркадьевич, – представила мужчину Вера. – Юрист Гильдии поваров.

– Гильдии поваров? – переспросил Солнышкин. – Вы имеете какое-то отношение к Ассоциации независимых шеф-поваров Украины?

– Нет, – сухо сообщил юрист. – У нас с ними ничего общего. Мы политикой не занимаемся. Только кулинарией.

«А! – подумал Солнышкин. – Значит, ассоциация занимается политикой?!»

Юрист тем временем раскрыл папку, вытащил оттуда прозрачный файл с документом. Уставился на Солнышкина выжидательно, словно теперь он, Иван Солнышкин, должен был достать какой-нибудь ответный документ.

– Вы, я понимаю, выполняете тут поручение ассоциации, – сказал он и облизал пересохшие толстые губы. – Так вот, то, что я вам сейчас сообщу и покажу, вы не обязаны никому сообщать. Это все касается больше вас, чем вашего поручения. Вы понимаете?

Солнышкин кивнул.

Юрист достал из файла красивый синий бланк с печатями и красными цифрами регистрационного номера. Стал читать:

«Я, Никодимов Северьян Валерьевич, находясь в здравом уме и при светлой памяти, отдаю, как последнюю волю, следующие распоряжения:

Завещаю все свое движимое и недвижимое имущество, а также родственные и иные связи своему единственному сыну Солнышкину Ивану Владимировичу при условии, что он сознательно, или же не зная об этом, съест в четыре приема мой кремированный прах. Меню и подробное описание пропорций для приготовления этих блюд в присутствии частного нотариуса Вальцмана Петра Аркадьевича я собственноручно передаю своей племяннице Волиной Вере Ивановне, которой поручаю проследить за исполнением главного моего желания. Прошу сына моего, Солнышкина Ивана Владимировича, после съедения им моего праха считать мою вину полностью искупленной, простить меня за то, что так поздно разыскал его, и не думать обо мне больше плохо».

В это время кухонная дверь скрипнула, и Вера бросила в сторону кухни сердитый взгляд.

Юрист тоже посмотрел на кухонную дверь, насупился. Но взгляд вернул на завещание.

– Дата и подпись, – закончил читать он и повернулся к Вере.

– Последняя воля покойного выполнена полностью? – спросил он.

Она кивнула и перевела взгляд на Солнышкина.

– Я что, его сын? – вырвалось у него.

– Да, – сказала Вера. – Димыч оставил мне документы, подтверждающие это. Завтра покажу…

– И что… я действительно съел его прах?

Вера кивнула. Юрист, внимательно проследив за этим ее кивком, удовлетворенно улыбнулся и стал засовывать завещание обратно в файл.

– Ваня, – сказала вдруг ласково Вера. – Тебе надо хорошо выспаться… А завтра мы с тобой будем решать, как нам жить дальше… Иди домой!..

На улице шел дождик. Солнышкин мог бы поймать машину и уже греться в ванне или пить чай на кухне. Но как-то странно было на душе. Он шлепал своими лучшими ботинками по вечерним лужам, а в голове крутилась одна и та же фраза: «Я съел своего отца!»

Дома он оказался только после полуночи. Снял плащ, шляпу. Прошел на кухню. И тут его словно по голове ударило: он ведь так и не узнал причину его смерти. Особенно не надеясь застать в ресторане Веру, Солнышкин все-таки подошел к телефону. Как ни странно, Вера еще была там.

– Отчего он умер? – спокойно переспросила она. – От диабета. Он очень любил сладкое.

Утром, уже отправляясь в ресторан «Казанова» на встречу с Верой, Солнышкин вытащил из почтового ящика длинный конверт. Обратный адрес указывал на Ассоциацию независимых шеф-поваров Украины. В конверте находилось красивое тисненное приглашение на выставку достижений кулинарного искусства с громким названием: «Независимой кулинарии Украины – 10 лет!». Выставка проводилась под патронатом внучки президента. Солнышкин остановился. Приглашение ему явно подсказывало, что он забыл этим утром о чем-то очень важном. Так и оказалось. Он вернулся домой и принялся тщательно чистить зубы.

Укус и поцелуй

(форель à la нежность-2)

Повесть

1

Голос, донесшийся из телефонной трубки, сначала показался пьяным, а потому и неразборчивым. Солнышкин уже собирался было позвать к телефону Тараса или Геню, думая, что звонят кому-то из них. Но тут из трубки явно донеслось слово «крот».

– Что? – переспросил Солнышкин, затыкая пальцем левое ухо, через которое в голову прорывался обычный шум ресторанной кухни.

– Это агентство «Крот»? – спросил голос уже отчетливей.

– Да-да! – закричал Солнышкин и махнул рукой официантам, чтобы они замолчали.

В кухне на мгновение возникла тишина.

– У меня к вам дело… где вас найти? – спросил мужской голос. Слова говорившего словно дрожали от холода.

– Ресторан «У Веры» знаете?

– Да.

– Зайдете внутрь, попросите у официантов провести вас в агентство!

2

Посетителя звали Сергей Стельмах. Крупный, высокий, в модном сером пальто до пят, с разбитой губой и очевидным синяком между правым глазом и виском.

Он обернулся, рассматривая необычное поме щение.

– Это вы неплохо придумали! Прямо в кухне ресторана! И что, хозяин не против?

– Я – хозяин! – немного насупленно, для того, чтобы выглядеть посолиднее, произнес Солнышкин, подставляя к своему рабочему столу второй стул.

– Присаживайтесь и рассказывайте!

Посетитель расстегнул пальто, но снимать его не стал.

– Я – покороче… Дело в том, что на меня сегодня утром напали… и выбили зубы…

Солнышкин посмотрел на посетителя несколько скептически.

– Вы хотите, чтобы я нашел тех, кто это сделал?

– А чего ж я к вам пришел, – лицо посетителя по мрачнело. – Меня оглушили, а зубы вообще-то вырвали, а не выбили… Врач сказал.

– А ну покажите! – попросил Солнышкин, наклоняясь вперед к посетителю.

Тот раскрыл рот и толстым пальцем указал внутреннее направление.

Когда он вытащил палец изо рта, Солнышкин все свое внимание сосредоточил на дырке шириной в два зуба, видневшейся справа. За дыркой выглядывал, словно стесняясь, зуб мудрости. Изо рта пахнуло знакомым коньяком.

– «Закарпатский 5 звездочек»? – спросил Солнышкин, откидываясь на спинку своего стула.

– «Мартель».

– Хорошо, расскажите подробнее.

– Я выгуливал свою собаку. Я каждое утро ее выгуливаю… В парке, возле дачи Хрущева… Кто-то меня ударил сзади по голове, а когда я пришел в себя, то понял, что во рту чего-то не хватает…

– А собака?

– Что собака?

– Собака вас не защищала?

– Да она и мухи не обидит…

– Кофе хотите? – неожиданно предложил Солнышкин, почувствовав, что ритм разговора необходимо замедлить, иначе он пропустит какую-нибудь важную деталь.

– Можно. С коньяком!

Через десять минут Иван Солнышкин уже знал, что посетитель – начинающий «новый украинец». Занимается оптовой торговлей водкой. Один склад, три мелко оптовых точки, множество клиентов и десяток-другой конкурентов.

– Конфликтов у меня почти не было, – продолжал рассказывать о своей трудовой жизни посетитель. – Только три…

На кухню вдруг заглянул Тарас-Такис, а следом за ним в открытую дверь влетел и отчетливый лай собаки.

Стельмах вскочил.

– Это мой Вася! Я его возле входа привязал! – крикнул он и выбежал.

Солнышкин рванул за ним.

На пороге ресторана заливалась лаем небольшая собака, которую нещадно лупил палкой невысокий старик в джинсах и синей куртке.

– Я тебя сейчас зарою! – зарычал на старика Сергей Стельмах.

Старик, увидев перед собою разъяренного громилу, сделал шаг назад. Но сдаваться он не собирался.

– А я милицию вызову! Я в ресторан пришел, а тут у входа запрещенного пса-убийцу привязали!

Солнышкин присел на корточки. Перед ним тихонько скулил питбультерьер.

На кухню они вернулись уже вместе с собакой. Следом за ними в ресторан зашел и старик.

– Вы составьте мне список ваших конкурентов, ну, с которыми были проблемы, – попросил Стельмаха Солнышкин. – А я подумаю… У вас же, наверно, охрана есть?

– Не по карману. У меня «крыша» есть, а охраны нет, – пробурчал посетитель. – Список составлю. Вот вам мой телефон… Ищите! Пока.

Полчаса спустя в ресторан пришла Вера. Сразу пригласила Солнышкина поужинать.

Ваня рассказал ей о вырванных зубах молодого бизнесмена.

– Мелочевка, – она снисходительно улыбнулась. – На зубах много не заработаешь.

Ночью Солнышкин никак не мог уснуть. Вставал, бродил по неосвещенной квартире. Думал. Вспоминал прошедший день, питбультерьера Васю, которого старик палкой избил. Словно в наказание за то, что тот не защитил хозяина.

– Зубы, зубы, зубы… – повторял без конца Солнышкин, сидя в одних трусах на холодном стуле.

Но никакие новые мысли в голову не лезли.

И тогда он вскипятил кастрюльку воды, бросил туда две сардельки. И стал смотреть на них сверху вниз, как они игриво переворачивались в кипящей воде, как надувались, готовые вот-вот лопнуть. В какой-то момент интуиция подсказала Солнышкину: «Пора!», и он выключил под кастрюлькой огонь.

Ел и вспоминал Ксюшу, Ксению Борисову, с которой у него годика три назад был лаконичный, но яркий служебный роман. Был он тогда участковым, а она – инспектором комиссии по делам несовершеннолетних. Он ей рассказывал об особенно беспокоивших его жителях своего участка, а она предсказывала их судьбу. И как в воду глядела. Из каждых десяти судеб девять угадала! Вот бы с кем посоветоваться!

3

Найти Ксению оказалось сложнее, чем он думал. В конце концов ему удалось получить номер ее мобильника от одной общей знакомой.

Он позвонил и, к своей радости, услышал из трубки знакомый голос.

– Ксюша? Это Солнышкин!

– Кто? Ваня? Ты? – донеслось издалека ее удивление. – Как это ты меня разыскал?

– Работа у меня теперь такая! С тобой можно увидеться?

– А почему нет? Давай!

Встретились они вечером в кафе книжного магазина «Буква».

Ксения сильно изменилась. Но что в ней изменилось, Ваня понять не мог. Старше она за эти три года не стала. Наоборот, кожа ухоженная, ни одной морщинки на лице. Маленькие золотые сережки с изумрудиками в ушках. Коричневые кожаные брючки, обтягивающая блузка, сапоги на шпильках. Да, это была не та Ксения, с которой он ездил осенью в Ялту. Это была не та шаловливая Ксюша, которая подарила ему на день рождения надувную бабу «Made in Taiwan», «чтобы не было одиноко, когда ее, Ксюши, нет». Но что же все-таки в ней изменилось? Солнышкин, не отрываясь, смотрел ей в лицо, а она протянула руку и сняла с полки книгу. «Энциклопедия преступлений». И улыбнулась.

«Улыбка не изменилась!» – обрадовался Солнышкин, словно все это время искал то, что объединяло сегодняшнюю Ксюшу с Ксюшей трехлетней давности.

Она полистала книжку, потом подняла взгляд на Солнышкина.

– Так о чем ты хотел поговорить? Постой-постой! – ее взгляд неожиданно ушел вниз, на его руки. – Ты развелся?

– Да. Уже давно.

– Ага, – улыбнулась она.

– Я хотел посоветоваться, – заговорил Солнышкин. – Я теперь – частный детектив. Ко мне вчера приходил клиент… Очень странный случай…

– Частный детектив! – перебила его Ксения. – И много дел ты уже раскрыл?

– Одно. Но лучше б я его не раскрывал! Ты можешь меня выслушать?

– Извини, это так неожиданно…

– Так вот, – продолжил Солнышкин. – Он – бизнесмен. Утром прогуливал собаку. У него питбуль. Его оглушили и вырвали изо рта два зуба.

– Питбуля?

– Да нет, хозяина. У хозяина вырвали.

– А собака?

– Собака его не защищала.

Ксюша удивленно покачала головой, глотнула сока.

– Предупреждение? – спросила она.

Солнышкин пожал плечами.

– Явно не хулиганство, – рассуждал он вслух. – Но не за что уцепиться. Я его попросил составить список конкурентов.

– Правильно, – кивнула Ксюша.

– А ты теперь в другом месте работаешь? – осторожно спросил Солнышкин.

– Да, в других органах.

– В СБУ?

– Нет, именно в «других органах». У них нет официального названия… И я не имею права тебе о них рассказывать.

– Понял, вопросов нет, – кивнул Солнышкин. – Но если у тебя будут какие-то мысли по этому поводу…

– Ты что, меня только ради этого разыскал? – спросила она, поднося ко рту кофейную чашечку.

Солнышкин посмотрел на Ксению немного заторможенно. Опять в голове возник вопрос: что в ней изменилось?

– Нет, не только ради этого… Ты как-то изменилась…

– Заметил наконец, – чашечка опустилась на блюдце, а на ее лице расцвела та, прежняя, знакомая ему улыбка.

Она задрала носик кверху и повернула голову так, чтобы Солнышкин лучше оценил ее королевский профиль.

«Нос! – понял Солнышкин. – У нее изменился нос! Раньше был курносый, чуточку смешной, а теперь прямой греческий».

– Ты сделала пластическую операцию? – спросил он.

– Не операцию, а операшку! Мелочь! Девочке-подростку курносость, конечно, к лицу. Шарм! А в моем возрасте надо быть классически красивой!

– Может, позавтракаем вместе? – предположил вслух Солнышкин, не сводя глаз с ее носика.

– Можем. Завтра. У тебя?

Солнышкин вспомнил свою кухню и представил себе Ксюшу в ее коже и шпильках, сидящую за его кухонным столом. Не понравилось. Стало чуть стыдно! За собственное несоответствие.

– Нет, в ресторане… В моем ресторане.

– У тебя есть ресторан? – Глаза Ксении округлились от удивления. – Что ж ты молчишь! Как это? На чем разбогател?

– Я же тебе сказал… На первом своем деле… Так что? Позавтракаем?

4

Завтрак получился на славу. Пока Солнышкин варил на плите принесенные из дома сардельки и жарил яичницу-глазунью, они болтали так легко, словно не прошло трех лет с поры их более близкого знакомства.

Ксения в это утро оделась демократичнее: джинсы, свитер, сверху красная куртка, на ногах – кроссовки «Адидас». Первым делом она осмотрела ресторан. Заметила и портрет Димыча на стене. Спросила, кто это. «Папа», – ответил Солнышкин. «Ты его любил?» – спросила она. «Да», – сказал он.

– Кстати, о зубах, – Ксения улыбнулась по-американски, показывая, что у нее никаких проблем с зубами быть не может. – Я спросила у коллег. Они заинтересовались. Посоветовали отправить клиента к дантисту, чтобы проверить: не подложили ли ему туда, в рот, какого-нибудь медленного яда. Понимаешь?

– Да, – сказал Солнышкин. – Это дельный совет!

– Можешь со мной всегда советоваться, – предложила Ксения. – Я же не только красивая, но и…

В это время у Ксюши в сумке зазвонил мобильный.

– Да? Кто? Слушаю, Петр Алексеевич. Не может быть! Адрес? Ваня, какой здесь адрес?

Солнышкин продиктовал, она повторила в трубку своему собеседнику.

– За мной послали машину, – сказала. – Спасибо за завтрак! Ты меня проводишь?

Солнышкин подал Ксюше красную куртку. Они вышли на порог ресторана. Рядом затормозил черный «мерседес».

– Звони! – улыбнулась на прощание Ксюша и, открыв заднюю дверцу, впорхнула в салон.

Солнышкин все еще смотрел вслед «мерседесу», когда рядом остановились Тарас и Геня. У обоих в руках были хозяйственные сумки.

– Доброе утро, шеф! – звонко произнес Геня. – У вас хороший вкус. – И он кивнул в сторону уехавшего «мерса».

5

К обеду Сергей Стельмах принес Солнышкину список конкурентов. Всего пять фамилий с названиями фирм и их адресами. Две фамилии подчеркнуты.

– Скорее всего, кто-то из этих двух, – сказал он.

Солнышкин вспомнил совет Ксении.

– Вы сходите сегодня к стоматологу, – сказал он клиенту. – Пусть проверит дырки на месте зубов! Потом перезвоните!

К пяти вечера появилась Вера и попросила Солнышкина помочь что-то вынести из такси. Сумка оказалась тяжелой.

– Свежатина! По случаю! – радостно сообщила Вера уже на кухне.

Она оглянулась на Геню.

– Достань большую разделочную!

Следующие полчаса были посвящены разделке молодого барашка, купленного Верой на Владимирском рынке. Резал Геня, а Вера и Солнышкин крепко прижимали тушу к большой разделочной доске. Дело спорилось.

Как только Ваня Солнышкин помыл руки и вернулся к своему рабочему столу, теплое нежное дыхание Веры коснулось его шеи.

– У тебя появилась богатая и красивая заказчица? – спросила она.

– Нет, пока только один заказчик-мужчина.

– А кто же приезжал на «мерседесе»?

– Моя старая знакомая, – спокойно сказал он Вере. – У нас с ней был роман года три назад…

– Ага, – кивнула Вера. – Ладно. Ты сегодня со мной поужинаешь? Отметим удачную закупку. Представляешь, целую тушку – шестнадцать кэгэ за тридцать баксов!

– А ты уверена, что это барашек, а не собака?

У Веры в глазах блеснул гнев, но наружу она его не выпустила.

– Если б это ты купил, я бы точно задала такой вопрос. Но мне можешь полностью доверять. В мясе и в мужчинах я разбираюсь отлично! Так ты поужинаешь со мной сегодня?

6

Баранина, запеченная в духовке, была чрезвычайно нежна.

– Как ты думаешь, это вино к мясу подходит? – спросила Вера.

Солнышкин отпил вина. Заел кусочком баранины, обмакнув его предварительно в мятный соус.

– Кажется, подходит.

Солнышкин еще раз отпил вина из бокала, посмаковал, прислушался к послевкусию, как его уже несколько раз учила Вера.

– Хорошее вино, – сказал он более уверенно.

– Я рада, что ты со мной согласен. Так расскажи об этой старой знакомой, – неожиданно сменила она тему. – Меня все-таки беспокоит твоя личная жизнь. Откуда ты ее знаешь?

Солнышкин нехотя рассказал Вере о Ксюше. Вера слушала внимательно и дружелюбно.

– Познакомишь? – спросила она.

– Ладно. Может, ты ее на ужин пригласишь?

– Ну, положим, на ужин ты ее должен приглашать. Ты здесь хозяин. Знаешь, – после минутной паузы добавила Вера, – нам надо с тобой по магазинам пройтись. Переодеть тебя немножко. Из-за любви к прямым линиям и к антиквариату в одежде ты теряешь часть своей привлекательности!

Солнышкин успел только удивиться этим словам. Ответить не успел. Возле их столика появился Тарас.

– Шеф, вас к телефону!

На кухне было жарко. Что-то шипело на сковородке у Гени.

– Слушаю! – деловито бросил Солнышкин в трубку.

– Это агентство «Крот»? – спросил мужской голос.

– Да!

– Вы знаете, я звонил в другие агентства, но они отказались… Говорят, мелочь. Но я готов заплатить!

– Вы можете конкретнее? – попросил взволнованного собеседника Солнышкин.

– Дело в том, что у меня вырвали половину зубов. Напоили, а когда я пришел в себя – во рту пусто, а сам я в Святошинском лесу… Понимаете? Если этих сук найдете, я им уши поотрезаю!

По лицу Солнышкина промелькнула осторожная улыбка.

– Приезжайте! Срочно приезжайте! Это очень интересно!

– Что интересно? – удивился собеседник на другом конце линии.

– Интересное дело, – пояснил Солнышкин. – Я берусь!

Он продиктовал собеседнику адрес ресторана.

– Ну что там, какие новости? – спросила Вера, когда Солнышкин вернулся за столик.

– Хорошие, еще у одного клиента зубы изо рта вырвали!

Внимание его внезапно переключилось на старика в твидовом пиджаке, ужинавшего в гордом одиночестве за ближним ко входу столом. Где-то он его видел! Солнышкин задумался и припомнил – это был тот самый старик, который избил палкой питбуля Васю.

7

Второй обеззубленный клиент был невысокого роста и худощаво-жилистого телосложения. Короткая стрижка и модная пятидневная небритость, придающая лицу дополнительную мужественность и шершавость.

Зайдя на ресторанную кухню, он ничему не удивился. Только понимающе кивнул, предварительно бросив взгляд по сторонам.

Нового заказчика звали Максим Целинник. Был он хозяином двух бензоколонок.

Прошлым вечером он крепко загулял по причине ссоры со своей подругой. Начинали вечер они вместе в ресторане «Дежавю» возле Оперы, но именно там и произошла ссора, причины которой пострадавший уже не помнил. Зато помнил, что, оставив подругу в «Дежавю», сел на свое «ауди» и приехал на Парковую аллею в «Курени», где съел шашлык и выпил двести грамм «Абсолюта». После этого решил проветриться и стал гонять на машине по Большой окружной – транспорта там уже почти не было. Там же, на Большой окружной, остановился возле какого-то ночного заведения. С кем-то говорил, что-то пил. А очнулся в Святошинском лесу. Бумажник не пропал, ключи от машины не пропали, зато пропал мобильник и половина зубов.

– И машину не забрали? – спросил Солнышкин, внимательно выслушав рассказ Целинника.

– Не знаю, я ее еще не искал, – ответил заказчик.

– А сейчас вы на машине?

– Да, на служебной. С шофером.

– Так давайте поедем, поищем вашу машину и то ночное заведение, возле которого вы ее оставили!

Максим Целинник задумчиво провел рукой по своей модной щетине, посмотрел пристально в глаза Солнышкину, словно тот предложил ему сейчас подозрительно выгодную сделку.

8

На Большой окружной хорошо освещались только автозаправки и бары. Целинник приказал шоферу – парню лет двадцати – ехать медленно по ближней к тротуару полосе. Свет фар то и дело выхватывал из темноты молодых проституток, выходивших на дорогу при виде медленно едущей иномарки. Видимо, они думали, что в машине – любители экзотически дешевых сексуальных развлечений, и старались попасть в свет фар.

– Дальше, дальше! – сухим, скрипучим голосом командовал шоферу Целинник.

Так они проехали до самого конца Большой окружной. Развернулись на Одесской площади и по другой стороне поехали обратно.

– Стой! – вырвалось внезапно у Целинника.

Машина остановилась. Солнышкин, сидевший сзади, нажал на кнопку и опустил в дверце стекло. Перед ним на фоне темного неба и засыпающего города горел неоновыми огнями островок веселья и временного счастья под названием «Оазис» – автозаправка, ресторан, бар и бильярд. При этом название горело зелеными огнями, а все остальные слова были «написаны» огромными красными буквами.

– Здесь! – уверенно произнес Целинник. – А вон и моя машинка!

Они остановились возле зеленой «ауди».

Целинник нажал на дистанционку. «Ауди» послушно пипикнула и замигала. Сев на водительское сиденье, Максим Целинник осмотрелся. Заглянул в бардачок.

– Все на месте, – сказал он Солнышкину.

Зайти в бар и поговорить с барменом и официантами Целинник отказался.

– Нет. Сами их расспрашивайте! – сказал он.

– Как мне спрашивать? – Солнышкин удивился. – Они меня и слушать не будут, если я начну им вас описывать.

Целинник снова открыл бардачок и выудил оттуда фотографию. Протянул снимок Солнышкину.

На снимке Максим Целинник стоял в обнимку с длинноногой красавицей. На заднем плане симпатичные домики карабкались вверх, в гору.

– Крым? – спросил Солнышкин.

– Капри.

В баре Целинника никто не помнил. Зато вспомнили длинноногую красавицу. Она, оказывается, была здесь за последнюю неделю два раза с разными спутниками. «Но не с этим!» – сказал бармен, ткнув пальцем в Целин ника.

После безрезультативного посещения бара Целинник отвез Солнышкина в Святошинский лес. Солнышкину хотелось найти и осмотреть то место, где Целинник пришел в себя.

Светило неожиданное после дождливой и ветреной ночи солнце. Даже птицы пели в лесу как-то излишне весело.

Место преступления Целинник определил довольно быстро. Действительно, в десяти метрах от Житомирской трассы за кустарником на полянке была до сих пор примята осенняя трава. Валялись обломанные ветки деревьев, какие-то бумажки, шариковая ручка. От этого места к дороге через кустарник тянулась по земле борозда.

– Вас сюда приволокли с дороги, – сказал Солнышкин, показывая на нее рукой Целиннику. – Так что, возможно, зубы вам вырвали в другом месте.

Целинник стоял рядом. Лицо его побледнело. Правую ладонь он прижимал к подбородку и тупо смотрел на упомянутую борозду.

Солнышкин присел на корточки. Вдруг взгляд его остановился на чем-то черном, лежащем как раз в кустарнике, через который волокли Целинника. Он подошел туда и поднял с земли мобильный телефон.

– Ваш? – спросил он.

Целинник кивнул. Взял мобильник и сунул в карман.

– Давайте сворачиваться, – сказал Целинник с выражением зубной боли на лице. – Мне надо к стоматологу за новой порцией обезболивающего!

– А можно мне с вами? – спросил Солнышкин.

9

Личным врачом-дантистом Целинника оказалась очаровательная блондинка лет тридцати пяти. Прежде чем усадить своего клиента в стоматологическое кресло, она пару минут посвятила изучению лица Солнышкина и, как показалось ему, заглянула ему в зубы, пока он приветливо ей улыбался. Быстро обновив обезболивающее, врач предложила Ване бесплатный профилактический осмотр.

– У вас потрясающие зубы, – произнесла она восхищенно, выпрямляя спину.

Солнышкин закрыл рот. Поднялся с кресла.

– Возьмите, – она протянула визитную карточку. – Даже великолепные зубы нуждаются в профилактическом осмотре хотя бы раз в полгода!

Солнышкин вручил блондинке свою карточку.

– Конечно, не дай бог, – приветливо сказал он, – но если понадобится помощь…

– Мы все нужны друг другу, – заверила блондинка, отметив взглядом род его занятий, указанный на визитке.

10

Светлый волнующий образ блондинки-стоматолога со сверкающей американской улыбкой никак не выветривался из памяти Солнышкина. И даже покидая вечером ресторан, в сумерках спускаясь по ступенькам, он все еще думал о ней. Причем воображение его не рисовало никаких сексуальных фантазий. Нет, просто образ этой женщины романтизировался и как бы застрял в голове. Словно вызвал из подсознания подавленное стремление к романтической любви. Солнышкин на ходу пытался переключиться на образ Ксюши, но не получалось. Вечер был прохладным, но сухим. Воздух дышал глубокой осенью. Прелость опавших листьев насыщала этот воздух особенным сладко-кислым сиропом.

Время от времени мимо проезжали машины, разгоняя сумерки желтым светом фар. Они на мгновение отвлекали Солнышкина от осени и от образа блондинки-стоматолога. И когда очередная машина обогнала его, он услышал за спиной шаги. Обернулся. Метрах в десяти за ним следовал высокий, должно быть двухметровый, мужчина в непритязательной серой куртке, похожей на ватник. Может, она была и не серая. Серым был вечер, красивший окружающий мир в собственный цвет. Мужчина шел также неспешно. И подумал Солнышкин, что бредет за ним следом такой же одинокий путник, углубившийся в собственные чувства и мысли. Даже захотелось обменяться с ним парой слов. И как бы невзначай он остановился и спросил у приблизившегося двухметрового великана: «Который час?»

Мужчина среагировал странно. Он ускорил шаг и, так и не ответив на вопрос, свернул впереди в какой-то двор, оставив Солнышкина озадаченным.

«Ладно», – подумал Ваня Солнышкин. И побрел дальше.

Сворачивая на Глубочицкую, он обернулся, вспомнив о странном попутчике. И увидел его метрах в тридцати. Тот, заметив обернувшегося Солнышкина, остановился и шагнул за придорожное дерево.

11

В ресторане Солнышкин оказался в этот день опять раньше всех. Уселся за свой стол. Посмотрел с уважением на настенный телефон – все-таки большая редкость. К тому же солидный, не какая-нибудь там телефонная трубка с номеронабирателем посередине.

Тишина утреннего ресторана располагала к спокойному миросозерцанию. Хотя утро, конечно, было уже довольно позднее. Еще пятнадцать минут – и полдень, после чего время суток резко сдвигается в сторону грядущего вечера. Это особенно легко ощущается поздней осенью.

Откинувшись на спинку стула, Солнышкин оглянулся на портрет Димыча.

«Надо свести Целинника со Стельмахом, – подумал он. – И поискать, что у них общего. Хорошо бы еще кого-нибудь найти с вырванными зубами… Ведь почерк серийных убийц определяют по трем убийствам…»

12

В кафе «Ярославна» было тихо и уютно. За соседним столиком расслабленно пили водку радиожурналисты. Это Ваня Солнышкин понял уже через три минуты после того, как сам устроился за свободным столиком. Он ждал Ксюшу.

Ксения опаздывала. За стеклянной стенкой-витриной накрапывал вечерний дождик. До слуха Солнышкина иногда доносилось приятное шипение шин по мокрому асфальту. Радиожурналисты перешли на анекдоты.

Черный «мерседес» остановился возле входа в кафе, и он увидел, как из машины элегантно вышла она. Заглянула внутрь, нашла его взглядом.

– Извини! – прошептала. – Я, кажется, опоздала…

Солнышкин освободил ее от темно-зеленого плаща. Повесил его на деревянную вешалку. Она опустила сумочку на свободный стул.

– Возьми мне что-нибудь по своему вкусу! – попросила.

Ваня Солнышкин принес ей кофе с коньяком.

– Не обращайте на меня внимания! – игриво прошептала она трем уже хорошо выпившим мужикам. Возвратила взгляд на Солнышкина.

– Рассказывай! – попросила она расслабленно.

– Знаешь, новостей немного. Зато я познакомился с роскошной блондинкой-стоматологом, которая сказала, что у меня потрясающие зубы! – Солнышкин улыбнулся по-американски, демонстрируя Ксюше то, что привело в такой восторг женщину-врача. – Ездил к ней вместе с Целинником, она – его дантист. А вчера мне показалось, что за мной следят. По крайней мере, дважды видел за собой двухметрового увальня…

Ксения беззвучно рассмеялась, обнажив свои роскошные зубы.

– Ты такой забавный! Следят? За тобой? – Она покачала головой.

– Ты что, уже пила сегодня? – спросил Солнышкин. В его голосе промелькнула обида.

– Нет, что ты! Такой трудный день! Я как раз ждала нашей встречи, чтобы расслабиться!.. У меня от излишней работы только одно в голове возникает…

Солнышкин задумчиво посмотрел на бар, на стеллажи с бутылками виски, джина, водки и вина.

«Может, и мне надо расслабиться?» – подумал он.

– Кстати, ты случайно адресок этой блондинки не взял?

Солнышкин вытащил из кармана визитку дамы-стоматолога и показал Ксюше.

– Я тебе ее потом отдам. Мне бы тоже надо зубки проверить!

Журналисты за соседним столиком принялись за следующую бутылку водки. Их разговор стал громче. Солнышкину это не нравилось.

– Пойдем куда-нибудь в другое место! – предложил он.

– Пошли к тебе! – прошептала Ксения. – Я у тебя уже три года не была!

Солнышкин удивился, но с готовностью кивнул.

Под ее синим зонтиком они прогулялись мимо Золотых ворот, вышли на Владимирскую. Она держала его под руку. Ему это было приятно. Дождь заставлял их идти плечо к плечу под «одноместным» зонтиком. И они шли, переступая через ручейки воды, стремившиеся влиться в большой ручей, бежавший вниз по Владимирской, в сторону Оперного театра.

На кухне у Солнышкина, уже сняв плащ, но все еще в сапогах с высокими каблуками, Ксюша закурила сигарету.

– Налей мне чего-нибудь вкусного и крепкого, – попросила она.

Солнышкин отправился в гостиную, заглянул в свой бар. Запасы были не столь разнообразны, как хотелось. Коньяк, портвейн, клюквенный «Абсолют».

Все три бутылки перекочевали на кухню, и там уже состоялся окончательный выбор. В пользу «Абсолюта», конечно.

– А ты помнишь, как ты меня раздевал? – спросила порозовевшая лицом Ксюша.

– Конечно, помню!

– Знаешь, в этом деле ты был действительно лучшим!

– В раздевании?

– Да.

«А в остальном?» – подумал Солнышкин, добавляя в рюмки вкусной розовой водки.

– Послушай, а как мы расстались? – спросила вдруг Ксения, обратив на Солнышкина вопросительно-сосредоточенный взгляд. – Знаешь, я этот важный драматический момент совсем забыла!

Солнышкин сделал вид, что напряг свою память. На самом деле как такового расставания не было. Ксения просто исчезла, оставив записку: «Не ищи. Захочу – позвоню!»

– Нет, не помню, – Солнышкин отрицательно мотнул головой.

– Может, это и хорошо, – пожала плечиками Ксюша. – Ой, мне что-то уже жарко! Помоги снять са поги!

Солнышкин опустился на корточки. Расстегнул на бордовых кожаных сапогах молнию, взялся левой рукой за задник с каблуком, потянул на себя. Так же стянул с ее ножки и второй сапог. Потом посмотрел на нее снизу вверх. Она сидела с зажмуренными глазами. Лицо удерживало улыбку удовольствия.

Солнышкин посмотрел на ее ножки, освобожденные от сапог. В нос пробрался сладковатый запах духов. Солнышкин удивился. Наклонился, почти касаясь носом, к пальчикам, спрятавшимся за тонкой вуалью колготок. Посмотрел на бордовый, под цвет сапог, педикюр. Сладковатый запах духов снова напомнил о себе, только теперь – намного интенсивнее.

Он снова поднял голову, чтобы увидеть ее лицо – то же выражение.

«Она ждет», – подумал Солнышкин.

Утром, когда они проснулись, Ксения удивилась, что вся ее одежда лежит на кухне.

– Откуда это у тебя? – спросил он, показывая взглядом на розовую полоску шрама на ее животике.

– Пыталась понравиться одному наркоману, – игриво ответила она. – Не понравилась…

– А зачем тебе был нужен наркоман?

– По службе.

На завтрак Солнышкин варил им по сардельке. Ксюша, укутавшись в его махровый халат, сидела за кухонным столом и наблюдала. Ей казалось, что вот так, как сейчас, одетый только в «боксерские» трусы, он смотрится намного лучше, чем одетый полностью. Может, потому, думала она, что он не умеет одеваться? Может, у него нет вкуса к одежде?

Солнышкин посмотрел Ксении в глаза.

– Ты действительно хочешь, чтобы мы снова были вместе? – спросил он.

– У тебя очень замедленная реакция, – усмехнулась Ксюша. – Этот вопрос можно было задать вчера в кафе. Сегодня его задавать уже поздно. Слишком поздно… Где вторые ключи от квартиры?

Солнышкин, отправивший в этот момент последний кусок сардельки себе в рот, поперхнулся. Ксюша быстро поднялась и с силой ударила его по затылку. Кусок сардельки вылетел изо рта, как пробка из бутылки шампанского.

– Вот видишь, я тебе уже и жизнь спасла! – сказала она, присаживаясь напротив.

13

Утром, сидя за своим рабочим столом, Солнышкин никак не мог сосредоточиться. Вместо того чтобы думать о похищенных зубах, его мысли все время возвращались к Ксении Борисовой. К тому моменту, когда в ее сумочке зазвонил мобильник и она опустила на стол чашечку с недопитым кофе, продиктовала кому-то его, Солнышкина, домашний адрес. После этого удивительно быстро оделась и стояла минут десять, глядя из кухонного окна на улицу, пока не приехал уже знакомый черный «мерседес», который и увез ее.

На ресторанной кухне пахло пряностями. В мойке лежала гора немытой посуды. У Солнышкина начинала болеть голова. Телефон молчал. Из крана над мойкой капала вода. Капли звучали все громче и громче, пока Солнышкин не потер пальцами оба виска и не смирился с тем, что по крайней мере половину этого дня можно будет списать, выбросить. Только одно могло компенсировать его нынешнее нерабочее состояние – воспоминания о прошлой ночи.

Солнышкин тяжело вздохнул. Ночью он был высоко, почти на пике Коммунизма, если говорить языком альпинистов, а теперь, что вполне естественно после резкого спуска, у него появились симптомы отравления кислородом.

Он подошел к мойке, надел желтые резиновые перчатки, налил сверху на грязную посуду жидкого мыла и пустил горячую воду.

Пока мыл посуду, мысли начали оживать. Они подсчитывали, сколько клиентов было вчера в ресторане. Они поняли, что вчера было съедено двенадцать основных блюд, девять видов закусок, пять десертов.

«Почему только пять? – думал Солнышкин, домывая последнюю десертную тарелку. – Пять дам, а остальные – мужики?»

Логику его размышлений нарушил звонок настенного телефона.

– Вы там на месте? – спросил грубый мужской голос.

– Кто «мы»?

– Ну вы, в ресторане!

– Я на месте.

– А вы кто? – спросил голос.

– Я – хозяин, а вы – кто?

– Я щас приду, я пожарный!

Короткие гудки побудили обалдевшего Солнышкина повесить трубку на рычаг.

«Пожарный? – думал он. – Откуда? Зачем? Пожара здесь не было…»

Оглянулся и внимательно посмотрел по сторонам. Ни копоти на потолке, ни пожара. Вытяжка исправна. Солнышкин пожал плечами.

Пожарного звали Хвалибеда Петр Романович. Появился он через полчаса. Одет был в кожух. В руках – деловой портфель старого советского образца. Во рту – два или три золотых зуба.

– Так шо тут у вас? – спросил он, не поздоровавшись, как только прошел следом за хозяином на ресторанную кухню. Затем достал из кармана кожуха пачку «Примы». Закурил. – Вы не против?! – произнес он почти без вопросительной интонации.

Осмотревшись, глянул сверху вниз на Солнышкина. Ему это было легко, ведь был он, как минимум, на полголовы выше хозяина ресторана. Солнышкин тут же мысленно сравнил его с человеком, несколько дней назад следившим за ним на Татарке.

– У нас тут все в порядке, – стараясь оставаться спокойным, ответил Ваня Солнышкин, воротя нос от папиросного дыма.

– Заблуждаетесь, – так же спокойно сказал пожарный, роясь в левом кармане кожуха.

Наконец он вытащил оттуда строительную рулетку. Подозвал Солнышкина к печке, попросил прижать пальцем к углу конец металлической ленты. А сам с рулеткой отошел к письменному столу.

– Полтора метра! – сказал он, многозначительно кивнув. – Подержите! – он протянул Солнышкину недокуренную папиросу.

Потом сделал круг, останавливаясь в разных местах, чтобы провозгласить очередное расстояние от печки до ближайшего стола или мойки.

– Вы знаете, какое расстояние должно быть между источником повышенной опасности и легковоспламеняющимися предметами? – Его глаза буравили Солнышкина, как два ствола одной охотничьей винтовки, из которых вот-вот вылетит дробь.

– Какое? – машинально спросил Солнышкин, хотя ответ его совершенно не интересовал. Он уже понял, что все эти сантиметры будут измеряться в другом эквиваленте. Придет время, и он обязательно узнает, почем сантиметр безопасного расстояния.

– Два метра семьдесят сантиметров минимум! – Пожарный сделал шаг вперед и придавил окурок носком ботинка. – И это при условии наличия всех видов обязательной противопожарной защиты: огнетушителя, ящика с песком, багра, топора, ведра и лопаты. Понятно?

Солнышкину вдруг пришла спасительная мысль. Он глянул на часы – шестнадцать ноль-ноль. Если убедить пожарного посидеть часик, то можно переключить его на Веру. Она наверняка найдет с ним общий язык!

– Вы не спешите? – спросил Солнышкин.

Пожарный от неожиданности улыбнулся, и во рту его сверкнули все-таки три, а не два золотых зуба.

– А что? – спросил он, подталкивая Солнышкина к мысли о том, что пожарные никогда никуда не спешат и очень любят сюрпризы.

– Может, вы замерзли? – спросил осторожно Солнышкин. – Все-таки осень.

– Согреюсь, – решительно кивнул пожарный, соглашаясь с непроизнесенным, но понятым предложением. – Но только не в одиночестве!

14

За два последующих дня особых изменений в жизни Солнышкина, как и в его расследовании, не произошло.

Ксюша вторым комплектом ключей от его квартиры не воспользовалась. Она улетела на Кипр. «По служебным делам». Настроение у Солнышкина соответствовало показаниям градусника, висевшего за окном. Он чувствовал себя душевно замерзшим и брошенным.

В дверь позвонили часов в десять. Солыншкин затянул пояс на махровом халате и уже протянул руку к язычку замка, но тут в замке скрежетнул проворачивающийся ключ.

«Ксения!» – догадался Солнышкин и сделал шаг назад, уже представляя себе, как она входит в коридор.

Но к его удивлению за открывшейся дверью появился аккуратно, но серо одетый мужчина с большой коробкой.

– Извините, я не знал, что кто-то будет дома… Ксения Сергеевна попросила это сюда привезти. Ей надо было срочно на работу. Прямо из Борисполя. До свидания!

Пока Солнышкин смотрел на большую картонную коробку, дверь тихонько закрылась и мужчина исчез.

– Кто здесь живет? – спросил самого себя вслух Солнышкин, и оглянулся по сторонам.

Подошел к коридорному зеркалу. Посмотрел на свое возмущенно-недоуменное отражение.

– Если здесь живешь ты, – обратился он к отражению, – то никакие другие мужчины здесь появляться не должны. Женщины могут, но мужчины – нет! Запомни! У тебя – правильная ориентация!

Картонная коробка оказалась не тяжелой. Он занес ее в гостиную и, оставив на полу, вернулся на кухню.

Выпив кофе, он набрал номер Ксении.

– С приездом! – сказал ей в трубку. – Кого это ты сюда посылала?

– Это мой шофер, не беспокойся! А в коробке кое-что для тебя! Ты вечером свободен?

– Да.

– Зубные дела закончил?

– Нет.

В картонной коробке оказался медный кальян и несколько жестянок с табаком. Жестянки напомнили ему детство. В таких жестянках лет тридцать назад продавались леденцы, или, как они тогда назывались, монпасье.

Взяв мундштук кальяна в рот, Солнышкин представил, будто он курит. На лице появилась улыбка. Потом представил, как этот кальян курит Ксюша. Эта картинка ему понравилась больше. Тем более, что в своем воображении он переодел Ксюшу в прозрачную турецкую одежду.

Подходя к ресторану, Солнышкин заметил знакомого двухметрового мужика. Он стоял на другой стороне улицы и делал вид, что рассматривает птиц, улетавших стаями в теплые края.

В ресторане пахло мясом. Геня и Тарас обслуживали клиентов.

Усевшись на свое рабочее место, Солнышкин уставился огорченным взглядом на папку с надписью «Зубное дело». Папка оставалась практически пустой. Да и в себе самом Солнышкин не ощущал никакого рвения, никакого азарта собаки-ищейки, бегущей по следу. Может, не его это дело – расследовать преступления?

– Вы не в настроении? – сочувственно спросил Тарас, выгружая грязную посуду прямо в мойку. – Коньячку налить?

15

Вечернее свидание с Ксюшей поначалу напоминало визит пациента к личному психоаналитику. Ксюша умело разговорила Солнышкина, и он вывалил на нее кучу своих проблем. Не забыл и о новом появлении двухметрового мужика.

Они сидели у него дома в гостиной, на диване. Приятный приглушенный атласным абажуром свет создавал впечатление летнего вечера. Только в квартире было прохладно, несмотря на то, что отопление уже включили.

– Значит, так, – после минутного раздумья заговорила Ксения, уже уставшая от монологов Солнышкина. – Что мы имеем?

Она заглянула Солнышкину в лицо, прищурила глаза, словно высматривала там что-то едва видимое.

– Неуверенность в себе, комплекс сироты… «Я никому не нужен!», что еще?

– Ощущение своей профессиональной бестолковости, – подсказал ей Солнышкин грустным голосом.

– Это и есть неуверенность в себе… Ладно. Надо тебя лечить. Хотя и поздно. Такие вещи лечат в юности, когда мужчина еще не сформировался. Но есть способ!

– Какой?

– Надо тебя психологически перекроить. Конечно, с твоего согласия…

Солнышкин к этому предложению отнесся с подозрением.

– Как это? – спросил он.

– Ты слишком мягкий, тебя надо задубить. Это повысит твою сопротивляемость обстоятельствам. Я это точно знаю. Несколько занятий – и все будет в порядке, но сначала мы тебя побалуем! Я сейчас тебя поцелую, а ты меня обнимешь и начнешь раздевать. Потом я тебя снова поцелую…

Она поднялась, подошла, поцеловала Солнышкина, и тут же все стало происходить именно так, как она предсказала.

Через два часа они по очереди курили кальян. Табак был яблочным, моченым. Ксения, видимо, прошла подробный инструктаж по курению кальяна. Она быстро его разожгла, быстро и четко объяснила, как правильно получать удовольствие от необычного яблочного дыма. Они лежали, передавали друг другу по очереди трубку с мундштуком. Странный яблочный привкус, появившийся во рту Солнышкина, теперь «стирался», становился банальным. Но само занятие ему нравилось. И нравилось, что они курят вдвоем.

Накурившись кальяна, они опять набросились друг на друга с любовью. Через полчаса Солнышкин, лежа на спине и глядя на потолок, ощутил в себе прилив самоуверенности. Он был удивлен. Удивлен прежде всего тем, что после обеда ни грамма спиртного не выпил, а подъем, который он ощущал в этот момент в себе, мог сравниться только с алкогольным драйвом, который обычно сменяется резкой усталостью, упадком сил.

Он поделился этим удивлением с Ксюшей. Она отвлеклась от потолка, повернула к нему свое лицо. Улыбнулась.

– Секс – это лучший наркотик и лучшее лекарство от всего, кроме насморка и СПИДа, – сказала она.

16.

В полдень в ресторан заявился златозубый пожарный. В соплях, в глазах – вселенская грусть, на виске – ссадина.

– Я не проверять! – вместо «здрасте» сразу успокоил он Тараса. – Я выпить. У меня рот болит!

Тарас помог стащить с пожарного куртку, усадил его за угловой столик.

– Водку? Коньяк?

– Коньяк, – кивнул пожарный. – Только покрепче.

Из ресторанной кухни Тарас первым делом позвонил Вере.

– Не беспокойся, – сказала она. – Пусть много пьет и мало закусывает, а я через часок буду.

Когда она приехала, глаза у пожарного были уже не грустные, а красные, как у простуженного теленка. Время от времени он брался ладонью за подбородок, за скулу, дотрагивался до толстых губ.

– У меня рот болит, – объяснил он Вере, когда она подсела к нему за столик. – Мы вчера с друзьями выпили… А что потом было – не помню. Проснулся в лесу возле дороги, а во рту как-то пусто и больно…

Вдруг он вскочил, глаза его загорелись.

– Зеркало где? – он оглянулся по сторонам.

Сам увидел настенное зеркало между вешалкой и входной дверью. Подбежал, заглянул в свой рот и, уже успокоившийся, вернулся за столик.

Вера, бросив взгляд на его зубы, заметила, что рядом с золотыми не хватало как минимум еще двух зубов. А в прошлый раз, насколько она помнила, зубы у пожарного были сплошными, без проемов.

– Там вам, кажется, соседние зубы выбили, – сказала она, подливая ему коньяка.

Пожарный сунул мясистый палец в рот, и на его простом лице проявилось удивление.

– О! Точно! Это, наверно, когда падал…

Солнышкин пришел как раз вовремя.

– Вот наш специалист по зубам, – кивнула с ехидцей в его сторону Вера. И тут же позвала жестом руки к их столику.

– Ты что, курить стал? – спросила она, поведя своим тонким носиком.

– Нет, кальян прошлой ночью попробовал, – признался Солнышкин, в голове которого мысли, связанные с работой, еще спали, несмотря на пробудившееся с трудом тело.

– Пока ты кальян курил, у нашего спасителя от огня два зуба пропали! – произнесла она.

– Главное, что золотые – целые, – добавил пожарный, наливая себе очередную рюмку коньяка.

– А ну покажите, – попросил Солнышкин.

– А вы что, действительно зубник?

Солнышкин, заглядывая в рот, отрицательно мотнул головой.

– Вы с кем-то дрались? – спросил он.

– Да не, мы с другом выпили в кафе на Окружной, а сегодня я проснулся в лесу. По пьяне, видно. Дошел и упал. А драки не было. Чего с друзьями драться?

– А друг? – заинтересовался Солнышкин. – Может, позвонить ему, да спросить, как дело было? Чего он вас домой не завез?

– Да он же не знает, где я живу.

– Все равно, давайте ему позвоним, – настаивал Солнышкин.

– Кому? – искренне удивился пожарный. – Да я этого мужика первый раз в жизни видел, мы телефонами не обменивались…

Солнышкин задумался. Посмотрел внимательно на Веру, которая так и сидела с ухмылочкой на лице, прислушиваясь к этому забавному, с ее точки зрения, диалогу.

– А какой он из себя, этот друг? – спросил вдруг Солнышкин.

– Да обычный, – пожарный пожал плечами. – Выше меня, метра два в высоту. Курточка серая, типа ватника… Да, у него еще нос кривой!

– Собирайтесь! – Солнышкин резво выскочил из-за стола. – Поедем к дантисту!

– А что, там серьезное что-то? – перепугался пожарный.

– Очень может быть, – серьезно произнес Солнышкин.

Через полчаса они подъехали на попутке к частной зубной клинике, где работала очаровательная блондинка.

Вместо красавицы в кабинете их встретил бородатый мужчина в белом халате.

Увидев на лице Солнышкина разочарование, он быстро все понял.

– Алина Ивановна сегодня с четырех до восьми вечера. Можете подождать!

Солнышкин решил не ждать и попросил бородатого заглянуть профессиональным взглядом в рот пожарного.

– Только осмотр, – предупредил он. – Лечить не надо.

– Откройте рот, – лениво попросил бородатый усевшегося в кресло пожарного, включив над пациентом мини-прожектор.

– Ой! – Лицо стоматолога выразило полную растерянность. – Да здесь… конь не валялся!

– Там два зуба отсутствуют, за золотыми. – Солнышкин обошел рабочее место и попробовал заглянуть в рот пожарному с другой стороны. – Они выбиты или вырваны?

Доктор наклонился снова к лицу пациента. Взял в руку стоматологическое зеркальце на хромированной ручке. Покрутил им во рту.

– Нет, не выбиты, – сказал он. – Вырваны… Аккуратно.

– Так, может, другие вставите? – спросил вдруг пожарный.

– Можно, – кивнул бородатый. – За два зуба… это получится примерно шестьсот долларов…

– Что? – Пожарный выпучил глаза на Солнышкина. – Да мне бесплатно их лечили, я же пожарный инспектор! Вы здесь в каком районе находитесь? – требовательно спросил он.

– В Шевченковском, – спокойно ответил врач. – И нашего пожарного инспектора мы действительно бесплатно лечим, а вы идите в свой район, пусть там вам и приводят ваши зубы в порядок!

– И пойду! У меня там зубник – женщина, а не то что…

– Тихо, тихо! – успокоил пожарного Солнышкин, которому внезапно возникшая перепалка мешала соображать.

17

За окном повисла сырая вечерняя темень. Солнышкин стоял у окна, уткнувшись взглядом в собственное отражение на темном стекле.

«Вот, – думал он, – уже три случая. Уже есть почерк преступника, и, должно быть, он где-то рядом, раз за мной следят. Но все это мне не интересно. Почему? Не знаю».

Обернувшись, он остановил взгляд на телефоне.

Набрал мобильный Ксюши.

– Ты где? Ты придешь? – спросил Солнышкин, как только услышал щелчок-подтверждение того, что связь есть.

– Ее пока нет, – ответил мужской голос. – Минут через пятнадцать перезвоните!

– А где она? – удивился Солнышкин, которому показалось более чем странным то, что ее телефон, обычно находившийся в сумочке, вдруг оказался в руках у какого-то мужчины.

– В душе, скоро выйдет.

Солнышкин дал отбой. Настроение испортилось.

Ксюша была в душе, а по ее телефону отвечал какой-то мужчина. Он, должно быть, уже вышел из душа.

Дальше по поводу зубов Солнышкин думать не стал. Просто не думалось ему больше. Он смотрел на свое грустное отражение в оконном стекле. Стоял неподвижно, пока не зазвонил телефон.

– Кто? Ты? Ксюша? – В его голосе не было энтузиазма. – Что со мной? Да ничего! Просто я тебе позвонил, а мне мужской голос сообщил, что ты в душе!

– Ты с ума сошел! – рассмеялась Ксения. – Я на тренировке дзю-до, только что закончила, вот и помылась. Или ты предпочитаешь запах пота?

У Солнышкина отлегло от сердца. Свое отражение его больше не интересовало. Чужие зубы – тоже.

– Ты дома? Если да, то скоро буду. Если нет, то ключи у меня есть! Пока.

Солнышкин так и не смог влезть ни одним своим словом в последние фразы Ксюши и нежно опустил трубку на аппарат.

18

Утром приятная усталость мешала думать. Ксюша никуда не спешила. Нежилась в кровати до одиннадцати. Это потом, когда они уже пили кофе, зазвонил ее мобильный, и, как и подумал Солнышкин тут же, за ней выслали машину.

– А я так хотел посоветоваться с тобой по поводу зубов, – с сожалением произнес Солнышкин, наблюдая за быстро и грациозно одевавшейся Ксюшей.

– Ну не говорить же о чужих зубах в постели? – рассмеялась она.

– А в других местах мы с тобой встречаемся еще реже! – ответил Солнышкин.

– В другой раз обязательно поговорим! – пообещала она, выходя на лестничную площадку. – Пока!

Чтобы как-то взбодриться и взбодрить свое тело, Солнышкин принял холодную ванну. Правда, принял ее быстро. Можно сказать – одним глотком. Окунулся и тут же выскочил.

Сидение в ресторанной кухне в этот день не принесло ни новых заказов, ни продвижения в «зубном деле». Поужинав с Верой, Солнышкин понял, что только появление Ксюши сможет снова вернуть ему самоуверенность и боеготовность.

Осенний вечер подмешивал в свою прохладу слабое тепло уже закатившегося солнца. Еще пару таких вечеров, и можно прощаться с золотой осенью. Пойдут бесконечные дожди, за ними выпадет снег, и уже не прогуляется он так по Татарской до Глубочицы, а потом наверх к Артема.

Снова обгоняли его редкие машины с горящими фарами. Редкие прохожие появлялись и исчезали бесшумно, как тени.

За спиной послышались спешащие шаги. Солнышкин обернулся, и тут же его лицо уткнулось в мокрую тряпку, источавшую резкий, неприятный запах. Голова закружилась. Он отшатнулся назад, но тут чьи-то сильные руки не дали ему упасть. И ноги его проскользили задниками ботинок по асфальту тротуара, а потом и по травке газона в сторону темного дворика.

19

– Милый, ты как? – Сладкий ангельский голос влился теплым элексиром прямо в ухо Солнышкину и остался там. Ухо зачесалось. Он поднял руку. Открыл глаза. Рука, собиравшаяся почесать ухо, потянулась к наклонившемуся лицу Ксюши.

– Где я? – спросил Ваня Солнышкин.

– Пока в больнице, но я тебя сейчас отсюда заберу!

– А что случилось?

– Все отлично, – Ксюша сверкнула зубами. – Вчера вечером ты раскрыл «Зубное дело».

– Как раскрыл?

– Как Александр Матросов. Ты поскользнулся и вызвал огонь на себя. Преступник тебя выслеживал, а мои коллеги следили за ним. Только в один момент они оплошали – как раз решили выпить кофе и на три минуты выпустили тебя с ним из виду…

Солнышкин обнаружил в собственном рту отсутствие комфорта и гармонии и чужой медицинский привкус. Пожевал губы, прошелся языком по зубам и нащупал кончиком языка обломанный боковой зуб.

– Что это со мной? – спросил он.

– Тебе пытались вырвать зубы, но мои ребята вовремя вмешались. Он, правда, уже засунул зубодер в твой рот, когда его по голове стукнули! Так что твои ползуба остались в зубодере…

– Я не понял! – Солнышкин мотнул головой. – Ты что, занималась этим делом вместе со мной?

– Нет, вместо тебя, – ответила Ксюша. – Ты же другим увлекся! Тебе же не работу, а любовь подавай! Но ты мне рассказал достаточно, чтобы подстраховать твое расследование.

– И что? – Солнышкину вдруг стало действительно интересно. – Что обнаружилось?

– Обнаружилось, что твоя подсознательная интуиция, или, говоря проще, твои случайные импульсы вывели на преступников. Пока взяли двоих – очаровательную блондинку-стоматолога и ее брата – зубного хирурга, который отломал тебе ползуба. Скоро возьмем еще троих. Вставай, поедем кое-куда!

20

На сером сталинском здании не было ни таблички с названием улицы, ни вывески с номером дома. Не было вывесок и возле единственного парадного входа. Но Солнышкин и так понял, что Ксюша привезла его в «другие органы». Но сама входить в здание не стала.

– Я тебя вон там подожду! – Она показала взглядом на невзрачное кафе через дорогу. Кафе называлось «Парус».

Мужчина, встретивший Солнышкина у входа, провел его на третий этаж в кабинет без номера. Там Солнышкина ждал другой приятный невысокий мужчина. На носу – очки в золотой оправе. На руке – «ролекс».

– Рад познакомиться, – сказал он. – Извините, не могу назвать своего имени и звания. Пойдемте!

Они прошли в смежный кабинет, где на письменном столе лежал довольно массивный серебристый металлический кейс.

Мужчина провернул кодовые колесики замков, раскрыл кейс и отошел в сторону, приглашая всем своим видом Солнышкина подойти поближе и взглянуть.

Внутри во множестве ячеек, вырезанных в жестком поролоне, лежали аккуратные блестящие зубы. Один к одному, словно все – слепок с какого-то эталона. С целыми длинными корнями.

На внутренней стороне крышки был прикреплен датчик температуры и влажности и еще какие-то невиданные Солнышкиным прежде приспособления.

– Вы честно заслужили один из них! – звонко произнес мужчина в очках, снова подойдя к кейсу и глядя на его содержимое. – А американские миллионеры обойдутся! Пускай себе фарфоровые вставляют!

– А разве можно пересаживать зубы? – удивился вслух Солнышкин и автоматически уперся языком в свой обломанный зуб.

– Сейчас пересадить можно почти все, но зубы – проще всего! – объяснил мужчина. – Нет проблем несовместимости. Любой зуб совместим с любой челюстью. Это ведь не печень или почки! Так что выбирайте!

Солнышкин прошелся взглядом по аккуратненьким зубам. «Где-то здесь и зубы Целинника, и зубы Стельмаха», – думал он. Взгляд его остановился на особенно белом боковом зубе.

– Вот этот! – Солнышкин почти дотронулся до зуба пальцем.

– Хорошо, – согласился мужчина. – Можете взять еще один, про запас, как у нас говорят!

Солнышкин вежливо отказался.

– А что вы теперь будете с ними делать? – спросил он, обернувшись.

– Еще не решено. Но я вас попрошу никому об этом не рассказывать! Это в интересах наших граждан. А то придет кому-нибудь в голову продолжить дело вашей «очаровательной блондинки».

– А как они «выходили» на здоровые зубы? – Солнышкин пристально посмотрел в глаза представителю «других органов».

– Частично по записям клиники, в которой она работала, частично ее брат спаивал случайных знакомых и «вторгался» своим зубодером в их жизнь. Да, кстати, – мужчина полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда конверт. – Это вам маленькая премия от нас. За героизм при расследовании опасного преступления. Но тоже, пожалуйста, никому не говорите о ней!

В конверте лежало пять тысяч гривен.

– Спасибо, – растерянно сказал Солнышкин.

– Мы будем дружить, – уверенно произнес представитель «других органов», протягивая Ване Солнышкину руку.

21

За окном шумел ливень. Солнышкин стоял перед окном и смотрел вниз. Сейчас, конечно, почти ничего видно не было. Вечер, к тому же еще и этот ливень. Но как только к подъезду подъедет «мерседес», Солнышкин его заметит. И тут же вытащит из холодильника «Красное Артемовское». Сегодня они отметят успешное расследование его второго дела. Дела, на память о котором жил и трудился теперь во рту у Солнышкина новый белый зуб. Был ли он прежде зубом Целинника или зубом Стельмаха, Ваня Солнышкин не знал. Он просто старался об этом не думать. Главное, что он был здоровым, таким же здоровым, как его страстное ожидание Ксюши, опаздывавшей уже на полчаса.

Деклассированные

Повесть

Посвящается Константину Вагинову и Андрею Платонову

1

Сразу после революции у дома № 8 по Низкопоклонному переулку появился новый список жильцов. Конечно, новые жильцы тоже не замедлили появиться, но это событие уже второй важности, потому как список без них – хоть куда, а они без него…

И приколотил этот список прямо к дверям не кто-нибудь, а точнее – не кто попало, а сам новый дворник Феодор, из расстриг. Сей список здесь же и прилагается:

...

Список жильцов одноподъездного дома № 8 по Низкопоклонному переулку

кв. 1 – дворник Феодор

кв. 2 – Товарнов-Вагонский

кв. 3 – женщина Апологетта

кв. 4 – Мудренов Агатангел Ильич (профессор философии)

кв. 5 – Иван Магнитогорович (пролетарий)

кв. 6 – еврей Бухманд (православный)

флигель – Муся, собака дворника.

Как-то раз наступило утро 6 сентября 191… года. С трудом оторвав голову от подушки, изготовленной из бывшего барского дивана, проснулся дворник Феодор и, поерзавши с полчаса на софе, стал готовиться отойти ко второму утреннему сну, но, вспомнив о делах насущных, все-таки встал и побрел искать воду для омовения. Прошло всего лишь трое суток со дня возрождения новых порядков в старом доме, и он еще не привык к расположению своей роскошной однокомнатной квартиры.

Умывшись спросонья, он по привычке подошел к образам, висевшим в углу, трижды плюнул на каждый, потом трижды же повторил: «Я – атеист, я – атеист, я – атеист!» После этого аккуратно вытер слюну с икон маленькой тряпочкой и улыбнулся, вспомнив нечто из глухой монастырской жизни. Потом резко сменил улыбку на суровое выражение лица и протараторил: «Религия – опиум для народа! Чур меня! Чур!» Феодор выглянул в окно и задумался о жизни. В это же утро о жизни задумались и остальные жильцы дома № 8. Ведь когда больше не о чем думать, все думают о жизни.

Размышления дворника Феодора о жизни.

Мысль № 1: Жизнь – это хорошо! А жилец кв. 5 – сволочь и дерьмо и звать его не по-христиански (Я – атеист: 3 раза) – Иван Магнитогорович, хоть и на русского похож. Все равно сволочь! Хто ж на новую квартеру в первый же день баб ведет! Да еще сразу трех в красных косынках! Может, секта какая?! Муся бедная сейчас, небось, зубами около хвоста роется, больно много блох этой осенью. Вот бы их, родименьких, этому Магнитогоровичу подкинуть, а от него и бабам этим краснокосынчатым! Погода хорошая! Хватит размышлять, мести пора!

2

И наступил вечер в доме № 8 по Низкопоклонному переулку. Из флигеля доносилось недовольное ворчание Муси, из квартиры дворника – то молитвы, то звуки искренних плевков, а из апартаментов профессора философии – столярный стук.

На третьем этаже болезненно заскрипела дверь, и на лестничную площадку по-лисьи вышел Иван Магнитогорович в запятнанных галифе и в затертом сером пиджаке, надетом на голое тело. Он наклонился над лестничным пролетом, вслушиваясь в звуки парадного. Весь шум сливался в легкое волнение ушных мембран и после бурных лет революции мог вполне сойти за божественную тишину. Магнитогорович на цыпочках спустился вниз и, выглянув на улицу, осмотрелся по сторонам.

– Все тихо! – недовольно буркнул он. – Хоть какой бы шум! Притаились!

Он вышел на улицу, стал лицом к дому и зашептал: «Так-так, у дворника горит свет, у профессора тоже, на третьем… а кто там? Черт возьми! Ну ладно, запишем. Он достал мятую бумажку и нацарапал что-то там карандашом, потом громко сморкнулся на землю и снова зашел в подъезд.

3

Агатангел Ильич Мудренов вышел из дому туманным послереволюционным утром. Низкопоклонный переулок еще спал, не обращая активного внимания на лошадиный топот куда-то вперед спешащей истории. В тумане мелькали темные элементы в темно-серых плащах с поднятыми воротниками. «Это люди будущего… – думал, замечая их, Мудренов. – Из тумана вышли, в тумане и исчезнут…»

Он уже минут десять как свернул с Низкопоклонного переулка, прошелся по Солдаткинской и очутился в конце концов на бульваре Липко. Здесь тумана было поменьше, появился выбор дороги, который и смутил профессора. Покрутив головой в разные стороны бульвара, он сделал решительный шаг назад и призадумался, после чего повернул направо. Идя медленно по левой стороне, он внимательно ощупывал глазами все вывески и дома. Вдруг он остановился. Вывеска над дверьми гласила: «АРТЕЛЬ «ВЕЧНАЯ РАДОСТЬ» О-ВА ГЛУХОНЕМЫХ». Дверь была закрыта. Мудренов запомнил адрес дома и облегченной походкой деклассированного элемента двинулся дальше по бульвару.

Прошло два часа. Утро приняло вполне рабочий облик. Везде стоял трудовой шум, шокирующий капиталистическую Европу. По улицам бегали бездомные собаки, обычно никого не кусая, и лишь изредка набрасывались они на ухоженных высокомерных болонок и мопсов, оставляя от них собачью сущность. Агатангел Ильич робко приоткрыл дверь в артель и бочком протерся вовнутрь. В помещении стоял невероятный шум. За верстаками работали около полутора десятков рабочих, мелькали рубанки, молотки подпрыгивали и с грохотом опускались на доски. Люди работали увлеченно, не обращая внимания друг на друга, не глядя ни на что, кроме как на предмет своей работы. Агатангела Ильича никто не заметил. Он простоял четверть часа, наблюдая за трудом. Потом подошел к ближайшему рабочему и дотронулся до его плеча. Тот обернулся, провел взглядом от ног до головы и в обратном направлении, взял большую метровую линейку и принялся измерять гостя. Мудренов отвел линейку от своих ног и показал пальцем на доски. Рабочий непонимающе выпучил глаза и уставился на профессора. Профессор сам подошел к верстаку, вежливо отодвинув труженика, взял рубанок и сделал несколько производительных движений. Оглянулся на рабочего. Тот открыл рот, из которого вылетело некое бессловесное удивление. Другие глухонемые обернулись, должно быть, восприняв это удивление на каком-то сверхзвуковом уровне. Отложив инструменты, они с прищуренным воодушевлением смотрели на профессора. Мудренов, внутренне польщенный пролетарским вниманием, сделал еще несколько публичных рабочих движений. Несколько рабочих подошли к верстаку и провели пальцами по поверхности доски, над которой Мудренов производил рубаночное действие. Доска им понравилась. Они по-доброму взглянули в глаза профессору, на что он потупился.

Неожиданно один из рабочих поднял руку, и все, завороженные, уставились на нее. Наступила густая тишина, гудевшая в каждом ухе. Поднятая рука опустилась, соединилась со второй и заиграла пальцами по воздуху. Глухонемые следили за ней не моргая. Когда она замерла, несколько рабочих беззвучно ответили, после этого состоялось массовое поднятие рук, напоминавшее обычное голосование. Когда процедура подошла к концу, рабочий, за верстаком которого Мудренов устроился, подошел вплотную к профессору, взял в руки рубанок и на протянутых ладонях вручил его гостю. Остальные захлопали.

Маленького роста рабочий подошел к профессору с бухгалтерской книгой и аккуратно положил ее на верстак. Книга открылась на положенном месте, так как была заложена огрызком карандаша. Мудренов понял по названию, что это «Книга учета бессловесной рабочей силы артели “Вечная радость”». Он с радостью вписал свою фамилию в надлежащую графу. Затем написал адрес. Под социальным званием поставил: «Пролетарий из бывших профессоров философии».

4

Агатангел возвращался на Низкопоклонный с поднятыми к лицу ладонями. Сверяя глазами свой путь, он снова и снова возвращал затем свой взгляд на ладони, покрытые вздутыми водянками.

– Я – пролетарий! – восторженно вырвалось у профессора. – Я человек новой эры!

Заметив идущую навстречу женщину, он остановился и ей в лицо сказал: «Мы наш, мы новый мир по…»

Договорить Агатангел Ильич не успел. Пухленькая враждебно настроенная ручка вздернулась в воздух и шлепок пришелся профессору по губам. Он удивленно посмотрел на женщину, подумал о ней вслух нехорошо и пошел.

– Гусак революционный! – бросила она ему вслед.

Он не обратил внимания на отсталость мышления встречной незнакомки и продолжал мысленно улыбаться на ходу.

По дороге профессор зашел в лавку и, облокотившись на прилавок, стал разглядывать различные алкогольные бутылки.

– Что у вас хорошего выпить имеется? – наконец он обратился к лавочнику.

– Коньяк французский дореволюционной доставки…

– А вам случайно не известно, что пролетарий пьет?

Лавочник бросил на посетителя сочувствующий взгляд.

– Если сам, то водку, если с пролетаркой – сельтерскую.

– Тогда водки, будьте добры.

Взяв бутылку, он вышел на Низкопоклонный и подошел к дому № 8. Пробило 9 вечера. Где-то выла собака. В сторону воя прошли торопливо двое с винтовками. Агатангел постучал к дворнику.

– А-а… – узнав жильца, промычал тот. – Дело али так?!

– Так, – ответил профессор и прошел в комнату.

Там стоял стол, старая софа, две табуретки. В углу висели заплеванные образа.

Агатангел торжественно поставил бутылку на стол. Дворник резко бросился к образам и задернул их занавеской.

– У-у-у, бесстыжие! – он погрозил в их сторону кулаком и выставил на стол два стакана. Потом открыл водку и, вопросительно взглянув на гостя, разлил по половинке.

– Радость у меня! – сообщил профессор.

– Да ну?

– Нашел работу по душе, а главное – нужную и полезную в наше новое время.

– Каждому – работу по душе! – брякнул дворник где-то услышанную фразу.

– Коллектив какой! – продолжал восхищаться Агатангел Ильич. – Слова лишнего не скажут, не ругаются, не злословят и даже, кажется, на работе не пьют!

– Быть не может! – Дворник выпучил глаза. – Свят-свят-свят! – Он перекрестился на задернутые иконы, раздраженно махнул рукой, подошел к ним, оттянул занавеску, смачно плюнул в рожу Христу, снова завесил его и вернулся за стол.

– Так вот, теперь я уже и пролетарий! – Агатангел покачал головой, словно еще сам не мог поверить во все происшедшее.

– Эк у нас все быстро меняется! Хошь – сволочь буржуйская, хошь – пролетарий. Хорошо!!! Не то что раньше было: кем родился, тем и помер! А работа-то где?

– Артель «Вечная радость».

– Эт на Липковском бульваре?

– Да, там.

– Видал я их вывеску. У меня там рядом знакомая прачка жила. Вот баба была – гром и молния. Сначала – как барина примет, а напоследок с лестницы спустит, как собаку последнюю. И что же делать там будете?

– В общем гробы и что-нибудь еще из дерева.

– Да, кажись, вы толк в этом деле разумеете.

– Это вроде увлечения у меня было… Часто раньше, когда профессором был, о смысле жизни задумывался, и вот как ни задумаюсь – хочется гроб сделать. Так и научился. Дело нетрудное, но весьма полезное. Людям так же необходимо, как коляска или кровать… Собственно говоря, это звенья одной цепи: сначала туман, потом колыбель – от слабости лежишь, потом кровать, а после – гроб – и снова туман. Такова наша жизнь. И между этими лежаниями человек ухитряется многое сделать – и революцию, и бунт поднять, и все что угодно. Это меня всегда в людях удивляло. Даже не верилось, что вот родился он, проказничал, бездельничал и пил, а вот нате вам – взял маузер, а потом и Зимний взял. Так из тумана великие дела творятся. В туман они потом и уходят, только век у них порой намного дольше человеческого.

– Вам бы с таким разумом вождем ихним стать… – уважительно высказался дворник.

– В вожди себя не предлагают. Это не президентские выборы. Их народ выбирает.

– Ну дак пусть вас и выберут! У вас мудрость еще царской закалки!

– Оно и плохо. Не в почете сейчас царская закалка.

– Выберут вас, ей-богу, тьфу, выберут! – уверил дворник и допил остаток водки. Убрал бутылку и стаканы со стола и отдернул занавеску с образов.

– Пойду уж спать, – сказал слегка захмелевший, а оттого и покрасневший профессор.

– Заходите, с чем будет! – попрощался дворник и щелкнул задвижкой.

5

Новый день тоже начался с тумана. Был слегка прохладен и свеж и так же безлюден поутру. Мудренов пришел в артель первым. Сторож тыкнул ему в лицо карманным будильником, показывая пальцем на часовую стрелку, не добежавшую еще и до семи.

– Ничего, что рано, – раньше начну! – спокойно и вежливо сказал Агатангел Ильич.

– Ишь ты! Глухонемой, а говорит и понимает. Умный, видать, вроде начальника.

Мудренов встал за свой верстак, и рубанок в его руках задвигался так плавно и умело, словно смычок в руках у талантливого скрипача. За два часа он соорудил настоящее произведение искусства, оббил его черной материей, снял ботинки, примерил на себя, полежал чуток, поворочался, вылез довольный и, словно памятник на постамент, водрузил гроб на свой верстак.

6

Иван Магнитогорыч, закатив глаза и жуя кусок сала, размеренно листал пыльные страницы своей боевой памяти. Когда что-нибудь ценное для него возникало в голове, он откладывал сало, брал в руку огрызок карандаша и записывал это на куске промасленной оберточной бумаги. Наконец он закончил все сразу, завернул недоеденный кусок сала в исписанную бумагу, смел рукавом пиджака всякую отребь со стола на пол и вышел из квартиры. Трехдневная щетина придавала его лицу повышенную революционность и убежденность. Острый нос, худощавое лицо, узкие колющие глаза: такой человек мог быть и каторжником, и агентом охранки. Притом наверняка бы его воспринимали наоборот.

– Вы не скажете, где нынче штаб по борьбе с контрреволюцией? – твердым голосом спросил он у двух красноармейцев.

– А тебе, товарищ, что там надоть? Али контрреволюцию приглядел где? – ответил ему один, куривший какую-то траву, закрученную в газету «Утро России».

– Типографией царской от тебя несет! – невежливо бросил ему в лицо Магнитогорыч.

– Я те щас дам «царской»! – озлобился красноармеец и потянул винтовку с плеча. – Будя табе тупо графией нюхаться…

– Пагодь, Митя, может, ему что действительно в том штабе нужно?! – примирительно вставил второй солдат, усатый и виду молодого.

– А чего он лается на Красную армию?!

– Да я газету самодержавную в виду имел, из которой ты себе козла закрутил! – вздохнув, пошел на попятную Магнитогорыч.

– Ладно. Не время вздорить. Штаб тебе нужон?! Иди по Липковскому до Солдаткинской, тама на углу знамя висит, под ним дверь. Уразумел?

– Спасибо, братья! – разворачиваясь, сказал Магнитогорыч и пошел, куда послали.

Стояло непонятное время суток, потому как солнце в небе отсутствовало по погодной причине. Ветер не дул, дождь не лил, и другие атмосферные явления не являлись. Природа настороженно молчала, притаившись в ожидании. Чего она ждала – было непонятно, то ли ночи, то ли чего-нибудь антисоциального, вроде грабежа или убийства.

Под флагом сидел крестьянской выправки солдат. Магнитогорыч возбудил в нем недовольство, и он, сурово насупившись, спросил про мандат.

– Я по делу революции.

– Жди! – бросил солдат и пошел внутрь.

Магнитогорыч простоял три минуты, отсутственно размышляя. Дверь открылась, и тот же солдат поманил его пальцем.

Посетитель зашел в темный коридор.

– Вон тама третья дверь слева – отхожее место, а потом в пятую…

– А зачем мне отхожее?!

– Положено! Чтоб от испугу атмосферу не изгадил в кабинете.

Магнитогорыч, минуя отхожее, зашел в пятую.

– Здравствуйте! – почти выкрикнул он, не глядя никуда, а только себе под ноги…

– Кому как… – покачивая головой, ответил сидевший за столом человек в пенсне и сером костюме. – Вы по какому вопросу?

– У меня изложено… – дрожащим голосом сообщил Магнитогорыч, вытаскивая из кармана кусок сала, завернутый в исписанную бумагу.

Хозяин кабинета с неприязнью взглянул на засаленный кусок бумаги, который Магнитогорыч, освободив от сала, протягивал ему. В конце концов он схватил бумагу двумя пальцами и поднес к глазам. Губы его зашевелились, глаза прищурились за стеклами пенсне. Он читал.

– Так! – Голова оторвалась от бумаги. – Какое у вас образование?

– Пролетарское! – испуганно ответил Магнитогорыч.

– Плохо пишете, – медленно, словно размышляя вслух, говорил хозяин кабинета, – почерк никуда не годится, никакой образности, язык корявый… Вы что-нибудь читаете?

Магнитогорыч растерялся и не знал, как ответить.

– Молчите?! Задатки у вас есть, но не хватает образования… А впрочем, направлю я вас кой-куда, пусть на вас более серьезные люди посмотрят…

Магнитогорыч получил листок с адресом и вышел из кабинета.

Солдат, провожая Магнитогорыча, повел носом и освидетельствовал: никак чистый запах, ан и в отхожем не был…

7

Дворник Феодор поднялся на второй этаж и постучал в квартиру под третьим номером.

– Кто там? – зазвенел женский голос.

– Вечер добрый, дворник я ваш…

Дверь открылась, и женщина лет тридцати с мелочью и с ослепительной улыбкой на напудренном лице пригласила войти.

– Я к вам по делу… – Феодор замялся в прихожей.

– А мне, чай, все равно. У вас, мужчин, все дела одинаковы… – игриво отвечала она.

– Дело-то в клопах, – уже потише добавил дворник. – А я, извиняйте, как вас по батюшке, и не знаю.

– Апологетта Аристарховна, но не надо так длинно, а то мы с вами и поговорить ни о чем не успеем. Зовите меня Полей.

– Так вот, кажись, из вашей квартиры вниз клопы бегут…

– А чай пить будете? – не слушая гостя, спросила хозяйка.

– Чай?! Добро, выпью… Так вот, клопы эти, что от вас бягут, дюже злые. Чего они такие?!

– Вы все о том же?! Клопы?! Да откуда я знаю, отчего они злые или отчего добрые?! У них своя жизнь, у нас, людей, своя. Давайте жить как люди, а не как клопы!

– Давайте… – нерешительно согласился Феодор. – Но вот клопы эти мою собаку Мусю замучали. Она за неделю на три фунта похудела…

– Ну не будьте же вы таким занудою, Федя! Вы же согласились жить по-людски, а не так, как клопы живут! Вот идите в ту комнату, там спальня. Располагайтесь, раздеться можете, а я пока чай заварю.

Феодор с широко раскрытыми глазами удалился в полутемную спальню и выглянул из окна вниз. Окно выходило прямо на Низкопоклонный. Внизу виднелась какая-то фигурка, прищуренно переводившая взгляд с одного окна на другое.

– У-у, гнус гнилостный! – вырвалось у Феодора, когда он узнал в фигуре жильца квартиры № 5 Ивана Магнитогорыча. – И че это он высматривает да вынюхивает, гнида хвостатая?..

– Что вы там, молитесь? – донесся с кухни голос Поли.

Феодор резко оглянулся, еще раз с недовольством бросил взгляд в Магнитогорыча, отошел от окна и, сбросив пиджак, уселся на стул у трюмо.

– А вот и чаек… – Апологетта зашла в спальню с подносом в руках. – Вы видите, до чего дошло! Мужчины, вместо того чтобы продолжать род и нести радость в обоюдную жизнь, занимаются оплодотворением бесплодных политических идей и планов. Это же сплошное массовое извращение понятия жизни! Вот вы читали сочинения господина Арцыбашева?

– Не… – тихо ответил Феодор, оставив рот приоткрытым для продолжения беседы.

– А Пантелеймона Романова?

– Псалтырь я читал и еще пару книг…

– Ну вот, вы не знаете, может, оттого у вас и сохранился пристойный вид и правильное понятие. А то ведь как чума: мужчины – в революцию, женщины – и того хуже… За маузер отдаются, и без всякой страсти, а так, ради революции…

– Да-а-а-а, да-а-а, – говорил Феодор, попивая чай и поглядывая на высокую грудь, рвущуюся из восточного халата.

8

– Так вас сюда направил товарищ Кращекин?! – удивленно и отчасти радостно воскликнул толстенький человек с родимым пятном на носу, читая бумажку, полученную из рук Магнитогорыча. Сам Магнитогорыч сидел тут же, по другую сторону стола. Довольный вид толстенького человека не внушал никаких опасений за свое, а также и всенародное будущее.

– Как вас зовут?

– Трябин Иван Магнитогорыч.

– Рост?

– Средний, – быстро и четко ответил посетитель.

Толстенький улыбнулся.

– Реакция у вас отменная. Товарищ Кращекин никогда не ошибается, у него просто гениальный нюх. Значит, хотите применить ваши способности и умения на общее благо?!

– Да. Желаю, – осмелев, Магнитогорыч отвечал так, словно требовал назад деньги.

– Внешность у вас тоже выигрышная, бесхитростная, в глаза не бросается. Но, конечно, многому вам придется научиться, многому… Силы в себе на это чувствуете?

– Да я в себе все что угодно чувствую! – Магнитогорыч чуть было не ударил себя кулаком в грудь.

– Отлично, отлично… – монотонно повторил толстенький с таким видом, будто успокаивал разрезвившегося не в меру пса. – Вот вам в качестве подготовки: выберете кого-нибудь из знакомых или соседей, которые поподозрительней, и постарайтесь войти в доверие так прочно, чтобы узнать все подробности жизни, вплоть до интимных. Будьте естественны, но не перегибайте палку. Больше слушайте и меньше сами говорите! Понятно?

– Да.

– Ну что ж, жду вас через недельку часов в пять-шесть. Не забудьте, разговор наш должен сохраниться в полной тайне, иначе… – Толстенький не договорил, но выражение его глаз в этот момент полностью обрисовало мрачную картину возможных последствий.

Магнитогорыч по-деловому поднялся со стула, протянул руку толстенькому на прощание и вдруг спросил:

– Извините, я уж не знаю, как вас звать-то?

– Зовите меня «дядя Ваня», – улыбнулся толстенький. – Я Чехова очень люблю. А как вас звать, мы решим в следующий раз.

«Дядя Ваня» очень вяло пожал руку Магнитогорычу, что очень того огорчило.

«Не чувствуется у него крепкой революционной хватки…» – размышлял Магиитогорыч по дороге домой.

9

Высокий старик с козлиной бородкой уже пять минут без толку стучал к дворнику. За это время с той стороны двери никакого шума, кроме девятикратного кукования часов, не донеслось. Напоследок старик со злостью двинул по двери ногой в сером ботинке и зашел в квартиру № 2, находившуюся напротив.

Минут пятнадцать спустя из квартиры Апологетты появился опухший, с мешками под глазами дворник Феодор и, хмуро глядя на ступеньки, зашагал вниз. Только он закрыл за собой дверь, как в нее кто-то громко ударил. Феодор недовольно открыл и увидел перед собой раздраженное лицо седого высокого старика с козлиной бородкой.

– Чего? – насупившись, спросил Феодор.

– Я в вашу квартиру уже час стучусь! – завизжал старик.

– А че вам надо, и сами вы откуда?

– Жилец я ваш из квартиры № 2…

– Вагонов-Табарский?! – вслух попытался припомнить дворник.

– Извините! – требовательно завизжал старик. – Товарнов-Вагонский, бывший почетный гражданин…

Феодор с трудом держался на ногах, хотя пьяным не был. Он устало посмотрел на Товарнова-Вагонского, пытаясь уразуметь, чего этот тип хочет.

– Вы обязаны принять меры! Это безобразие! – опять завизжал старик. – Этот Бухманд специально по ночам мочится под моими дверьми за то, что я до революции был членом Союза истинно русского народа! Это же безобразие, надо вызвать сюда Красную армию и обмочить всю его квартиру!!!

Феодор пытался понять смысл речей жильца, но из всего сказанного в голове оставалось всего два слова: «мочиться» и «безобразие».

– Пожже зайдите, уважаемый, я дюже не выспался с работы… – промычал Феодор и захлопнул дверь.

Товарнов-Вагонский от неудовольствия совершил еще один риторический удар ногой в дверь дворника и скрылся в своей квартире.

10

Перед входом в артель «Вечная радость» столпилось человек десять заказчиков с бумажками в руках. На бумажках были записаны размеры и мелкие покупательские требования, касавшиеся использования материи для обивки и других мелочей.

Артель работала в полную силу. Шум как обычно стоял густой и сочный. Перекуров почти не случалось. К стенке были прислонены три сосновых красавца, еще не обитых траурной тканью, а оттого выглядевших вполне оптимистически и празднично, как любая обновка. Агатангел трудился самозабвенно.

Глухонемой небольшого роста подошел неожиданно к Мудренову и, обратив на себя внимание дотрагиванием руки, указал на выход, где столпился всякий престарелый люд. Агатангел все понял без слов и вышел на улицу. Толпа сразу разобралась на части и выстроилась очередью, первым в которой стоял мужчина лет пятидесяти с лысинкой, покрытой неизвестно откуда зачесанными волосами. Он протянул Агатангелу бумажку, на которой было написано: «Пять штук 250х120, сосновые, без обивки и подешевле. Заказчик Грубин».

– На когда вам надо? – спросил профессор.

Очередь зашумела: «Говорящий, говорящий!!!»

Мужчина не смутился.

– Через неделю понадобится, – спокойно ответил он. – Не поверите, для чего!

Агатангел вопросительно глянул на клиента.

– В другой город переезжаю. Точнее, высылают… – Мужчина грустно улыбнулся. – Так вот, представьте себе, что вещи перевозить не в чем. Обошел все столярные мастерские, все завалены госзаказами… Одна надежда на вас!

Агатангел приветливо улыбнулся.

– Вы неплохо придумали… Правда, таких размеров мы еще не делали, но в крайнем случае я вам свои из дому продам.

Мужчина с испугом посмотрел на профессора, торопливо попрощался и пошел не оглядываясь. Агатангел пожал плечами и повернулся к следующему клиенту. Перед ним стояла девочка лет тринадцати с красными глазами, исхудавшая и оборванная, но, казалось, благородного воспитания.

– Что тебе, девочка? – ласково спросил он.

Девочка хотела ответить, но нахлынувшие слезы помешали ей. Агатангел сочувственно погладил ее по голове, пытаясь утешить, потом взял за руку и завел в мастерскую. Выпив стакан воды, девочка пришла в себя и рассказала, что хотела попросить бесплатный гробик для себя, так как хотела отравиться уксусной эссенцией, как уже сделал в этом году ее старший брат.

Агатангел слушал молча, и взгляд его наливался мыслью. Наконец он встал и, взяв ее за руку, повел по городу в сторону Низкопоклонного переулка. Глухонемые уважительно проводили его взглядами, переглянулись и снова принялись за работу.

11

Бордовое солнце, как крашеный мыльный пузырь, медленно закатывалось за дома. Вечер задыхался темнотой, в которой, словно тончайшие иглы, холодно кололись звезды. Полярная равнодушно холодила сердца одиноких прохожих и гоняла по их спинам испуганных мурашек. В эти вечера прохожие ничего хорошего не ждали, кроме погоды на следующий день. Старались ходить под стенами домов, боясь рождения собственной тени из-за уличных фонарей, тускло светивших и собиравших всех мошек и мотыльков со своего отрезка улицы. Даже коты и те были намного смелее людей. Они мягко ступали прямо по середине дороги, останавливаясь на мгновение под фонарями.

По Липковскому бульвару обычно в такое время прогуливалось несколько бездомных собак, любивших это место потому, что именно здесь чувствовалась власть в лице постоянно чеканивших шаг двух патрульных-красноармейцев. Прохожие здесь встречались чаще, чем в других местах, но все равно друг к другу они относились настороженно и подозрительно.

Прохожий был небольшого роста и торопливо шагал по Липковскому, стараясь быть как можно тише. Он не смотрел по сторонам. Он не был задумчив. Он спешил.

Внезапно тишину разрезал скрип открывающейся двери, и перед самым его носом оказался человек, лицо которого было скрыто всеядной темнотой.

Прохожий испугался и замер в двух метрах от незнакомца.

– Извините, я, кажется, вас напугал! – вежливо заговорил человек, только что вышедший на улицу.

– Ничего-ничего, – слегка дрожащим, но уже успокаивающимся голосом ответил прохожий и уж было собрался пройти дальше, как вдруг на секунду задержал свой взгляд на лице незнакомца и приостановился.

– А вы не сосед мой по Низкопоклонному? – спросил он.

– Да, живу там, в восьмом номере.

– Вот хорошо! И домой по пути! И идти, вы знаете, веселей, а то всякое в такое время…

– Ну что ж, пойдемте. Я тоже спешу… Дома ждут.

– А вы разве не один живете?

– Как вам сказать… не совсем один…

– А-а-а! – Первый прохожий шутливо погрозил пальцем. – Балуетесь этим делом!

– Я бы вас попросил не говорить так…

– Простите, ради бога. Я не хотел вас огорчить. Да! Забыл же представиться: Иван Магнитогорыч!

– Агатангел Ильич, – сказал второй и пожал руку, протянутую случайным спутником.

– А это вы только со службы идете? – поинтересовался Магнитогорыч.

– Да, на работе задержался, – нехотя ответил Агатангел Ильич. – Заказ срочный… понимаете.

– Так вы работаете? А я думал – вы профессор философии, преподаете где…

– Был профессором и преподавал в свое время, но прошло оно.

– Отчего же прошло?

– Как вам сказать. Профессором философии быть надоело, а философом быть еще не научился. Трудно это. Я вот к пролетариату примкнул. Работаю.

– Где же это вы трудитесь?

– Артель «Вечная радость», столярничаю… А вот мы с вами и дошли. Быстро как, когда не в одиночестве. Ну, спокойной ночи!

– Спокойной! – ответил Магнитогорыч и, звеня ключами, направился к своей двери.

Этой ночью он спал плохо. Прежде чем лечь, около получаса письменно раздумывал о своей встрече, пытаясь найти в ней и в самом разговоре что-нибудь необычное, таинственное, интересное, но пока что все выглядело вполне нормально.

12

– А вот я и пришел, Катенька, – профессор остановился в темной комнате у спящей на диване русоволосой девочки. – Ну, спи, спи…

Он ласково поправил плед и на цыпочках удалился на кухню. Поставил чайник на примус и уставился в окно, в котором ничего видно не было.

– Вот и жизнь – как это ночное окно, – размышлял он. – Знаешь, что все прозрачно, все видно и понятно. Смотришь, а на самом деле все наоборот. Думаешь, что все понятно, потом задаешь себе во прос и как мальчишка-двоечник тупишь глаза в бессилии и незнании своем. Видно, правда, что удел всякого думающего и философствующего – вечное детство, вечный поиск неправильных ответов на незаданные или неправильно поставленные вопросы. Убегаешь от ответа – прибегаешь к вопросу. На звезду бы! (Он придвинулся к окну и заглянул снизу вверх на небо.) Холодные, дрожащие, далекие. Нет, любой бездомный пес в сто раз ближе человеку, чем эти бесплотные светила… Написать бы философию, чтобы все стали близкими: и люди, и звери, и рыбы, и цветы… Опять детство, опять о глупостях думаю, за которыми нет ничего, кроме будущего моего осмеяния. Спать надо. Катенька уже спит. Может, хоть ей польза от меня какая-нибудь случится. Мертвые за удобные гробы уже не отблагодарят и своим мнением с живыми не поделятся. Они там, душою – в звездах, плотью – в грязи земной…

Чайник вскипел. Агатангел погасил примус. Снял крышку с чайника, и тут же окно запотело. Профессор провел пальцем по стеклу и медленно, словно лунатик, побрел в комнату ложиться спать.

13

Из дворницкой квартиры механическая кукушка прокуковала полночь. Дом засыпал.

Собака Муська лениво вычесывала блох.

Дворник Феодор сквозь дрему поддакивал болтающей без умолку Апологетте.

Товарнов-Вагонский дежурил за своей дверью, бдительно вслушиваясь в шумы парадного.

Малорослый еврей Бухманд выдавливал со лба угри и думал о том, что у него до сих пор нет детей и еще ни разу не было жены. Он искал виновных в своих семейных недостатках и находил их сразу много: все три революции, экспроприации, погромы, Союз истинно русского народа, холодные зимы, инфляция и прочая, а ему уже скоро пятьдесят…

14

Следующее утро было невероятно солнечным и радостным с виду. Вселяло оно бодрость и еще что-то в прохожий люд, и затосковали буржуи бывшие по прошлому, глядя на полную природную монархию солнца, а пролетариат – по будущему, до которого тоже не близко, хоть и намного ближе, чем до единовластного небесного светила.

Артель «Вечная радость» работала в полсилы. Впрок было изготовлено больше двадцати изделий, из которых пять отличались невероятными размерами и объемом. Создавалось впечатление, будто к стенке был поставлен президиум клуба великанов.

Глухонемые работали не спеша, но аккуратно и качественно. Агатангел, гоняя рубанок вдоль доски, мыслен но философствовал о разном благе и попеременно приходил к разным выводам. Иногда он отвлекался от рубанка и записывал какой-нибудь самый удачный вывод в тетрадь заказных размеров.

Ближе к полудню дверь артели с шумом распахнулась и появился в ней малоприметный человек в значительно блестящей кожанке.

– Кто ответственный? – требовательно спросил он резким голосом и сурово оглядел всех работавших.

Никто, кроме Агатангела, не обратил на него внимания. Человек сразу же сделал шаг вперед и протянул Агатангелу какую-то казенную бумагу.

– Ознакомляйтесь!

Агатангел поднес документ к глазам и, думая о чем-то своем, принялся механически читать. Постепенно мысли о своем отодвинулись в подсознание, и он задумался о смысле документа. Там было написано:

«Прошу выдать нашему уполномоченному десять качественных гробов для агитационно-пропагандистских похорон всяческих отсталых пережитков в связи с первомайской демонстрацией сил революции. Подписи. Печать».

– Ну?! – Посетитель нетерпеливо затопал ножкой в блестящем сапоге.

– Надо посоветоваться с артелью…

– Советуйтесь, а я вас на улице подожду! – брякнул посетитель и вышел.

Агатангел привлек общее внимание и пустил по рукам документ. Все постепенно ознакомились и бумагу возвратили, выжидающе глядя на бывшего профессора.

Он призадумался, потом утвердительно махнул рукой, на что остальные закивали.

– Артель согласна. Можете забирать, но оставите расписку и документ.

Посетитель поморщился и сказал, что пошел за подводами. Через полчаса в сторону горисполкома потянулись телеги с гробами, а по городу побежали слухи, будто новая власть объявилась.

15

Смеркалось.

Дворник Феодор с растерянным видом плевал на образа, пытаясь попасть прямо в глаза Иисусу и остальной небесной братии. Вдосталь наплевавшись, он накинул пиджак и поднялся к Апологетте.

Женщина встретила его улыбкой, провела на кухню и усадила за стол, накрытый пятнистой скатертью.

– Сегодня, дорогой Феодорчик, у нас будет небольшой праздник, – нараспев тянула Апологетта. – Немножко лет назад в такой же день на свет Божий появился очаровательный ребеночек, который сразу всем понравился. Это событие произошло в небольшом именьице под Екатеринославом. Какая там природа! Господи!! Ты себе не представляешь! Так вот этим ребеночком была я, Феодорчик!

– Ишь! – довольно крякнул Феодор, поглядывая то на разодетую хозяйку, то на накрытые салфетками блюда. – Поздравляю, здоровья и другого, штоб… много, и счастья в этой жизни…

– Спасибо, спасибо, родной! – Апологетта наклонилась над сидящим Феодором и поцеловала его в лобик. – Один ты у меня остался такой близкий и искренний.

Апологетта смела пальцем слезинку с правого глаза.

– Ой да пошто ж вы… – ласково пробасил Феодор, заметив в глазах женщины умиление его персоной.

Апологетта еще раз озарилась улыбкой и, не убирая ее с лица, принялась раскладывать кушанья по тарелкам. В стопки налила белой, а рядом с Феодором поставила блюдечко с большим соленым огурцом. На огурец Феодор посмотрел с большим верноподданическим уважением, как раньше, в бытность свою монахом, смотрел на настоятеля.

Трапеза началась. Огурец таял во рту. Ацологетта заливалась краской, Феодор водкой. Потом был чай с бубликами, после которого Апологетта в третий раз после знакомства потребовала у Феодора всю его мужскую сущность доказать и увела в спальню.

Утром, выйдя на лестницу, Феодор почувствовал небывалую тяжесть в голове и шум в ушах. В глазах царствовал полумрак. Дворник спустился на свой этаж и, споткнувшись о что-то шумное, с грохотом упал. Падение внесло некоторую ясность в его голову. Он раскрыл глаза и увидел перед носом десяток воющих котов всех мастей и размеров. Один рыжий смело подошел к лицу Феодора и лизнул его прямо в левый глаз. Феодор осатанело подпрыгнул и рявкнул на котов что-то непристойное, но они не обратили на него никакого внимания. Они мяукали гнусными голосами и катались на спинах под дверью квартиры Товарнова-Вагонского.

Феодор замер с целью сосредоточиться, но его отвлек новый хор кошачьих голосов, доносившийся с улицы.

Дверь в парадное распахнулась, и в утреннем свете появился Товарнов-Вагонский, сопровождаемый многочисленным эскортом шумящих котов, по очереди трущихся об его брюки.

– Это контрреволюция! Это варфоломеевские будни! – орал Товарнов-Вагонский. – Этот православный Бухманд плюет на всякую власть и на всякое достоинство! Эта сволочь публично купила в соседней аптеке ведро валерьянки и вылила его на меня, когда я выходил из квартиры. Теперь мои единственные брюки создают для меня невозможные условия свободного передвижения, а под моей квартирой коты впадают в антисоциальные оргии!!! Я призову всю мировую справедливость на борьбу с этим солитером нашего общества! Я ему напомню старые времена! Я достану у врачей дизентерийную палочку и запущу в его квартиру!

Глядя мимо Феодора, Товарнов-Вагонский подошел к своей двери, отпер замок и зашел внутрь. За ним устремился многочисленный кошачий эскорт. Остальные коты продолжали бесноваться под его дверьми.

Феодор зашел к себе и с тяжелой головой рухнул на софу.

В это время окно в квартире Товарнова-Вагонского распахнулось, и оттуда стали вылетать вопящие коты, попадая то в прохожих, то на землю.

Прохожие остановились, с любопытством наблюдая странное поведение домашних животных.

А коты, отряхнувшись и разбежавшись, как тигры, запрыгивали обратно туда же, откуда вылетели. Так продолжалось долго. В конце концов все коты запрыгнули обратно, и окно осталось открытым.

16

Днем Феодор проснулся, потянулся, поплевал на иконы, приговаривая: «Я – атеист, я – атеист, я – атеист», и пошел умываться. Придя в себя, он заметил, что наступает вечер; отнес какие-то объедки Мусе во флигель и присел на травку, вдыхая целительную воздушную прелесть. Хотелось о чем-нибудь помечтать, но о чем мечтать, Феодор толком не знал, поэтому стал думать об Апологетте, мысленно приговаривая: «Баба, она и есть баба…»

Внимание его отвлек смешливый шумок, двигавшийся по Низкопоклонному в его сторону. Феодор прищурил глаза. Вскоре он разглядел человек шесть женщин в красных косынках и среди них – Магнитогорыча. Вся компания шумно вкатилась в подъезд, из которого монотонно доносилось пение котов.

Поразмыслив еще немного, Феодор поднялся с земли и поплелся домой. Подходя к двери, он беззлобно ногой распихал с пути пьяных котов, зашел в квартиру и засел на кухне у окна.

Темнело. В парадное зашло еще несколько женщин в красных косынках, на что Феодор внутренне сплевывал в сторону Магнитогорыча. Потом кто-то постучал в двери.

– Здравствуйте, Феденька! А я к вам! – заходя, сказала Апологетта. – Скучновато как-то одной дома. Вы вот не заходите, а я все жду, жду. Дай-ка, думаю, сама зайду. Вдруг с моим Феодорчиком случилось что-нибудь?!

– Проходите, проходите, – Феодор посторонился. – Только не прибрано у меня, сору много. Оттого, что сам живу. Уже и привыкший к тому…

– Вот какие ваши хоромы… – растянуто говорила женщина, оглядываясь вокруг. – И образа есть… А что это у вас с ними?

– Да так, – смутился Феодор. – Пробую их против Бога агитировать…

– А-а! – Апологетта понятливо кивнула. – А здесь, стало быть, вы спите?

– У-гу.

– Ну я пока прилягу, а то уставшая…

Феодор отвлекся и смотрел в потолок. Женщина испуганно направила свой взгляд туда же и замолчала. На потолке ничего не было, но откуда-то сверху раздавался закономерный шум, что-то вроде церковного пения.

– Чтой-то за безобразие в такой поздний час?! – задумчиво возмутился Феодор.

– Может, кто из соседей патефон купил? – предположила женщина.

– Патяфоны так не поют, я их слышал. Это бабы воют.

– Да пусть поют, Феодорчик, будет вам беспокоиться!

– Ладно! – Хозяин махнул рукой и присел на софу.

– Я говорю, прилечь можно здесь? – ласково пропела Апологетта, присаживаясь рядом.

– А чего ж нет, софа широкая, старорежимная, на нее много уместится, а я пока на кухне посижу…

– Ой, да вы не поняли, мне ж оттого сюда хочется, чтоб поближе к вам быть… душой, конечно.

– Коли душой, то ладно. Располагайтесь.

Апологетта живо расположилась. Феодор пошел на кухню, погремел посудой для приличия, чтоб не подумали, что он совсем порядка не любит. Когда он вернулся в комнату, со стороны софы прозвучал глубокий вздох, а откуда-то сверху снова грянули женские голоса.

– А ну их! – сказал Феодор, ложась на софу.

Софа скрипнула.

Наступил праздник. Люди собрались в начале Липковского бульвара и ожидали шествия. Вскоре подъехали телеги с гробами, разукрашенными лозунгами. В гробы небрежно положили каких-то связанных людей с хмурыми лицами, и процессия тронулась. Впереди шел лысый человек, время от времени кричавший: «Да здравствует Первое Мая!» За ним ехала колонна с гробами, а дальше длинным хвостом топали обычные жители.

Артель «Вечная радость» вышла посмотреть на торжественное шествие. Агатангел разглядывал живых покойников, восседавших в продукции его рук. Лицо первого «покойника» показалось знакомым. Он присмотрелся и узнал заказчика пяти гробов гражданина Грубина. На гробу, в котором он ехал, красной краской было написано: «Отживших элементов – на свалку истории!», «Похороним старый быт!»

Любопытные наблюдатели весело галдели, тыкая пальцами на агитационную похоронную процессию. Вдруг где-то впереди по ходу колонны весело заиграл духовой оркестр. Среди идущих поднялся боевой дух и заметался синим облаком над бульваром. Все учуяли запах праздника и поспешили в лавки. Торжество постепенно становилось общим. Гробы донесли до здания бывшей городской думы, где состоялся митинг в форме шутливой панихиды по отжившим свой век явлениям, после чего «покойников» развязали и, скупо поблагодарив, распустили по домам, а гробы занесли в здание и закрыли на замок. Праздник продолжался.

На закрытие торжества выступил самодеятельный женский хор под управлением гражданина Трябина Ивана Магнитогорыча, который исполнил «Дубинушку» и «Из-за острова на стрежень». Все хлопали, кое-кто плакал. Потом незнакомый человек поднес Магнитогорычу стакан водки. Тот выпил и после этого пел без хора на протяжении двух часов.

Память о прошедшем празднике сохранилась и на следующий день. Булыжники Липковского бульвара были усыпаны искусственными и естественными цветами. Как после всякого праздника, настроение у народа было задумчиво-угнетенное. Радости прошли, вернулись насупленные будни и погнали человека выполнять свои обязанности.

17

Иван Магнитогорыч с грустью заметил, что его серый пиджак сильно загрязнился в рукавах на месте локтей. Он достал из кухонного шкафчика давнюю корку хлеба и принялся царапать ею засаленные рукава. Ткань покрылась пыльным налетом. Магнитогорыч, накрошившись коркой, стряхнул хлебную пыль и с удовлетворением надел пиджак, осмотрев после этого себя в зеркале.

Мурлыкая себе под нос что-то лирическое, старорежимное, он вышел из квартиры, а потом и из дома. Погода присмирела и вела себя, как хорошо выдрессированная собака. Небо очистилось, солнце искрилось, все остальное зеленело и собиралось цвести.

Магнитогорыч шел медленно, словно никуда не спешил. Впрочем, он действительно никуда не спешил, так как до сих пор считал себя борцом за мировую революцию, а эта специальность не подразумевала никакой постоянной работы, кроме самостоятельно-умственной. Он шел вдоль улицы, пристально вглядываясь в лица прохожих и пытаясь определить человеческую сущность каждого.

Сущность никак не определялась, потому что Магнитогорыч еще не решил, какая лицевая часть выдает все тайные помыслы и темные мысли. Мучился он этим давно. Лет пять назад попался ему ночью прохожий, которого он принял за агента охранки и поэтому долго с ним ходил и разговаривал. Из-за этого прохожего он на экспроприацию опоздал и был крепко избит бывшими товарищами, заподозрившими его в измене. Однако о происшедшем никогда не жалел. Прохожий тот, хоть и не оказавшийся агентом охранки, был очень умным человеком и к тому же врачом. Он и рассказал Магнитогорычу, что кто-то из заграничных ученых науку написал о том, как по лицу человека можно насквозь определить. Магнитогорычу эта мысль очень понравилась, и много пользы увидел он от ее использования. С одной стороны, можно было находить богатых мошенников, с другой стороны – легче бороться с явной контрреволюцией, на лице написанной. А кроме того, и разбогатеть нетрудно за счет разоблачения вредных идей и планов. К сожалению, не рассказал тогда прохожий основного, и оттого осталось у Магнитогорыча только бесполезное знание о существовании науки, а ничего практического не присовокупилось. Пытался он сам было научиться определять, но ни к чему пока эти попытки не приводили. Осталась только привычка пристально смотреть в лицо каждому встречному. Так он и шел в этот раз: медленно и созерцая. Думал о том, что неплохо было бы какую-то материальную подмогу извлекать из своей внутренней революционности, и мечтал об установлении для себя должности организатора революционных ситуаций за рубежом. Но все это оставалось пока в мечтах, а в природе подходил крах весне с целью наступления нового, более долговечного и теплого пролетарского лета.

Жизнь стояла прекрасная. Все, эксплуататорам принадлежавшее, было разобрано и поделено, за квартиру никто никому не платил, и всяких других бытовых трудностей не возникало, а только лишь иногда по инициативе самих людей создавались трудноразрешимые проблемы, с которыми и боролись от избытка нерабочего времени разные не совсем трудовые вышеупомянутые элементы.

Магнитогорыч шел по Липковскому бульвару, слегка озадаченный внезапным исчезновением мыслей. Он чувствовал, что какая-то сила отвлекает его сознание от процесса правильного мышления, но до поры до времени найти и ликвидировать эту силу не мог.

Наконец он понял, что в воздухе витает что-то лишнее. Долго гадать не пришлось – это был шум, визг или еще какой живой звук, мчавшийся навстречу. Впереди показалась высокая и до сих пор стройная фигура старика, двигавшегося в окружении какой-то живой массы, издававшей весь этот отвлекающий сознание шум. За стариком и живой массой шла толпа оборванных мальчишек, активно жестикулируя руками и ногами.

Магнитогорыч приостановился и, поддавшись любопытству, решил понаблюдать. Через несколько минут процессия приблизилась, и Магнитогорыч рассмотрел два десятка котов с пьяными глазами, на ходу по очереди обтирающих жалкого вида брюки пожилого гражданина. Возникло впечатление, что коты эти обтирают его брюки уже не первый год, так как ткань стала полупрозрачной и частично потеряла свою былую окраску. Старик шел молча, со страдальческим выражением лица. Уловив любопытно-вопросительный взгляд Магнитогорыча, он повернулся в его сторону и призывно заявил: «Так будет с каждым, пока мы не наведем порядок в национальном вопросе! Почему нам не помогает Красная армия?» После этого он отвернулся и зашагал дальше в окружении двойной свиты пьяных котов и грязных мальчишек.

Магнитогорыч постоял, раздумывая над услышанными словами, и пошел следом за стариком.

Мальчишки, балуясь, пинали котов ногами, но коты продолжали по очереди обтирать брюки старика, лишь злобно оглядываясь на своих обидчиков.

Магнитогорыч постепенно нагонял компанию. Внезапно крупный рыжий кот, получив сильный пинок по спине, развернулся и, прыгнув на ударившего его мальчишку, повис у него на груди. Мальчишка закричал от испуга, а кот вцепился в тряпку, заменявшую владельцу то ли куртку, то ли рубашку. Магнитогорыч подпрыгнул и, схватив кота за загривок, отшвырнул его в сторону. Кот лениво поднялся и трусцой побежал к остальной мяукающей компании. Мальчишка благодарно посмотрел на Магнитогорыча, наклонился, плюнул ему на туфлю, размазал слюну рукавом тряпки и побежал к своим.

Магнитогорычу стало одиноко, и он повернул домой. Мысли были истреблены кошачьим шествием. По этой причине домой он возвращался с облегченной головой, однако поговорить с кем-нибудь хотелось.

Войдя в парадное, он поднялся и постучал в квартиру Агатангела Ильича. Долго не открывали. Магнитогорыч собирался уже было плюнуть на всякие разговоры и пойти спать, как вдруг с той стороны двери раздался шорох и в проеме появилось миловидное личико девочки-подростка.

– Вы к кому?

– Мне бы хозяина. Агатангела Ильича…

– А его нет. Он на работе. Может, посидите, подождете? Он должен скоро вернуться.

– С удовольствием. – Магнитогорыч протиснулся в коридор.

– Чаю выпьете?

– Да! – решительно ответил гость.

– Проходите на кухню, налево.

Девочка поставила чайник на примус и села за стол рядом с Магнитогорычем.

– А ты кто ж ему будешь? – Магнитогорыч прищурено уставился на девочку.

Она смутилась.

– Никто. Он очень добрый. Спас меня. Приютил. У меня больше никого нет. Оставался старший брат, но он отравился месяц назад. Теперь никого, кроме… папы…

– А как тебя звать?

– Катя.

– А меня Иван Магнитогорыч. Ну, а чем нынче твой… папа занимается?

– Работает в артели и книгу пишет.

– Книгу?! Любопытно… О чем же он пишет?

– Он очень добрый, хочет, чтобы все тоже были добрыми: и звери, и люди, и птицы. Он уже придумал, как это сделать. Уже полкниги написал.

– А я думал, что он столярничает в свободное время…

– Нет, это он раньше занимался… он мне рассказывал, у него там, в кабинете, гробики. Он сам делал… А теперь не делает. Приходит вечером, кушает и книгу пишет…

– О, так у вас, Катенька, оказывается, такая большая квартира: и кухня, и кабинет, и гостиная, наверно?!

– Да, там справа – гостиная, а слева – кабинет…

Магнитогорыч выглянул в коридор и взглянул на двери в комнаты.

Чай вскипел и, несмотря на то, что был он морковным, пился с удовольствием. Разговор шел спокойный, большей частью касавшийся отсутствовавшего профессора и его доброты. Катя рассказывала все, что знала. Магнитогорыч слушал внимательно и серьезно, словно присутствовал на важном собрании или докладе. В гостиной с шумом открылось окно, и от сквозняка хлопнула дверь на кухню. Катя подскочила, сказала: «Я сейчас закрою!» – и выбежала в гостиную. Магнитогорыч, не долго думая, понесся следом, только, когда Катя зашла в гостиную, он сделал два шага дальше и спрятался в кабинете.

Девочка вернулась на кухню и с удивлением посмотрела на пустой табурет и недопитую чашку морковного чая. Постояв в нерешительности пару минут, она решила, что гость, воспользовавшись минутой, ушел домой, и занялась уборкой стола.

Магнитогорыч стоял в кабинете и привыкал к темноте, пытаясь охватить взглядом все темные углы комнаты. Наконец картина относительно прояснилась. У стенки стояли и лежали несколько гробов – это слева, а справа стоял массивный и торжественный стол на львиных лапах, на нем шелестели от сквозняка многочисленные листы бумаги; за столом в углу примостилась узкая софа с пухлой подушечкой.

Магнитогорыч по-лисьи, на цыпочках пробрался к столу и стал всматриваться в бумаги, но ничего разобрать не мог. Почерк у профессора был настолько бисерным, что, вероятно, и при свете читался не без труда. Магнитогорыч взял в руки один листок наугад и подошел с ним к окну. Эта попытка также не принесла результатов. Он с огорчением свернул лист и засунул в карман пиджака.

Из коридора раздался шум. Магнитогорыч застыл на месте. Пришел профессор и о чем-то говорил с Катей. Магнитогорыч инстинктивно стал выискивать место, куда бы спрятаться. В левом углу лежал гроб с крышкой. Раздумывать времени не было – он потихоньку подобрался к нему, сдвинул крышку, залез внутрь и снова закрылся, оставив небольшую щель со стороны окна. Лежать было жестко, но в щель светили звезды, и это слегка утешало и доказывало Ивану Магнитогоровичу вынужденность и временность пребывания в гробу.

Скрипнула дверь, голос Агатангела Ильича пожелал Кате доброй ночи. Потом профессор подошел к софе, накрыл ее простыней, разделся, лег, накрылся пледом и засопел.

Магнитогорыч безразлично внимал сопению и думал о побеге. В щель пытался пробраться какой-то нагло жужжащий комар. Иван Магнитогорыч изо всех сил дул в его сторону, желая сбить его с полета. Комар отлетал немного, но через несколько секунд в щели снова звучало действующее на нервы жужжание. В конце концов Магнитогорыч утомился и решил забыть о комаре, но вредное насекомое подлетало то к правому, то к левому уху, имея определенные антигуманные цели. А Магнитогорыч терпеливо выслушивал назойливый звук присутствия мерзкого насекомого и продолжал пытаться думать о побеге. Вдруг насекомое замолчало, и Магнитогорыч почувствовал на шее точку кровоотсоса. Он со злостью придвинул руку и вмочил по комару, словно тот был его классовым врагом. От удара крышка гроба зашаталась и с грохотом свалилась на пол, Магнитогорыч застыл, как настоящий покойник. Профессор вскочил и включил свет. Фигура, лежащая в гробу, сразу привлекла его внимание.

Магнитогорычу вдруг все стало безразлично, и он, не скрывая того, что живой, смотрел на Агатангела со смешанным чувством презрения и испуга.

– Что вы там делаете? – после недолгой паузы спросил профессор.

– Заблудился, – смело ответил лежащий гость. – А мне здесь нравится.

Пофессор почему-то искренне улыбнулся.

– Вы знаете, – сказал он, – у кавказских народностей существуют милейшие традиции. Там гостю дарят то, что ему нравится. Этот гроб, в общем-то, самый лучший из сделанных мною. Он ваш. Забирайте!

Магнитогорыч непонимающе хлопал глазами. Он не мог понять: шутит ли профессор или издевается.

– Да вставайте же! Берите его и несите домой!

Тон профессора был предельно дружелюбный. Магнитогорыч поднялся и искоса взглянул на гроб.

– Берите, не стесняйтесь! У меня еще есть, да я их и делать умею.

Иван Магнитогорыч нагнулся, взялся рукой за край и потащил на себя.

– Э-э! Вы так Катеньку разбудите! Я сейчас вам подам.

Агатангел Ильич поставил на гроб крышку, перевязал веревкой, поднял и водрузил на согнутую спину Магнитогорыча. Тот, тяжело дыша под относительной моральной тяжестью ноши, направился к выходу. Профессор провел его, внимательно открыв перед самозваным гостем двери. Когда профессор щелкнул замками, с лестничной клетки раздался треск и шум падающего тела. Профессор только сожалеюще покачал головой и пошел спать.

Во мраке ночной лестничной клетки поднялась фигура Ивана Магнитогорыча, почесала ушибленные места, оглянулась во тьме кромешной и замерла, задумавшись. После фигура спустилась на несколько ступенек ниже, взяла в охапку лежавший там гроб и отнесла на первый этаж, где и прислонила его к дверям Товарнова-Вагонского, разогнав дремавших котов и кошек. Проверив прочность установки гроба, Магнитогорыч поднялся к себе. Забрался на кухню, достал из кармана лист, взятый со стола профессора и, включив свет, поднес к глазам. Там находился список людей со странными фамилиями:

...

«Аристотель – 15 руб.

Сократ 2 т. – 4 руб.

Апулей 1 т. – 6 руб.

Софокл 4 т. – 21 руб.»

Магнитогорыч задумался над содержанием и, не поняв его, испугался. Однако испуг был радостным и сулил выгоды.

18

Феодор проснулся рано оттого, что клопы продолжали ползти с верхнего этажа вниз. Говорить о клопах с Апологеттой он больше не решался, но уважал ее вследствие этого все меньше и меньше. Умывшись и одевшись, Феодор взял на кухне кости для Муськи и направился во флигель. Выйдя из квартиры, он внезапно остолбенел и уставился на гроб, прислоненный возле двери Товарнова-Вагонского. «Хоть и нудный был, а все одно человека жалко! – пронеслась скорбная мысль в свежем спросонья мозгу Феодора. – Надо бы его уважить последним вниманием!» Феодор отнес кости обратно на кухню, приоделся посерьезнее и потопал наверх. Постучал к Бухманду. Тот открыл не сразу.

– Уважаемый, сосед наш Господу душу отдал. Надо бы на венок собрать… – вежливо сказал Феодор.

– Какой сосед?! – недовольно переспросил Бухманд, обдумывая, как бы отказаться от пожертвования.

– С первого этажа, Товарнов-Вагонский…

– Как, в самом деле он? – оживился Бухманд, сначала улыбнувшись, потом резко переменив выражение лица на скорбное. – Горе! Вы позволите, я сам венок ему куплю, от себя лично…

– Пожалуйста! – пожал плечами Феодор, подумав, что еще сохранились на Руси жалостливые и участливые люди, готовые последнее отдать в память об уходящих.

«А может, покойник хорошим был?» – пронеслась еще одна догадка в мозгу Феодора.

Следующая дверь принадлежала квартире Магнитогорыча, но он не открыл, будучи глубоко погруженным в сон. Апологетта, прослышав о горе, налила Феодору чашку водки и оставила его у себя утешать.

Вниз по лестнице пронесся довольный и радостный Бухманд и, задержавшись на мгновение у гроба на первом этаже, выбежал на улицу. Через час рядом с гробом гордо стоял красивый пышный венок с алой лентой, на которой было написано: «Бывшему члену Союза истинно русского народа Товарнову-Вагонскому от скорбящего еврейства. Бухманд».

Дом № 8 полностью проснулся и молча скорбил. Бухманд, позавтракав, спустился вниз и сел на скамеечке под окнами покойника в ожидании похорон. Радостные мысли роились в его маленькой голове и уносились в будущее. Он сидел, счастливо щурясь и почесывая лопатки, словно из них вот-вот должны были показаться первые перышки ангельских крыльев.

Из парадного не спеша вышел покрасневший и припухший Феодор. Увидев Бухманда, он остановился, поводил по нему глазами, словно утюгом, потом наконец сфокусировал взгляд на глазах Бухманда и дребезжащим голосом спросил: «Музыка будет?»

Бухманд пожал плечами и задумался о музыке, перебирая в голове фамилии известных композиторов.

Феодор продолжал стоять, ожидая внятного ответа. Не дождавшись, он высказал:

– По-людски ж надо, с трубами и барабаном…

Лицо Бухманда озарилось.

– У пожарников есть трубы и барабан!

– А где они живут?

– Угол Российского тупика и Великого Болотного проспекта.

Феодор сосредоточил взгляд и тронулся в путь. Через час он вернулся в сопровождении шести человек с музыкальными инструментами. Они поднялись к Апологетте. Вскоре из ее окна донесся смех, потом духовой оркестр сыграл несколько вальсов, включая «Прощание славянки». Снова донесся смех хозяйки. Потом наступила тишина, хлопнули двери, и оркестр пожарников вышел на улицу. Они построились под окнами покойника и стали разыгрываться. Вышли на улицу и Феодор с Апологеттой. Главный пожарник взмахнул тромбоном, и траурный вопль какой-то трубы покрыл безмятежную тишину Низкопоклонного переулка. Прохожие остановились и подошли. Постепенно собралась толпа и стала шептаться. Бухманд вскочил со скамейки, сбегал в парадное и вынес траурный венок во двор, установив его справа от двери. Толпа перебралась поближе к венку и с восторгом отдалась обсуждению надписи на ленте.

Оркестр продолжал выводить скорбные звуки. Вдруг окно квартиры покойника распахнулось, и в оркестр один за другим полетели вопящие коты. Все словно окаменели. Трубы выдохнули последние звуки и замолкли. Коты, ударившись о пожарных, быстро приходили в себя и запрыгивали обратно в окно. Вскоре они перестали вылетать. Оцепенение толпы еще не прошло, когда из окна выглянуло заспанное, как мятая подушка, лицо Товарнова-Вагонского. Апологетта, увидев лицо, закричала. Феодор зашатался.

– Умер кто? – заторможенно спросил Товарнов-Вагонский.

– Вы, вы умерли! – убежденно заверил его Бухманд.

Лицо скрылось в глубине комнаты, потом из парадного раздался грохот падающего гроба. На крыльце появился Товарнов-Вагонский в сиреневой пижаме на подтяжках: он ступал медленно, словно еще сам сомневался, живой он или нет. Заметив венок, он подошел к нему и, наклонившись, прочитал. Лицо его позеленело. Он покосился на Бухманда и зашел обратно в парадное.

Бухманд чесал за ухом. Неожиданно из парадного выскочил неудавшийся покойник с толстым рыжим котом в руке и бросился к Бухманду. Держа кота за хвост, он раскручивал визжащее животное и бил им по лицу Бухманда.

Бухманд закрывался руками, но кот со злости выпускал когти и оставлял на руках кровавые полосы.

– Я тебе покажу, как меня хоронить! – кричал Товарнов-Вагонский, продолжая лупить Бухманда котом. – Я тебя научу жить по-новому! Я тебе все припомню! И валерьянку, и другие запахи! Ты у меня забудешь, где живешь! Я потребую перенести в твою квартиру общественный туалет!

Толпа ожила и с интересом наблюдала за необычной сценой. Только пожарники глядели хмуро и не знали, что делать. Бухманд уже безжизненно лежал у скамейки, а его враг все продолжал лупить его по лицу уже замолкшим рыжим котом. Наконец, после очередного удара, Товарнов-Вагонский оставил животное, а сам скрылся в парадном, однако ненадолго. Он выволок оттуда пустой гроб, затолкал в него Бухманда, а под голову запихнул рыжего кота. Потом с торжествующим видом повернулся к пожарникам и, радостно сверкая глазами, выкрикнул: «Играйте!!!»

Пожарники пошептались и заиграли что-то маршевое.

Товарнов-Вагонский повернулся к толпе.

– Несите! – крикнул он, указывая на гроб. Толпа не отреагировала. Он снова заскочил в парадное и появился с новым котом в руке. Угрожающе раскручивая животное, он приблизился к толпе и требовательно обратился уже к определенным ее представителям. Те, испугавшись, нехотя подняли гроб.

Товарнов-Вагонский, войдя в неистовый раж, командовал, словно профессиональный распорядитель похорон.

– А теперь несите на кладбище! – крикнул он, подтвердив направление еще разок призывающим жестом костлявой руки.

Процессия тронулась. За гробом шагали пожарники, на ходу играя печальные мелодии. Далее шествовала толпа.

Товарнов-Вагонский, сделав несколько шагов за гробом, вернулся и, довольно потирая руки, зашел в парадное.

Как ни странно, но Бухманда действительно похоронили, закопав в заранее приготовленной для какого-то умирающего больного яме. Рыжий кот, заменявший Бухманду последнюю подушку, по дороге ожил и, с визгом выпрыгнув из гроба, стрелой умчался назад на Низкопоклонный, где с разбега залетел в окно Товарнова-Вагонского.

Поздним вечером, когда стемнело, у дома затормозила машина и какие-то люди забрали Товарнова-Вагонского и, посадив его в грузовик, прежде чем уехать, еще долго отбивались от котов, запрыгивавших в кузов и в кабину. На следующее утро жители дома № 8 заметили, что двери в квартиру Товарнова-Вагонского опечатаны.

С тех пор Товарнов-Вагонский больше не появлялся. Коты, жившие под его дверью, в течение месяца исхудали и поумирали. Со смертью последнего кота ушла и память об его стихийном хозяине. Единственное, что напоминало иногда о происшедшем, – легкий запах валерьянки, до сих пор витавший в парадном.

19

Был один из дней недели. Точнее вечер. Агатангел Ильич сидел за письменным столом. Держа в руке карандаш, он поочередно то думал, то писал. Мелкий почерк бисером покрывал сверху вниз листы бумаги. Иногда профессор переставал думать и писать. Он улыбался, разглядывая исписанные листы, и радовался. Так мысль ушедшая всегда волнует сердце постепенно. Иногда он думал не о том, что писал, а о самих мыслях, об их сущности и великой способности оставаться невидимыми, неощутимыми, нематериализовавшимися. «Мысль – это свободное движение разума в словесных частях его», – подумал Агатангел. После этого вывода он решил подумать еще о чем-нибудь таком:

«Мысль о единении духовного с материальным есть не что иное, как вечная мечта человека о гармонии. Следовательно, всякая гармония начинается с мысли о ней, а раз человечество за все прошедшие века дальше мысли не двинулось, следовательно, человечеству и без гармонии хорошо. Из вышеподуманного исходит то, что человек думает всегда о том, чего ему хочется, но в чем на самом деле он нуждается. Следующий вывод: мысль – это единица социально-опасного процесса, приводящего человека к пьянству или буйству. Мысль – это продукт сомнения. Для того чтобы избежать сомнительных мыслей, человек должен иметь сборник правил и ответов на любые вопросы, составленный в строго убеждающей форме».

В дверь постучали. Агатангел Ильич отвлекся от мышления. Пришел дворник Феодор, стеснительно пряча руки за спиной.

– Можно? – спросил он.

– Пожалуйста, проходите! – приветливо встретил его профессор.

– Я тут с… – Феодор вытащил из-за спины бутылку водки.

Агатангел провел гостя в кухню и усадил на табурет у стола. Достал чашки. Феодор открыл и налил.

– Я от сомнения к вам пришел… – начал он и запнулся. – Вот многого уразуметь не могу. Вещи творятся, а я их ни в толк, никуда… как бы это… ну…

Агатангел вспомнил свои недавние мысли и улыбнулся.

– А о чем вы сейчас думаете? – спросил он.

– Да в том-то и беда, что сразу о многом как бы. Вот и о похоронах, что были на днях, о жизни, о бабах. Мне бы как-то уразуметь все это…

– А о похоронах-то я толком и не знаю ничего. Расскажите, будьте добры!

– Да че там рассказывать! Утром вышел к Муське, гляжу – у двери Товарского-Вагонного гроб приставлен. Я решил, что раз приставлен, так не зря, и пошел по жильцам на венок собирать. Еврей сверху, Бухманд, кажись, таким добрым оказался, пошел сам венок купить. Принес. Музыку позвали. Играть начали; а тот живым оказался. Взял кота и избил Бухманда насмерть, и похоронили его сразу… А этого Тобарского увезли ночью…

– Гроб?! А какой из себя гроб был?

– Да какой? Обычный, с крышкой. Обивка дорогая, красная с черным, и такой он вроде широкий в се редке.

Агатангел прикусил от догадки губу и выпил водки.

– Но это, уважаемый, меня волнует меньше, чем бабы. Вот об тех бы что узнать!

– А что же именно вас в них волнует?

– Да ихнее мозговое устройство… Отчего это они так разно ведут себя, и вот говорят о всем, о душе, о доброте, а сами одного хотят: из тебя все жизненные соки взять…

Агатангел слушал уже невнимательно. Он думал о гробе, с которого начались похороны. Гроб наверняка был тот самый, который он подарил Магнитогорычу. Но почему он оказался у двери Товарнова-Вагонского?! Неужели специально?!

– Так вот что вы про это думаете?

– Да вы знаете, мне самому в этом никак не разобраться. Путаное это дело. Философия и та проще: ведь на каждый философский вопрос можно дать философский ответ, а тут как ни думай, а ответа не найдешь…

– Так я и думал! Бабы, они для путаницы и сомнений созданы, были б на земле одни мужики – тогда б и лад наступил, и хорошо бы стало. Ни тебе всяких грехов, ни разлада…

Феодор замолчал, задумался и осушил чашку, негромко крякнув.

– Да, наверно, да… – поддакивал Агатангел, снова задумавшись о чем-то своем.

Вскоре бутылка изошла водкой, отчего Феодор встал, попрощался и ушел.

Профессор посидел еще чуток на кухне, размышляя о странных похоронах, на которых гробы и венки появляются раньше, чем покойник. Перед тем как лечь спать, он подошел к Катеньке и сказал:

– Ты, Катенька, больше этого соседа, что приходил, не пускай! Говори, что я не велел. Беда от него может быть. Нехороший человек. Ну, спи теперь! Доброй ночи!

20

За последние дни дух Магнитогорыча поднялся, как пар в котле. Он ходил, радостно выбрасывая вперед носки ног, словно генерал, марширующий на параде впереди всех. В его пронзительном взгляде светилась теперь и какая-то снисходительная усмешка. Возникло постоянное желание бить себя в грудь, ничего при этом не говоря и не объясняя. Магнитогорыч думал, что Наполеон после каждой победы подолгу молча бил себя в грудь в знак того, что собой был доволен. Магнитогорыч был доволен собой больше, чем Наполеон. Он шел, внутренне трепеща от гордости за все свое прошлое, заканчивавшееся вчерашним днем. Так и хотелось ему крикнуть: «Смотрите, кто идет! Смотрите и путайтесь в догадках, чего от меня ожидать!!!» Сделав несколько ходок вдоль Липковского бульвара, он зашел в свой подъезд и постучал в квартиру Мудренова. Дверь приоткрыла Катя.

– Добрый день! – бодро прозвенел голос Магнитогорыча. – Папа дома?

– Нет и скоро не будет, – прохладно ответила Катя, сама стесняясь своего невежливого тона.

– Жаль, жаль… А я так хотел с ним поговорить… Ну, может хоть чаем угостите?

– Папа не велел никого впускать без него.

– Ну, меня-то ты знаешь! Чего соседей бояться?! Поговорим, а там, глядишь, и папа подойдет, а у меня для него новостей интересных много…

Катя долго колебалась прежде чем впустить Магнитогорыча. Наконец сдалась. Не в ее природе было отказывать людям, не зная причины. Она провела Магнитогорыча на кухню.

– Давай, Катенька, в кабинете чайком побалуемся, там светлее, окна…

– Хорошо, – Катя пожала плечиками. – Проходите, садитесь там, а я сейчас приготовлю.

Магнитогорыч зашел в уже знакомые двери, подошел к столу и принялся разглядывать рукописи. На одном листе, лежавшем сверху, было написано только несколько строчек. Магнитогорыч прочитал:

«Не оттого счастье возникает, что в природе оно существует, а оттого, что люди, не зная значения этого слова, называют им всяческие положительные происшествия. Стало быть, любую мелкую, но радостную оказию человек имеет право счастьем назвать, как равно и нечто великое в своей жизни…»

– Хм… забавно, – прошептал Магнитогорыч. – Философствует… дофилософствуется у меня…

Зашла Катя с подносом, на котором стояли две чашки с кипятком и чайник с заваркой.

Чай пили молча. Магнитогорыч хлюпал губами и искоса поглядывал на Катю. Она стеснительно смотрела в одну точку.

Магнитогорыч окинул взглядом комнату. С тех пор как он здесь побывал, ничего не изменилось, разве что исчез гроб, лежавший в углу под окном, но и то этот гроб прошел через спину и руки Магнитогорыча. Как ни странно, но после того, что здесь произошло, Магнитогорыч чувствовал себя в этой комнате чуть ли не хозяином. Все предметы казались близкими и дорогими. В разряд предметов этой комнаты Магнитогорыч мысленно отнес и Катю.

– Катя, а что, по-твоему, самое главное в жизни? – Он пристально посмотрел на девочку, изобразив на лице подобие доброй улыбки.

– Любовь… – Катя покраснела.

– А что есть любовь? – спросил гость.

– Не знаю… Это…

– Вот что это! – резко выговорил Магнитогорыч и, схватив девочку, бросил ее на софу.

Треск рвущегося платья был тотчас заглушен криком Кати. Магнитогорыч с силой ударил ее по лицу и зажал рукой рот.

Больше никто не кричал. Через час хлопнула дверь, и Магнитогорыч с прокушенной ладонью зашел в свою квартиру. Наспех перевязав ладонь полоской из старой простыни, он лег спать. Спалось плохо. Постоянно снились крысы с голубыми женскими глазами. Приходилось ворочаться, разгоняя грызунов.

Профессор вернулся домой за полночь. Тихонько открыл двери и на цыпочках прошел в кабинет. Остановился на мгновение взглянуть, хорошо ли укрыта одеялом Катя.

Утром проснулся поздно и удивился необычной в такое время тишине. Оделся и вышел из кабинета. Катя неподвижно лежала на кровати, неестественно свесив руки. Лицо ее было мертвенно-бледным. В глаза бросились пустой пузырек из-под уксусной эссенции и обрывок бумаги, лежащие на тумбочке.

Кровь замерла в жилах профессора. Он боязливо сделал два шага к тумбочке и взял в руки обрывок бумаги.

«Милый папа! Я тебе очень благодарна. Я люблю тебя. Я виновата, что тебя не послушалась и впустила его. Я не хочу больше жить на свете. Здесь, кроме тебя, никому верить нельзя. До свидания, милый папа. Прости!»

Мудренов судорожно смял записку и, опустив голову, вышел из квартиры. Через четверть часа он был в мастерской артели. Не обращая внимания на рабочих, он стал внимательно рассматривать гробы, стоявшие один на другом в три ряда. Глухонемые, еще ни разу не видевшие профессора в таком состоянии, взволнованно следили за его действиями. Он выбрал самый маленький, вытащил его к двери и присел на корточки, отрешенно уставившись в пол. Глухонемые осторожно подошли и стали полукругом вокруг профессора. Они боялись побеспокоить его, но терпеливо ждали. Наконец один из рабочих подошел и дотронулся до плеча. Профессор, не поднимая головы, протянул ему записку. Тот прочитал и с каменным лицом передал рядом стоявшему. Записка обошла всех. Рабочие стояли со скорбными лицами, не двигаясь.

Профессор встал, попытался одновременно поднять и гроб, и крышку. Рабочие учтиво подвинули его и сами взяли гроб.

Мудренов вышел на улицу, остальные двинулись за ним. Когда поднялись на второй этаж, навстречу вышел Магнитогорыч с перевязанной рукой. Профессор, увидев его, запылал злобой. Он с силой дал ему оплеуху. Хотел ударить еще раз, но Магнитогорыч не собирался ждать второго удара. Оттолкнув глухонемых, он помчался вниз, перепрыгивая через ступеньки. Профессор, сжав кулаки, смотрел ему вслед. Глухонемые переглянулись и обменялись знаками своего безмолвного языка.

Катю отпевали в маленькой церквушке. Старик-поп, дребезжа голосом, помахивал кадилом. На клиросе приятно и скорбно пели женщины в черном. Вокруг гроба стояли Мудренов и артель в полном сборе. Низенький рабочий, когда-то подавший Агатангелу Ильичу книгу учета, стоял у самого гроба и утирал рукой слезы.

21

Магнитогорыч, бледный, нервно оглядываясь по сторонам, зашел в подъезд и забежал на свой этаж, лихорадочно закрыв за собой двери. Около часа он выводил на листах бумаги дрожащей рукой неровные строки. Потом свернул листы в трубочку и, спрятав их во внутреннем кармане пиджака, выбежал из квартиры. Перед выходом из подъезда он выглянул и посмотрел по сторонам. Как будто все было спокойно. Быстрой походкой он направился в центр города. Мурашки беспрерывно бегали по спине, царапая нервные окончания. Бил озноб, дергалось левое плечо. Магнитогорыч все ускорял и ускорял шаг. Он смертельно боялся оглянуться и, напрягая шею, продолжал мчаться вперед. Нервное напряжение доходило до предела. Испуг пересилил боязнь, он обернулся и, к своему ужасу, заметил толпу людей, быстро идущих в его направлении. Ноги без сигнала рванули вперед, и Магнитогорыч уже бежал, бежал рывками, натыкаясь на прохожих. Через несколько минут он залетел в небольшой домик. Не отдышавшись, зашел в кабинет.

– Что-то вы раньше, чем договаривались! – улыбаясь, воскликнул толстенький мужчина с родинкой на носу.

– Здравствуйте, «дядя Ваня»! – тяжело дыша, выпалил Магнитогорыч.

– Ну, что у вас?

– Вот… очень много. Нашел врага… У него список сообщников… Вот здесь все. – Магнитогорыч вручил «дяде Ване» свернутые в трубочку бумаги.

– Список где? – заинтересованно спросил хозяин кабинета.

– Вот, вот он, – Магнитогорыч вытащил из трубочки один из листов.

«Дядя Ваня» углубился в чтение, но через минуту в недоумении поднял глаза на гостя.

– Что это? – строго спросил он.

– Список… – уже тише ответил Магнитогорыч.

– Список кого?

– С-с-сообщников…

– Аристотель, Апулей… сообщники? А может, соавторы? Может, братья во Христе? Вы меня разочаровываете. Где остальные бумаги?

Через минут десять «дядя Ваня» снова заговорил, но уже мягче и спокойнее.

– Здесь есть интересные моменты, но вы их не полностью раскрыли. Нас интересует книга. Точнее, лично меня она интересует. Я очень читать люблю, в отличие от вас. У вас действительно хорошие с ним отношения?

– Да, отличные. Мы с ним подружились с первого дня знакомства.

– И книгу он вам даст почитать?

– Конечно.

– Ну что ж. Это хорошо. Принесете ее мне на денек. Да! Какое имя вы себе выбрали?

– В каком смысле?!

– В смысле учета в нашей картотеке. Вы Тургенева любите?

– Наверно… – Магнитогорыч нерешительно закивал.

– Отлично. Зарегистрируем вас под именем «Герасим». Через неделю жду. Вы свободны.

Магнитогорыч нехотя встал и вышел из кабинета. Постояв некоторое время в коридоре, он обратился к дежурному в штатском с просьбой выглянуть и посмотреть, нет ли людей на улице. Дежурный охотно выглянул и понимающе кивнул: «Чисто!» Магнитогорыч мотнул головой, как бы сам себе что-то говоря, и вышел.

Вокруг действительно никого не было. Он медленно пошел окольными путями в сторону Низкопоклонного. Ветер задышал порывисто и тяжело. Небо впереди нависало грозовыми тучами и, казалось, с каждой минутой спускалось все ниже и ниже, грозя раздавить весь город своей темной массой. Магнитогорыча снова стал бить нервный озноб. Он прибавил шагу. Где-то, пока вдали, сверкнула вспышкой фотографического магния перекошенная молния, и негромко заворчал далекий гром.

Магнитогорыч, поминутно оглядываясь, продолжал свой путь. Позади остались и Великий Болотный проспект, и Российский тупик. Он вышел на Липковский бульвар и, немного успокоившись, зашагал, не глядя себе под ноги и то и дело попадая в лужи.

Мрачные стены домов безмолвно склонялись над дорогой. Вдруг крупные капли дождя дробью застучали по всему земному. Тихо зашелестела вода, стекая по стенам с крыш. Лужи ожили и покрылись рябью. Магнитогорыч зашагал быстрее.

Чья-то сильная рука неожиданно схватила его за плечо и затянула в проходной двор. Он хотел крикнуть, но спазм судорогой ухватил за горло.

Магнитогорыч бросил злобный взгляд на того, кто его схватил. Это был человек небольшого роста в темном плаще-накидке. Он, не моргая, смотрел в глаза Магнитогорычу, будто собирался там что-то высмотреть.

– Я ни при чем! Вы ошиблись! Я не… – сдавленным голосом хрипел Магнитогорыч, но незнакомец продолжал крепко держать его за плечо и смотреть ему в глаза.

Тут скрипнула дверь, выходившая в проходной двор, и из нее вышло еще несколько человек. Они молча окружили Магнитогорыча. Один из них, низкорослый и широкоплечий, сделал шаг вперед и, вцепившись рукой в предплечье, подтолкнул Магнитогорыча к двери. Остальные придвинулись плотнее, и вся масса человеческих тел, не внимая слабому сопротивлению Магнитогорыча, исчезла в дверном проеме.

Магнитогорыч с испугом вглядывался в темноту помещения, пытаясь понять, где он находится. Предплечье ныло от впившихся в него пальцев рослого незнакомца. Вдруг загорелся свет. Рослый отпустил предплечье, Магнитогорыч сразу обмяк, ссутулился и тупо уставился в пол. Пытаясь не поднимать голову, он осмотрелся и понял, что находится в той самой мастерской, где работает Мудренов. Угол помещения занимали три ряда новеньких гробов. Аккуратно стояли верстаки. Он поднял голову и ощутил на себе хмурые взгляды всех своих преследователей.

«Что им от меня надо? – лихорадочно вернулся к реальности Магнитогорыч. – Какое они имеют ко всему отношение? Нет, надо удирать от этих немых истуканов. От них добра не жди».

Магнитогорыч взглянул на дверь, через которую они вошли, и заметил, что она не заперта. Он собрал все свои силы, прыгнул на стоящего рядом глухонемого, сбил его с ног весом своего тела и побежал к двери. Низкорослый рабочий метнулся к ближнему верстаку, схватил рубанок и с силой бросил его вслед Магнитогорычу, издав какой-то непонятный звук. Раздался глухой щелчок. Рубанок отлетел от головы Магнитогорыча на пол. Магнитогорыч на какое-то мгновение замер и стал медленно оседать. Глухонемые продолжали стоять неподвижно. Только низкорослый подошел к лежавшему на спине Магнитогорычу, пристально посмотрел на его лицо, потом повернулся к остальным и показал им скрещенные над головой руки. Они подошли и тоже посмотрели в открытые глаза Магнитогорыча. Низкорослый наклонился и закрыл глаза.

22

Утро после грозы всегда радует свежестью воздуха. Природа словно просит прощения за предыдущую непогоду и пытается задобрить на время все живое.

Феодор проснулся небывало рано, но сразу же почувствовал бодрость и, умывшись и одевшись, вышел во двор подышать утренней прохладой. Внимание его привлекла бумажка, болтавшаяся на углу дома. Дворник подошел и с интересом прочитал ее.

«Срочно и дешево продается мебель по адресу: Низкопоклонный пер., 8, кв. 4».

– Э-э, да там же профессор живет! Чего ж это он распродается? – мучался мыслью Феодор.

Не найдя в голове ответа, он поспешил на второй этаж и постучал в двери Агатангела Ильича.

– Слушаю вас! – открыв двери, серьезно сказал хозяин квартиры.

– Вы что ж… мебель продаете зачем?..

– Уезжаю я отсюда, уважаемый. Не могу больше с изуверами жить. Единственную чистую душу на весь город и ту загубили! Уеду!

Феодору стало грустно, он стоял, понурив голову.

– Да проходите уж вы! – пригласил Агатангел. – Горе у меня, да вы знаете, наверно…

– Да.

– Вот чемоданы уже уложил, вещи упакованы.

– И куда ж?

– Не знаю еще. На вокзале спрошу, куда сейчас поезда ходят, там и решу.

Феодор совершенно огорчился. Собирался уезжать навсегда единственный человек, которого он уважал и ценил и о котором всегда в мыслях заботился. «Что ли самому уехать тоже?» – возникла у Феодора внезапная, еще не выношенная мысль.

– А вы остаетесь? – спросил Агатангел.

Дворник пожал плечами.

– Не знаю, – помолчав, ответил он. – Искать, оно, конечно, всегда надо. Страждущий да обрящет. А вы б меня с собой взяли?

– Конечно, но зачем вам эти хлопоты?!

Феодор задумался об Апологетте.

– Вы не уходите еще! – попросил он профессора, вышел на площадку и постучался к Апологетте. Та открыла заспанная и простоволосая.

– Поля! Извиняй, на минутку я… Подари мне свой пальтрет, у тебя ж он все равно в природе есть.

– Что? – удивленно переспросила Апологетта, но, не дождавшись повторения, сонно кивнула головой и сказала: «Сейчас».

Пропала на минуту и вернулась с фотографической карточкой.

– Благодарствую! – бросил Феодор, схватил карточку и побежал к себе.

Апологетта непонимающе посмотрела ему вслед и пошла досыпать.

Феодор зашел к себе, подошел к образам, отдернул занавеску, поцеловал фотографию в лицо Апологетты и поставил ее между Христом и Богоматерью.

– Причисляю тебя к святым! – затараторил он себе под нос. – И отлучаю от сознания и души своей, более ни в одного Бога не верующей.

После этого он поднес руку ко лбу, одернул ее резко, тяжело вздохнул и, собравшись с силами, плюнул сначала в Иисуса, потом в Богоматерь, потом в лицо улыбающейся фотографической Апологетте. После этого он задернул занавеску и достал старый вещевой мешок. Напихав в него свое немногочисленное добро, он нацарапал карандашом записку и, взяв вещмешок, вышел из квартиры. Перед тем как зайти к профессору, он вставил записку в дверь Апологетты.

– Я уж собрался… – сказал Феодор открывшему двери Мудренову.

– Ну что ж, покупателя на мебель ждать не будем.

Через пять минут двое людей, один из которых нес вещмешок, а другой два фанерных чемодана, вышли из дома номер восемь и навсегда исчезли с Низкопоклонного переулка.

Апологетта, выйдя на лестничную площадку в три часа пополудни, обнаружила записку взволнованного содержания.

«Незабываемая! Дух мой истрепался от неверия и сомнений. От нужды бежав, горе людское видеть продолжаю. Оттого мне делается смутно и тоска гложет. Решил я с соседом нашим поискать чего для жизни лучшего, оттого и завещаю тебе помнить меня и кормить собаку мою Муську, что во флигеле живет. Обретя то, что искать будем, знать дам письмом. То ли с Богом, то ли без. Твой Феодор».

За месяц, прошедший со дня горестного плача Апологетты над запиской, произошло много событий. Открылось, но осталось непонятным убийство Магнитогорыча. Злые языки связали это убийство с исчезновением двух жильцов из дома покойного. Глухонемые, продав все гробы, инструмент и что-то еще, переехали в соседний город и открыли мастерскую по изготовлению заборов под названием «Простор». Люди в темном заходили несколько раз в квартиру Мудренова и искали в ней неизвестное. Потом ее опечатали и забыли. Оставалась жить в том доме одна Апологетта, но как-то утром пришел к ней пожарник и показал бумагу, в коей написано было, что дом отсырел по неизвестной причине и следует съезжать, иначе он рухнет или еще что-нибудь может случиться. Перед тем как покинуть дом, Апологетта зашла во флигель и выпустила исхудавшую Муську на волю.

Через день дом действительно рухнул, а на его месте необычайно быстро принялось расти дерево. Дерево оказалось яблоней и каждый год устраивало роскошное цветение, плодов при этом не принося.

...

1984 год

Сливки общества и фрукты моря

Лучшее лекарство от болезни – это сюрприз! Конечно, есть такие болезни, от каких никакой сюрприз не поможет. И наоборот, есть такие сюрпризы, что хуже любой болезни. Но мы не об этом.

В 17–00 Алина получила новые анализы и сразу бегом к своему врачу Елене Сафроновне. Та руками всплеснула, заулыбалась.

– Все чисто! Просто неправильный диагноз! – сказала она радостным голосом. – А где это вы такие хорошенькие джинсы купили?

Алину бросило в жар. Вопрос про джинсы она пропустила мимо ушей. Выхватила бумажки из рук врача, проверила – ее ли фамилия стоит на результатах анализа. Мало ли что, вдруг опять ошибка, только в этот раз более банальная – ей на руки выдали чужие анализы.

Но фамилия на бумажках стояла правильная – Полуденная. А значит, короткая жизнь отменялась! Можно снова готовиться к долгой!

И не жалко было трех тысяч гривен и двух месяцев приема капсул, купить которые можно было только на дому у непонятного мужчины, совсем не похожего на фармаколога, и только после телефонного звонка ее врача. Как все запутано иногда в нашей жизни. Об этих капсулах другой знакомый врач Алины вообще никогда не слышал, но теперь и Алине можно о них забыть, как и о страшном, но ошибочном диагнозе.

«А может, просто развела меня врач на эти три тысячи?!» – возникла у Алины мысль, но Алина отмахнулась от нее, как от мухи. Главное ведь не это. Главное, что теперь ей можно все! И пиво с раками, и шампанское с дольками ананасов и кусочком черного шоколада, и новые свидания, необязательные, нерегулярные, а скорее «витаминные».

От врача Алинка вышла легко, словно от массажиста. И сразу в парикмахерскую к Веронике. Вероника нежными руками мыла русые волосы Алины и слушала ее чудесную историю. Слушала и кивала. А Алина следила в зеркале за кивками Вероники и продолжала говорить, и голос ее ей самой нравился сегодня – такой звонкий, такой чистый!

– Это надо отпраздновать! – вконец завороженная рассказанной чудесной историей выдохнула Вероника. – Сегодня же! Что-нибудь сумасбродное вытворить!

Алина усмехнулась. Через недельку у нее день рождения, тридцать лет. Она на этот день пятьсот долларов отложила. Но праздновать она начнет прямо сегодня, ведь сегодня тоже что-то вроде второго дня рождения!

«Куда бы пойти?» – задумалась она, слушая ритмичные металлические щелчки острых ножниц в уверенных ручках Вероники.

– Ты знаешь, на Подоле новый клуб открылся! Говорят – прелесть! – защебетала Вероника, словно подслушав мысли Алины. – Там каждую ночь новая программа и куча сюрпризов.

Уточнив у Вероники приблизительный адрес (точной информацией Вероника никогда не владела), Алина молча досидела до окончания приятного парикмахерского процесса. Заплатила, поцеловала Веронику в щечку и, игриво махнув ручкой, вышла.

Уже на улице остановилась. Задумалась: кого потянуть сегодня с собой в этот новый клуб. Выбор остановила на Леле. Во-первых, Леле сейчас хреново: она мужнину машину на днях разбила, а пока объяснялась с партнером по аварии, у нее из разбитой машины сумочку с деньгами и документами утащили. В общем, она тоже нуждается в празднике. Тут же ей и позвонила – благо, после аварии Леля мобильник в руке держала, а то бы и его свистнули. Договорились на 23–00 внизу у фуникулера. Ну а оттуда, судя по рассказам Вероники, десять-пятнадцать минут пешком. Короче говоря, вечерняя моционная прогулка.

По возвращении домой Алина улеглась в теплую ванну. Ванная комната была у нее с окном. За окном желтели листья тополя, дотянувшегося пару лет назад до ее третьего этажа.

Ванна у Алины была огромная, «двуспальная». И о чем только она думала, когда кивнула на предложение молодого дизайнера. Может, он собирался составить ей компанию в этой ванне после окончания ремонта? Алина усмехнулась, ударила ладошкой по воде – брызги полетели на перламутровый кафель стенки.

– Жизнь только начинается! – прошептала она и огляделась по сторонам.

Эта ванная комната вполне могла быть кухней-столовой. До ремонта, кажется, именно так и было. Ремонт оплачивал ее предпоследний муж, Саша. Ему нравилось именно оплачивать, безразлично что. Иногда они ходили в дорогие бутики, где Алина выбирала себе пару платьев на пару тысяч долларов, а он гордо протягивал менеджеру бутика кредитку и просил крепкого кофе.

В принципе, Сашу Алина терпела с меньшим напряжением, чем своего последнего гражданского мужа Алексея. Саша был незатейлив и не назойлив. Он почему-то считал, что жена должна быть капризной и обращать внимание на ее капризы – прямая обязанность мужа. Алина, чтобы порадовать его, выдумывала всяческие капризы, требовала чего-нибудь особенного в неурочный час, но в конце концов ей это надоело. Ее капризы закончились, и обеспокоенный Саша стал подозревать жену в измене. На самом деле у Алины в этот момент никого не было, но ревнивый вариант мужа Саши ей очень не понравился, и она с ним развелась. Ушел он по-доброму, оставив ей и квартиру, и мебель. Полгода спустя на место Саши она впустила Алексея, молодого, моложе ее на два года, члена правления какого-то мелкого банка. Алексей приехал в Киев из Одессы. Жил у друзей отца на Прорезной, пока не перебрался к Алине. Перебрался как-то слишком легко. Заходил, иногда ночевал, и вдруг в один момент Алина поняла: он к ней переселился. На стеклянной полочке под зеркалом в ванной появился отдельный стакан с тремя зубными щетками, мятной зубной пастой. Рядом спортивный дезодорант, помазок, крем для бритья. Так много мелких чужих предметов гигиены! Это не могло не броситься в глаза.

Алина довольно быстро поняла, что еще слишком молода, чтобы заводить себе партнеров младше себя самой. После двух месяцев Алексей не моргнув глазом выслушал от Алины мини-лекцию о том, что у них, кроме постели, нет больше ничего общего. Удивительно, он даже несколько раз кивнул, соглашаясь с доводами Алины. Потом за какие-то полчаса собрал свои вещички и ушел. «Вещичек» у него оказалось немного. Кстати, больше всего в квартире у Алины он любил эту «двуспальную» ванну. Когда они принимали эту ванну вдвоем, в ней оставалось еще место для третьего. Эта мысль всегда вызывала у Алины саркастическую улыбку, которую Алексей принимал на свой счет.

После ухода Алексея Алина утроила генеральную уборку. Вот-вот начиналось лето. Она несколько часов мыла окна, полы, вытирала пыль. А наутро проснулась в совершенно разбитом состоянии с головной болью. И поехала к своему врачу. Лучше бы она переждала пару часов да занялась бы своими делами. По крайней мере, не было бы у нее самого мрачного лета в жизни!

Но, ура (!), все позади. И лето позади. Надо наверстывать упущенные удовольствия жизни!

На встречу Алина и Леля опоздали одновременно на пятнадцать минут. Посмеялись по этому поводу и отправились, не спеша, в сторону нового ночного клуба, на ходу осматривая полуукрадкой наряды друг друга.

Добраться до него оказалось делом несложным. Казалось, он освещает своей горящей рекламой всю коротенькую улицу, ведущую к Набережно-Крещатицкой, к Днепру.

Внутри жизнь только начиналась под спокойную «лаунджевую» музыку. Народ только-только подходил. Алина и Леля взяли по коктейлю и устроились за удобным низеньким столиком под зеркальной стеной.

– Ты с машиной разобралась? – спросила Алина.

– Муж разбирается, – махнула рукой подруга. – Меня эта история уже так достала, что Миша меня пожалел. Сказал, что в Турцию на недельку отправит. Там еще тепло. Здесь же вот-вот дожди начнутся. А потом зима…

Голос у Лели стал грустным.

Алине вдруг захотелось «язвительно» пожалеть свою подружку, но она себя вовремя остановила. «Это банальная зависть! – подумала Алина. – Будет и у меня новый муж, и Турция будет, и машина, которую я разобью! Все будет! Но главное – чтобы была подруга, которой обо всем можно рассказать!»

Алина сходила к бару, принесла еще по «Маргарите». Музыка стала громче. В просторном зале стали слышны голоса. Своими яркими огнями клуб собирал с улиц города всех, кто еще не устал и мог себе позволить не уставать до утра.

Около часа ночи на сцену клуба вышел неизвестный Алине грузинский бэнд. Играли они долго и хорошо. Что-то вроде «высокогорного» джаза. Так окрестила этот стиль Алина, присматриваясь к молодому рыжеволосому саксофонисту. Кто-то из знакомых доказывал ей когда-то, что настоящие грузины – рыжие и голубоглазые. Саксофонист под это определение подходил, несмотря на то, что рассмотреть цвет его глаз было невозможно.

В три часа ночи, когда атмосфера в клубе приятно накалилась, когда невидимый драйв просто витал в воздухе, доступный дыханию каждого, на большой плазме, висевшей над условной сценой, где еще недавно играл грузинский бэнд, загорелись слова «Аукцион сюрпризов».

Под плазмой появился парень в белом костюме с радиомикрофоном в руке.

– Дамы и господа! – Его сладкий голос легко вплелся в негромкую фоновую музыку. – Кто любит сюрпризы – поднимите руку!

Алине показалось, что все вокруг подняли руки. И она подняла правую.

По залу пронеслось легкое движение. Несколько одинаково одетых, или, если точнее – одинаково раздетых до бикини розового цвета девушек разнесли всем поднявшим руки номерки на ручках для участия в аукционе.

Алина получила номер двадцать один, а Леля – девятнадцать.

Парню в белом тем временем вынесли небольшую трибуну. В руках у него вместо микрофона теперь был деревянный молоточек, а мини-микрофон черной мухой висел у правого уголка рта.

– Итак, дамы и господа! Часть лотов зашифрованы! Вы узнаете, что приобрели, только когда вам доставят покупку на дом. Другие лоты полузашифрованы! Но мы вам гарантируем приятный сюрприз в каждом отдельном случае. Спонсоры нашего аукциона…

И он несколько минут перечислял названия бутиков, фирм, брендов.

– Ну, давай же к делу! – торопила его шепотом Алина.

Но перед «делом» те же девочки в розовых бикини разнесли всем присутствующим по новому коктейлю в подарок от известной водочной марки.

Наконец аукцион начался.

Первые лоты были действительно, как коты в мешке. Просто коробки разного размера, показанные на плазме. Учитывая, что среди перечисленных спонсоров присутствовала фирма «Тошиба», Алина сразу определилась, что радиоэлектроники в ее доме хватает и никакой радости такой сюрприз не принесет.

Леля тоже постепенно теряла интерес к этому аукциону. Она допила спонсорский коктейль и отправилась к бару, чтобы взять себе и Алине по новой «Маргарите».

Палочка с прикрепленным номером «21» грустно и неподвижно лежала на их столике, не участвуя в аукционных торгах.

Алина уже перестала следить за изображением лотов на плазме, когда Леля вдруг ойкнула и засмеялась.

– Набор сюрпризов в морозильнике «Бош», – объявил парень в белом костюме. – Напоминаю: все вырученные деньги пойдут на ремонт детского дома в селе Горенка Киевской области. Стартовая цена – 200 долларов!

– 220! – выкрикнул парень, сидевший поближе к аукционисту, и поднял свой номер.

– Ты посмотри! В таком морозильнике можно запасов на всю зиму заморозить! – восхищалась Леля. – Такой тысячи полторы баксов стоит, если не больше!

Алина посмотрела на подругу снисходительно. Подняла свой номер и крикнула: «Двести пятьдесят!»

Парень под номером 49 поднял предложение до трехсот, но Алину этот торг только раззадорил.

– Триста пятьдесят! – крикнула она.

– Номер двадцать один! – аукционист показал на Алину молоточком, и ей почудилось, будто все присутствующие смотрят на нее. – Триста пятьдесят долларов раз! Дамы и господа, не забывайте! Морозильник – это только оболочка! Внутри могут быть чудеса намного ценнее, чем самая надежная кухонная техника! Итак, триста пятьдесят – раз!

– Четыреста! – крикнул парень под номером 49 и оглянулся на Алину.

– Пятьсот! – крикнула Алина и поднялась, чтобы ее увидели все.

Посмотрела на парня номер 49 с нервной злостью во взгляде.

И он затух. Опустил свой номер на столик.

Аукционист еще пытался поднять цену, но никто больше не осмелился вступить с Алиной в спор. И третий удар молоточка поставил точку в деле о морозильнике «Бош».

Настенная плазма уже показывала набор пластиковых чемоданов «Карлтон». Аукционист напоминал, что чемоданы наполнены сюрпризами от фирм-спонсоров, но Алине это было уже не интересно. У нее кружилась голова. Ей было немного нехорошо. Леля смотрела на подругу взволнованно и все повторяла: «Тебе что-нибудь принести? Может, аспиринчик?»

Алина отрицательно мотала головой.

– Это я переволновалась, – прошептала Алина. – Три месяца на таблетках и на диете. Просто слабость!

– Я знаю! – Леля подняла к лицу указательный пальчик. – Я сейчас!

И убежала в сторону бара. Шум аукциона отодвинулся от столика Алины.

Леля принесла рюмочку с темным напитком.

– Это ореховый бальзам. Он сразу все процессы в желудке облагораживает. Помогает, если много разных коктейлей намешаешь!

Алина послушно выпила. И замерла в ожидании реакции своего тела на чудодейственный бальзам.

К столику подошла девушка в розовом бикини. В руках ручка и бумага.

– Вы купили морозильник с сюрпризами? – спросила она, глядя на номерок, лежавший на столике.

– Да, – ответила Алина и почувствовала, как ее состояние улучшается.

– Я хотела вас предупредить – длина морозильника два с половиной метра. Он у вас в кухне поместится? Если нет, то мы можем предложить что-нибудь взамен. Что-нибудь более компактное. Может, кухонный комбайн или микроволновку?

Алина, почувствовав в словах девушки подвох, рассердилась.

– У меня на кухне три таких морозильника поместится! – заговорила она.

– У нее огромная квартира с двойной ванной! – поддержала подругу Леля.

– Хорошо, хорошо! – девушка закивала, присела к ним за столик. – Говорите адрес.

Алина продиктовала адрес. Договорились, что морозильник доставят через день. Деньги Алина заплатит курьеру в момент доставки. Девушка в бикини ушла.

– Ну что, надо обмыть покупку! – предложила Леля. – Знаешь, я еще никогда ничего на аукционах не покупала!

– Я тоже, – призналась Алина. – Это первый раз! Давай лучше обмоем у меня дома, когда его привезут! Мне что-то не очень хорошо!

Леля согласилась. Они заказали такси и, выходя на улицу, успели заметить странные электронные часы над входом, сообщавшие красным электронным «шрифтом»: «До рассвета остался 1 час 38 минут».

Наступил день доставки морозильника. Леля пришли к Алине к полудню. Мокрый зонтик оставила в коридоре. Они пили кофе, добавив в него по капле французского коньяка. Болтали, посматривая на настенные часы.

– Знаешь, я решила в Турцию не ехать, – говорила Леля. – Неспокойно мне. Уеду, а мой Миша от скуки какую-нибудь блондинку себе заведет! Лучше зимой полетим вместе с ним в Египет!

– А что ты против блондинок имеешь? – удивилась Алина.

Леля посмотрела на русые волосы подруги.

– Да в общем ничего… Они тоже имеют право на мужчину, – Леля рассмеялась. – Ты ведь почти не блондинка!

– Да я как раз думаю покраситься, – призналась Алина.

– Да, – Леля кивнула. – Тебе пора уже кого-нибудь найти! Жизнь-то идет!

В дверь позвонили. Обе подружки встрепенулись. Алина побежала в коридор.

– Доставка! – торжественно объявил ей появившийся в проеме открытой двери мужчина. – Оплачиваете?

Алина протянула ему пятьсот долларов. Расписалась в какой-то квитанции.

– Сейчас занесут, – произнес он торжественно и потопал вниз по ступенькам.

Морозильник в квартиру занесли пять человек. Хорошо, что в дореволюционном доме Алины были широкие лестницы и просторные лестничные площадки. И с кухней Алине повезло. Туда действительно можно было поставить три таких морозильника.

– Сюда? – спросил один из доставщиков, указывая взглядом место под окном.

Алина кивнула.

Грузчики осторожно опустили морозильник на пол. Тут же подключили к розетке. И вышли.

Алина и Леля стояли перед снежно-белым «Бошем» словно в ожидании чуда, затаив дыхание.

– Музыку включи! – Леля бросила взгляд на подругу.

Алина поставила диск для медитации. Восточная музыка привнесла в атмосферу некую таинственность.

– Ну что, – Алина посмотрела на подругу. – На счет три открываем?

Леля кивнула.

Они подошли вплотную к морозильнику. Поглядывая друг на друга, взялись каждая за одну из подъемных ручек.

– Раз, два, три! – Произнесла Алина, и они потянули крышку-дверцу «Боша» вверх.

Крышка, щелкнув, открылась и зафиксировалась.

– Как сундук драгоценностей из сказки! – обалдело проговорила Леля, глядя на бутылки шампанского, шоколадки, банки с икрой, лежавшие сверху, сразу под крышкой.

Леля дотронулась до шампанского.

– Холодненькое! Недавно положили! – обернулась к Алине. – Накрывай на стол, а я буду все выставлять! Начнем твой день рождения отмечать!

Алина принялась сервировать столик. Бокалы поставила, посуду, вилки-ножи.

Леля, вытащив из морозильника четыре бутылки шампанского, одну отнесла на столик, остальные опустила на пол.

Минут десять спустя праздничный стол был готов.

– В принципе, в комплект к хорошему шампан скому должен входить мужчина, который его открывает, – игриво заговорила Леля. – Но мы еще не дожили до такого сервиса!

– Я открою! – добровольно вызвалась Алина. Взяла бутылку, посмотрела удивленно на этикетку. – «Коллекционное советское полярное»! Ни фига себе?! С юмором!

– Там, кстати, залежи до самого дна! – Леля восторженно кивнула на морозильник. – И тигровые креветки, и устрицы, и севрюга!

– Сначала выпьем, а потом, может, и приготовим что-нибудь! – Алина прицелилась бутылкой шампанского в гардины и выстрелила.

– Ну что, с днем рождения меня! – воскликнула она, глядя Леле в глаза.

Обе рассмеялись. Выпили. Съели шоколада, по бутербродику с икрой. Потом выпили еще.

Алина заменила медитационный компакт на заводную цыганщину Бреговича и скользнула взглядом на запас шампанского, выстроенный на полу у морозильника. Праздник в ее душе только начинался.

Допив вторую бутылку «Советского полярного», Леля и Алина решили взяться за кулинарные драгоценности. Поставили на плиту две кастрюльки с водой.

– Сделаем спагетти с фрутти де ля маре! – твердо решила Алина.

– Это еще что? – переспросила Леля.

– Это морепродукты по-итальянски. Они так вкуснее звучат. Фрукты моря!

Снова открыв и зафиксировав крышку морозильника, они стали перегружать в две миски слой за слоем лежавшие в ледяной крошке деликатесы.

Алина, несмотря на выпитое шампанское, отметила про себя работу дизайнера, украшавшего морозильник содержимым изнутри. Все эти устрицы и креветки, лангусты и омары были уложены так красиво, словно цветы на королевской клумбе. Было даже немножко жалко разбирать эту красоту. Но если красота имеет еще и утонченный, изысканные вкус, то вкус становится важнее внешней красоты.

Под омарами и севрюгой лежал слой блестящей фольги.

Алина задумалась. Каким-то уж слишком мелким был морозильник, если его дно совпадало с уровнем фольги! Нет, просто организаторы решили сэкономить на подарке. Дальше, вероятнее всего, чистый лед или просто пустое пространство, ведь до дна не меньше полуметра!

Вычистив ледяную крошку и сбросив ее в раковину кухонной мойки, подруги пустили горячую воду, а сами вернулись к морозильнику. Обеих разбирало любопытство.

Они аккуратно подняли фольгу и увидели под ней слой жесткой серой бумаги, поверх которого лежал кулек с какими-то документами или инструкциями.

Алина взяла кулек и выпотрошила его на кушетке, стоявшей слева от морозильника. В глаза бросились какие-то старинные зацелофанированные удостоверения с фотографией молодого симпатичного мужчины.

Алина взяла одно из них, поднесла к глазам. Прочитала.

«Арсеньев Виктор Леонидович 1911 года рождения. Исследователь-полярник».

Посмотрела недоуменно на другие документы. Еще два удостоверения и «сертификат подлинности», тоже зашитый в целлофан.

«Этим удостоверяется подлинность фигуры исследователя-полярника Арсеньева Виктора Леонидовича, найденного и вырезанного из цельного куска льда на Острове Шпицберген 24 марта 2006 года. Фигуре присвоен каталожный номер 4356. Подготовка объекта и его оформление осуществлено фирмой «Мириакль» – эксклюзивные подарки и сувениры».

Алина уселась на кушетку. Слово «Мириакль» она уже где-то слышала. А! Точно! В ночном клубе, когда парень в белом зачитывал список фирм-спонсоров.

– При чем здесь полярник? – пожала она плечами.

Леля все это время стояла рядом и рассматривала документы, лежавшие на кушетке.

– Шампанское, видишь, тоже полярное! – сказала она. – Наверно, та вечеринка в клубе так называлась. Какая-нибудь «Полярная ночь»!

Они снова подошли к морозильнику. Подняли серую грубую бумагу и замерли. Под бумагой ровненько, как солдатик в строю, лежал внутри цельного куска прозрачного льда настоящий полярник в форме, похожей на военную. На ногах – унты, на голове шлем вроде танкистского из старых фильмов про войну.

– Что это? – испуганно спросила Леля.

– Это Арсеньев Виктор Леонидович, – отмороженно произнесла Алина, не сводя глаз с красивого, но очень бледного лица полярника.

– Ты его знаешь?

– Нет, его представили… Там вон документы, – она кивнула на кушетку.

– Ну и сюрприз! – покачала головой Леля. – И что с ним делать?

Алина краем уха услышала шипение кипящей воды. Оглянулась.

– Ты бросай фрукты моря в воду, а я сейчас, – скомандовала Алина.

Взяла еще раз в руки «сертификат подлинности», внимательно осмотрела его с обеих сторон. Остановила взгляд на телефонном номере, по которому можно было заказать полный каталог эксклюзивных подарков и сувениров фирмы «Мириакль». Подошла к телефону.

– Фирма «Мириакль», слушаем вас! – прозвучал из трубки приятный женский голос.

– Добрый день, – произнесла Алина и запнулась.

– Добрый день, говорите!

– Понимаете, ко мне попал подарок с вашим сертификатом… Нельзя ли его вернуть?

– Просто вернуть нельзя, а обменять можно. Какой каталожный номер?

– Сорок три пятьдесят шесть.

– Секундочку, я посмотрю по компьютеру! – произнесла обладательница приятного голоса. – Ага! Вот! Полярник в цельном куске льда… Арсеньев В. Л. Знаете, тут могут быть проблемы. Его покупала фирма, торгующая морозильными установками для рекламной акции. В принципе то, что покупается для различных акций, мы не обмениваем. Вот если бы это ваш муж купил, а вам не понравилось, тогда другое дело!

– Но что же мне делать? – В голосе Алины прозвучала растерянность. – Я не замужем… Что же мне, с этим замороженным полярником жить? Это же как труп в холодильнике!

– Как вас зовут? – спросила представительница фирмы.

– Алина.

– Алиночка, успокойтесь! Я вам вот что скажу! У нас было пять полярников со Шпицбергена. Первого купила эта торговая фирма, а остальных – частный коллекционер. Я ему перезвоню сейчас и спрошу: не захочет ли он у вас купить пятого. Хорошо?

– Хорошо, – согласилась Алина.

– Продиктуйте мне ваш номер телефона и ждите!

Леля колдовала над плитой, время от времени бросая обеспокоенные взгляды на свою подругу.

– Ты знаешь, он красивый! – сказала она, поймав взгляд Алины и кивнув на морозильник. – Жалко, что замерз!

Алина кивнула. Потом, чтобы отвлечься, достала спагетти. Поставила снопик длинных разноцветных спагетти в узкую кастрюлю-спагеттницу из нержавейки и открыла третью бутылку полярного советского шампанского.

Они с Лелей как раз ее допивали, когда зазвонил телефон.

Спагетти с соусом и фруктами моря были уже готовы. Оставалось только натереть пармезана.

Звонила представительница фирмы «Мириакль».

– Алина, добрый день еще раз! Вам страшно повезло! Василий Германович готов его забрать прямо сейчас. Говорите адрес!

– Стрелецкая сорок восемь, квартира 32, – продиктовала Алина. – А когда он приедет?

– В течение двух часов!

– Его заберут, – грустно произнесла Алина, вернувшись к столу.

– Жалко, – кивнула Леля, натирая пармезан. – Такой молоденький и красивый!!!

Спагетти просто таяли во рту. Полярное шампан ское щекотало языки. Леля и Алина обсуждали личную жизнь парикмахерши Вероники, которой хронически не везло в любви. О полярнике они уже забыли, но тут кто-то позвонил в двери.

Алина, пошатываясь, прошла в коридор. Открыла.

Перед ней стоял невысокий плотный мужичок в дорогом костюме. На носу элегантные очки, на пальцах – четыре массивные перстня с камнями.

– Полярник у вас? – спросил он.

– Да.

– Покажите!

Алина взглядом пригласила его войти и тут заметила, что за его спиной стояли несколько мужчин в серой спецодежде. Он дал им знак обождать за дверью, а сам прошел.

Алина открыла пришедшему морозильник. Он наклонился и внимательно рассматривал полярника минуты три. Потом попросил документы и «сертификат подлинности». Еще минут пять читал удостоверения и сертификат.

– Сколько вы за него отдали? – неожиданно спросил, обернувшись к столу, за которым в это время молча сидели Алина и Леля.

– Пятьсот баксов, – ответила Алина.

Он полез во внутренний карман пиджака. Достал портмоне. Подошел и опустил на стол шесть стодолларовых банкнот.

– Беру, – сказал, как отрезал. – Теперь у меня будет вся шпицбергеновская экспедиция сорок тридцать девятого года!

– Вы что, историк? – спросила заплетающимся языком Леля.

– Нет, у меня свой винзавод под Одессой.

– А-а! – протянула Леля, выстроив, видимо, в своей голове какую-то логическую нить.

– Сто долларов – это залог за морозильник, – покупатель переключил внимание на Алину. – Без морозильника я его домой не довезу!

– Хорошо, – охотно согласилась Алина Мужчина впустил в квартиру четырех грузчиков в спецодежде. Они отключили морозильник от розетки и вынесли его.

В квартире мгновенно стало удивительно тихо.

– Мне будет его не хватать, – как-то плаксиво произнесла пьяная Леля.

Алина саркастически усмехнулась. Взяла в руки зеленые банкноты.

– Может, сегодня снова туда пойдем?! Все-таки у меня день рождения!

– День рождения у тебя через четыре дня! – совершенно спокойно произнесла вдруг Леля. – Так что давай потерпим. А вообще, давай за него выпьем, за Арсеньева! За всех полярников! Их так тут не хватает! Ну, нету здесь настоящих мужиков, одни «клевые», на которых только дуры могут клевать! Но ведь мы же не дуры?

Алина закивала в знак согласия.

Четвертая бутылка полярного шампанского приближалась к половине.

– За полярников! – твердо произнесла Алина.

– И за подводников! – добавила Леля. – Они тоже настоящие мужчины!

Рождественский сюрприз

На улице сыпал снег. Пушистый, лохматый, ленивый, как перебравший украинского гостеприимства ирландский турист. И по этому утреннему снегу, такому чистому и праздничному, не спеша прогуливались мы с Мариной. Мороз нас только бодрил, румянил наши лица. Лисья шуба надежно защищала Марину от холода. Правда, красная лыжная шапочка с надписью «Нескафе» казалась странноватой. Мне тоже не было холодно: дубленка, джинсы, волчья меховая шапка с отстегивающимися ушами.

Прошел уже месяц с нашей с Мариной свадьбы. Учились мы оба в университете. Курс назывался круто и по-английски: «business administration». В стране медленно происходила смена сливок общества со старых на новые, и мы уже почти ощущали себя верхним слоем этих сливок, легким движением ума превращающим недоразвитое постсоветское государство в здоровое капиталистическое общество.

За последний месяц, который, впрочем, оказался первым месяцем зимы и нашей совместной жизни, мы с Мариной согрелись своею любовью до какой-то удивительно сладкой усталости. Казалось, что дольше наслаждаться друг другом нет не только сил, но и – нет, не подумайте, что желания, – не было уверенности, что физическая радостная близость снова принесет нам то ощущение полета, к которому мы уже привыкли и которое воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Это действительно была боязнь, не боязнь остаться без сладкого, но без ощущения сладости этого сладкого.

Снег продолжал валить с неба хлопьями. Мы бродили по центру Киева, мерзли – как-никак минус пятнадцать по Цельсию, заходили в кофейни погреться. Снова выходили, смотрели на витрины, на елочные игрушки.

Саму главную елку страны мы тоже проведывали. В этот раз ее поставили под землей, в трехэтажном торговом центре на площади Независимости. Она стояла, бедная, и теснилась в широком общем для всех этажей пространстве, между эскалаторами и двумя вертикалями лифтов. Здесь она, должно быть, и переждет обещанные метели и бураны, из-за которых, видимо, и было решено ее спрятать под землю.

– Ну, что? Какие предложения на вечер? – спросила Марина, когда мы в очередной раз спустились к основанию главной елки страны и уселись за «макдональдовский» столик почти что под ее нижними ветками.

Я развел руками.

– У тебя что, действительно нет ни капли фантазии? Сегодня же сочельник!

Я напрягся мыслями из последних сил.

– Я знаю, – твердо заявила Марина, стянула с головы лыжную шапочку и взлохматила рукой ежик своих волос.

– Что ты знаешь?

– В это Рождество мы зачнем ребенка! Сделаем себе и миру рождественский подарок!

– Да? – удивился я. Это предложение Марины застало меня врасплох.

– Ты что, против? – В ее зеленых глазках засветился огонек недоверия, и я тут же захотел потушить его.

– Нет, что ты! – поспешил я не согласиться. – Я просто подумал… Когда сексу придаешь такой смысл, он становится чем-то более значительным…

– Рождество – это не секс, это любовь… А тот секс, о котором ты говоришь, мне уже надоел…

«Мне тоже», – подумал я, но вслух не произнес.

Вслух я только задумчиво вздохнул. И посмотрел на главную подземную елку страны. С ближней ко мне колючей ветки свисал блестящий шарик с надписью «2002». Это вызвало у меня саркастическую улыбку.

– Смотри! – Я показал Марине шарик. – Прошлогодний!

– Зато блестит, как новый! А представляешь, на следующее Рождество мы уже будем с ребеночком!

Я представил себе это, и, надо сказать, картинка в моем воображении получилась красивой, только отчасти похожей на икону с младенцем-Иисусом.

– А знаешь, – я посмотрел Марине прямо в ее прищуренные зеленые глазки, – было бы еще лучше родить прямо на Рождество!

Она, улыбнувшись, отрицательно покачала головой.

– Так что? Поедем домой? – спросил я, представляя себе очередной зимний вечер в уютной домашней обстановке, перед широченным экраном телевизора с бокалами шампанского.

– Нет, – спокойно произнесла Марина и хитро улыбнулась.

– Нет? Еще погуляем?

Она посмотрела на свои часы.

– Посидим еще полчасика… Возьми мне горячего шоколада!

Когда мы выбрались наверх, с неба снова валил снег. Он медленно падал крупными белыми хлопьями. Хрустел под ногами. Было уже темно, и в этих расцвеченных рекламными и уличными огнями сумерках городская жизнь двигалась плавно и нерешительно. Так же, плавно и нерешительно, ехали по заснеженному Крещатику машины.

– А у меня для тебя сегодня сюрприз! – неожиданно и радостно произнесла Марина, остановившись и обернувшись ко мне.

– Еще один?

– Ага, – Маринка кивнула, посмотрела на часы, потом приподнялась на цыпочках и поцеловала меня в губы. – Через десять минут нас Дима повезет в рождественское путешествие!

Я почти услышал «свадебное путешествие» вместо рождественского, но упоминание о Диме меня насторожило.

Дима был старшим братом Маринки. Человеком с биографией. Солдатом он воевал в Афганистане, потом со своими ребятами сопровождал и охранял контейнеры с контрабандными сигаретами по пути из Одесского порта в Киев. Правда, уже два года, как он занимался совершенно легальным бизнесом – организацией экстремального туризма. Клиентов у него хватало. Причем большая часть туристов-экстремалов приезжала из-за границы. Старые контакты в этом бизнесе ему очень пригодились. Он мог устроить почти все, что угодно. От трехдневного пребывания в настоящей тюрьме в одной камере с десятью рецидивистами для молодого американского журналиста до ознакомительного тура филиппинских миссионеров-католиков по шахтерским поселкам Украины.

Именно поэтому я и напрягся при упоминании о нем, тут же представив себе, какое «рождественское» путешествие может нам этот Дима устроить.

– Не бойся! – заметив выражение моего лица, сказала Марина. – Все будет отлично!

«Ну, свою сестру он уж точно ни в какую авантюру втягивать не станет!» – подумал я и успокоился.

Через полчаса мы выехали за пределы города. Российский джип «Нива-Тайга» ехал по колее невидимой под снегом житомирской трассы. Ехал не спеша.

– А куда мы едем? – поинтересовался я у Димы.

– В гости, – сказал он, не отвлекаясь от заснеженной дороги. – Есть тут одно фольклорное местечко, о котором мало кто знает.

– Рядом с Киевом?

– Ну да, – он кивнул и включил музыку.

Под музыку ехалось веселее. Я уставился в окно.

Разглядывал сказочный зимний лес, медленно проплывавший мимо машины.

– Ты хлеб купил? – спросила вдруг брата Марина.

– Не беспокойся. Все купил. Даже больше, чем надо!

Вскоре мы свернули с трасы на узкую лесную дорогу. Полузанесенная снегом колея и тут помогала Диме вести машину, но теперь Дима наклонялся ближе к лобовому стеклу, внимательно следя за этой едва видимой колеей, освещенной противотуманными желтыми фарами.

– Не заблудимся? – с опаской спросил я.

– Не бойся! Прорвемся! – произнес с усмешкой в голосе Дима.

Наверно, так же он отвечал своим сослуживцам в Афганистане, когда сидел за рулем бронетранспортера и смотрел вперед на наступавших моджахедов.

В машине становилось жарко – печка работала на полную мощность. Я расстегнул дубленку и снял волчью шапку. Положил ее рядом на сиденье.

Неожиданно машина остановилась, и Дима обернулся ко мне.

– Ну что, Васек, сделай доброе дело!

Я, бросив взгляд мимо усатого лица Димы, увидел в свете фар опущенный шлагбаум и справа от него – будочку постового, покрашенную в зеленый цвет.

– Какое дело?

– Выйди из машины, открой багажник и достань из рюкзака бутылку «Зубровки». Зайди в будку, поставь бутылку на пол. Потом поднимешь шлагбаум, подождешь, пока я проеду, и снова его опустишь! Не сложно?

– Нет.

В будке постового я, к своему удивлению, увидел на полу две бутылки шампанского, три – водки и большую трехлитровую банку с мутным самогоном.

Поднимая шлагбаум, я осмотрелся. Машина, даже с горящими фарами, казалась в этом темном лесу напуганным, незащищенным существом. И словно специально для того, чтобы придать этим моим ощущениям большей интесивности, из-за черных стволов сосен выбежала и застыла тень на четырех лапах. Блеснули в темноте глаза. У меня мурашки пробежали по коже. Я стоял, не двигаясь, сжимая в руке веревку от поднятого вверх шлагбаума.

Наконец «Нива-Тайга» проехала под шлагбаумом, и я его опустил. Привязал веревку ко вкопанному в землю столбику, на который ложилась перекрывавшая дорогу доска-перекладина.

– Куда это мы въехали? – спросил я, снова устроившись на заднем сиденье.

– Заповедник, – коротко ответил Дима. – Да уже недолго осталось…

Он вдруг достал из кармана кожаной куртки мобильный телефон, набрал номер.

– Через часик будем! – сказал он кому-то.

Странно, но этот короткий телефонный разговор, а если точнее – всего лишь одна фраза, сказанная по мобильному, успокоила меня, вернула к радостным рождественским размышлениям. Я думал: какой бы подарок сделать Маринке? Может быть, действительно, мобильный телефон? Чтобы я мог ей всегда позвонить, всегда ее разыскать? Но тогда получается, что это скорее мне подарок, чем ей…

– Смотри, смотри! – оборвала мои размышления Маринка, обернувшись и показывая рукой вперед по ходу машины.

Джип замедлил ход. Я наклонился вперед и увидел могучего лося, стоящего прямо на дороге. Он явно смотрел на нас.

А мы подъехали и остановились перед ним, как солдат перед генералом.

– Может, посигналить? – задумчиво предложил Дима, глянув на часы.

– Не надо, – попросила Марина. – Ты ему лучше помигай фарами.

Дима несколько раз переключил свет с ближнего на дальний и обратно. И лось мотнул головой, развернулся и ушел в темный лес.

– Видишь! – радостно выдохнула Марина.

Лес закончился внезапно. Машина вынырнула на заснеженное поле и, казалось, стала легче. Здесь уже не было колеи, и Дима ориентировался по вкопанным вдоль грунтовки деревянным столбам. Тут уже не было так темно, как в лесу. Над полем висела ярко-желтая луна, и ее свет искрился на снегу.

– Красота! – воскликнула Марина и обернулась, чтобы мне улыбнуться.

Впереди показалась деревенька.

Машина остановилась возле приземистой хатки, в трех окнах которой горел желтый домашний свет.

– Приехали! – сообщил Дима и заглушил мотор.

Две хозяйки – Галина Ивановна и Ольга Ивановна – встречали нас в передней рождественской песней. Они были сестры. Старшей, Галине Ивановне, было восемьдесят два, младшей – семьдесят пять.

Как только мы вошли в этот дом, настроение мое переменилось. Здесь было тепло – даже в передней было слышно, как трещат горящие дрова в печи. Вся хата, состоявшая из небольшой кухоньки, залы и двух спаленок, была прибрана и украшена. На окнах наклеены вырезанные из белой бумаги ангелочки. В углу залы под потолком на полочке – икона Божьей Матери, а перед ней – горящая свечка. Внизу на тумбочке под иконой – огромный советский телевизор «Горизонт», накрытый вышитой скатеркой. В центре – большой круглый стол.

– Проходите, проходите, гости рождественские! – нараспев весело запричитали сестры-старушки.

Оставив в передней верхнюю одежду и разувшись, мы с Мариной прошли в залу. Дима остался в передней. Из машины он перенес в хату большой рюкзак и теперь разбирался с его содержимым.

Старшая старушка посадила нас на диван и включила телевизор, сняв с него вышитую скатерку.

– Вы пока посмотрите, а мы тут с Олечкой еще должны на кухне закончить! – сказала она. – Только он у нас старенький, все в одном цвете показывает.

Телевизор нагревался минуты три. Потом появилось изображение. Оно оказалось розовым и дрожащим. На экране пел и плясал в своем клипе розовый Майкл Джексон.

В гостиную зашел Дима.

– Ну, как вам тут? – спросил он весело.

– Класс! – ответила Маринка. – И старушки очаровательные! Где ты их нашел?

– Коммерческая тайна! – усмехнулся Дима.

– Ты в телевизорах разбираешься? – спросил его я. – Может, покрутишь там что-нибудь, чтобы он нормально показывал?

– Уже пробовал, – Дима махнул рукой. – Тут дело не в телевизоре. Или антенна такая, или вообще какие-то помехи в воздухе… Могу перевести в черно-белое!

– Нет, пускай уж лучше все будет розовым! – согласился я.

Снова зашли старушки – у каждой в руке по сложенной вышитой красными петушками скатерти. Сначала они вдвоем накрыли стол тяжелой скатертью, потом, поверх нее, второй.

– А почему две скатерти? – поинтересовалась Маринка.

– Так положено, по традиции, – ответила голосом доброго экскурсовода младшая старушка Ольга Ивановна. – Нижняя скатерть для предков, а верхняя – для нас.

Потом старшая старушка попросила младшую посчитать: сколько нас.

– Шесть, – ответила младшая.

И они расставили вокруг стола шесть стульев.

Я пересчитал всех присутствовавших. Получилось пять. Подумал, что мы ждем кого-то еще. И снова направил свой взгляд на телевизор. Теперь там пела и плясала розовая Бритни Спирс. Глаза постепенно привыкали к этому дрожащему розовому цвету. Возникло такое ощущение, будто я смотрю старинную шоу-хронику какого-то давно минувшего века.

А старушки тем временем не спеша накрывали на стол. В центре стола положили друг на друга три кулича – три круглых хлеба с дыркой в середине. В эту дырку поставили высокую свечу. Потом расставили напротив каждого стула тарелки, разложили вилки-ложки.

– Ты когда-нибудь по-настоящему Рождество отмечал? – спросила меня Марина.

Я отрицательно мотнул головой.

– Тогда тебе обязательно понравится! – сказала она и улыбнулась.

А в это время старшая старушка занесла и поставила на стол большой глиняный горшок, накрытый крышкой. А младшая с Димой принесли два подноса и переставили на стол с десяток блюд с рыбой, варениками и голубцами.

После этого обе старушки и Дима вопросительно уставились на нас с Мариной.

– Что, садиться? – спросил я.

– Нет, сначала на двор! – сладким голосом сообщила старшая старушка. – Кто первую звезду увидит, то и свечку зажжет, – она показала на центр стола. – Тогда и сядем!

Небо было затянуто облаками, и только в одном месте виднелось беловатое пятно: там пыталась пробиться своим бледным светом к земле луна.

Морозный воздух обжег мне горло. Я тоже задрал голову вверх и смотрел на облачную пелену, закрывшую от нас звездное небо.

Со стороны леса донесся волчий вой. Я вздрогнул.

– Тут у вас много волков? – спросил я Ольгу Ивановну.

– Ой много, сынок, – ответила она. – И волков, и другого зверья!

– Вон, вон! – закричала вдруг звонко Маринка, рукою показывая на маленькую звездочку, выглянувшую из-за туч.

– Будет тебе счастье, доченька! – пообещала старшая старушка, потом обвела всех добрым взглядом и позвала за стол.

Мы быстро вернулись в тепло хаты. Уселись за стол.

Маринка зажгла свечу, стоявшую в середине трех поставленных друг на друга калачей. Старушки нараспев прочитали рождественскую молитву. Потом младшая сняла с глиняного горшка крышку и каждому на тарелку положила кути: пшенной каши, сваренной с медом и маком. Потом был борщ с ушками и остальные десять блюд. И узвар – компот из двенадцати фруктов. А когда мы уже наелись, за окном послышался хруст снега. Кто-то остановился перед порогом хаты, и тут же зазвучали рождественские колядки. Только голоса все были мужские, словно колядки эти исполнял хор донских козаков.

– Выйди к ним, – попросил меня Дима. – Там, на полу в передней, кулек с рыбными консервами. Дай каждому по одной!

С кульком в руке я открыл дверь и обомлел: передо мной стояли и пели шестеро мужиков, одетых в военный камуфляж.

Я подождал, пока они допели колядки до конца, и положил в ладонь каждому по банке мяса камчатских крабов.

Они поклонились, развернулись, вышли со двора и зашагали вдоль по заснеженной дороге. Растворились в сумраке этого рождественского вечера.

«Странно, – думал я, – во всех сказках и фильмах колядки поют дети, и им потом за это дают конфеты или деньги…»

– Эй, закрой дверь, а то простудишь нас всех! – долетел до меня голос Димы.

Я вернулся, все еще пребывая в задумчивом настроении.

– О! Смотрите! Сделай громче! – Дима развернул меня своими словами и жестом к телевизору.

На экране появилось розовое лицо президента. Президент поздравил всех с Рождеством и с экрана перекрестил нас.

– Это хорошо, что он всю страну перекрестил, – сказала старшая старушка. – В прошлом году забыл это сделать, и все сразу, с первого января, и подорожало. И мясо, и яйца, и молоко…

– Ладно уж, ладно! – остановила сестру Ольга Ивановна. – Грех жаловаться, и так хорошо живем! – Потом она повернулась к Диме и сказала: – Сохрани тебя Бог, Димочка!.. Ну все, теперь почивать! Молодята – в первую спальню, – она показала рукой на двойные двери, а ты, Димочка, на кухне будешь, мы тебе там раскладушку поставим. Хорошо? Здесь-то нельзя.

– А почему нельзя? – удивился я. – И для кого этот шестой стул здесь стоял?

– Для духов предков. Так положено, – терпеливо объяснила мне младшая старушка. – Но они могут и ночью прийти, так уж лучше, чтоб здесь никто не спал.

Спальню нам ответил с большой двойной кроватью. На стене в изголовьи – икона.

– Ну что, ты готов? – прошептала мне, раздеваясь, Маринка.

Я понял вопрос. И действительно, было в этом вечере что-то удивительное, странное, торжественное и не совсем понятное. Наверно, именно в такую ночь и надо зачинать детей…

Под теплым пуховым одеялом мы с Маринкой мгновенно согрелись.

– Теперь мы запомним это Рождество навсегда! – Горячий шепот Маринки согрел мне ухо, и я сильно прижал ее к себе.

Глубокой ночью меня разбудил какой-то шорох, доносившийся из залы. Маринка спала, как сурок. В доме и за окном было тихо. Сказочная рождественская ночь продолжалась, и я замер, прислушиваясь к этому шороху, словно проверял: настоящий ли это шорох или сказочный.

Но шорох продолжался и становился громче. И я, немного боясь, поднялся с кровати, подошел к закрытым дверям в залу. Приоткрыл одну половинку.

Лунный свет падал через окошко на часть круглого стола. И в этом свете я увидел на столе двух мышек, доедавших наш рождественский ужин.

На моем лице возникла улыбка облегчения. Я зашел в залу и тихонько прикрыл за собой двери.

Мышки, казалось, не боялись меня. Но как только я включил свет – они спрыгнули со стола и убежали под диван. Электричество, видимо, было здесь «непостоянным». Лампочка под потолком то вспыхивала ярче, то притухала. Я осмотрелся по сторонам и увидел на подоконнике какой-то черный прибор. Подошел, взял его в руки.

И тут же мне стало холодно. Прибор, который я держал в руках, оказался радиационным дозиметром.

Я тут же вспомнил и шлагбаум с постовой будкой, и шестерых военных, спевших нам рождественские колядки и получивших за это по банке консервов. Вспомнил я и биографию Димы, Маринкиного брата.

«Ах сволочь! – подумал я. – Он нас затащил в чернобыльскую зону. А мы тут зачали ребенка… О чем он думал! Это же его сестра! Вот тебе и экстремальный туризм! Он что, хотел показать, что настоящие традиции сохраняются только благодаря радиации?»

Я вернулся в спальню. Оделся, стараясь не разбудить Маринку. Снова зашел в залу.

Он спит на кухне! Мне очень захотелось взять что-нибудь тяжелое, пойти туда и стукнуть его по голове. Но ничего тяжелого в зале я не нашел. Я еще раз осмотрелся и, к своему удивлению, увидел Диму. Он заглянул в залу из передней. Он был одетый, а в руке сжимал за горлышко бутылку шампанского.

– Не спится? – спросил он негромко. На его лице появилась шаловливая улыбка.

– Ты куда нас привез? – сердитым шепотом спросил я.

Улыбка не исчезла с его лица. Он посмотрел мимо меня на вчерашний рождественский стол. Я понял, что он смотрит сейчас на дозиметр, оставленный мною на столе напротив шестого стула.

– Это же чернобыльская зона! – произнес я уже громче, не дождавшись от Димы ответа на свой предыдущий вопрос.

– Ты умеешь открывать шампанское беззвучно? – спросил он. – Ты же умеешь, я помню! На, открой!

Я взял в руки бутылку. А он кивнул мне внутрь залы, в сторону стола, мол, проходи и садись!

Мы сели за стол. Я снял с пробки фольгу, аккуратно скрутил оловянную проволоку, крепко соединявшую пробку с бутылкой. Потом аккуратными движениями хирурга потянул пробку на себя. А когда она уже пошла сама, под силой давления шампанского, стал придерживать.

– А теперь наливай! – прошептал он.

– А пить за что будем? – спросил я мрачно. – За Рождество в чернобыльской зоне?

Дима опять усмехнулся.

– Нет, за открытие нового маршрута экстремального туризма. Мое ноу-хау. Называется: «Русская рулетка в украинской провинции».

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что у меня пять таких мест. Одно – в чернобыльской зоне, четыре – в обычных селах, замаскированных под чернобыльскую зону. Это для новых русских, которые уже все видели и больше не умеют удивляться. Купил тур, получил номерок маршрута – и поехали! Кстати, зря ты чернобыльской зоны боишься! Знаешь, как радиация нервы успокаивает?

– Ты мне не ответил: это чернобыльская зона или нет?

– Не бойся, не чернобыльская.

Я с облегчением вздохнул и глотнул шампанского.

– Так ты что, все это специально для нас подстроил? Для острых ощущений?!

– Это мой вам рождественский подарок. Кстати, хотите следующее Рождество в одной шахте под Донецком с бастующими шахтерами отметить?

– На следующее Рождество у нас будет малыш, – спокойно и с уверенностью сообщил я Диме. – А ему вряд ли понравится в шахте с шахтерами…

– Ничего, – усмехнулся Дима. – Еще целый год впереди. Я для вас что-нибудь другое придумаю. Такое, чтобы и малышу понравилось!

Моя любимая разница

Рождественский рассказ

«Я приеду к тебе под окно зимней ночью на белоснежном танке».

Каждую ночь в очередном сне пролетала эта фраза, произнесенная моим голосом. И мне казалось, что во сне, услышав ее, я киваю. Я согласен приехать к тебе под окно на белоснежном танке.

Только откуда взялся этот белоснежный танк?

Я перебираю все слова, сваленные в моей памяти. Память – не архив. В ней никогда не бывает порядка. В ней если даже что-то и найдешь, вряд ли точно поймешь: когда и кем это было сказано или сделано.

«Мой папа был командиром танковой части…» – прошептал откуда-то издалека твой голос.

Ты это сказала на второй день нашего знакомства. Точнее, это был твой ответ на мое предложение выпить у тебя дома чая.

Мы так и не выпили у тебя чая. Вместо этого мы несколько раз посидели в баре, где ты всегда заказывала красное мартини, а я пробовал то кальвадос, то настоящий портвейн из Португалии. Потом, это было в конце мая, съездили в Ялту и провели там три дня. Солнце только-только начинало оживлять, размораживать людей. Весна была поздняя. Мне за неделю до этого исполнилось 45, тебе в следующем сентябре «стукало» 22. Замечательная разница. Помните такой рекламный слоган «Почувствуйте разницу!»? Я ее действительно почувствовал. И запомнил навсегда.

И вот этой ночью снова вспоминал ее в одном из своих обычных, посвященных тебе снов.

От Нового года поубавилось яркости, зато прибавилось ее к Рождеству. Я завис между двумя этими праздниками с четким ощущением необходимости что-то совершить, взять что-то из прошлого и перетащить если не в будущее, то уж точно в сегодняшний день, точнее – в сегодняшнюю ночь.

Кто-то пустил за окном ракету. Над домом взорвался разноцветными искрами салют. Я открыл глаза. Фосфор стрелок на старинном будильнике указал время – четверть второго ночи.

Тот, кто запустил этот фейерверк, наверняка моложе меня лет на десять. В моем возрасте к фейерверкам возникает устойчивое равнодушие.

Теперь мне не хочется спать.

Я поднимаюсь, подхожу к окну.

– Где ты там, Ия? – спрашиваю я заоконную темень.

В эти зимние ночи мне не хватает именно ее. О других гостивших в моей личной жизни женщинах я не думаю.

– Алло? – бормочет сонный голос. – Кто это?

Скоро половина второго. Она наверняка крепко спала. Интересно, что ей снилось?

– Это один эгоист из твоего недавнего прошлого, – говорю я.

Из трубки молчание. Минута, вторая. Она не кладет трубку.

– Ты меня узнала? – спрашиваю я, не выдержав этой игры в «кто кого перемолчит».

– Узнала.

– Как там твой папа?

– Он умер. Два месяца назад.

– Извини.

– Ничего. Я уже привыкла к тому, что его нет. Его друзья еще не привыкли и звонят время от времени. Иногда ночью. Старики, как и счастливые, часов не наблюдают. Я думала, и сейчас это кто-то из них.

– Ты теперь одна?! – спрашиваю я и ловлю себя на том, что в интонации моей проскальзывает надежда на ее утвердительный ответ.

– Почти.

– Как это?

– У меня позавчера бойфренд потерялся…

– Объявлений на столбах не вешала? Ну, там, верните за вознаграждение…

В трубке молчание.

– Извини, – говорю я. – Ночью у меня случаются неудачные шутки. Если хочешь, можем пойти его вместе поискать!

– Опять шутишь?! – вздыхает она.

– Нет, не шучу. Я могу быть у тебя через двадцать минут.

– Ну будь! – говорит она уже проснувшимся голосом.

На улице минус десять-пятнадцать. Мой серый «опель» никак не хочет заводиться. Замерз бедняга. Если он так и не заведется, то обещания своего я не смогу сдержать. Пешком по снегу и ледяной корке отсюда, с Никольско-Ботанической, до ее дома на Липской? На это может и сорок минут уйти, и час. Зимой нельзя ходить быстро. Особенно ночью.

«Опель» наконец завелся. Ледяная корка под колесами захрустела. Слева – университет, справа – памятник национальному поэту. Поворачиваю на бульвар, спускающийся к Бессарабке. Опять слева университет, только теперь желтый его корпус, а справа в парке национального поэта спит ресторан, названный в честь того же национального поэта. Дорога пустынна и искрит снежком, отражающим свет уличных фонарей. Светофоры мигают желтым. Вокруг – ни машин, ни людей. Где же мы будем искать ее бойфренда?

А, впрочем, зачем мне ее бойфренд? Мне достаточно увидеться с женщиной, которая заставила меня почувствовать разницу. Нет, внешне она просто красивая и изящная. Разница между ней и другими красивыми молодыми не внешняя. Она в чем-то другом. В темпераменте, в непредсказуемости, в какой-то глубоко внутри спрятанной чертовщинке.

– Смотри-ка, успел! – удивляется она, встречая меня на пороге.

– Старался.

Она уже в сапожках и джинсах, в темно-синем свитере. Проворно просовывает руки в рукава короткой коричневой дубленки.

– Я готова.

– А где мы его будем искать? – интересуюсь я.

– По злачным местам. Начнем с казино «Салют». – В ее руке вдруг появился справочник «Ночной Киев», и она игриво помахала перед моим лицом этой пестрой брошюркой.

Казино «Салют» оказалось закрытым. Мы заехали в три ближайших ночных клуба. Бойфренда там не нашли. Поехали дальше, в сторону Крещатика.

В Пассаже жизни было больше. Под горящими витринами кафе и ресторанов стояли высокие девушки в удивительно коротких шубках.

– Как ты думаешь, что дороже: такая девушка или ее шубка? – спросил я.

Она обернулась на ходу, хмыкнула.

– Шубка дороже, – ответила она после паузы. – Давай туда зайдем!

Мы спустились в вибрирующий от громкой музыки подвал. В воздухе плавал особенный сладковатый дымок. То ли от дискотечных спецэффектов, то ли от какого-то радостного курева.

Навстречу нам выскочил прилично одетый крепкий малый.

– Раздеваться будете? – спросил он.

– Нет, – Ия отмахнулась от него рукой. – Мы приятеля ищем.

Он освободил дорогу, и мы прошлись через три зала, останавливаясь и оглядываясь по сторонам. Мне, впрочем, оглядываться надоело. И я спросил:

– А как он выглядит?

– Чем-то похож на тебя, только постарше.

Выходя из Пассажа, я посмотрел на часы.

– Уже три, – вздохнул я.

– Ты что, устал?

– Нет. Послушай, а он уже терялся?

– Терялся.

– И где ты его находила?

– В ночных местах. У него сейчас кризис.

– А может, он у себя дома прячется? Может, ему одиночества захотелось. Мне ведь тоже иногда одиночества хочется!

– Дома у него жена и двое взрослых детей, так что никакого одиночества он у себя дома не найдет. А вот все эти клубы и бары – они созданы для одиночества, и для одиноких, и для уравненных с ними в чувствах.

– Красиво излагаешь.

– Заводи мотор! – кивнула она мне на машину. – Теперь поедем на Подол.

Стойка бара была укутана сигаретным туманом. Курили за каждым столиком, а столиков здесь было не меньше десятка. И только один оказался свободным. Зато он находился в углу.

Мы сперва присели, а потом уже осмотрелись. Осматриваться тут было делом забавным. За каждым столиком, кроме нашего, сидели по одному одинокие мужчины. Перед каждым на столике стояли пепельница и бокал или рюмка со спиртным. В руке каждого дымилась сигарета. Иногда трое или четверо из них подносили сигарету ко рту почти синхронно, и это мне страшно понравилось. Такое понравилось бы и Феллини. Синхронное плавание известно всем, а вот синхронное курение еще нет. Музыка вдруг наполнилась изнутри ритмом, всколыхнула немного мое естество, настроила на физиологическое восприятие мира. По полу простелилась бас-гитара и дотронулась своей низкой вибрацией до моих ног. Я обернулся, остановил свой взгляд на небольшой площадке с никелированным шестом, уходящим в зеркальный потолок. И тут в пространство, уже занятое дымом и музыкой, впорхнула танцовщица в костюме очень чувственной Снегурочки. Я приклеился к ней взглядом, но тут Ия сначала положила мне руку на плечо, а через минуту впилась в меня своими остренькими коготками. Я обернулся.

На ее лице прочитывалось выражение триумфа. Она подхватила мой взгляд своим и отправила его на седоватого мужчину, сидевшего, подперев кулаком подбородок, через три столика от нас.

– Нашелся? – прошептал я, наклонившись, прямо ей в ухо.

Она кивнула. Потом резко поднялась и отошла к барной стойке. Удивительно, но никто из мужчин не отреагировал на ее резковатый, как для этой атмосферы, проход по бару. Все посетители очень внимательно следили за неспешным раздеванием танцовщицы.

Вернулась Ия с бокалом красного мартини и рюмочкой коньяка.

Коньяк поставила передо мной.

– За обнаруженную пропажу, – предложил я шепотом тост.

Она отрицательно мотнула головой, потом вдруг прищурилась. Этим же прищуренным взглядом пробуравила мои глаза. И кивнула.

А Снегурочка уже снимала свой блестящий серебром «бюстик», почти зависнув над головой серьезно смотревшего на нее снизу вверх недавно пропавшего из квартиры Ии седоватого джентльмена. Грудь Снегурочки показалась мне неубедительной. Хотя тело было вполне спортивным.

– Послушай! – В мое ухо теплым ветром влетел шепот Ии. – Когда начнется музыка следующего «стрипа», пойдешь вон туда, – она указала на арочку дверного проема, через которую на сцену впорхнула танцовщица, – и закроешь следующего мотылька в туалете или еще где-нибудь. Только тихо и без скандала.

Я сначала кивнул, а потом подумал: что это ей в голову взбрело?

Но музыка начала стихать. Снегурочка помогала седоватому джентльмену засовывать долларовую купюру под ниточку своих трусиков. Как только музыка стихла, Снегурочка, послав седоватому воздушный поцелуй, грациозно удалилась.

Ия снова положила руку на мое плечо, и я не стал дожидаться второй части сигнала. Поднялся и вышел из барного зала следом за танцовщицей. И поймал себя на том, что моя походка чем-то повторила ее игривые движения.

Она скрылась за дверью в коротком коридоре. Здесь назойливо пахло вареными креветками. Я попытался припомнить, стоял ли перед кем-нибудь на столе бокал пива. Нет, пива точно не было.

В барном зале вновь зазвучала музыка. Я напрягся, прислонился к стене. Уловил за дверью два женских голоса. И тут дверь открылась, и девушка в костюме чувственной Красной Шапочки вышла в коридор. Ее лицо сосредоточенно слушало музыку. Она подстраивала свое тело под ритм этой музыки, но неожиданно для нее я сделал шаг вперед и перегородил ей дорогу. Чтобы избежать громкой реакции, поднес указательный палец правой руки к ее рту, приказывая молчать.

– Тебя заказали, – прошептал я ей, удерживая на лице почти трагическое выражение.

– Кто? – выдохнула она в ужасе.

– Любовница твоего поклонника. Он там, в зале, седоватый.

– Что же делать? Что делать? – зашептала она панически, осматривая свою одежду, бегая зелененькими подкрашенными глазками по сторонам.

– Бежать! – прошептал я ей. – Срочно бежать и в ближайшие пять дней никуда не выходить из дому!

Она кивнула и бросилась обратно в комнатку, из которой только что вышла. Я не спеша отправился в сторону барного зала. И тут меня остановил прозвучавший за спиной цокот каблучков.

Обернулся.

И снова увидел Красную Шапочку, только теперь в левой руке она сжимала песцовый полушубок, а в правой – сто долларов одной бумажкой.

Она стеснительно протянула мне зеленую купюру.

– Возьмите, – прошептала. – Вы же заработок из-за меня потеряли!

Я взял. А она тут же побежала в конец коридора.

Проводив ее взглядом и понюхав сто баксов – интересно, кто и куда ей их засовывал? – я все-таки решил вернуться в зал. Но, подойдя к дверному проему, за которым в сигаретном дыму зажигательно звучала музыка, остановился, ошарашенный.

Возле шеста танцевала Ия. Ее свитер уже лежал на полу, а в этот момент, грациозно под музыку катаясь по полу, она стягивала с себя джинсы. Одинокие мужчины, как спокойные удавы, смотрели на нее. И так же некоторые из них синхронно подносили ко ртам свои сигареты в то время, как другие поднимали со стола рюмки и бокалы.

Ия осталась в синих трусиках и «бюстике» такого же цвета. Танцевала она похуже Снегурочки, но сама выглядела куда свежее и привлекательнее первой стриптизерши.

Она в танце приблизилась к седоватому. Сняла «бюстик» и, покрутив им над головой, завязала его «шарфиком» на шее седоватого. Потом уселась ему на колени, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя внимательно. И тут произошло что-то странное. Седоватый заорал, вскочил. Ия грохнулась на столик, столкнув пепельницу и рюмку на пол.

– Это ты! Это ты! – кричал седоватый и оглядывался по сторонам, словно искал путь для побега.

А Ия поднялась над столом и, упершись в грудь седоватого ножкой, толкнула его.

В это время другой мужичок, изловчившись, просунул ей под трусики зеленую банкноту. Надо было как-то «рассасывать» эту ситуацию, и я, подбежав, поднял с пола ее свитер и джинсы, потом подхватил и Ию. Одевалась она уже на улице. Хорошо, что вокруг никого не было. Мне еще пришлось вернуться в бар за ее дубленкой и сапожками. На выходе меня остановили два охранника. Я протянул им зеленую сотку, полученную от Красной Шапочки. Ребята расступились, и я выскочил на холодную, зимнюю свободу.

В машине Ия дрожала. То ли от холода, то ли от нервного перевозбуждения.

Мы приехали к ней, выпили чая и заснули в обнимку.

– Слушай, а зачем тебе был нужен этот седой старик? – спросил я ее поздним утром, когда мы поднялись с кровати.

– Чтобы вернуться к норме, надо пройти через экстрим, – спокойно ответила она.

– Если он – это экстрим, то что такое норма?

– Норма – это ты, – усмехнулась она. – Кстати, раньше я думала, что ты экстрим.

Сказала и поцеловала меня в щеку.

– Но без белоснежного танка у нас с тобой ничего не получится.

– У тебя есть телефон той воинской части, где твой папа был командиром?

Она кивнула.

Дежурный по части, какой-то капитан с невыразительной и незапоминающейся фамилией, был очень любезен.

– Нет, вы меня ничем не удивили! – сказал он в ответ на мой вопрос. – Только зачем вам красить танк в белый цвет? У нас есть два белых танка для зимнего боя.

– Мне только один нужен.

– С танкистом, или сами поведете?

– Нет, с танкистом и с тем, который стреляет…

– Один выстрел – пятьдесят баксов, – предупредил капитан. – Снаряды только холостые! Боевыми можно стрелять лишь на полигоне.

– Пускай холостые! – бросил я. – Сегодня вечерком подъеду, часам к девяти!

Ия добилась своего. В рождественскую ночь мы с ней и двумя солдатами на белоснежном танке выехали на Вышгородскую трассу. Остановились перед каким-то селом. Выпили с танкистами шампанского. А потом выбрались из белоснежной боевой машины и снова пили шампанское. Только уже вдвоем.

– Когда стрелять? – спросил выглянувший из люка танка солдат.

Мы с Ией переглянулись.

– Сейчас! – крикнул я танкисту.

– Направление? – спросил он.

– Пять выстрелов на восток и пять на запад!

– Слушаюсь!

В моем возрасте уже скучно пускать ракеты или устраивать приватные фейерверки. Танк действительно энергетичнее любой ракетницы. После грохота выстрелов я, казалось, потерял на время слух. Но это не мешало нам с Ией целоваться.

– Эй, – донесся снова со стороны боевой машины голос танкиста, – у нас еще несколько снарядов есть… Хотите, еще постреляем? Совершенно даром! В честь Рождества!

– Давай! – крикнул я. – Огонь!

После всякой войны на руинах расцветает любовь.

Так они и сменяют друг друга постоянно: любовь, война, любовь, война, любовь…

– Слушай, давай я к тебе перееду! Или ты ко мне! – предложил я Ие.

Она звонко засмеялась.

– Хорошо! – ответила, насмеявшись. – Только с завтрашнего дня никаких танков! Даже белоснежных!

– О’кей! – согласился я. – И никаких стрип-баров!

Она кивнула.

И тут нас, счастливых, оглушил новый танковый выстрел.

Там, где кончается бетон

1

Заканчивался октябрь. Шли дожди. На центральной площади под дождем работал многофигурный фонтан. Изо рта бронзового художника, державшего в руке бронзовую палитру, лилась струйка воды и разбивалась об уже и так мокрый булыжник площади. В окнах гостиницы «Камен» еще с середины месяца горели рождественские гирлянды. С соседней с площадью улицы доносилась то ли румынская, то ли цыганская мелодия. Кто-то играл на скрипке. Херман Хартманн, полицейский, поселившийся в Камене только три месяца назад, шел знакомиться с булочником. Прошлый участковый совсем недавно ушел на пенсию после двадцати лет жизни и работы в городке. Он знал всех поименно, мог бы, наверное, и приехавшему ему на смену Херману Хартманну рассказать все о всех и со всеми познакомить. Мог бы, да не сделал. Вышел на пенсию и уехал куда-то в длительный отпуск. Так в управлении полиции Херману и сказали: твой предшественник ушел на пенсию и в отпуск, будто это не одно и то же! И вот Херман потихоньку сам знакомился с городом и его обитателями. Знакомился осторожно, вежливо, зная, что от того, насколько хорошо и быстро он вживется в этот город, зависит и его дальнейшая жизнь. Ведь участковый остается полицейским и ночью, когда спит в своей спальне, пригревшись под электрическим одеялом.

В ночь на 27 октября он тоже спал хорошо, спал со вкусом выпитого накануне бокала пива в ближайшей пивной. Вы только не подумайте, что он пришел просто выпить пива! Нет. Он пришел познакомиться с хозяином – с Манфредом Краузе, стройным, седым, должно быть, семидесятилетним мужчиной. У Хермана язык бы не повернулся назвать его стариком – настолько бодрым и полным сил был этот разговорчивый улыбчивый человек. Они проговорили больше часа и расстались хорошими знакомыми, словно уже не первый год встречались в этой пивной. Возвращаясь домой, Херман Хартманн не переставал удивляться судьбе Манфреда Краузе: двадцать пять лет проработать шахтером и после этого вдруг решить стать хозяином пивной! Это же, так сказать, разворот жизни на 180 градусов! Не каждый на такое способен! Вкус вчерашнего пива Херман снова ощутил рано утром, задолго до рассвета, проснувшись от ненавязчивого и негромкого стука в окно. Открыл глаза, посмотрел на потолок. В комнате было серо – серый свет, с отблеском уличного фонаря, пробивался и в незанавешенное окно.

«Показалось», – подумал Херман.

Но тут снова прозвучал тройной стук по стеклу – тук-тук-тук. Стучали по крайнему правому окну, которое было ближе к входной двери.

Херман поднялся, включил свет. Подошел к окну, но из-за яркости светильника увидел в окне только свое отражение. Выключил свет и снова подошел. За окном стоял бездомный Клаус – человек, ставший своеобразным талисманом городка, – стоял и манил Хермана рукой.

О Клаусе Херман узнал в свой первый же рабочий день. Он спросил у новых коллег: есть ли в городе социальные проблемы – то, что нужно обязательно принимать во внимание. «Да, – сказал коллега. – Есть один бездомный. Клаус. Безобидный. Болеет за “Боруссию”».

Херман открыл окно, и в лицо ему сразу ударил влажный холодный предутренний воздух.

– Что тебе? – спросил Херман негромко.

– Там, кажется, труп… – сбивчиво и тоже негромко заговорил Клаус, одновременно тыкая рукой назад, за свою спину. – Там, где заканчивается бетон.

– Какой бетон?

– В речке, в Зесеке!

Херман понял, о чем говорит Клаус. Бетонное русло речки, протекавшей через Камен, привлекло его внимание в первые же дни после переезда в город. «Будьте осторожны, – сказала ему незнакомая старушка, встретившаяся на тропинке, когда он прогуливался вдоль Зесеке, пытаясь разобраться во всех закоулках городка. – Не соскользните! Этот бетон такой скользкий, такой опасный!»

Херман тогда бросил подозрительный взгляд на узенькую речушку, больше похожую на оросительный канал. С виду она казалась такой невинной!

– Подожди! – сказал он Клаусу и закрыл окно.

Быстро оделся. В коридоре бросил взгляд на открытый для сушки зонтик. Сложил его и повесил на вешалку.

– Ну, пошли! – сказал он Клаусу, закрывая дверь дома на ключ.

– Я не пойду, – Клаус мотнул головой. – Мне страшно.

Херман тяжело вздохнул, достал мобильник. Позвонил дежурному. Полицейская машина примчалась минуты через четыре. За рулем – Петер Хан. Сразу вышел из машины, расспросил Клауса о трупе, но Клаус ничего нового Петеру не сообщил. Главное, что Петер понял, какое именно место имел в виду Клаус.

– Ладно, спасибо! – сказал Петер бездомному. Кивнул Херману на машину: – Поехали!

Не прошло и десяти минут, как Петер остановил машину и заглушил двигатель.

– Дальше только пешком, – сказал он. – Но это тут рядом.

Херман заметил в руке у Петера мощный фонарик.

– Клаус мог и приврать, – сказал на ходу Петер. – Когда человек живет один, ему хочется внимания, общения. А если к тому же человек живет один в городе, без дома, без семьи…

Херман кивнул. Тропинка, освещенная лучом фонарика, вела их вперед мимо диких негустых зарослей кустарника. Рядом послышалось журчание воды. Петер шел впереди. Сделав еще шагов десять, он сошел с тропинки и свернул налево. Стал пробираться дальше в сторону речки, отодвигая рукой ветки. Херман шел за ним.

Перед речкой остановились.

– Бетон заканчивается там! – Петер посветил фонариком налево, вверх по течению.

Они медленно шли назад к городу по кочковатому, скользкому из-за мокрой травы и мокрых опавших листьев берегу. Петер на ходу внимательно осматривал оба берега узкой речушки.

– Да нет тут нико… – заговорил вдруг раздраженно он и осекся, замолк. Остановился.

Луч его фонарика замер на человеке, бездвижно лежавшем в воде. Его мокрая «дутая» куртка странно топорщилась на спине. Лицо было скрыто водой.

Петер выключил фонарик. Достал рацию.

– В Зесеке обнажурен труп, – сказал он. – Метрах в трехстах от дороги со стороны Кальтхоф, там, где заканчивается бетонное русло… Хорошо, мы ждем!

2

К десяти утра приехала бригада судмедэкспертов из Дортмунда. К этому времени Херман Хартманн уже описал подробно в донесении начальству все, что видел и слышал с момента недобровольного пробуждения и до момента обнаружения в Зесеке тела мужчины. Теперь ему казалось, что все вокруг бегают по коридорам, залетают в кабинеты и тут же вылетают из них и только он один сидит за своим рабочим столом и смотрит на третью кружку чая. Две первые он пил медленно и с удовольствием, но эта третья казалась ему лишней. Можно было бы пойти в город и продолжить знакомство с его жителями, но ему приказали оставаться на месте. На всякий случай. И, тяжело вздохнув, Херман протянул руку к кружке, поднял ее и поднес ко рту.

В кабинет залетел молодой, лет, должно быть, на пять моложе Хермана, полицейский.

– Меня зовут Ральф Ауске. – Вошедший протянул руку. – Я буду заниматься этим делом… Так это вы обнаружили труп?

– Да, – сказал Херман. – Мы с Петером Ханом. Точнее, мне под утро постучал в окно Клаус, сказал, что видел в речке тело…

– Клаус – это кто?

– Бездомный, Клаус Зеггерс, он отсюда, из Камена.

– Хорошо! Найдете и приведете его сюда! Мне надо задать ему пару вопросов.

– А что-нибудь об этом утопленнике уже известно? – не сдержал своего любопытства Херман. – Это кто-то из местных?

Ральф Ауске отрицательно мотнул головой.

– Нет, – сказал он. – Это даже не немец. Англичанин!

– Англичанин? – удивился Херман.

3

Прошел день и принес новости. На теле Майкла Соупа, а именно так звали молодого англичанина, обнаружили следы борьбы, в том числе сильный ушиб на затылке. Однако, по заключению судмердэксперта, смерть наступила из-за попадания воды в легкие. То есть он утонул или его утопили. Хозяйка гостиницы показала бронь номера – Майкл приезжал на два дня. Вещи в номере были целы. В карманах куртки покойного тоже, похоже, никто не рылся – в бумажнике лежали паспорт, кредитные карточки, наличные евро и фунты. Там же, в бумажнике, обнаружили старое письмо, написанное чернилами. Текст был частично размыт. Хорошо прочитывалась только концовка и имя отправителя – Ярек. В других карманах – связка ключей и убитый водою I-phone. Английское консульство в Дюссельдорфе, оповещенное полицией о случившемся, связалось с отцом Майкла, который тут же вылетел в Германию. Его приезда ожидали сегодня к вечеру.

Херман Хартманн, зайдя в полицейское управление, в коридоре столкнулся с шефом.

– Господин Хартманн! – Шеф, казалось, обрадовался, увидев участкового. – Хотел вас попросить помочь следователю в этом деле. Вы же город уже знаете, а он тут, оказывается, никогда не был, хоть и живет недалеко, в Эссене!

– Слушаюсь! – с готовностью ответил Херман, обрадовавшись возможности поучаствовать в расследовании настоящего уголовного дела.

Шеф ушел. Участковый проводил его взглядом.

– Господин Хартманн, – раздался за спиной голос Ральфа Ауске, – пойдемте, я вам что-то покажу!

Вдвоем они зашли во временно выделенный следователю кабинет. Ральф Ауске остановился перед столом, разложил на нем газету и аккуратно высыпал на нее комочки и крошки синеватой глинистой почвы.

– Не знаете, где у вас такая земля? – спросил он. – Это все снято с подошв ботинок покойника.

– Я тут только три месяца, – пожал плечами Херман Хартманн. – Надо кого-нибудь из старожилов спросить. А лучше, – Херман задумался, – лучше кого-нибудь из бывших шахтеров!

– А вы кого-нибудь из бывших шахтеров знаете? – поинтересовался следователь.

– Да, – обрадовался участковый, вспомнив о Манфреде Краузе, хозяине пивной, который рассказывал ему недавно за пивом о своем шахтерском прошлом. – Можем хоть сейчас подъехать!

– Отлично, – сухо произнес следователь, складывая кусочки почвы обратно в пакет. – Поехали!

Манфреда Краузе они застали дома. Увидев Хермана, старый хозяин пивной обрадовался, пригласил их в гостиную.

– Нет, такой глины я тут не видел, – произнес он задумчиво, поднеся комок почвы к носу и понюхав его. – Вот если бы вы мне кусок угля показали! – улыбнулся он. – Но у нас тут уголь повсюду… Постойте-ка! – Манфред Краузе задумался, в его глазах мелькнул живой огонек мысли. – Я знаю, у кого спросить! Гизела! Она уже лет сорок керамикой занимается! Сейчас я позвоню!

Гизела Альбертс, элегантная невысокая женщина лет шестидесяти, проживавшая на соседней улице, сразу согласилась прийти к Манфреду, и теперь они пили кофе вчетвером.

– Да, – сказала она, рассматривая кусочки почвы и трогая их своими тонкими, как у пианистки, пальчиками. – Я когда-то ездила за такой глиной. Это возле пещер, в сторону Люнена, километров 25–30 отсюда.

– А какие там пещеры? – заинтересовался следователь.

Гизела пожала плечами.

– Их в конце войны взорвали! Вход с тех пор завален. А раньше, до войны, там мальчишки в поиски сокровищ играли!

Ральф Ауске улыбнулся.

– Так, может, наш бедный англичанин тоже в поиски сокровищ играл? – сказал он и бросил на Хермана Хартманна задумчивый взгляд. Потом возвратил взгляд на Гизелу. – А как к этим пещерам проехать, не припомните?

– Да легко, выезжаете на Люненерштрассе и дальше по дороге. С правой стороны километров через двадцать будет заброшенное здание то ли фабрики, то ли склада, за ним метров, может, через пятьсот поворот направо. Там еще километра три-четыре…

Поблагодарив хозяина пивной и Гизелу, Ральф Ауске аккуратно ссыпал глинистую почву обратно в пакет.

– Ну что, заглянем в управление, а потом поедем и посмотрим на пещеры! – сказал следователь, оглядываясь на дом Манфреда Краузе. На лице Ральфа Ауске застыла довольная улыбка, и Херман, заметив это, обрадовался. Ведь это он привел следователя к хозяину пивной, а значит, и в очевидно хорошем настроении Ральфа Ауске была заслуга его, начинающего участкового.

4

В полицейском управлении их ожидал сюрприз.

– Это господин Грегори Соуп, отец погибшего, – представил начальник полиции невысокого сутулого мужчину в расстегнутой тяжелой брезентовой куртке, какие обычно надевают перед охотой охотники. – По-немецки он не говорит. Я вам его поручаю, у меня много других дел!

Тем временем следователь протянул руку англичанину.

– Мои соболезнования, – сказал он на хорошем английском. – Меня зовут Ральф Ауске, я занимаюсь делом о смерти вашего сына.

Херман Хартманн тоже представился.

– Спасибо, – негромко проговорил англичанин и, казалось, еще больше ссутулился, словно под весом собственной куртки.

– Я хотел вам задать несколько вопросов, – Ральф Ауске посмотрел на свои часы. – Вы можете подойти сюда к 16–00? Нам надо сейчас съездить в одно место.

– Это место как-то связано с делом моего сына? – Англичанин приподнял голову и напряженным взглядом посмотрел на следователя.

Ральф Ауске кивнул.

– Вы можете меня взять с собой? – попросил отец погибшего.

После короткой паузы Ральф кивнул еще раз и развернулся, чтобы идти к выходу.

Втроем сели в служебную машину. Грегори Соуп устроился на заднем сиденье.

Для обеденного времени на улице было как-то слишком темно. Черные низкие тучи словно специально столпились над городом, чтобы приблизить вечер.

– Будем надеяться, что сегодня обойдется без дождя! – сказал вслух следователь, выезжая на дорогу.

Им действительно в этот день повезло. Не только потому, что тяжелые тучи, нависавшие над Каменом и его окрестностями, так и не прослезились дождем. Главное везение ожидало их в местах, указанных керамисткой Гизелой. Легко найдя первые две обваленные пещеры, но не обнаружив возле них и в нескольких свежих ямах, из которых неведомые любители керамики выбирали синеватую глину, ничего заслуживающего внимания, они минут через пятнадцать вышли в низинку, заросшую густым кустарником. Собственно, это была не просто удача, а результат тонкого «нюха» Ральфа Ауске. В какой-то момент он остановился и присел на корточки. Когда Херман подошел к следователю, то увидел у него в руках развернутый лист бумаги с отпечатком подошвы ботинка Майкла, а перед ним на земле такой же, очень четкий след. И рядом след других ботинок, размером поменьше. Дальше они уже шли по следу. Замыкал шествие мрачный мистер Соуп. Когда следы вывели их на небольшое свободное от кустарника пространство, Грегори Соуп вдруг ожил и ускорил шаг, чтобы первым подойти к частично обваленному входу в третью пещеру.

– Стоп! – крикнул ему Ральф Ауске. – Там могут быть следы!

Грегори Соуп остановился, потом сделал два шага назад. Его лицо выражало недовольство. В руках у следователя появился фотоаппарат. Он внимательно изучил землю перед входом, потом снова присел на корточки и словно приклеился взглядом к открывшейся его глазам низенькой кирпичной кладке, закрывавшей невысокое, не больше метра в высоту, отверстие входа. Кирпичная стенка находилась немного в глубине и поэтому с высоты человеческого роста была практически не заметна. Херман тоже присел на корточки и теперь смотрел, как завороженный, на красный кирпич стенки. Один мистер Соуп, раскрыв рот, рассматривал растоптанную полянку перед пещерой.

– Тут что-то происходило! – сказал он, показывая рукой на множество следов двух пар ботинок.

Ральф Ауске отвлекся от стенки. Посмотрел на следы.

– Они дрались, – сказал он и указал пальцем на вмятины в почве и на отпечаток ладони.

– Кто – они? – спросил мистер Соуп.

– Ваш сын и тот, кого нам предстоит найти.

5

Оставив вызванную криминалистическую лабораторию работать возле пещеры, Ральф, Херман и мистер Соуп отправились прямиком в управление.

Покрутив в руках найденное в бумажнике Майкла письмо, Грегори Соуп грустно закивал.

– Мой отец до самой смерти переписывался с этим Яреком. Ярек Возницкий. Они подружились здесь после войны, – сказал он и вздохнул.

– А что ваш отец тут делал после войны? – поинтересовался следователь.

– Они здесь сменили американцев. Он служил в части оккупационных войск. А этот Ярек попал в концлагерь, а оттуда его отправили в Рур работать на шахтах. Он потом женился и остался жить в Руре.

Разговор, который вели следователь и мистер Соуп, казался Херману более интересным, чем полезным для следствия. Не такое уж далекое прошлое региона приняло в воображении участкового конкретные, почти кинематографические черты.

Ночью Херман Хартманн спал плохо. Проснулся перед рассветом из-за того, что замерз. Проснулся и понял, что электроодеяло не греет. Встал, проверил розетку, вставил в нее штепсель настольной лампы – лампа загорелась. Значит, поломалось одеяло. Огорченный и полусонный Херман надел свитер и спортивные штаны и снова улегся под не греющее электроодеяло. Но заснуть ему в этот раз так и не удалось.

А утром, придя в управление на полтора часа раньше положенного, он встретил совершенно бодрого и взволнованного Ральфа Ауске.

– Только что звонили из гостиницы, – сообщил участковому следователь. – Грегори Соуп со вчерашнего дня не брал ключ от номер! Мне это не нравится!

Херману новость тоже не понравилась, но он воздержался от комментариев.

– Надо еще разок съездить к пещере, – задумчиво произнес Ральф. – У меня плохие предчувствия.

На улице было уже светло. Небо в это утро было безоблачным и высоким. Продолжался утренний час пик. Дети шли в школы, взрослые добирались на работу. Для того чтобы выехать на Люненскую дорогу, Ральфу и Херману понадобилось минут двадцать.

Первое, что бросилось им в глаза, когда они добрались до вчерашней пещеры, это новые следы ботинок. Ральф присел на корточки перед входом в пещеру.

– Похоже, что эта кирпичная кладка кому-то не дает покоя! – покачал головой он.

– Может, это мистер Соуп сюда наведывался? – предположил Херман.

– Вполне может быть, но куда он делся потом?

– Думаю, что с ним могло произойти то же самое, что и с его сыном, – задумчиво произнес участковый.

– То есть надо искать труп еще одного англичанина? – безрадостно спросил следователь.

Херман промолчал. Мысль о том, что в его городе может появиться еще один труп, совершенно не радовала.

– Думаю, что мистер Соуп нам не все рассказал, – после недолгого раздумья медленно проговорил Ральф. – Что-то там, за этими кирпичами, лежит… Давайте размышлять вслух, господин Хартманн! Думаю я, что Майкл Соуп перед тем, как ехать сюда, связывался с другом своего покойного деда. С этим Яреком Возницким. Ведь мистер Соуп нам сказал, что Ярек после войны остался жить где-то тут!

– Ему сейчас, должно быть, лет восемьдесят! – задумался вслух Херман. – Не очень спортивный возраст, чтобы драться! А ведь на теле Майкла есть следы борьбы!

– Не все старики больные и слабые. – Ральф отрицательно мотнул головой. – Одно понятно: Майкла здесь уже ждали, чтобы не дать ему залезть в пещеру.

Ральф и Херман разошлись в разные стороны и принялись внимательно изучать близлежащие кустарники и кочки.

– Нашел! – вдруг крикнул Херман. – Здесь кто-то был!

Он стоял возле земляного горбика и смотрел на несколько сложенных в одном месте окурков. Слева от окурков земля была как-то удивительно гладко примята.

– Вот след его локтя! – Подошедший следователь показал на вдавленную маленькую ямку рядом с окурками. – Он здесь что-то подстелил, лежал и курил. Ждал.

Ральф присел на корточки и склонил голову над окурками.

– Дождь ведь закончился вчера вечером? – спросил он скорее сам себя, чем Хермана. – Отсюда отлично виден вход в пещеру… Только здесь кто-то поджидал не Майкла, а его отца! Вчера вечером! Окурки-то сухие!

Херман почувствовал себя первоклассником: стало обидно, что он первым не заметил, что окурки сухие! Но что поделаешь? Он ведь действительно не следователь, а обычный участковый!

У Ральфа в кармане зазвонил мобильник. Как только он поднес телефон к уху, его лицо словно заострилось, взгляд стал удивительно сосредоточенным.

– Что-то случилось? – осторожно поинтересовался Херман, когда следователь опустил телефон обратно в карман.

– Да, – Ральф кивнул. – Мистер Соуп заходил в гостиницу. Хозяйка сказала, что его куртка была в грязи, словно он упал в лужу. Пробыл в номере минут двадцать и снова ушел.

– Надо его задержать! – оживился Херман.

– Нет, – Ральф посмотрел участковому в глаза. – Не надо! Если он здесь был вчера вечером, то и сегодня вечером придет! И тот, кто за горбиком лежал, тоже, возможно, придет! Тогда вся картина станет ясной как день!

6

Засаду, благословленную управлением криминальной полиции, выставили загодя, около трех часов пополудни. Ральф Ауске несколько раз обошел временные укрытия, из которых в любой момент к пещере могли выскочить готовые к любым неожиданностям бойцы полиции. Проверили радиосвязь – все функционировало отлично. Сам Ральф Ауске выбрал себе для лежки место, хорошо скрытое от глаз густым кустарником. Лежать на плотном презенте, подстеленном на землю, было не так уж и удобно, но оперативная работа следователя обычно не совместима с понятием комфорт. Так и Херман Хартманн, упросивший Ральфа Ауске взять его с собой, был оставлен на дальнем от пещеры рубеже. Отсюда пещеры видно не было, но сюда вполне могли побежать испуганные полицией охотники за неизвестными сокровищами, спрятанными в пещере.

Вечер 30 октября наступал удивительно медленно. Сумерки словно специально задерживались, чтобы оттянуть тот момент, когда только в бинокль ночного видения возможно было заметить какое-либо движение.

Ральф Ауске, уже чувствуя сквозь одежду и брезентовую подстилку холод, идущий от земли, слушал тишину. Вслушивался в нее напряженно. И вот, около десяти часов вечера, до его ушей донесся шум веток. Он поднес к глазам бинокль. Направил его в сторону шума и увидел выходящего на поляну к пещере человека, ростом и фигурой похожего на мистера Соупа.

Человек снял со спины рюкзак и опустил его на землю. Оглянулся по сторонам, включил мощный фонарик и прошелся его лучом по окрестностям полянки. Замер на мгновение. Пару минут спустя вернулся к пещере и вытащил что-то из рюкзака. Ральф присмотрелся и увидел в руках у человека ломик.

Послышались глухие негромкие удары. Ральф спросил по рации у коллег по засаде: нет ли поблизости других гостей? Но в окрестностях все было спокойно. Холод, идущий от земли, становился все более заметным. Локти, которыми следователь упирался в землю, чтобы удобнее было держать бинокль, ощущали этот холод особенно остро. Глаза уже устали от эффекта ночного видения. Неожиданно на поляне появилась еще одна фигура. Ральф замер в напряжении. И увидел, как второй человек, держа в руке револьвер, подошел к ничего не подозревающему крушителю кирпичной стены и направил дуло револьвера в его спину. Человек с ломиком в руках вдруг замер, словно услышал что-то. Опустил ломик на землю и медленно поднялся на ноги, не оборачиваясь. Мужчина с револьвером сделал два шага назад, после чего второй человек обернулся. Луч фонарика осветил лицо крушителя стены, и Ральф узнал в нем Грегори Соупа.

Мысли Ральфа Ауске заработали, как часовой механизм: четко и организованно. Он поднес ко рту рацию и прошептал: «Пора!»

Сразу несколько мощных фонариков осветили двоих, стоявших у пещеры. Полицейские появились на поляне в одно мгновение. Но револьвер второго все еще целился в грудь мистера Соупа. И тут один из полицейских выбил ударом ноги оружие из рук второго гостя.

На запястьях обоих щелкнули наручники, и полицейские повели их к машинам. Херман Хартманн и Ральф Ауске зашагали следом за задержанными и полицейскими.

Возле управления полиции Херман попрощался и отправился домой. К его усталости добавилась нотка грусти и обиды – он вспомнил о негреющем электроодеяле. Ночь обещала быть прохладной.

7

Утром не выспавшийся и из-за этого забывший о завтраке Херман Хартманн пришел в управление. Ноги сами завели его вместо своего кабинета в кабинет Ральфа Ауске. Следователь сидел за столом и уставшим взглядом смотрел на исписанные ручкой два листа бумаги, лежавшие поверх клавиатуры компьютера. Услышав шаги, он поднял взгляд на участкового. Кивнул вместо приветствия.

– Ну как? – Херман не смог скрыть в своем голосе любопытства.

– Вот, – следователь показал на листки. – Явка с повинной от Герхарда Возница!

– А кто это? – удивился Херман.

– Это бывший Ярек Возницкий, 1928 года рождения. Имя и фамилию поменял в 1979 году.

– Он признался в убийстве Майкла Соупа?!

– Нет, он признался, что в 1945 году живьем замуровал в пещере бывшего надзирателя концлагеря Освенцим Альфреда Кенига. Когда тот залез туда, чтобы спрятать привезенное с собой золото – зубы, коронки заключенных, обручальные кольца…

– А Майкл Соуп? Кто его?

– Майкл Соуп ему звонил еще из Англии, и они договорились встретиться на Дунклештрассе возле католической церкви. Там Герхард-Ярек пытался отговорить англичанина от его затеи – найти золото, о котором обмолвился ему перед смертью дед.

– А откуда дед Майкла знал о золоте?

– Он случайно оказался свидетелем того, что произошло с бывшим надзирателем, но Герхард-Ярек уговорил его не сообщать о происшедшем в комендатуру. Дед Майкла поверил бывшему узнику Освенцима, и они подружились. Думаю, что Альфреда Кенига никто и не искал.

– А что говорит мистер Соуп? – спросил Херман Хартманн, уже окончательно забывший о плохой ночи.

– Мистер Соуп молчит и требует приезда английского консула. Обвинять его не в чем. Придется отпустить.

– Да, но кто же убил Майкла Соупа?

– Экспертиза показала, что он захлебнулся. Герхард-Ярек сказал, что толкнул его возле пещеры. Майкл упал и, ударившись затылком о камень, потерял сознание. Тогда старик оттащил его к своей машине и повез в гостиницу. Но пока ехали, Майкл пришел в себя, и когда машина остановилась на красный сигнал светофора перед мостом через Зесеке, Майкл выпрыгнул из машины и побежал вдоль речки. Это похоже на правду – вряд ли бы старик стал его догонять.

– Так что, старик не виноват?

– А убийство Альфреда Кенига?! – вопросом на вопрос ответил следователь. – Он сказал, что несколько лет подряд добавлял по слою кирпича к первоначальной стенке. Пробить такую стену будет нелегко.

– Он прятал свое прошлое, – пожал плечами Херман Хартманн.

– Да, он прятал прошлое. И свое, и чужое. Но он убил человека! И нам еще предстоит покопаться в этом заложенном кирпичами прошлом, чтобы определить – подсуден он или нет.

Херман кивнул. Посмотрел на часы – время приближалось к половине десятого. Хотелось кофе. Интерес к истории с пещерой и с погибшим молодым англичанином угасал с каждой минутой. Дело казалось стопроцентно раскрытым. Только одна мысль-послевкусие продолжала держать Хермана в напряжении: сколько еще тайн может прятать городок Камен и его окрестности? Сколько еще тайн может храниться в памяти и в биографиях пожилых горожан? Ответить на эти вопросы было невозможно, да и не было в этом конкретной необходимости. Необходимость была в другом: вернуться к исполнению своих служебных обязанностей и продолжить знакомство с городом, в котором теперь Херману Хартманну предстояло долго жить и работать, продолжить знакомство с его обитателями, с его историей. И не забыть в конце рабочего дня зайти в стоковый магазин, появившийся на месте закрывшегося универмага «Харти», и купить новое электрическое одеяло.

Публицистика

О двух Украинах

В мои святые отцовские обязанности входит по вечерам рассказывание детям сказок. Это, конечно, если я дома. Старший сын всегда заказывает «что-нибудь страшное», а дочка – «что-нибудь смешное». Младшему сыну все равно: он готов и страшное, и смешное слушать, а мне приходится каждый раз импровизировать так, чтобы моим маленьким слушателям перед сном то страшно, то смешно было. Иногда в результате возникает странная гармония страшного и смешного. При этом страшное кажется уже не таким страшным, а смешное остается смешным. Вот ведь и фильмы ужасов, такие популярные на Западе, почти изжили себя. Пришло время пародий на фильмы ужасов, таких как «Очень страшное кино».

Нас, конечно, фильмами ужасов не удивишь и не испугаешь. У нас другие критерии ужаса и страха. Исторические – коллективизация, голодомор, война, ГУЛАГ. Современные – Чернобыльская зона, Новобогдановка, небезопасные для работы шахты и не предсказуемая (во время учений) украинская артиллерия.

Есть еще один «формат» страха, который нам навязывают политики и политологи. Страх раскола Украины и утраты государственности. Иногда этот страх кажется настолько реальным, что начинаешь смотреть по сторонам и стараешься запоминать то, что тебе так нравится вокруг, словно все это может в один момент исчезнуть благодаря старательной конфронтации наших политиков.

Правда, этот «формат» страха лучше всего действует на зарубежных журналистов. Начиная интервью, они первым делом спешат задать именно этот вопрос: о возможности раскола Украины. Так спешат, словно стараются спросить об этом перед тем, как она, Украина, на наших глазах расколется на две части и пойдет на дно, как «Титаник» после столкновения с айсбергом.

Первое время я старательно объяснял им, что объединяет Восточную и Западную Украину и кто старательно разъединяет их. А потом просто устал. Это ведь один из двух главных вопросов, который задают все журналисты. Второй вопрос: куда «пойдет Украина в ближайшем будущем? На Запад или на Восток?» Помню, как однажды я в ответ пошутил по поводу полезности спортивного упражнения под названием «бег на месте»: в результате никуда не бежишь, но сохраняешь хорошую физическую форму. Но я оставлю вопрос «Запад или Восток» на следующий раз, а пока вернусь к первому вопросу.

Да, у нас действительно есть две Украины. Молодая, незрелая, шестнадцатилетняя, но по законам уже отвечающая за свои действия. И старая, древняя, замешанная на византийских традициях Киевской Руси, получившая первое европейское образование в Польско-Литовском государстве, истоптанная копытами монголо-татарских коней, да и еще, как оказалось, до сих пор пропитанная корнями трипольского романтизма. Если эти две Украины положить на медные тарелки старинных весов, то, конечно, все древнее и старое, включающее в себя и советский период, перевесит молодую Украину. И при этом поднимет медную тарелку весов с молодой Украиной максимально высоко. Туда, откуда можно будет смотреть на старую Украину сверху, а кроме того, и по сторонам можно лучше осмотреться.

Я недавно побывал в Черновицком и Волынском государственных университетах и во Львовской академии друкарства. Встречался со студентами и преподавателями и видел, как студенты «ведут» своих преподавателей, как «омолаживают» их своей энергией и совершенно не «постсоветской» европейскостью интересов и мировоззрения. Знаю я и другие примеры. В Киеве, например, в одном из столичных вузов в кабинете завкафедрой философии висит портрет Ленина, которого я тоже люблю, но только как литературного персонажа. В этом вузе студентам, знающим убеждения и требования своего завкафедрой, приходится подстраиваться под них и привыкать к необходимости раздвоения личности. Ну а раздвоенная личность, как крепко выпивший мужик, может «раздваивать» все остальное вокруг себя, в том числе и страну. Стоит, смотрит на Украину, а она перед глазами двоится.

Вы мне можете сказать, что так уж исторически сложилось и ничего тут уж не поделаешь. Почти согласен. Даже больше того – я против войны с памятниками, в том числе и с памятниками Ленину и Неизвестному солдату. Я вообще против войны. И против войны старшего поколения с младшим. Я за то, чтобы старшее поколение уважало младшее и пропускало его вперед к управлению молодым государством. Иначе все пойдет как в сказке про Буратино, и побегут молодые искатели золотых ключиков из страны злых Карабасов-Барабасов. И останутся Карабасы-Барабасы одни в древней стране с богатейшей историей и такими же традициями.

...

Май 2007

Как нам обустроить Украину

В какой-то момент своей жизни я понял, что географические карты интересней игральных. И не то чтобы я картежником был, в игральном смысле. «Пулю» записать еще и сейчас могу, а вот в «дурака» своим детям уже давно проигрываю – правила забыл.

Но ведь и на самом деле географические карты дают больше повода для размышлений, чем самый неожиданный расклад при преферансе.

Вот, к примеру, после сотен просмотров карты Украины я наконец понял, чего мне не хватает на карте. Точнее, даже не мне, а Украине. Не хватает гор. Будь Украина какой-нибудь При– или Закарпатской республикой, их бы хватило с головой. А учитывая немалый размер государства, понимаешь, что все политические беды наши – не из-за нехватки некоррумпированных чиновников, не из-за безнадежных политических деятелей, а из-за недостаточного и политически неравномерного ландшафта.

Мне уже давно понятно, что горы формируют нацию лучше, чем равнины и реки. Иногда одним и тем же горам удается формировать две нации. Вот России, например, с горами повезло. У них и Северный Кавказ, и Урал, и Алтай, дальневосточные и сахалинские сопки с вулканами. Алтай и Урал – естественный природный фундамент государственности, а Северный Кавказ – источник патриотизма – начиная с позапрошлого века. Война с горцами делает и вторую воюющую сторону горцами. Не было бы недавних войн с Чечней, не возник бы так легко и слаженно феномен российского неопатриотизма, регулярно зашкаливающий и выплескивающийся в ксенофобию. А так победа над «дикими горцами» снова укрепила дух великой нации, породила новых героев и их культ, на деле дала пример, что государство только пролитой за Отчизну кровью укрепить можно и так далее. Вы скажете: на Северном Кавказе все дело в нефти. Нефть, конечно, играет там важную роль. И только финансовую. Но для регенерации российского патриотизма обе войны были куда важнее, чем нефтяные доллары. Как тут не вспомнить культ утраченного Арарата у армян?

Нет, я не завидую России. Но и нам не завидую. Ведь это неопатриотизм нации, в очередной раз победившей горцев, пытался смыть нашу Тузлу. Это неопатриотизм великого соседа мешает окончательно узаконить восточные границы Украины. Потому что «ни пяди родной земли врагу!» Врагу или другу – это, впрочем, все равно. Главное: что «ни пяди!»

И вот повел я снова взглядом налево, на Запад. По карте повел. Какая гармония и в Карпатах, и вокруг них! Вся Западная Украина – сплошная гармония. Природа могучая, люди приветливые. По воскресеньям целыми семьями в лучших костюмах и платьях в церковь или в костел идут. При наших политиках и их игрищах религиозная опора – единственное спасение для общественной морали. А только начинаются «срединные» украинские земли – всё вроде бы такое же. Только гор не видно, и люди без орлиного взора. Гордости, что ли, не хватает или причин для гордости?

Нет, люди у нас везде хорошие, терпеливые. Я их противопоставлять друг другу не собираюсь. Это политики их друг другу противопоставляют. Работа у них такая. Например, выбрал президент гору Говерлу, основал новый ритуал восхождения к демократическим ценностям. Хорошо тем, кто не так далеко от Говерлы живет или деньги на поездку имеет, а что делать остальным? На террикон так легко не поднимешься! В Крыму, пока крымские татары демографический состав полуострова не изменили, горы имеют скорее коммерческое, чем идеологическое, значение. Только Сапун-гора удерживает еще свой статус, но и то он, этот статус, России принадлежит, ее истории.

А вот если бы на востоке Черниговской и Харьков ской области какая-нибудь горная гряда возвышалась, все бы у нас в стране по-другому было. Государство было бы у нас горно-долинным, как Австрия. Можно было бы каж дой политической партии по отдельной горе для восхождений выделить, можно было бы под такой ландшафт новую идеологию подвести. И забыли бы все, что у Днепра два берега: левый и правый. Только бы про горы помнили. И, зажатая горами на востоке и на западе, объединилась бы нация без всяких усилий со стороны отдела внутренней политики секретариата президента. Было бы просто и понятно, где заканчивается Украина и начинается Россия. Я уже не говорю о том, что горы глушат информационные диверсии и не дают перелететь к нам носителям птичьего гриппа. И контрабандисты у нас стали бы поджарыми, спортивными, ведь пришлось бы им на осликах свою контрабанду через горы переправлять, прячась от казацкого горного дозора.

Короче говоря, польза от появления на востоке Украины крепкой горной гряды очевидна и мне, и, думаю, Брюсселю. Естественные границы на пути у нелегальных эмигрантов, наркодельцов, товарных составов с фосфором и эпидемий лучше любого военного блокпоста. Осталось дело за малым. Точнее, за большим.

О большом. Есть у меня знакомый художник в Дрогобыче – Ярослав Баландюх. В свободное от искусства время делает он по особой технологии искусственные горки в частных садах и парках, в Чехии и в Польше. Горки эти я видел – от настоящих не отличаются. Красивый базальтовый монолит. Материала, конечно, много понадобится, но, во-первых, можно на начало горообразующего процесса грант в Брюсселе попросить, а во-вторых, любая заметная гора политически быстро окупается. Главное, чтобы на ней какая-нибудь новая агрессивная нация не завелась. Иначе в войне с собственными дикими горцами станем мы страной полных патриотов, и тогда прощай право говорить, что думаешь, и здравствуй обязанность любить свою родину крепче, чем жену и детей.

Но хватит о горцах. Пока. Поговорим о том, чего у нас в избытке – о водных пространствах. Есть водные пространства, которые приносят только пользу: моря и океаны. Они удобны для определения границ государства. Было время, когда за выход к морю начинались войны. Балканская часть Адриатического побережья меняла хозяев неоднократно. Нынешняя Истрия (часть Хорватии) долго принадлежала Италии. Италия и сейчас об этом помнит, но ведь и жители хорватской Истрии – люди вполне цивилизованные и, чтобы не огорчать бывших хозяев этих славных территорий, названия улиц и городов на табличках указывают на двух языках: на хорватском и итальянском.

Украине с морями повезло. С естественными – с Черным и Азовским. Про искуственные – этого сказать не могу. А вот с реками – тут вопрос посложнее. Конечно, земледелие – основа оседлой жизни – формирует ритуалы и традиции и определяет национальный характер. Земли в речной долине всегда больше ценились, чем те, что подальше от водных ресурсов. Река всегда течет сверху вниз (в данном случае забудьте о геометрии): от истока и до устья. Так и люди расселялись всегда вдоль рек и ориентировались по отношению определенного места к течению реки. По реке людям доставлялись товары, по реке приплывали враги. Вниз по течению спускались другие племена и народы и селились рядом, способствуя смешиванию кровей. То есть река не только кормила рыбой, становилась средством перемещения людей и товаров, но и «смывала» чистоту нации, смешивала людей, традиции и привычки. Недаром столько разных названий на разных языках есть и у Днепра, и Дуная. К чему это я про реки? Да к тому, что смытые водами и историей цивилизации, к примеру Трипольская, никакого отношения к нам, сегодняшним, не имеют. Я не знаю, куда ушли трипольцы, с кем они по пути смешались, во что переродились. На эту тему наши историки могут фантазировать десятилетиями, меняя свои версии истории в зависимости от политической конъюнктуры. А вот из более или менее чистых этносов в мире остались только саамы и другие северные народы. Остались потому, что к ним, на далекий и неприветливый Север, никто не спешил на ПМЖ. В Африке тоже можно отыскать чистокровних пигмеев и тутси. А искать чистокровних этнических украинцев в Украине я бы не стал. Нация, основанная на этноцентризме, обречена на внутренние проблемы и противоречия еще больше, чем политическая нация, которую, как мне кажется, и надо формировать в стране. Украина всегда была благодатным краем, привлекавшим к себе десятки племен и этносов. Пускай кто-то считает себя чистокровным украинцем или чистокровным русским, чистокровным русином или гагаузом, но личная чистокровность не должна становится критерием отбора в политическую партию или на работу. Особенно в такой богатой реками стране, как Украина.

Моя знакомая немецкая старушка часто летает в Северную Африку, чтобы посмотреть на высоких и молчаливых туарегов – кочевников Сахары. За небольшую плату они берут с собой иностранных туристов на несколькодневный переход по пескам пустыни. Туареги всегда кочевали по Сахаре на верблюдах. От одного оазиса к другому. Незаметно для себя они и сейчас пересекают по песку границы нескольких государств, поделивших между собой Сахару. Почему-то они не думают о собственной государственности, не хотят осесть где-нибудь у реки, на берегах Нила. Им больше нравится быть независимыми от государства. Независимыми и свободными. Нам же хочется, чтобы государство зависело от нас. Нам хочется сообщить миру, что он должен о нас думать и знать. В мире много стран и странностей. У нас есть возможность превратить Украину из странности в страну. Только для этого нужно разделить мифы и реальность и в будущем стараться не менять их местами в сознании сограждан и представителей других стран.

...

Октябрь 2007

Индиана Джонс и Трипольская тайна

Сон разума порождает диссертации и многое загадочное другое. Знакомый ученый недавно с улыбочкой на остроносом лице сообщил, что другой ученый защитил диссертацию по трипольскому языку – вроде бы ему удалось воссоздать этот самый язык и даже его фонетический ряд – то есть звучание. Хорошо бы еще восстановить пару десятков народных трипольских песен и сравнить их с украинскими: а вдруг они мелодичнее и задорнее? Такие вот вопросы после разговора с остроносым ученым сопровождали меня по дороге ко сну, а сон приснился – не для диссертации. Сон больше на фильм ужасов оказался похожим. На фильм добрых ужасов. Или, по крайней мере, не очень злых. Видно, это и был тот самый сон разума.

Приснился мне упомянутый ученый, только в исполнении Мэла Гибсона. Кстати, в начале сна титры промелькнули. Запомнилось только название: «Индиана Джонс и Трипольская тайна». Там, в сне-фильме, страна, очень похожая на нашу, к президентским выборам готовилась. Поэтому ученого, открывшего тайну древнего языка, вызвали прямо к президенту и приказали выяснить древнее трипольское заклинание, которое поможет президенту на новых выборах победить. Про магическое заклинание к тому времени президенту уже было известно от одного из своих советников, правда, предстояло еще выяснить, как оно действует. Взял ученый свою молодую блондинку-секретаршу, две лопаты, два фонарика, термос с «Нескафе» и поехал на самое отдаленное, самое заброшенное и самое малоизученное из древнетрипольских городищ. На низком небе сгущались зловещие тучи, но смелый ученый не собирался пережидать грозу. Он вонзил клинок лопаты в древнюю землю и тут же услышал встречный звон железа. Вдвоем с секретаршей они расчистили вход в подземелье. Быстро разгадали загадку доисторического замка и попали в святая святых древней цивилизации. Уже там, в разных уголках подземелья, произносил ученый по очереди все восстановленные им по крупицам трипольские слова и прислушивался, проверяя: не срабатывает ли слово как заклинание. Много времени провели они вдвоем в этом опасном месте, но в конце концов выполнил он поставленную задачу. И вот, через несколько месяцев, защитив еще одну диссертацию по суевериям и заблуждениям древних трипольцев, вернулся он на то самое городище. Вернулся в четыре утра, за три часа до открытия избирательных участков. Вернулся уже один, без блондинки-секретарши, которую сманили работать в СНБО. Вернулся, спустился в подземелье и в нужном месте произнес нужное трипольское слово. И загудело все вокруг, затряслись стены подземелья, и ожили окаменевшие пять тысяч лет назад трипольские пчелы, и вырвались они наружу, и стали летать низко над землей по всей стране, жаля всех избирателей, кроме тех, которые шли проголосовать за президента, поддержавшего объективную историческую науку. Вы спросите: а как они различали избирателей? А очень легко – ведь у нас и другие науки на месте не стоят. Первая разбуженная заклинанием пчела была подробно изучена учеными, которым удалось выяснить, что ее отпугивает запах корицы. Вот и посоветовали верным избирателям накануне пирогов с корицей напечь и угостить друг друга. Ясное дело, что президент снова победил и снова объединил страну, а тех, кто не хотел объединяться ради единства, всех пчелы покусали. Насмерть.

...

Апрель 2008

Виктор Ющенко – украинская загадка номер один

Поговорка «Короля делает окружение» как нельзя лучше подходит ко всем украинским политическим «королям», включая и самого сановного из них – президента. Нет окружения – не будет и короля. Был у нас президент Кравчук, которому не везло с окружением. Не в том смысле, что оно было неправильное, а в том, что было оно никакое – ни рыба ни мясо. А вот Леониду Данилычу Кучме с окружением поначалу везло. Окружение ведь – инструмент тончайший, поэтому если кто в это окружение без ума попал, то не только ему самому плохо будет, но и главе государства. С Дмитрием Табачником президенту Кучме везло – он человек умный, образованный и интеллигентный. Никогда слишком явно из-за спины президента не выглядывал, и хоть и получил прозвище «серый кардинал», но никаких конкретных обвинений в кознях и интригах за спиной Леонида Даниловича публично в его адрес не выдвигали. Есть, кстати, еще одно забавное неписаное правило: чем активнее окружение – тем пассивнее король. То есть король может отдыхать, если уверен, что контроль над ситуацией находится в жестких и надежных руках. Руки господина Медведчука были тоже очень жесткими, а вот об их надежности судить не берусь – в палаты президентской администрации меня никогда не звали, а когда попытался в 2005 году сам напроситься, чтобы посмотреть на организованную в коридорах власти книжную выставку, ответ был краток: «Ему тут нечего делать». Ответ исходил от окружения нынешнего президента, и это было символично. Я вдруг понял, что кроме ближайшего жесткого и надежного окружения чуть дальше от ядра власти находится этакий вязкий, непроходимый и неистребимый защитный чиновничий слой. Защитный потому, что он защищает свою позицию от потенциально враждебного внешнего мира. Президент Ющенко поначалу думал, что его самое лучшее окружение – это соратники по революции. Окружил он себя соратниками и успокоился на некоторое время. А тем временем бывшее революционное окружение «короля» отдыхало от победы, да и сам «король» отдыхал от своей победы, поэтому было в стране тихо и уютно, как на сеновале в деревне. Что было дальше, вы помните. А потом пришел господин Балога. Точнее, не пришел, а пригласили. И сразу врагам президента стало непонятно, чего ждать. Ведь от самого президента все знают, чего ждать. Призывов к дружбе, к единению, к использованию уникального шанса. Впрочем, если без иронии, то Виктор Ющенко – единственный среди политических лидеров страны, у которого есть конкретное видение собственной Украины, той, которую он хотел бы успеть собрать из некачественно нарезанного постсоветского территориального LEGO, состоящего из 47 миллионов иногда думающих кубиков. Его видение вполне конкретно: подальше от Востока, поближе к Западу, членство в НАТО и в ЕС, преобладание духовных ценностей над желанием покушать, чествование «правильных» героев, создание такой патриотической идеологии, чтобы сам Путин позавидовал. Притом желательно найти в украинских корнях побольше трипольского влияния. Триполье для переформатирования национальной идеи куда лучше годится, чем отталкивающая уже своим названием Киевская Русь.

Все бы хорошо, но в реальности вопрос о духовных ценностях не срабатывает в предвыборной борьбе. Да и врагов конкретного президентского видения Украины может оказаться больше половины населения. А поэтому тут как нельзя кстати вспомнить китайскую пословицу: «Большой путь начинается с первого шага». Пока за Виктора Ющенко «шагает» господин Балога, вызывая своими действиями гнев и боязнь у представителей противоположного лагеря, сам президент продолжает редактировать свой большой путь к Другой Украине. И поступает весьма элегантно, по-восточному, пытаясь объединить своих врагов со своими полудрузьями, зная, что в жарких объятиях они или передушат друг друга, или, устав от борьбы, обратятся к нему же за помощью. Причем обе стороны обратятся. Называть его «предателем» из-за призывов создать широкую коалицию – слишком банально. Предателями были уже почти все наши политики. А кто не был – у него это впереди. Нет, президент Ющенко учится организовывать схватку, над которой потом можно будет постоять, повздыхать и, в конце концов, сказать уставшему народу: «Видите, какие у нас неправильные политические силы! А ну-ка попробуем мы создать новую партию с новым названием, чтобы объединить в ней всех разочарованных нынешними партиями. Жалко, названий для партий и блоков мало осталось, но мы возьмем на работу молодых креативных менеджеров – они что-нибудь обязательно придумают».

...

Октябрь 2007

Вертикальный Янукович

Да, есть у нас две Украины: горизонтальная и вертикальная. Горизонтальная – она западная и по своей политической традиции – кумовская. Не знаю, досталась ли эта «кумовская» политическая традиция нам в наследство от Трипольской цивилизации, но президент Ющенко – яркий представитель этой традиции. «Кумовской» политической культуре свойственны дружеские похлопывания по плечу, отсутствие серьезных наказаний за неисполнение поручений и, соответственно, отсутствие серьезной ответственности за свою деятельность. Эта культура демократична до безнадежности. А вот вертикальная политическая традиция нам давно знакома еще по советским временам. На Восточной Украине она до сих пор в действии, и Виктор Янукович – ее яркий представитель. Про его «начальственный» характер знают все. Система жесткой вертикальной иерархии имеет тюремно-военное происхождение. И в тюрьме, и в армии (если она только не развалена) существует строжайшая ответственность за выполнение обещаний или исполнение приказов. Виктор Янукович, получи он в 2004 году полномочия Кучмы, выстроил бы обе Украины в шеренги. Что бы было потом – большой и тревожно-красный знак вопроса. Но этого не случилось. Проиграв президентские выборы, Виктор Янукович решил учиться. Нанял себе американских и других советников, стал брать уроки украинского языка, а совсем недавно даже заговорил по-английски. Во время своих официальных визитов в Европу он даже научился производить приятное впечатление на европейских политиков. По крайне мере от двух из них, встречавшихся с Януковичем, я слышал положительные отзывы, которые можно было бы перевести на общепринятый среди наших политиков язык словами «нормальный пацан, с ним можно иметь дело». Таким образом, пока оранжевые победители спали или занимались другими приятными делами, Янукович интенсивно проходил свои университеты, и меня не удивит, если он и дальше будет учиться и набираться политического опыта. Плохо только, что, становясь более красноречивым и образованным, он как бы теряет свою физическую самоуверенность. И мимика его лица в последнее время чаще выражает сомнение, чем твердость или решительность. К чему бы это? Может, библейское «многие знания ведут к многим печалям» (извините за неточную цитату)? Или же понимает он, что процесс обучения и самосовершенствования не гарантирует ему дальнейшее лидерство в Партии регионов?

Но что бы с ним не случилось, а за время работы премьер-министром и за время своей вечерней учебы он полностью поменял имидж. Уже и следов не сыщешь его пророссийских настроений. Уже и в московской прессе его критиковали за нелюбовь к восточному соседу.

Неужто он теперь Украину любит больше, чем жизнь? Если да, то какую – горизонтальную или вертикальную? Или обе?

Во всяком случае по скорости смены имиджа (и лексики) Виктор Янукович среди политических лидеров страны держит пока первое место.

...

Октябрь 2007

Александр Мороз

Недавно мне посчастливилось побывать на Кольском полуострове, где сам безрадостный пейзаж заставляет людей чаще смотреть внутрь себя, чем искать красивости во внешнем мире. Там я познакомился с Еленой Козловой, писательницей из Сыктывкара. Она – представительница народа коми – мне и пояснила, что бывают нации и культуры наступательные, а бывают отступательные. Я никогда прежде этой теории не слышал и рад бы порассуждать на столь интересную тему, но – не время. Сейчас мы все временно погружены в раствор концентрированной политики, и в этой ситуации есть только один плюс: политика – не кислота. Погрузи нас в концентрированную кислоту – прощай, жизнь и родина. А из политики все-таки выбраться можно. Иногда с потерями, иногда даже без потерь. Можно, конечно, и не выбраться. Но тогда ты уже сам в этом виноват!

Я вот думал, что Александр Мороз наконец-то выбрался из политики и теперь поживет спокойно и в гармонии с окружающим миром. Оказалось, я не прав. Остался он у руля вытащенного (для капремонта) из воды крейсера социализма. Поплывет ли этот крейсер куда-нибудь после ремонта? Да и состоится ли ремонт? Все это пока не известно. Ремонт ведь больших денег стоит! Ну а сам капитан – лидер социалистов – как человек и как политик уже давно состоялся. Биография его ясна и прозрачна. В постсоветскую политику пришел из советской политики. Мороз был (извините, трудно употреблять настоящее время к вылетевшим из властной обоймы) представителем старой, но доброй традиции: название его партии соответствовало декларируемой партией идеологии. Теперь у нас таких партий в парламенте нет. Какая, к примеру, идеология прочитывается в названиях «Наша Украина – Народная самооборона», «Блок Литвина», «Бют»? Вопрос, конечно, риторический! Коммунисты – не в счет. Они сами в коммунизм не верят и другим мешают.

Мне когда-то подумалось, что будь Александр Мороз (а не Леонид Кравчук) первым президентом Украины, у страны был бы хоть какой-то толчок к политическому развитию. Но в 1991 году он не оказался в нужном месте в нужное время. А потом, вспоминая теорию, услышанную на Кольском полуострове, могу сказать, что выбрал он для себя не самую эффективную позицию. В то время, когда в стране стали быстро формироваться наступательные политические, но не идеологические силы (это уже позже некоторые из них стали отступательными и исчезающими), он сделал ставку на стабильность и вечность социалистических ценностей. И действительно, поддержка у СПУ все эти годы была более или менее стабильной, и даже присутствие других партий, эксплуатировавших слово «социалистический» в своих названиях, не влияло на процент сторонников СПУ. Воспитанник советской компартии, Александр Мороз, как и все настоящие политработники, хотел сделать карьеру в партии, хотел быть лидером, но, как мне кажется, на лидерстве в партии его амбиции заканчивались. Идти дальше ему и хотелось, и «кололось». Может быть, я его недооцениваю. Может, мои догадки совершенно не верны. Но политическое поведение А. Мороза мне подсказывает, что он предпочитает коллективную ответственность личной. Да, он участвовал в президентских выборах, и при этом харизмы у него было больше, чем у Леонида Кучмы. И если б он стал президентом (не вместо Леонида Кравчука, а, скажем, третьим президентом), то у руля страны оказалась бы не его личность, а Социалистическая партия Украины. То есть привел бы он не олигархов и друзей, а соратников и тех, кто ими притворяется.

Но это всего лишь (писательская) попытка представить себе кусочек альтернативной истории Украины. А если вернуться ко дню сегодняшнему, то можно сказать только одно: Александр Мороз, оставшись у руля партии, доказал, что СПУ слабее своего лидера. Нормальная, точнее – настоящая политическая партия должна быть сильнее лидера – посчитайте, сколько лидеров сменили за последние десять лет лейбористы и консерваторы в Британии. Только таким образом они остаются идеологическими и наступательными политическими силами. Партия, не способная «омолодиться» после проигрыша, обречена на то, чтобы стать отступательной силой. Она, конечно, может вступать в борьбу с другими отступательными блоками и партиями за тесное и сильно урезанное место под солнцем. Может даже на недолгое время вернуться в парламент, как вернулся тоже отступательный Блок Литвина. Но у блоков-коктейлей не бывает постоянных избирателей, а у СПУ такие избиратели были, и мне их искренне жалко.

В грамматике английского языка присутствует «будущее в прошлом». То же самое я могу сказать о политическом будущем нашего сегодняшнего героя.

...

Октябрь 2007

Ваше благородие, госпожа победа!..

Когда-то, лет шесть-семь лет назад, я хотел было написать книжку про Юлию Тимошенко. Не документальную, а как бы роман под названием «Девчонка-нержавейка». Думал, да не написал. Другие сюжеты победили. Впрочем, за несостоявшейся героиней моего романа я продолжал и продолжаю пристально следить. Особенно интересно за ней следить в моменты ее побед. Так уж выходит, что очень часто она побеждает, но ее победы оказываются «сизифовыми», что, впрочем, ее не обескураживает, а только мобилизует для следующей победы.

Вот и очередная победа, еще более впечатлительная, чем прежние, досталась ей в нелегкой политической борьбе. Кажется, она даже сама не ожидала такого многопроцентного успеха. Откуда он? Кто-то скажет – харизма, правильно выбранная народная прическа, радикальность. Все будут отчасти правы, но я попробую оставить эти несомненно важные составные части ее очередной победы на закуску. А поразмышлять хочется о другом. Если говорить «политически», то В. Ющенко куда радикальнее, чем Ю. Тимошенко. Он конкретно зовет нас в НАТО, тем самым отталкивая от себя и блока НУ-НС миллионы сторонников Варшавского договора и нейтрального статуса. Он конкретно и целенаправленно добивается признания ветеранов УПА Героями Украины, чем отталкивает от себя ветеранов Советской армии, он обещает, что русский язык никогда не станет вторым государственным. В. Янукович тоже радикален: он обещает, что русский язык станет вторым государ ственным, и обещает референдум по НАТО. А Юлия Тимошенко на фоне недружественной полемики двух Викторов избрала беспроигрышную тактику: она красиво молчит на темы, которые раскалывают общество. На самом деле ей должно быть глубоко фиолетово членство Украины в НАТО, да и русский язык ее не волнует. Она знает, что прими она конкретную и ясную позицию по этим вопросам – пойдут от нее сторонники к одному из Викторов, а то и вообще к Петру Симоненко. Поэтому рецепт успеха от Юлии Тимошенко универсален: обещать максимум, комментировать минимум, апеллировать к наиболее абстрактным понятиям, таким как справедливость, счастье, процветание. И тогда справедливость обязательно победит.

И действительно, на бытовом уровне язык популизма, которым замечательно овладела Юлия Тимошенко, не годится для настоящих политических мессиджей. Язык популизма – это язык обещания перераспределений всего в пользу голосующих за тебя. «Социальные инициативы» президента выглядят на фоне риторики Ю. Тимошенко бледновато. Что может действующий президент? Он может попросить Кабинет министров учесть его инициативы в бюджете. Я не буду писать, что может в ответ сказать (или вслух подумать) наш родной Кабмин. А вот в момент нахождения вне власти можно обещать намного больше, чем тогда, когда ты уже у власти находишься, – таков неписаный закон украинской политики. Ты обещаешь – за тебя голосуют.

...

Октябрь 2007

Между языком и наковальней

После очередного окончания политического кризиса на Украине прошли долгожданные дожди. И наконец президент Ющенко вспомнил про засуху, длившуюся целый месяц, и дал указание своему злейшему другу премьер-министру Януковичу «разобраться с проблемами сельского хозяйства, связанными с засухой». Или это уже после указания президента пошли дожди? Как результат указания? Уже и не скажу точно. Политическая обстановка последних месяцев как-то разучила меня задумываться о датах и президентских указаниях. Я понял, что только природные явления подчиняются логике и законам природы. Все остальное, особенно человеческое и украинское, никаким законам не подчиняется, происходит спонтанно и без повода, или же расстояние от повода до реакции может измеряться годами. У каждой традиционной песни есть припев. Он чаще всего запоминается лучше, чем неповторяющиеся куплеты. У Украины много припевов, все они одновременно служат якобы политическими лозунгами, типа «Не зрадь Майдан!»

В 2004 году я сам провел на Майдане три недели, и первое, что я заметил тогда, это то, что проклятый украинский вопрос о языках вдруг исчез. На Майдане говорили и по-русски, и по-украински. Возник даже своеобразный девиз: «Главное – не на каком языке говорить, а что говорить!» Правда, вскоре после победы «оранжевой революции» победители забыли об этом девизе, и началась новая война языков. Точнее, война украинского языка против русского. И стали политики всех для этой войны мобилизовать. Всех, кроме крымских татар, у которых есть свой крымско-татарский язык, а поэтому они в войнах чужих для себя языков участия не принимают. Все, впрочем, давно привыкли, что во время предвыборной парламентской или президентской кампании одна политическая сила всегда обещает сделать русский язык вторым государственным, а вторая сила обещает никогда не допустить этого.

Вот и оказываюсь я, как русскоязычный и как один из восьми миллионов этнических русских, живущих на Украине, между молотом и наковальней.

Я помню, как сразу после получения Украиной независимости началось возрождение украинского языка. Правда, началось оно указами и лозунгами. Одним из первых указов Министерства культуры независимой Украины был указ об удалении из печатных машинок учреждений культуры трех русских букв и о переводе всей деловой переписки на украинский язык. В то время на киностудии имени Довженко готовился совместный кинопроект с Казахстаном, и очередное письмо в Казахстан написали на украинском языке, хотя раньше переписывались по-русски. Ответ пришел на казахском языке. На этом совместный проект и умер. Не нашлось другого общего языка, кроме русского, а по-русски переписываться Украина не захотела.

Начиная с 1991 года я сотни раз слышал один и тот же вопрос: «А почему вы не пишете по-украински?» Мое терпение до сих пор не иссякло, и я иногда по нескольку раз в неделю объясняю, что родился в России, пишу на родном языке потому, что на любом другом буду писать намного хуже. Сейчас этот вопрос задают уже без былой агрессии, а скорее с любопытством. Ведь разговариваю я по-украински практически без акцента. Но пока политики «дерутся» языками, как дубинками, языковой гармонии в нашей стране не наступит. За годы независимости появились политкорректные писатели, пишущие прозу и по-русски, и по-украински. Я свою политкорректность проявляю по-другому: в прямых эфирах на радио и по ТВ чаще говорю по-украински, чем по-русски, и считаю, что этого достаточно. С 2000 года мои романы переводятся на украинский. Первый перевод «Пикника на льду» издатель считал не коммерческим, а политическим. Однако оказалось, что украиноязычный книжный рынок тоже достаточно активный, и мои следующие книги на украинском продавались лучше, чем я ожидал.

Все эти годы я выступал против придания русскому языку статуса второго государственного, но в конце концов понял, что все это просто политическая игра. И дискуссия о языках нужна только политикам. У народа нет никаких языковых проблем. Разницы между русским и украинским меньше, чем между немецким и голландским. В Киеве я часто слышу, как вопрос задается по-русски, а ответ звучит по-украински, и все остаются довольны. Поэтому я больше не выступаю ни «за», ни «против». Я просто пишу романы. Пишу по-русски об Украине и ее жизни. Об Украине, в которой в разные годы говорили и по-румынски, и на идиш, и на польском, и на русском. На каждом из этих языков творилась украинская культура. Для каждого языка, как сегодня и для крымско-татарского, и для венгерского, есть своя культурная почва. Был когда-то в Китае лозунг: «Пусть растут все цветы!» Я не знаю, какие цветы имела в виду Коммунистическая партия Китая, но очень хочется этот лозунг перефразировать: «Пусть звучат все языки!» Да и совсем не сложно после Мыколы Гоголя быть украинским русскоязычным писателем.

...

Июнь 2007

О каменных героях и истории, которая не учит

В детстве сильных мальчиков всегда учат не нападать на слабых. Сами понимаете: у пацанов период самоутверждения может растянуться на долгие годы. Некоторые, конечно, готовы драться по правилам и с равными по силе, но куда легче бить слабых и не беспокоиться о правилах. Я об этом подумал, насмотревшись по телевизору новостей. И должен сказать, в этих новостях ни слова о воспитании детей не говорилось. Да и не про детей были увиденные мною репортажи, а про существа, точнее, предметы более беззащитные – про памятники. Уже, казалось бы, выиграна первая война против памятников, повержены каменные тираны и диктаторы, поставлены новые каменные герои и стратиги. Великий Грушевский уселся после сытного государственного обеда вальяжно на скамеечке у желтого корпуса университета. К «советским» Тарасам Григорьевичам добавилось немалое число «постсоветских» Тарасов Григорьевичей. Свято место пусто не бывает, да и места у нас для памятников много. Просто героев не хватает пока. Но будут, будут герои. Не сомневаюсь. Правда, учитывая неоднозначность этих героев (и прошлых, и нынешних), надо бы заранее запланировать, чтобы памятники (как демонстрации-антиподы) по разным улицам, а то и регионам разводить, чтобы не стояли на одном квадратном километре молодогвардейцы, Шухевич и Бандера.

Кстати, недавно в Варшаве один журналист спросил меня: «А почему у вас памятники Степану Бандере ставят?» Что было ему ответить? Сказал я, что есть у нас советская традиция: чем больше памятников вокруг, тем больше у народа гордости за свою страну и за ее историю. А он мне: «Но как же можно? У него же руки в крови!»

Скажу вам честно: защищать Степана Бандеру я не стал. Ну не мой он герой! Зато дал польскому журналисту выговориться до конца и узнал от него много интересного. Во-первых, в Польше его считают одним из главных персонажей Волынской резни. А во-вторых, в ответ на уже установленные в Украине памятники Бандере объявили в Польше не так давно конкурс на лучший макет памятника польским жертвам резни на Волыни. И победил в этом конкурсе макет, изображающий бронзовое дерево, а к нему с двух сторон колючей проволокой прикручены тела двух убитых польских детей – мальчика и девочки. Рассказать вам, что произойдет, если этот памятник в Польше установят? Думаю, что сами догадываетесь! А кстати, может, кто-нибудь из читателей слышал хотя бы об одном памятнике убитым в Западной Украине молодым учителям, посланным туда «советизировать» западноукраинских детей? Я не слышал. Хотя знаю, что больша́я часть этих девушек и юношей были отправлены на Гуцульщину и Тернопольщину после войны из Винницы и Винницкой области.

Мы так часто повторяем слово «Европа», как султан в одной восточной сказке повторял слово «халва». Так вот, в Европе давно уже перестали ставить такого рода памятники. В Европе считается, что скульптура должна радовать, а не заставлять чувствовать гордость за себя и ненависть к врагам. В каждом немецком городке на центральной улице или площади стоит какая-нибудь забавная городская скульптура или со сказочными персонажами, или просто изображающая обычных счастливых людей. Ставят, бывает, небольшие памятники писателям и композиторам. То есть тем, кто, не обращая внимания на разрушителей разных мастей, пытался просто создавать прекрасное. И у нас есть свои достижения: Паниковский на Прорезной, Проня Прокоповна на Десятинной, Шолом-Алейхем недалеко от Бессарабки, отец Федор на Харьковском вокзале. У нас ведь так много хороших литературных героев, так много писателей и просто славных украинских обывателей, которые просто своей «не-войной» («не был, не состоял, не участвовал») внесли неоценимый вклад в стабильность и миролюбивость общества. Давайте их ценить больше, чем хитромудрых гетманов и мифических стратигов. Ну а старые памятники? Да пускай себе стоят! Иначе ведь и новым памятникам покоя не будет!

...

Июнь 2007

Наша милиция нас…

Как-то легко и не очень замеченной прошла в медиа новость о том, что на Киевщине милиционеры забрали человека в участок, и после этого его никто не видел. Регулярные смерти задержанных в СИЗО тоже стали обыденными новостями, а в последние недели добавились к этой тематике и новые сообщения о пытках в милиции. Не стоит, видимо, напрягаться из-за этих новостей. Просто началась новая эпоха ГЛАСНОСТИ. Кто сказал, что свобода слова в опасности? Милиция – представители власти. Откровенные материалы о милицейском произволе – это, по большому счету, статьи о произволе власти. А власть, как известно, у нас принадлежит народу. Про произвол народа сейчас тоже начали писать: то недовольные граждане милицейскую машину перевернут, то поймают вора и начинают его бить без санкции прокурора. Конечно, до российских масштабов нам еще далеко. Своих «приморских партизан», целенаправленно убивающих милиционеров, у нас пока нет. А мне, например, не так давно гаишник жизнь спас! Иду я по Набережно-Крещатицкой и вдруг замечаю, что на обычно оживленном шоссе – ни одной машины. Подхожу к углу Ирининской – там своим мужественным телом дорогу машинам преградил представитель ГАИ. А издалека – знакомые, будоражащие кровь звуки. Оборачиваюсь, – вижу, как в американском фильме, из-за холма со стороны моста Метро на шоссе вылетает машина ГАИ с мигалками, по бокам еще какие-то машины. У меня рука сама полезла в карман пиджака, достала мобильник, и стал я эту красоту в стиле «экшн» на видео снимать. Тут за моей спиной – поток непередаваемо возмущенного красноречия в исполнении представителя ГАИ. Меня в потоке только одно возмутило – почему он мне «тыкает». Я почему-то рассердился и пошел к нему, чтобы выяснить, насколько близко мы с ним знакомы и когда переходили на «ты». Когда подошел, его лицо стало почему-то приветливым, и он начал мне доказывать, что у меня плохой слух и он ко мне на «вы» обращался. А потом добавил, что, возможно, он мне жизнь спас. «Они ж и выстрелить могут! Нельзя у дороги стоять, когда Они едут». Обрадовавшись своему чудесному спасению, я продолжил путь. «Они», пролетев на скорости около 200 км в час, исчезли. На их место выехали неспешные «не-Они», и шоссе снова ожило.

Я зашел выпить кофе. Задумался о гаишниках. Захотелось мне их с народом помирить, ведь не любит их народ. Думал я, думал и вдруг понял, что гаишники – это тот же народ, только он по-другому оделся, чтобы чуть лучше жить. И думать надо не о гаишниках, а о власти, о том, как власть с народом помирить? И опять оказался я в тупике. На уровне села власть с народом ми́рится, и даже какая-никакая гармония в их отношениях прослеживается. Даже на уровне района. А вот дальше, где «громада» состоит из тысяч лиц, там и власть свои лица прячет, становится размытой, жадной, жестокой и т. д. Это только на самом верху – конкретные лица, знакомые каждому по телевизору, радио и прессе. Кстати, эти лица нам никогда не «тыкают», за что им огромное спасибо. Они к нам всегда на «вы». Потому что мы – их избиратели, потому что мы – сила. А вот гаишников и милиционеров мы не выбираем. Это они нас иногда выбирают. Так просто, наобум или наудачу. И если вы уж попались им на пути, то начинайте хотя бы с малого. Требуйте, чтобы они к вам обращались на «вы».

...

Октябрь 2010

Вперед к фейс-контролю

Как-то незаметно, но наступательно тема политического дресс-кода обогнала по важности и реакции намного более болезненные темы социально-политической жизни государства. Стали по традиции журналисты и эксперты причину этой внезапной дресс-кодовости искать. Кто-то предположил, что вся тема возникла из-за разнообразия неполитического гардероба Юлии Тимошенко. Мол, с рюшечками и вырезами ее в Кабмин не пустят не из-за оппозиционности, а по правилам нового украинского политического этикета. А вот если оденется как обычная украинская серая мышка, то пускай заходит: кто на такую смотреть будет, а тем более – кто ее пойдет слушать?! Эта теория мне симпатична, но меня волнуют другие вопросы: запрещены ли в Кабмине вышиванки? А если разрешены, то разрешены ли косоворотки и рубашки-толстовки, подпоясанные веревочкой? Парламент у нас, конечно, тоже в смысле одежды не лыком шит. Он у нас часто флэшмобный и напоминает несколько групп футбольных болельщиков – то половина придет в белых футболках с красными сердечками или в бело-голубых галстуках, то какой-нибудь эквивалент южноафриканской вувузэллы принесут, то дымовые шашки. Но депутаты – персоналии яркие. Точнее – персонажи. Им нужны характерные костюмы, интересные, запоминающиеся роли. В парламенте всегда идет борьба между добром и злом, между коллективизмом и индивидуальностью, но заходить в размышлениях на это минное поле не хочется. Тем более, что добро и зло во время борьбы регулярно меняются местами, и в конце концов наблюдатель начинает их путать! Поэтому вернемся в Кабмин! Пусть там сотрудники или особенно сотрудницы выражают свое неудовольствие, а порядок должен быть системным, потому как в Украине наконец появилась системная власть. А системная власть подразумевает возможность поставить всех в шеренгу и пройти мимо этой шеренги так, чтобы тебя заискивающе и уважительно провели взглядом не яркие индивидуальности, а солдаты государства, винтики огромной управленческой машины. Думаю, что мужчины претензий к новым правилам иметь не будут. Они еще раньше перешли на дозволенные по новым правилам костюмы Бриони, часы Тиссо и так далее. Единственным еще не четко определенным пунктом дресс-кода является вопрос: на каких машинах можно подъезжать к Кабмину, то есть на работу. Сейчас, когда Кабмин выделил деньги на закупку более 400 машин модели «Жигули», этот вопрос становится более острым. Такую машину охрана Кабмина может не пропустить за шлагбаум. По крайней мере, я ни разу подобных машин перед Кабмином не видел. То, что машина, и здесь я имею в виду настоящую машину, а не модели «Жигули», является частью рабочего костюма чиновника, ни для кого не секрет. Но хорошо бы и этот вопрос отрегулировать в дресс-коде. Ну а парламент, как мне кажется, в дресс-коде не нуждается. Дресс-код может окончательно убить интерес избирателей к своим избранникам. Поэтому достаточно было бы на входе в парламент ввести обычный «клубный» фейс-контроль. Чтобы фейсы в парламенте всегда были гладковыбриты и улыбчивы и чтобы депутаты, споря о государственных делах, не били друг друга по фейсу.

...

Октябрь 2010

Youtube and наша изобретательность

В советское время инициатива была наказуема, в постсоветское – поощряема или, во всяком случае, безнаказана. Самыми инициативными государственными мужами, по результатам неофициального предвыборного конкурса, можно назвать губернаторов Сумской и Черкасской областей. Губернатор Сумской, конечно, обошел своего коллегу из Черкасс по очкам. Точнее – по сложности запущенной операции и по количеству вовлеченных в нее граждан. О том, какую пирамиду построили в Сумской области к выборам специалисты по многоуровневому сетевому маркетингу международного класса, уже писалось в украинской прессе. Товар, конечно, оказался специфический, можно даже сказать, воздушный. Ведь понятие «голос», если не иметь в виду тот голос, которым на роликах в YouTube губернатор выступает на собрании многоуровневых сетевиков, не имеет реального значения, пока его не подсчитали. А в выборах, как всем известно, побеждает не тот, за кого голосуют, а тот, кто контролирует подсчет голосов. И тут сразу возникает нечаянная радость: да нормальные, демократические выборы у нас впереди. Ведь если покупают голоса, значит, с контролем подсчета голосов есть проблемы. А может, даже и не будет контроля подсчета? Будет просто подсчет? Или же политические силы – особенно одна под номером «один» (это такой номер в каждом районе и области вытащили при жеребьевке представители одной и той же политической силы? Вот везунчики!) – не уверены ни в возможности контролировать подсчет, ни в народной любви в свой адрес? Нет, любовь наверняка есть. Только вот подсчитать ее трудно. Да и народ у нас, как женщина: сегодня любит – завтра ненавидит. Ну а результат у операции, запущенной в Сумской области под патронатом главы области, может быть очень даже удачным, если избирательной пирамидой охватить все взрослое население. Его там немного, этого населения, так что стоит взять бюджет пирамиды, а это, судя по документам, предоставленным газетой «Панорама» и Киевским бюро журналистских расследований, 17 миллионов гривен, и отправить его на ремонт областной и районных больниц, на лекарства для этих же больниц. Выздоровеет избиратель и сам, без пирамиды, проголосует за партию, которая что-то изменила к лучшему.

Глава Черкасской области, помня, как в советское время у всех спрашивали: «А с кем бы ты пошел в разведку?», осовременил этот далеко не риторический вопрос и решил проверить: «А кто со мной пойдет в церковь?» Хотя, конечно, интересовало его куда больше: кто не пойдет! С теми, кто с ним в церковь не пойдет, ему, а также, вероятно, политической силе, которую он представляет, не по пути. Но он, надо отдать губернатору должное, позвал в церковь только подчиненных госслужащих. Бизнесменов в церковь не позвал. Они этого не заслуживают, судя по другим роликами, которые появились в YouTube, где он нешуточно обещает «закрыть» одного бизнесмена, притом обещает, что повод легко найдет. (Кстати, вроде бы человек слова! Промелькнула уже новость, что «закрыл».) А другому пообещал случайно перерубить ковшом экс каватора электрокабель, ведущий к его дому, а потом так же случайно ковшом водопровод задеть. Может, так и надо с ними, с этими наглыми бизнесменами, поступать? А то действительно, приглашают их в областную администрацию на серьезную встречу о деньгах (а вы ведь знаете, что все серьезные встречи, даже на самом высшем уровне, – они, в конечном счете, о деньгах), а они своими мобильниками тайно серьезные государ ственные разговоры на видео записывают и потом в этот YouTube вывешивают. Не было бы ЮТюба, как спокойно и эффективно можно было бы руководить! Надо что-то делать! Или госчиновников инструктировать о всех потенциальных опасностях Интернета, или, приглашая кого-то на серьезный разговор (а я уже сказал, о чем у нас все серьезные разговоры ведутся), приказывать охране обыскивать гостей и изымать на время разговора все предметы, способные сохранить для мировой истории доказательства того, что страна наша до сих пор пребывает в стадии транзиции, то есть между демократией и Советским Союзом, проще говоря: между небом и землей. На небо мне как-то не хочется. Хочется, чтобы мы опустились на землю и чтобы эта земля была цивилизованной, плодородной и, желательно, демократичной. Но о последнем, конечно, не мне решать, а народу. А народ у нас – как женщина.

...

Октябрь 2010

Политика в песочнице

У Украины резко повысилось давление. Пока что в провинции – там, где есть что давить и где народ больше привык к повышенному давлению, чем в центре. В центре, то есть в Киеве, никакого давления не наблюдается. Тут тихо, и скоро будет скользко – все-таки зима на пороге.

Киев и киевлян государство оберегает от повышенного давления и прочих проблем: тут нам ни выборов, ни предвыборной борьбы. А партия «За Украину» жалуется на давление в Сумах, крымские коммунисты недовольны давлением в Крыму. Да приезжайте все в Киев, тут на вас никто давить не будет. Посидите в хороших киевских ресторанах, сходите в театр, в кино. Отдохнете перед выборами. После выборов-то предстоит работа – начинать дружить с теми, с кем враждовали, и оправдывать тех, кто заставлял вас ощущать давление. Предвыборная борьба на Украине давно стала физической, контактной (по терминологии карате). Где-то бьют агитаторов, где-то бьют кандидатов. Страсти накаляются и будут накаляться до самого 31 октября. Потом – очередная усталость, рюмка успокоительной водки ко сну. И пройдет незамеченной многими очень важная неделя для наших детей – осенние каникулы. Дети, чьи каникулы родители-кандидаты и просто активисты не заметили, никогда ничего хорошего об украинской политике думать не будут.

Мы вчера всей семьей ездили в Переяслав-Хмельницкий, чудный городок в 85 км от Киева. Гуляли по архитектурно-этнографическому заповеднику, по нескольким из двадцати семи переяславских музеев. И меня удивило полное отсутствие детей как на улице, так и в этих музеях, куда, по идее, их могли бы привозить на экскурсии из ближних и даже дальних регионов. В небольшом и уютном Музее трипольской культуры так рассказали об упомянутой культуре, что даже моим детям, не особо жалующим экскурсионное сопровождение, очень понравилось. Но мы оказались там единственными посетителями. А в Музее истории народного сухопутного транспорта (где мы тоже были единственными посетителями) дети с удивленными глазами разбежались рассматривать тачанки, кареты, десятки диковинных саней, кибитки и возы чумаков. И для себя я открыл несколько новых-старых видов «народного сухопутного транспорта». Особенно запомнилась телега-бестатарка для перевозки зерна, немного похожая на гроб. Сразу, конечно, крамольные мысли о портовых проблемах отечественных зернотрейдеров появились, о тех, кто пытается зерно на экспорт продавать. Но я эти мысли прогнал и вернулся к детям. Распланировал нашу жизнь на несколько дней вперед, объединяя их каникулы и свои дела. В оставшееся свободное от учебы время поедем в Черновцы и в Каменец-Подольский. Мы там уже бывали, но по этим городам, как и по Львову, можно ходить бесконечно, отыскивая новые взрослые и детские загадки и совместно пытаясь их разгадать. Если вдуматься, многие проблемы сегодняшней Украины связаны с нездоровой усидчивостью определенной части населения. Те, кто никогда не выезжал из дому ни в детстве, ни в зрелом возрасте, никак не могут поверить, что они найдут общий язык с жителями других регионов. А если проверить архивы и ГОСТы советского детства, выяснится, что песочницы у всех были стандартные, и песок в них был стандартный, и пасочки. Вот только каждого ребенка оставляли вечно играться в своей песочнице, а в соседние – к другим детям – не водили. Вот и политикам, особенно начинающим и не совсем закосневшим в своей вечной борьбе, хочется сказать: вернитесь мыслями к своим детям! Не оставляйте их на каникулы во дворе или на улице рядом с домом. Сделайте им подарок, хоть маленький. Покажите им какой-нибудь удивительный уголок нашей Родины. Может, и сами в процессе этого благотворительного поступка подобреете, очиститесь. Выборы-то у нас будут всегда. По крайней мере, я на это надеюсь. А дети вырастут и, обделенные в детстве вашим вниманием, останутся в обиде. И на вас, и на Родину. Кстати, это всех родителей касается, не только тех, кто сейчас в депутаты баллотируется.

...

Ноябрь 2010

В гостях у львовских бездомных

Жизнь требует обновлений, новостроек и ремонтов. Это касается не только объектов недвижимости. Хотя если уж заговорили о недвижимости, то я имею в виду ту недвижимость, в появлении или обновлении которой заинтересованы самые обычные граждане. Вот вы когда в последний раз слышали об открытии нового детского садика, новой школы или новой тюрьмы (естественно, тюрьмы европейского класса)? Лично я что-то не припомню! Особенно – про новые тюрьмы! Но это тема отдельная и, кстати, совершенно не скользкая. Но я сейчас о другом! Я о том, что некоторые наши представления и мысли о жизни давно уже стали «недвижимостью». Мы с ними срослись и менять эти представления не собираемся. По крайней мере, пока вдруг что-то не заставит нас оглянуться назад и задуматься.

Вчера утром я вернулся из Львова, где провел замечательные два дня гуляя, фотографируя, встречая знакомых и незнакомых. Знаете, как бывает? «Ой, давай я тебя познакомлю с господином П. Интереснейший человек!» – говорит твой знакомый господин В. Так и выстраиваются бесконечные цепочки человеческих отношений, которые объединяют людей не хуже, а иногда даже лучше, чем интернетовские социальные сети. Но в этот раз моя хорошая знакомая, узнав, что я хочу съездить в Винники – местечко в нескольких километрах от Львова, сказала: «Давай я тебя туда отвезу! И покажу одно интересное место!» Какой писатель откажется посетить «интересное место»? Вот и я сразу сказал «да»! Так мы попали в гости к львовским бездомным. Эти бездомные, правда, уже пребывают в другом статусе. Они сейчас в процессе выхода из «бездомности» благодаря общине взаимопомощи «Оселя», организованной семь лет назад. Здесь сейчас живут и работают 25 бывших бездомных. У каждого – своя маленькая комнатка: женщины живут на первом этаже, мужчины – на втором. Тут же они и работают: двое мужчин научились расписывать тарелки, да так, что с трудом верится, что эти мастера никогда не оканчивали художественный институт! Другие работают в специально построенных рядом мебельных мастерских: перетягивают мягкую мебель, реставрируют. Есть у общины и благотворительный магазинчик, в котором продается подаренный магазину добровольцами сэконд-хэнд: одежда, игрушки, мебель и так далее. Продавец-директор Инна, попав во Львов из России, тоже жила какое-то время в общине, но потом вышла замуж и вдвоем с мужем они сняли комнату в Винниках. Но работу в благотворительном магазинчике она не оставила. А в холле жилого корпуса на доске объявлений висят два листка с четко расписанными доходами и расходами общины. Там же виден и выторг магазинчика, и заработок мебельных мастерских, и расходы на электричество и бензин. «Оселя» беспокоится не только о своих обитателях. Регулярно обитатели сообща готовят обед на 150 человек и отвозят его во Львов, чтобы накормить бедных и бездомных. К ним же приезжают помыться и постираться те, кто еще не готов покинуть улицу и попробовать вернуться к нормальной жизни. Путь назад к нормальной жизни не бывает легким и быстрым. Он требует мужества и терпения как от человека, захотевшего этот путь пройти, так и от людей, готовых такому человеку помогать. Наверное, это не странно, что именно во Львове темою бездомности занимаются не только городские власти, но и общественные организации со множеством волонтеров в своих рядах. Этой осенью три таких организации, включая общину взаимопомощи «Оселя», «Центр учета и ночлега бездомных» и общественную организацию «Народная помощь – Львов», решили объединить свои усилия. Они разработали модель выхода человека из бездомности. Чем-то эта модель напоминает известную программу «10 шагов навстречу людям», только эту модель логичнее было бы назвать «10 шагов назад, к нормальной жизни». Эти 10 шагов включают в себя не только возобновление утерянных или украденных документов, психологическую и медицинско-гигиеническую реадаптацию, но и самое, должно быть, важное для возвращения к нормальной жизни: создание не «ночлежек», которые уже на самом деле имеются и работают, а социальных общежитий, дотируемых или государством, или спонсорами, а лучше и теми и другими. О постройке социального общежития мечтают и организаторы общины взаимопомощи «Оселя». Пока что «выпускники» общины живут в съемных комнатах в Винниках и в соседних селах. Они стремятся к самостоятельности, но заработать на самостоятельность нелегко.

...

Ноябрь 2010

Кто ответит за украинский базар?

У Украины свои традиции, с которыми можно бороться, а можно и поддерживать их: все в вашей власти и от вашего выбора зависит. На Майдане депутаты наконец-то начали прием избирателей. Но чтобы иногороднему избирателю попасть к депутату, надо в столицу ехать. Да еще и неизвестно, что принесет такой визит избирателю. Ведь депутаты наши – сказочники. Им бы побольше детишек вокруг себя собрать, и желательно, чтобы те с открытым ртом их слушали. А если рядом еще и телекамера или просто журналисты, то актерские данные наших политических сказочников просто утраиваются. Пока одним избирателям одни депутаты что-то говорят, другие личности – вроде бы представители профсоюза таксистов – встречаются с вице-премьером и получают какие-то обещания: мол, налоговый кодекс к таксистам станет добрее, а то и вообще таксистов он касаться не будет! А у меня в это время совсем домашние проблемы: надо сыновьям белые сорочки для школы купить. Старые-то вроде и не старые вовсе, но теряют свою белизну. После этой фразы могла бы прозвучать реклама известного стирального порошка, но не прозвучит. («На этом месте не может быть вашей рекламы!» – такой слоган мне ближе по духу.) И вот хожу я по магазинам, смотрю на детские размеры белых сорочек отечественной фабрики «Каштан» и чего-то не могу понять: почему белая рубашка для школьника стоит 250 гривен?! Не полезла у меня рука в карман за гривнами при такой цене. Вот поеду скоро в Англию, куплю там запас белых сорочек по 3–4 английских фунта (35–45 гривен по-нашему) за штуку, привезу домой и успокоюсь. В Англии, конечно, это не «каштановские» рубашки, а «маркс-энд-спенсеровские», но я думаю, что мои дети не обидятся. Все-таки я их не избаловал.

И вот кажется мне почему-то, что не все экономические проблемы нашей страны сводятся к Налоговому кодексу, который действительно очень нужен, если мы не хотим случайно пережить собственную страну? Кажется мне, что часть проблем внутри наших мозгов засела. Нам ведь в конце восьмидесятых – начале девяностых никто не объяснял, что такое рыночная экономика. Мы ее заново, с нуля изобретали, стоя на стихийных и не стихийных рынках. И вот с этим опытом и «знанием» продолжаем жить и сегодня. Да, хорошо бороться за свои права и против неправды. Я сам неоднократно боролся и неоднократно уставал от этой борьбы, и каждый раз причина, толкавшая меня на борьбу, сама отмирала по причине каких-то социально-экономических изменений. Но тут же появлялась новая причина для борьбы. Налоговый кодекс я, впрочем, такой причиной не считаю. Но сначала хочу вспомнить веселые девяностые. Сенной рынок, уничтоженный одним из мэров по просьбе одного из олигархов, пожелавшего построить на месте рынка офисно-торговый центр. Торговые ряды с селедкой и две торговки, хвастающиеся, что у них две селедки при реальном весе в 700 грамм на «настроенных» весах на килограмм тянут. И я с карманными весами в кармане проверяю на своем безмене вес каждой покупки и каждый раз вступаю в утомительную борьбу за справедливость. Что меня тогда поразило, так это то, что, даже зная меня и мои «повадки», продавщицы продолжали меня обманывать и дальше, рутинно вступая со мной в скандальные перебранки и возвращая мне переплаченную часть денег. Эта эпоха мелкого бытового обмана в основном прошла после того, как экономическая ситуация в стране чуть улучшилась. «Это я был злым, потому что велосипеда у меня не было, – говорил почтальон Печкин. – А теперь я добрым буду!» Но ведь мало кто ходил по рынку с безменом или регулярно портил себе настроение, подходя с покупками к «официальным контрольным весам»! Люди принимали обман как непобедимое зло, с которым надо не только смириться, но и свыкнуться, а местами, если возникает такая возможность, то и приобщиться к нему, чтобы купить себе потом велосипед и добрее стать. Государство никого не защищало. Милиция защищала крупных мошенников и гоняла мелких. Человек был сам по себе. Законы, которыми никто не пользовался, были сами по себе. Вся страна даже в солнечные дни жила в тени. Я не буду перечислять все дальнейшие фазы становления нынешней украинской экономики, но корнями она уходит в ранний постсоветский базар. И самое яркое доказательство этому – киевские такси, где нужно сначала с таксистом «добазариться» по цене, а только потом уже садиться в машину. Странным образом некоторые города приблизили себя к Европе простым решением горсовета об установлении счетчиков в такси – это и Тернополь, и Черновцы. А в Матери городов русских по-прежнему продолжается «базар». Видимо, неплохо «побазарили» киевские таксисты с государственным начальством, раз дали команду своим демонстрантам разблокировать центр города.

А я вчера со знакомым относительно мелким бизнесменом в сельскую школу ездил, чтобы посмотреть, на что были потрачены деньги, которые этот бизнесмен для школы через меня передал. Ехали мы туда больше часа и о кризисе разговаривали. У бизнесмена в штате двадцать четыре человека. Год закончил с прибылью 2 процента и не жалуется. Главное, говорит, что людей сохранил, выплачивал им полную зарплату и даже пенсионное страхование каждому сотруднику, а значит, и их семьи поддержал, и уверенности им в это нелегкое время добавил. Да, 2 процента – это просто выживание бизнеса. Но ведь для Запада десятипроцентная рентабельность – почти норма!

Нелегкое время, как мне кажется, у нас еще по-настоящему и не начиналось. Но оно очень даже может начаться не только из-за проблем с бюджетом или оттого, что страна в кредит живет. Скорее, оно начнется от собственной жадности наших отечественных производителей и бизнесменов, закладывающих в товар 200–400 процентов рентабельности. Отсюда и получается, что в недешевой Великобритании или Швейцарии многие товары, в том числе и школьная форма (!), стоят в несколько раз дешевле, чем у нас. Смотрю я на эту «базарную» украинскую экономику, и естественным путем исчезает у меня желание поддерживать отечественного производителя.

...

Ноябрь 2010

Эхо короткой войны

Как только приходит «вето» – наступает настоящая зима. Доллар при морозе в минус двенадцать Цельсия растет, а вот евро съеживается. Этот, казалось бы, неестественный процесс приводит к тому, что люди, получающие зарплату в «долларовых» конвертах, выигрывают еще больше, а вот вынужденные приверженцы евро – проигрывают.

Несколько недель назад прошла по Украине незаметная война. Этакий блиц-криг без победы и без парада. Разослала власть депеши по райдержадминистрациям – выявить и наказать! Кого? Понятно кого – тех, кто получает, и тех, кто выплачивает «конвертированный» заработок. Их, кстати, этих получателей и давателей, можно разделить на несколько разных видов, и я не удивлюсь, если какой-нибудь державный ученый вот-вот защитит диссертацию о вреде конвертов для отечественной экономики. Может, он что-то новое и в этой колонке для своей диссертации найдет. Так вот, газеты и политики все время подразумевают одну схему: работодатель официально платит работнику 500 гривен и неофициально добавляет к ним тысячу в конверте. Эта ситуация вполне привычная, и от нее выигрывают производители конвертов. Но выигрывают на самом деле мало. Думаю, что настолько мало, что сами вынуждены своим сотрудникам зарплату в собственных конвертах вручать. На самом деле гораздо больше таких проплат делается без конвертов простым дедовским способом с двойным пересчитыванием купюр: сначала пересчитывает даватель, потом получатель. После этого купюры уходят в карман и возвращаются в оборот государства в виде платы за товары и услуги. Ведь нет таких денег, которые бы не возвращались в какой-нибудь оборот! Так вот в той умной депеше имелись в виду не только и не столько «конвертники», сколько «бесконвертники» – то есть нелегальные работники нелегальных предприятий, которые, как у нас водится, еще и стоят на учете как безработные и получают официальную помощь от государства. Я, как человек подвижный, много передвигаюсь по родной стране и об этой ситуации знаю по трем разным райцентрам. Ситуация, кстати, получилась совершенно одинаковая. Поручили ответственному работнику администрации исполнить и доложить. Госслужащие райдержадминистраций знают, что, где и как происходит в каждом селе района. Вот и пошел первым делом ответственный работник на одну незарегистрированную как предприятие лесопилку. Поставил хозяина несуществующего официально предприятия на уши, отчего разбежались сразу и спрятались в близлежащих кустах младшие лесопильщики. Довольный ответственный работник составил бумагу и поехал было назад в райцентр. А тут ему на мобильный звонит другой ответственный работник и поясняет, что лесопилку трогать не надо. Она под надзором районного прокурора работает. Ее вроде как «пасут», высчитывая, сколько краденого государственного леса можно через такую лесопилку пропустить и превратить в отечественную валюту. Понял все проверяющий. Остановил машину. Задумался. Вспомнил, что в соседнем селе ребята подпольную СТО организовали и машины там и ремонтируют, и переобувают. Поехал туда, а там тот же облом – даже отъехать от этой СТО не успел, как на мобильный позвонили и сами знаете, что сказали. Чертыхнулся ответственный работник и отправился в другой конец района, где в одной хате заезжие сыровары сыр в ванных производят и в Киев на базар возят. Дальше можно не рассказывать. Еще одна безрезультатная проверка! Только на обратном пути в райцентр повезло ему: ехал он через очередное село и увидел, как двое граждан забор перед коттеджем строят. Остановился, угостил сигаретами трудяг – они с радостью отвлеклись от работы. Рассказали, что хозяин их нанял, а то ведь в селе никаких вакансий! Покурив, составил проверяющий бумагу и, оставив огорченных работников с послевкусием никотина на болтливом языке позади, поехал на свое рабочее место. Я уж не знаю, какое их ожидало наказание за нелегальное строительство забора. Даже не знаю, расплатился ли с ними хозяин коттеджа. А вот держава в лице райдержадминистрации наверняка с ними «расплатится». Депеша ведь была! Да ведь и сразу понятно, что никакого трудового договора хозяин коттеджа со строителями забора не заключал, никто этот договор, соответственно, не регистрировал и никто из рабочих свои честно (?!) заработанные «заборные» деньги декларировать в налоговой инспекции не собирался. А ведь сколько заборов вот так, «втемную», по всей стране строится?! Страшно подумать! Поэтому и бюджет пустой.

Но, как я уже сообщил, война эта была короткой и безрезультатной. Она всегда будет такой, потому что мы – народ-победитель. С таким народом ни одно правительство не пропадет. Ни одно, кроме очень честного. Вот если вдруг народ увидит, что те, кто ими управляет, честные, не богатые и справедливые, тогда, конечно, станет вдруг в стране очень тихо. Потому что все задумаются: как же нам дальше жить. А пока «маетки» госслужащих мало чем отличаются по размеру и высоте заборов от «маетков» богатых бизнесменов, простой человек, который и не вор, и не бандит, честным налогоплательщиком становиться не захочет. Ему надо пример подать. И желательно свыше!

...

Октябрь 2010

Итого: итоги

Время неумолимо тащит нас к праздничному новогоднему столу. У некоторых в мыслях он уже сервирован, остается только разлить шампанское. Но я, будучи реалистом, сначала хочу постучать костяшками старомодных счетов, которые еще используются в сельмагах далеких, полузабытых деревень. Хочу подсчитать плюсы и минусы уходящего года, чтобы лучше понять: с каким настроением, с какими надеждами и вообще – стоит ли входить или въезжать в наступающий заячий 2011-й? Может, лучше остаться в этом, отменив его переименование в «2011» с помощью голосования в Верховной Раде?!

Год 2010-й оказался удивительно длинным и долгим. Я даже не помню, когда и с чего он начался? Парадокс, но так много событий в один год в моей памяти еще не упаковывались. Конечно, большинство этих событий были мелкими и остались в памяти скорее ощущениями, чем историческими фактами. Но все-таки я говорю о довольно тяжелом историческом грузе, который всем нам предстоит перетащить за временную черту в новый год. Хотим мы этого или не хотим. Впервые за годы независимости некоторым недавним чиновникам высшего ранга шампанское придется открывать в тюремных камерах. Только не надо мне говорить, что у них, у бедненьких, не будет шампанского! Не поверю! Свободу у них отобрали, но право на праздник ото брать нельзя! Да и «шампанское в камеру!» – вполне в стиле нынешнего времени. Даже возьму на себя смелость пофантазировать – для оживления новогоднего застолья в камеры к ВИП-заключенным могут подсадить их бывших коллег. Чтобы веселее было. Это тоже вписывается в логику событий последнего времени. Но звон курантов из Москвы долетит до всех: сидящих и не сидящих. Во-первых, потому что своих курантов у нас нет. (И слава богу!) Во-вторых, потому что к московским курантам мы теперь прислушиваемся внимательнее, и это официально. В третьих, мы теперь прислушиваемся ко всему, что летит или доносится из Москвы с подозрением, так как некоторые сигналы оказываются более чем двусмысленными. Но вернемся к итогам. Итак, позвольте мне вам напомнить, что в этом уходящем году мы выбирали президента. Интересно, что среди предвыборных обещаний главных претендентов – и В. Януковича, и Ю. Тимошенко – было и такое: каждый из них в случае своей победы обещал привлечь к уголовной ответственности б/у президента В. Ющенко. Пока шла предвыборная президентская кампания, Верховная Рада отказалась обсуждать последний законопроект уходящего президента о приеме казаков на госслужбу, зато проголосовала за поднятие в три раза размера штрафа за жестокое обращение с животными. Вопросы жестокого обращения с людьми пока что в Раде не обсуждались, хотя поводов было более чем достаточно. Прошла в этом году и не очень официальная «перепись» охотников. Насчитали их более 600 тысяч! Эта хорошо вооруженная и обученная армия, которая, как я думаю, в случае необходимости еще выйдет на охоту и обеспечит свои семьи свежим мясом. Меня пока удивляет только одно: как это еще никто не придумал создать 185-ю политическую партию – Украинскую партию охотников. Такой потенциал! Да и будь в Раде такая партия, наверняка бы депутаты друг на друга стулья не поднимали!

Были в этом уходящем году и громкие дела, «размытые» средствами массовой информации до неузнаваемости и до непонимания: чем же все закончилось. Это прежде всего «Дело врачей» и «Дело историков». Должно быть, эти дела плавно перетекут в новый год, ведь если бы в них поставили точку, то нам бы эту точку показали!

Но все-таки давайте о хорошем! Что новая власть положит нам под главную елку страны, окромя свежеотпечатанного Налогового кодекса?! Дайте-ка подумать… Отставку главы Нацбанка? Это «подарок» только для узкого круга финансово-просвещенных. Нет, главные подарки достались киевлянам: наконец-то перезапустили скоростной трамвай, который при Черновецком был введен в состояние комы. Открыли разные эстакады, мосты и станции метро. То есть облегчили передвижение по Киеву обычных граждан. Ну а самый большой подарок получили будущие роженицы. Теперь начинающая роженица получит 25 тысяч гривен за первенца, опытные роженицы будут получать по 50 тысяч за второго и 100 тысяч за третьего ребенка. К сожалению, в указе не было написано, сколько будет получать мама за четвертого и пятого. Но я полагаю, что тоже не меньше 100 тысяч. Так что видите – подарки есть, и кому-то они достанутся. А учитывая, что будущих пассажиров киевского скоростного трамвая будут рожать по всей Украине, так и хочется выкрикнуть: «Дорогие соотечественники! Любите друг друга в 2011 году! Любите, и от любви у вас появятся дети! Дети принесут вам счастье и достаточно денег на жизнь! Чем больше у вас будет детей, тем богаче будет ваша семья!» Такова простая и понятная арифметика нашей жизни. Ну а если вам уже не до детей, то все равно не грустите! Ведь впереди у нас новый 2011 год! Год пенсионной реформы и жилищного кодекса! Скучно не будет!

...

Январь 2011

Старое новое

Ну прежде всего – со старым Новым годом вас! Ну, с тем, который по юлианскому календарю наступил. Григорианский Новый год мы уже отпраздновали, отпили и отъели вдоволь. И даже отдохнуть желудком и печенью успели, готовясь к новым предвиденным застольным нагрузкам.

Хорошо брать у природы все хорошее, в том числе и от природы чисто человеческой. Человеческая природа – она предрасполагает к радости, и, поколение за поколением, наши люди изобретали все новые и новые поводы для радости, не забывая передавать по наследству следующим поколениям старые поводы. Вот так и накопилось у нас праздников и готовности не дать этим праздникам уйти не замеченными и не отмеченными.

А я вот, представьте себе, и не знаю, как надо правильно отмечать старый Новый год. Нет, вы не подумайте, что я бунтую и призываю вас его отменить! Ни в коем случае! Я просто не знаю, когда правильно садиться за стол, какие блюда должны своим присутствием напоминать о значимости этого праздника. Или тут все как обычно: салат оливье, шампанское, водка, селедка под шубой и т. д.

Вот если взять григорианский Новый год, то есть обычную полночь с 31 декабря на 1 января, – тут все понятно. Впрочем, чего я себе и вам голову морочу?! Отмечайте как хотите. Праздник этот нам очень даже подходит – ведь отмечать старый Новый год мы будет в старой новой Украине. Ничего удивительного, сказочного и неожиданного вслед за полуночным боем часов не наступит. Разве что какая-нибудь карета (или «майбах») ровно в полночь превратится в тыкву, кучер (личный шофер) превратится в серую мышку или в свидетеля обвинения против своего хозяина и так далее – по мотивам всем известной сказки про Золушку (про… да вы и так найдете, кого тут поставить в скобки). Короче: ничего нового. Да, и президент ведь тоже сказал, что больше он нам сказок рассказывать не будет. Чем я хуже президента? Я тоже не буду рассказывать сказки. Расскажу маленькую быль, которая в очередной многотысячный раз подтверждает, что никакой новой Украины нет, а есть хорошо зафиксированная старая, к которой все вынужденно привыкли, адаптировались, анемировались и по поводу которой все (ну почти все) дружно смолчались.

Есть в Днепровском районе по улице Лебедева, 14 государственное учреждение, в народе именуемое ОВИРом Днепровского района. Представьте себе, что вы живете в этом районе и решили оформить заграничный паспорт, чтобы почувствовать свою потенциальную свободу передвижения. Приходите вы туда, а вас сразу отправляют на четвертый этаж и направо по коридору, где, открытая всем ветрам и посетителям, сидит за письменным столиком девушка в джинсах и красном свитере с каштановыми волосами. Перед ней – печатная машинка, должно быть, подчеркивающая бедность и недофинансированность этого заведения. По обе стороны от машинки – разные бумажки, бланки. Первым делом вам надо подойти к ней и получить квитанции для оплаты. Она с удовольствием даст вам все пять малюсеньких квитанций, скрепленных степлером. И буквочки на квитанциях такие маленькие, что вы вряд ли захотите их читать. Да и зачем? Вам дали квитанции, сказали, что заплатить надо (!) в отделении «Приватбанка», которое находится прямо в этом же здании на первом этаже. А потом, уже с оплаченными квитанциями, – в общую длинную очередь. Идете вы в указанное отделение «Приватбанка», просовываете скрепленные квитанции в окошечко. Вам оглашают сумму платежей, сообщая, что комиссия банка за каждый из пяти платежей – 10 гривен. Вас это немного огорчает. (А может огорчить еще больше, если вы узнаете, что эти же платежи принимает Сбербанк без комиссии.) Вы возвращаетесь в ОВИР, чтобы уже стать в очередь. И там, имея в запасе несколько «очередных» часов, вы просматриваете, за что же заплатили в «Приватбанке». Какое же у вас будет удивление на лице, когда вы поймете, что среди платежей за паспорт вы обнаружите и платеж за медицинскую страховку страховой кампании «Каштан» на 70 с лишним гривен! Вы, конечно, можете теперь возмущаться, и снова подниматься на четвертый этаж к девушке в красном свитере и спрашивать ее: зачем вам страховка, если вы даже еще не знаете: поедете ли вы куда-нибудь в этом году? «Успокойтесь, – скажет вам девушка в красном свитере. – Напишите заявление, что вам страховка не нужна. А квитанции я у вас заберу!» И действительно заберет, не оставив на руках ни одного подтверждения сделанных проплат. «А деньги за страховку?» – спросите вы. «Успокойтесь, – вежливо скажет девушка. – Придете через месяц, назовете свою фамилию. Может, к тому времени мы сможем их получить обратно от страховой кампании». Вот такая история случилась на днях с моей хорошей знакомой. Такая история случается ежедневно с несколькими десятками людей в этом ОВИРе. А может, и в других ОВИРах тоже? Но неужели и в других городах вам дадут сначала пять квитанций для оплаты, заблаговременно скрепленных степлером, и одной из нижних квитанций окажется опять какая-нибудь странная страховка, к тому же без выдачи страхового полиса и обязательного описательного листа данной страховки. Сразу закрадывается вопрос: а кто стоит за страховой компанией «Каштан»? Или, возможно, у каждого ОВИРа подписан взаимовыгодный договор со своей, «афилированной» страховой компанией? Вот пока рассказывал письменно вам эту историю, и сам захотел застраховаться. Застраховаться от дежавю, от повторения в новом году лохотронов прошлого года. Но, наверное, никакая страховая компания от такого дежавю страховать не будет. Не могут же они страховать клиентов от себя самих?! Ну и чтобы не заканчивать на грустном, позвольте пожелать вам такого здоровья, чтобы вы смогли легко и без риска окунуться в ледяную воду. Скоро ведь Крещение. По григорианскому календарю.

...

Январь 2011

Время невидимых перемен

Интересные дела творятся в нашем государстве! Бродит по улицам Киева мэр-невидимка Черновецкий. Продается в супермаркетах гречка-невидимка по 13 гривен. А в украинской армии вроде бы солдат теперь кормят едой-невидимкой, потому как за ту еду, которую солдаты видели и ели, Минобороны задолжало поставщикам больше 80 миллионов гривен и продолжает не платить свои долги. Все это, конечно, неудачно совпало с подведением итогов первого года правления президента, хотя, одновременно, ничего из вышеупомянутого в опубликованные итоги не вошло. Вошли политические итоги, а все эти гречки и солдаты – это быт, а в итогах о бытовых делах не пишут. Так что живем как жили. Только чуть дороже. Бензин чуть дороже, электричество, ну и постепенно все дороже. Но потом. А пока привыкаем к мыслям о непопулярных, но необходимых реформах. Смысл реформ, конечно, понятен реформаторам, но они почему-то об этом пока молчат. И молча что-то реформируют. В одной газете прочитал, что сейчас реформы идут по семи направлениям, а к концу года этих направлений станет больше двадцати. Не возьму на себя смелость называть реформы невидимками, но очень бы хотелось их увидеть и понять. Ведь реформа – это как бы перестройка. Простыми словами – было сначала плохо и сверху вниз, а после реформы будет хорошо и снизу вверх. Правильно? Ну, это я образно. Потому как считать реформой простое подорожание электричества, других коммунальных услуг, транспорта и т. д. как-то глупо. Подорожание ни к чему не приводит, кроме как к поднятию цен и похудению кошелька граждан. Это же не реформа! Чтобы подорожание стало реформой, к нему должно добавиться что-то человеческое, то есть что-то для человека. Ну, например, захотелось вам заграничный паспорт. Вы по Интернету заполнили анкету, перевели с помощью интернет-банкинга сумму за услугу и получили, опять-таки по Интернету, приглашение на точное время и в точное место, где этот паспорт нежно ляжет в ваши ладони, не забрав ни лишнего времени, ни лишних нервов. Это я бы назвал реформой.

Была у меня еще лет пять назад большая надежда на большую реформу в украинских Вооруженных силах. Помните, президент Ющенко клялся, что с 2010 году Украина перейдет на профессиональную армию и служить в этой армии будут только профессионалы и только за деньги! Не случилось. Съехал предыдущий президент со своего обещания, как мальчик на санках с заснеженной горы – легко и быстро. Новый президент о профессиональной армии – уже ни слова. Но о реформах в армии что-то где-то проскакивало. Правда, не помню, что и где. Может, о реформе в снабжении армии продуктами питания? Может быть. Но эта реформа явно не принадлежит к тем семи направлениям жизнедеятельности нашей страны, которые сейчас реформируются. Иначе не объявляли бы солдатские матери о том, что они сами повезут еду своим голодным солдатикам, пока Минобороны не знает, как распорядиться полученными на питание солдат бюджетными миллионами. Ну да ладно, оставим в покое нашу мирную и многострадальную армию, в которой один и тот же генерал то радует мир заявлением, что солдаты больше картошку чистить не будут, потому как не солдатское это дело, ведь солдатское дело – Родину защищать; то вдруг через пару месяцев заявляет совершенно противоположное: какой же это солдат, который не может на роту картошки начистить! Конечно, профессиональный солдат картошку чистить не станет! Вот поэтому, пока не выяснили, кто же в армии картошку чистить будет, не видать нам профессиональной армии, как своих ушей или как мэра Черновецкого, который вроде бы и есть, но которого давно уже никто не видел.

Но, кстати, дело его живет, и не только в Киеве! Мысли о том, что одиноких бабушек и дедушек надо выселять из их просторных квартир в специальные малогабаритные, так и витает в воздухе, которым дышат руководители украинских городов. Может, наша главная власть попросила их изыскать резервы для проведения реформ? А какая у нас самая надежная валюта в стране? Думаете, гривна? Ошибаетесь! Самые надежные вложения – это квадратные метры жилья. Если у одних забрать, а другим продать, то разница окажется такой, что некоторые реформы можно будет проводить по несколько раз подряд. Правда, для этого опять придется менять Конституцию. Но что нам стоит с нынешним Конституционным судом убрать из Основного закона всего лишь пару статей. Ну, там, о праве на жилье, например?! Страна же у нас прогрессивная, рвется вперед, как русская тройка. Не всем по силам угнаться за переменами. А некоторым не только не по силам, но и не по годам! Но для них у нас есть не только идеи с квартирами. Для них есть пенсионная реформа. Пока что она тоже – невидимка, но пройдет еще чуть-чуть времени, и все тайное и невидимое станет явным, и задвижется вокруг Украины изумленный мир, уставший от собственной стагнации. А мы скучать не будем. Нам просто не дадут скучать. Мы будем смотреть и пытаться понять: где какая реформа осуществляется? А еще будем мечтать, чтобы нам все запланированные реформы в виде брошюрок с пояснениями (ну, типа, как книги из серии «Для чайников») раздали. Тогда мы сможем легко отличить самодеятельную глупость какого-нибудь высокого чиновника от обычного реформирования нашей жизни высшими государственными силами.

...

Январь 2011

Мечтать не вредно

Удивительное рядом, и иногда оно оказывается в опасной близости от нас. Нынче я удивлен очень конкретным парадоксом, а вот понять его феномен так просто в одиночку не могу. Может, вы подскажете, в чем тут дело? В стране обострилась борьба с коррупцией, откатами, потенциальным терроризмом и т. д. Негативных явлений такое количество, что кажется, будто они накапливались все 20 лет независимости, а некоторые перекочевали к нам прямо из советского времени, перекочевали и остались с нами как дорогая память о прошлом. Естественно, со всем этим надо бороться, хотя, как мне кажется, борьба вроде бы и не прекращалась. Милиция и прокуратура никогда не сидели сложа руки и без дела. Лукьяновская тюрьма, доставшаяся нам, как и все прочие тюрьмы, от советского режима, пустой не простаивала никогда. Наоборот, в ней не хватало места для всех желающих. За приток желающих опять-таки отвечают милиция, прокуратура и общее государственное руководство. Руководство сегодня у нас просто гордится своей жесткостью и решительностью. Все представители власти вроде бы должны стоять по стойке «смирно» как перед начальством, так и перед самим обществом. Должны работать, а если не работают – то стоять и держать ответ о проделанной работе. Так вот, доблестные гаишники вчера доложили, что остановили джип, наполненный пьяными милиционерами, которые стали ругаться и размахивать «корочками». Сотрудники ГАИ не испугались «корочек» и заявили о происшествии. Теперь неправильно пьяных милиционеров уволят из органов, и тот, кто дал им джип на «покататься», в следующий раз будет осторожнее. А помните, как нам в конце 80-х Михаил Горбачев подарил «гласность». Он что-то еще там дарил, какую-то перестройку и какое-то ускорение. Оно вроде и сейчас чувствуется, но вот гласность – она важнее. Она теперь в Интернете сидит и оттуда всем нам все показывает. Так вот, листаю я интернет-новости, а там опять про ГАИ. Мол, сотрудники этой службы остановили какого-то водителя, отобрали права, отвезли в участок, и просидел он там, болезный, шесть часов без повода и объяснения. А пока он там сидел, в Киеве милиционеры напали на двух молодых иностранцев – участников чемпионата по компьютерным играм. У немца Романа Аусердорфера взяли деньги и отпустили, а вот молодому датчанину Бальджиту Лала не повезло. У него не было с собой ни денег, ни паспорта, который он оставил в гостинице. Ну вот его и побили за это. Не знаю, расследует ли кто эти два нападения, но они в себе несут и положительную тенденцию: наши милиционеры уже не боятся общаться с иностранцами. Они, должно быть, практиковались в знании английского языка, который им поручено выучить к ЕВРО-2012. По всей видимости, в данный момент они изучали тему «Проверка документов». Представляю я милицейский акцент в английском языке: «Плиз шоу йор докьюмент! Ю донт хэв докьюмент? Плиз шоу йор мани!»

Я не знаю, кто обучает украинских милиционеров английскому языку. По телевизору еще год назад ведь показывали «показательного» милиционера, который примерно так же изъяснялся на английском языке и был способен отправить заморского туриста на Бессарабку или куда-нибудь еще. Думаю, что для ЕВРО-2012 одного англоговорящего милиционера будет маловато. Да ведь не языком единым работает милиционер. Он еще работает руками, головой и т. д. То есть, если обучить их, ну, тех, кто еще не выучил английского, украинской истории, культуре и вообще этике, то пользы будет побольше. Ведь турист может спросить у милиционера не только о том, как пройти на Бессарабку или где тут ближайший общественный туалет. Турист может спросить, как пройти на Аскольдову могилу и что это вообще такое, эта могила? Турист может поинтересоваться, любит ли милиционер поэзию Тараса Шевченко и стоит ли купить «Кобзарь» в английском переводе?

Нет, конечно, далеко не все туристы окажутся культурными и образованными и будут искренне интересоваться Украиной, ее историей, культурой и прочим. Но вдруг таких туристов окажется больше одного? А наш англоговорящий милиционер будет в это время в другом месте?

В Англии при приеме на полицейскую службу у желающих служить проверяют IQ (то есть тестируют их вменяемость и образованность). А интересно: как это происходит у нас? И какие вообще выдвигаются требования к желающим служить в милиции? Да и что движет теми, кто идет работать в милицию? Желание получить квартиру, льготы, раннюю пенсию, бесплатную униформу, пистолет? Думаю, что для многих желающих стать милиционером пистолет стоит на первом месте. Потому что оружие в руках – это власть. В том числе и над окружающими. В Англии полицейские патрулируют улицы без оружия. Нет, дубинка и наручники у них с собой есть, а вот пистолета нет. Не положено. Да и когда после нескольких нападений на полицейских возникла в английском парламенте дискуссия о том, что надо им раздать оружие, сами полицейские отказались. Во-первых, потому, что у человека с оружием меняется манера поведения. Он уже может боятся, что кто-то это оружие захочет у него отобрать. Вторая причина – безоружный полицейский ближе к безоружным гражданам. Третья – наличие пистолета у полицейского увеличивает возможность насилия.

Как ни странно, на наших улицах скоро тоже будет меньше вооруженных милиционеров. Точнее – будет меньше милиционеров. Бюджет требует экономии, и каждое областное управление МВД получило уже разнарядку из Киева на сокращение личного состава. Некоторые области будут сокращать по тысяче сотрудников, другие – больше. И это при том, что в каждой области были вакансии, в основном не хватало участковых. Теперь эти вакансии аннулированы, а также под административный «нож» пойдут и занятые должности. Как раз скорее всего не начальники, а опять участковые и т. д.

Наверняка прав был Ленин, когда говорил (и писал): «Лучше меньше, да лучше!» Хочется верить, что именно этот ленинский смысл вкладывают вершители реформы в свои действия по сокращению «поедателей бюджета». Так и хочется верить, что будет у нас скоро меньше милиционеров, но те, что останутся, будут образованными, англоговорящими и неподкупными. И каждому из нас, встретив такого милиционера на дороге, захочется ему улыбнуться в ответ, и угостить его яблоком или конфетой, и пожелать ему «хорошего дня». Может, тогда и наступит этот хороший день?! Вы только не подумайте, что это во мне сейчас заговорил Кампанелла! Нет, мне, как и вам, просто иногда хочется жить в лучшей Украине с лучшими чиновниками и милиционерами и с бо́льшим количеством хороших новостей в газетах и в Интернет-СМИ. Да ведь и вообще – мечтать не вредно!

...

Февраль 2011

О тупиках и улицах

Была когда-то в Москве улица Коммунистический тупик, в конце ее, в самом тупике, стояло общежитие для ветеранов-большевиков, участников революций 1905 и 1917 годов. Со временем они вымерли. Сами или нет – не знаю, но как только общежитие переименовали, переименовали и тупик. Новое название его было связано с космосом или, точнее, с советскими достижениями в открытом космосе. Разницу между улицей и тупиком, я думаю, знает каждый. Улица куда-то ведет, а тупик – нет.

Скоро уже 20 лет, как мы живем в новой стране. Все у нас как бы есть, чтобы быть государством: парламент, армия, милиция, суды, вокзалы, телеграфы и т. д. И даже валюта собственная есть, которую и в российских обменках признают, и в польских. Казалось бы, живи и радуйся, иногда доставая из широких штанин паспорт гражданина! Но что-то как-то нерадостно на душе. Хочешь не хочешь, а живя в развивающемся государстве, ты себя отчасти чувствуешь не только его «жильцом», но и строителем, и свидетелем стройки. Самому тебе, конечно, государство строить никто не позволит – для этого есть выборы лучших строителей. Лучших строителей выбирают теперь целыми бригадами, чтобы четче работали. У каждой бригады свой прораб, свой сметчик, учетчик и бухгалтер. Ну и конечно, над всей нашей стройплощадкой нового государства стоит главный прораб. Уже далеко не первый. И вот вроде строили мы улицы, поселки, города, а процесс этот не приводит к гордости за содеянное. Мне вот в селе знакомые школьные учителя помогали гараж строить. Построили – обрадовались. Возникла гордость от малого, но законченного дела. Теперь в гараже машина стоит. А вот как получить гордость от большого законченного дела? Или большие дела никто не заканчивает? Их так и удерживают в «недостроенном» состоянии, чтобы было что передать следующему прорабу?

Почему, строя улицы, мы, как оказывается, выстраиваем новые тупики и в конце каждого строим по общежитию, в котором можно жить только временно и только с надеждой на будущее? На настоящее ведь никто не надеется. Настоящее у нас – как коктейль из десятков конфликтов. Но мы конфликтов не боимся, мы их политически утилизируем и используем во время выборов. Опыт показал, что самая «конфликтная» бригада строителей всегда, или почти всегда, выигрывает.

Но! Я не говорил, что построенные нами тупики не достойны войти в учебники истории для наших детей! Самые важные тупики обязательно войдут! Вот вам два из них.

Языковой тупик. История его создания уходит в позапрошлый век, но мы бережно храним традицию. Мы, говорящие на двух близких, но разных языках, требуем друг у друга, чтобы с нами говорили на «нашем». Нам даже неважно, что нам скажут, но главное, чтобы было понятно. То есть выходит, что нам будет приятно, если нас пошлют на три буквы на «нашем» языке, а не на близком, но другом. Если пошлют на близком, но другом, это уже будет разжигание межнациональной розни. Помню, как в 1991 году в учреждения свеженезависимой Украины пришла государственная депеша: выплавить из пишмашинок русские буквы «ы», «э» и твердый знак. И, естественно, вплавить туда (если не имеется) буквы «i», «Ï»,«є». Так началась великая плавка и переплавка, которую до сих пор не завершили. Была ли политика русификации Украины? Была. Была ли политика украинизации русскоязычной части Украины? Была. Если обе эти политики имели место и время, то почему же мы не стали реально двуязычными (трехязычными и т. д.)? Я не говорю обо всех! Я знаю многих, кто стал. Но я вижу и слышу намного большее количество людей, которые упрямо считают, что борьба против другого, похожего, но не родного языка – это великая цель, на которую можно потратить самые лучшие годы. Как свои, так и государства. Неужели не видно вам, что борьба «за язык» или «против языка» – это самый дешевый агитационный материал для предвыборной кампании?! И последний вопрос к господам политикам по обе стороны фронта: а чем вы будете раззадоривать и разделять своих избирателей, если, не дай бог, страна действительно станет двуязычной (то есть каждый гражданин будет свободно знать украинский и русский) и языковой вопрос утратит свою актуальность?

Следующий тупик – экономический. Тут, конечно, экономисту виднее. Но простому гражданину – чувствительнее. Экономика в человеческом масштабе – это соотношение заработка гражданина с его потребностями и желаниями. Однако у экономики есть еще одна важная черта – она делит людей по уровню доходов, создавая таким образом привилегированные группы и классы, которые, по сути, и «строят» государство. Если, как помните, в девяностых самыми богатыми были «бандиты», то и государство мы легко называли «бандитским». Потом самыми богатыми стали олигархи, и мы получили «олигархическое» государство. Сейчас, когда самыми богатыми (кроме олигархов) являются чиновники, то бишь госслужащие, судьи и т. д., государство у нас именуется «коррумпированным», потому как только госчиновник «имеет право» вымогать и получать взятки. Какую взятку может вымогать слесарь или фермер? Что, кому от них нужно? От врачей, другое дело, человеку хочется здоровья, от преподавателей вузов – зачетов и оценок… Выходит, что двадцать лет мы строили «коррумпированное государство», и бедному нынешнему правительству одному с этим государством не справиться. Собственно, именно это и сказала одна государственная дама, призвав оппозицию включиться в борьбу не с правящей партией, а с государственными коррумпированными структурами. Как же, очевидно, безнадежны в этом тупике дела, если все силовые органы страны не в состоянии победить чисто экономическое, а не политическое явление! А ведь и правда! Ну посадят они тридцать коррупционеров в тюрьму, но саму коррупцию ведь не убьют. Она, как радиация, она везде и даже внутри нас. Мы ею дышим.

Кстати, по поводу последнего тупика! Когда мы дорастем до государства с действующими законами и будем, как Англия или Франция, достаточно будет, чтобы регулярно сменяющие друг друга у государственного руля партии просто сажали в тюрьму коррупционеров из конкурирующей партии. Так бы и сами очистились, и страна бы стала нормальной, и тупик бы стал улицей, на которой бы всем хотелось жить!

...

Февраль 2011

Независимость влюбленных физлиц

Вот и прошел День влюбленных. Для кого – мимо, для кого – оставил на память «валентинку», букетик цветов, а то и даже романтический вечер при свечах. Конечно, далеко не все сознательно отмечали День святого Валентина. Имамы призывали правоверных мусульман проигнорировать этот день как чисто христианское явление. Некоторые христианские патриархи тоже советовали прихожанам не поддаваться соблазну. И это при том, что Валентин все-таки какой-никакой, а святой! Но праздник получился не хуже Первомая. Даже лучше и теплее, и это при нынешних морозах! Потому что этот праздник просто посвящен обычному человеку, а обычный человек, чтобы быть счастливым, должен быть влюбленным или хотя бы помнить, как был влюбленным. Так что ничего плохого и я в этом дне не вижу. К разврату он не стимулирует, как не приводит и к массовым пьянкам, а затем к беспорядкам. Это я к тому, что нормальная любовь – это когда двое. А даже в самые темные времена запрещали собираться по трое и больше, а по двое можно было всегда. Я, кстати, не только о физлицах говорю. Двое – это и любовь между властью и народом, партией и избирателями, политиком и фанатами политика. Но давайте лучше о хорошем, человеческом. Так вот, 3 дня назад осмотрелся каждый из нас, может даже – одумался и перед своей второй половинкой извинился, если было за что. Короче говоря, в такой день самое время прощать любимых. Или просто обнять и поцеловать. Помните, в советское время нам государство чуть ли не в любовники набивалось, пыталось и семью заменить, и родителей, и даже в постель забраться с нами?! А в постели с государством – ой как холодно! Не согреешься. Только оцарапаться или простудиться можно, если, конечно, чего-нибудь еще похуже не случится! То ли дело нынче! Нынче влюбленным физлицам – полная независимость от государства и полное его невмешательство в их личные отношения. Государство ведь нам не отец, не мать и даже не теща. В гости с подарком не придет, помощи не предложит, на баяне во время семейного застолья не сыграет. Не государственное это дело – на баяне для молодых влюбленных физлиц играть! Физлица, конечно, тоже разные бывают. Бывают такие, что возьмут у папы немножко денег, купят машину, дом, дачу, должность, и заживут долго и счастливо. Но таких немного. Больше тех, которым у папы взять нечего, кроме неудачного жизненного опыта. Отталкиваясь от такого опыта, можно достичь и собственного неудачного жизненного опыта. Но зачем? Зачем отталкиваться? Лучше начать с нуля и построить свое собственное счастье своими собственными руками. А вы пробовали что-нибудь строить с нуля? Или, говоря языком алгебры, что-нибудь, пусть даже свои собственные усилия, множить на нуль? Что получится? Сами знаете. Все-таки нуля и собственных усилий для начала маловато. Особенно для начала счастливой жизни двух влюбленных физлиц. Вот именно в этом вопросе наше государство как-то странно себя ведет. То покажет молодым какую-то госпрограмму по строительству жилья для молодых семей, то спрячет ее. То какую-то особенную безболезненную ипотеку объявит, то снова спрячет. Может, просто государство у нас такое? Ну, как в анекдоте, где больной все время из комы выныривает и пытается доиграть давно начатую партию в преферанс, а ему партнеры говорят: ты давай решай: или умер, или доигрывай, но чтобы не одновременно и не умер, и не доиграл! Вот и я об этом. За 20 лет нам государство с его политиками так запиарили мозги, что мы не в состоянии отличить предвыборные обещания от государственных программ и законов. Исходя из того, что среди моих многочисленных знакомых и полузнакомых молодых и влюбленных (когда-то и сейчас) физлиц нет ни одного, которого какая-нибудь госпрограмма «жилья для молодых» погладила нежно своим могучим крылом, мне легко предположить, что все эти «госпрограммы» были предвыборными обещаниями. А вот за результат влюбленности и любви, то есть за рождение детей – государство платит. По-честному платит или нет – вам, молодым родителям, судить. Вы, конечно, все равно берите все, что государство дает. Считайте, что государство вам за любовь платит, то есть за вашу друг к другу любовь. Это вполне правильно. Это государство таким образом извиняется за то, что все остальное, а особенно свое первое семейное жилье, вы должны сами себе организовать. Так что не расслабляйтесь! Романтический ужин съели, «валентинки» в руках подержали, теперь пора вернуться в обычную реальность. Но даже в этой обычной реальности не забывайте про любовь. Она согревает не только в тяжелую минуту.

...

Февраль 2011

О вреде превышения скорости

Наше общество еще никогда не двигалось с такой скоростью к высокой, но не известной широкой публике цели. Каждый день приносит по две-три, а то и больше государственных новости, которые, как инструмент опытного голландского ювелира, ограняют все новые и новые многочисленные грани будущего мирового бриллианта, которого нарекут «Украина» или же, как обещали, придумают новое название. Ведь бриллиант-то будет новый!

Итак. Две новости, как два крыла одной маленькой (впрочем, не очень) и гордой (увы, тоже не очень) птицы. Впереди у нас опять замаячила конституционная ассамблея во главе с одним из бывших гарантов в будущем бывшей Конституции. Понятно? То есть в ответе за будущее поставили бывших, а это уже навевает определенные мысли. Например: а что делать с настоящим, то есть с тем государственным временем, которое осталось до приема новой Конституции? Считать его недействительным, как и все законы и решения, которые будут в это время приняты? Мы же забыли пока реформировать судебную систему. А это значит, что какой-нибудь районный суд может принять решение, что новая будущая Конституция, как Основной закон, имеет обратную силу. Ну, например, была в старой, но еще временно действующей Конституции бесплатная медицина, хотя в реальной жизни ее практически не было. Но кое-что все-таки было в медицине бесплатно – если у врача или медсестры была совесть, или если у водителя «скорой помощи» был бензин и т. д. У депутатов и госчиновников, милиционеров и спецагентов разных таинственных органов медицина тоже бесплатная, только очень дорогая. Взять хотя бы Феофанию! Но им, этим людям, здоровье важнее, чем обычным. От их здоровья страна зависит, а от здоровья жителей райцентров зависят только их собственные кошельки да доходы хозяев аптек и фармацевтических фабрик. Извините, отвлекся. Я ведь не о бизнесе! И вот в связи с тяжелым материальным положением медицины решит бухгалтерия охраны здоровья посмотреть: кто и сколько бесплатных услуг по старой Конституции успел получить. Посмотрит, посчитает и попросит не нарушать новую Конституцию, а заплатить по счету. Это, конечно, сценарий для украинского фильма ужасов. Но ведь буквально позавчера президент и правительство осознали страшную вещь: в стране не хватает кадров. Там, откуда они брали эти кадры, уже пусто. Ни одного кадра не осталось. Другие места или не вызывают доверия, или просто кишат потенциальными «непрофессионалами». А реформы делать некому! Парадокс. Страна с самым высоким количеством университетов и академий на душу населения одновременно является кадровой пустыней. Странно, но я об этом уже лет десять слышу от своих друзей-бизнесменов. Даже нормального заправщика на АЗС найти трудно, менеджера – еще сложнее. А если он окажется еще и с идеями, то не хватит денег его удержать – перекупят сразу. Вот президент и пообещал к концу года создать новую элиту. Дело это хорошее, так как мы прекрасно видим, куда за 19 лет независимо сти привела страну старая элита. Интересно было бы теперь узнать: с дипломами каких вузов будут принимать в «новую элиту»? А также узнать, как будет происходить процесс огранки и формирования новой элиты? Где ее будут обучать «элитным» качествам и знаниям?

Похоже, что проблема у нас уникальная. В Польше новая элита есть, в Германии тоже. Хотя и Германия не без проблем – у них проблема, правда, обратная: не хватает нескольких сотен тысяч квалифицированных рабочих, инженеров-механиков, техников и т. д. До того дошло, что в немецкие ПТУ, расположенные в соседних с Польшей городах и городках, приглашают учиться польскую молодежь. Стипендия от германского правительства – 600 евро. Ночевать могут ездить домой, а могут в общежитии. Перспектива понятна – эти польские инженеры и квалифицированные рабочие получат гарантированную работу в Германии. А какую гарантированную работу получит у себя дома новая элита? Гарантированную зарплату, и пенсию, и льготы, и радости – это понятно. А на самом деле? В Министерстве экономике и сейчас младшими чиновниками пишутся проекты, которые наверху и не читают, и не рассматривают. Лаборатории социальных и экономических экспериментов – это я так условно называю возможные отделы – или засекречены, или не существуют. Простите меня, защитники животных, но всякое новое и неизвестное обычно испытывается на белых мышках, потом – на серых крысках, а уже потом – на НОМО-НЕ-ОЧЕНЬ-SAPIENS. Чтобы проводить опыты на мышах, нужно хотя бы пару курсов университета закончить. А тут обещают курсы государственного молодого бойца. Который будет работать под началом очень не молодого государственного генерала. Что-то это мне напоминает… Да и есть, вроде, уже человек с идеями недалеко от руля государства – тот, которому позволили и профинансировали исполнение национальных проектов.

А может, начнем просто с повышения качества университетского образования и с уголовного наказания за торговлю диссертациями и дипломами?! Может, повременим с конституционной ассамблеей? Новые законы создают новую юридическую реальность, а нам нужна новая жизненная реальность. А новая жизненная реальность начинается с образования и воспитания новых поколений. Конституция – не больна. Она просто часто не действует и не действовала, потому что больным является общество. Из больного общества новую элиту не выкуешь. Ни с помощью собеседования, ни с помощью фильтрации. Нет, я не пессимист! Но я не верю в «лучшее сегодня уже завтра!». Я знаю, с какой скоростью растут деревья и с какой скоростью растет трава. Я знаю, сколько лет надо проводить эксперименты в медицине и физике, прежде чем результаты экспериментов утверждаются и превращаются в фармакологический или иной товар. Давайте спешить медленно и одновременно пытаясь задействовать обе половинки мозга. Руками, конечно, работать легче, ими и показывать можно в разные симпатичные стороны, в том числе и в сторону будущего. Но «ручная элита» не построит новое государство.

...

Март 2011

Почты, телеграфы, вокзалы…

Третий весенний день на дворе, солнце светит – тепло обещает.

Самые страшные сосульки уже позади – или упали, или выкапались под солнечными лучами. Законы природы никто пока не отменял, и они, на удивление, действуют даже на нашей территории. Именно их действие, которое в каждом человеке отражается скорее эмоционально, чем иначе, создает в нас приятную иллюзию стабильности. Зимой мы знаем, что будет весна, и она действительно приходит. Летом, устав от отдыха, мы знаем, что вскоре наступит осень, дети пойдут в школу, родители поедут к своим родителям в села выкапывать картошку и т. д. А когда выкопают, то поймут, что скоро зима, и они к этой зиме готовы. Вот что значит постоянство. Есть более обидное слово, обозначающее то же самое, – рутина. Хотя мне это слово нравится. Оно же происходит, если мне не изменяет моя лингвистическая память, от французского слово route – то есть «путь». Отсюда и всем известное слово «маршрут», то есть путь от пункта А в пункт Б. Мы все ходим и ездим маршрутами. Я не буду касаться маршрутных такси и автобусов, об этом, возможно, в другой раз. А вот о регулярных, рутинных ежедневных маршрутах каждого из нас поговорить хочется. Помню, когда мы с женой поселились на Троещине на проспекте Маяковского, то первым делом изучили квартиру, а потом отправились изучать окрестности, на ходу решая: где мы будем покупать продукты, где будем пить кофе, где будем оплачивать коммунальные платежи и откуда будем отправлять письма и бандероли. Разобравшись, зажили здорово и счастливо, проведя «мысленные» маршруты во все необходимые учреждения. То же самое делали еще несколько раз, переезжая с места на место. Именно понимание системы бытовых координат делает жизнь человека удобной, легкой и даже приятной. И наоборот, возникающие перемены, навязанное внешними силами изменение в этой системе бытовых координат ранят человека иногда сильнее грубого слова. Человек, привыкший покупать продукты в одном и том же магазине, знающий в лицо и даже по именам продавщиц, может впасть в длительную депрессию, придя однажды за продуктами и заметив, что магазина больше нет, а на витринах большими буквами написано «Аренда. Продажа». Мне трудно сейчас сосчитать, сколько подобных эмоциональных травм я пережил за последние двадцать лет. Самая тяжелая из них – это, без сомнения, глупое и явно связанное с коррупцией уничтожение Сенного рынка на улице Воровского в Киеве. Мы с женой ходили туда по выходным. И за продуктами, и за впечатлениями. Я знал многих торговцев, я покупал бэушную мебель в мебельном комиссионном на нижнем дворе, сразу за рядами антикварщиков и продавцов запчастей к давно вышедшей из употребления технике. Помню, как рядом с Сенным рынком начали строить станцию метро, чтобы люди могли из любой точки города доехать до этого рынка, который, кстати, был намного моложе Бессарабки, но на столько же легендарнее Центрального рынка Киева. Версий уничтожения Сенного рынка я слышал несколько, но от этого мне никогда не становилось легче. Из окна квартиры моего товарища, живущего на Гончара, я часто смотрю на руины рынка и вспоминаю его «живым» и заполненным людьми. Все остальные потери на фоне истории Сенного рынка кажутся блеклыми, не очень важными. Помещения магазинов меняют вывески, хозяев, тип продающихся товаров. Кафе становится баром, салон красоты превращается в стоматологическую клинику. Все это отвечает понятию «рынок», не тому, который Сенной, а тому, который «капиталистический». Однако при всей скоротечности и непостоянстве «капиталистического» рынка оставались наряду с блуждающими по рукам хозяев «нежилыми помещениями» и «торговыми площадями» институции, олицетворяющие стабильность государства, институции, которые необходимо, по словам Ленина, захватывать при начале любой революции: «почта, телеграф, вокзал». Двадцать лет водили меня мои ноги на Владимирскую к почтовому отделению номер 25. Получал я там и письма, и посылки, и даже денежные переводы. И вот в самом конце прошлого года объявление, приклеенное на двери почты, сообщило, что по решению какого-то районного суда почта обязана освободить помещение до 31 декабря 2010 года. Сообщалось, что отделение никуда не переезжает, а просто ликвидируется. На многочисленные возникшие вопросы сотрудники почты ни одного внятного ответа дать не могли. Они просто не знали, какому почтовому отделению передадут новый объем работы. Отправился я изучать окрестности и выбрал для индивидуального получения почты ближайшее отделение по адресу Ярославов Вал, 8. И стал потихоньку, не без труда привыкать к новому месту и новым лицам. Не могу сказать, что успел привыкнуть, но вчера злой рок (боюсь, что капитализм тут ни при чем) подкосил меня в очередной раз. На двери почтового отделения номер 34 был приклеен листок, из которого мне стало известно, что помещение почты было продано городской властью с аукциона и согласно решению почтовое отделение должно освободить помещение до начала мая 2011 года. Если кто-то говорит, что жизнь стала стабильнее, то я позволю себе с этим не согласиться! То, что сейчас происходит, очень похоже на какую-то странную «революцию». Телеграф меня не интересует, его, наверное, давно захватили, но то, что после захвата почтовых отделений продавцы любой государственной или коммунальной собственности могут добраться и до вокзалов, это меня пугает. Я вокзалами пользуюсь часто, и Киевским, и Львовским, и другими. Любой вокзал крупного города можно легко переоборудовать в торговый центр или гипермаркет, но зачем доводить ситуацию до абсурда?!

...

Март 2011

Крупное зло и мелкие мы

Мельчаем мы, дамы и господа, мельчаем с ужасающей скоростью. То ли было дело раньше. Если стройка – то стройка века, если враг – то враг народа! А сейчас? Я не говорю о том, что цифра 46 миллионов (это вроде как нас с вами 46 миллионов) очевидно вводит в заблуждение. Сколько раз я ни выходил на улицу, притом в самые людные места, там оглядывался, и становилось грустно… Не такие уж людные эти «людные места», ну уж точно не такие, как прежде.

Не хотят нам, видимо, говорить правду. Не хотят нам ответить на вопрос: «Сколько же нас осталось на самом деле?» Не хотят нас огорчать. Зато говорят подробно, какие мы. Какие мы замечательные, политически и экономически стабильные, с каким оптимистическим взглядом мы смотрим в завтрашний день.

А мы все одно мельчаем. Даже по сравнению с недавним прошлым и по сравнению с соседними исторически братскими странами и народами. Вот у них – если терроризм, так это терроризм! И если контртеррористическая операция – так это военная операция. А у нас? У нас, чтобы не отставать от соседних исторически братских стран, тоже решили создать свой терроризм, чтобы было с чем по-мужски, по-военному бороться. И давно уже укоренившееся в стране явление, которое я бы назвал просто «войной памятников» или «политическим вандализмом», нарекли громким словом «терроризм». Нет, вы не подумайте, я не ссылаюсь на известный анекдот, оканчивающийся словами «яка краïна, такi i терористи». Я вообще, возможно, всего не знаю. Откуда мне, простому человеку, знать все, если даже бывшие рассекреченные секреты снова засекречены! Может, все правильно. Может, ЕС нам сказал, что пока мы не найдем у себя террористов и их не победим, с нами в дальнейшие обещалки играться не будут? Но того, что мне, да и вам известно, как-то не хватает для введения в стране режима контртеррористической операции.

Помните, недавно в Лохвице, Чигирине и Ахтырке и других местах недобрые люди поломали памятные знаки? Не помните – полистайте прессу последних двух-трех лет. Я не знаю, нашли ли исполнителей, сидят ли они? Обнаружили ли в их жилищах, берлогах, малинах, тайниках, «явках» оружие и взрывчатку? Как-то быстро все это пронеслось в информпространстве, пронеслось и исчезло. А представляете, если б за расследование этого вандализма взялась нынешняя власть и нынешняя милиция? Как только представлю себе, сразу дух захватывает. Облавы, обыски, оцепления, наручники, блицы папарацци и фотокоров, фотки в анфас и профиль! Красота! С кем еще бороться, когда вся другая преступность истреблена, сведена на ноль. Это уже так, полировка идеального общества, очередной, пятый «сон Веры Павловны» Чернышевского.

Но есть еще зло на нашей земле. Это зло отпиливает остро наточенной пилой пластмассовую голову Сталина возле обкома или райкома КПУ, это зло в виде оппозиции, которая недавно была во власти, в очередной раз портит плитку на майдане Независимости, уже и так испорченную. Это зло надо выкорчевать, изолировать… И не зря одна светлая голова сказала, что нужен Киеву свой Гайд-парк, изолированный, желательно в зеленой зоне и подальше от главных магистралей столицы. Будут там специально оборудованные площадки для протестных палаток, столбы и столбики для растяжки лозунгов и транспарантов. И цена аренды места под палатку будет включать приведение этого места в порядок после окончания протестов и перед новой сдачей места в аренду. И все будет по карману протестующих. Одна проблема. Теперь надо согласовывать место под Гайд-парк с киевскими застройщиками, разобравшими под свои строительные проекты большую часть зеленой территории в черте города. Ну а те места, которые еще не отдали застройщикам, протестующие, конечно, могут повредить, чем нанесут ущерб как зеленой зоне, так и будущей стройплощадке.

Вот видите, даже простую и хорошую идею воплотить в реальность сложновато. Зато можно о ней говорить вдоволь, даже дольше, чем об общественном телевидении или других прогрессивных, смазывающих уши медом вещах. Так что не стесняйтесь говорить! А если вы случайно станете свидетелем преступного отпиливания головы у очередного памятника, не пытайтесь остановить преступника в одиночку. Вызывайте спецслужбы с собаками и бронежилетами. И не забудьте позвонить в какую-нибудь газету или на общественное телевидение, чтобы зафиксировать данное зло и показать его всей стране.

...

Март 2011

Сон Киева. его друзья и враги

Киев наверняка таит тысячи или десятки тысяч тайн. Некоторые иногда раскрываются. Иногда благодаря архивам, иногда благодаря энтузиастам-краеведам. Тайны, конечно, бывают разными, разного калибра.

Для меня, например, в последнее время существовала одна тайна с привкусом автомобильной резины. В свой рабочий кабинет я хожу через Софиевскую площадь. Может, год назад, а может, меньше стал я замечать прямо на кирпичной кладке площади следы резкого торможения, черные отпечатки протекторов. Первое время думал, что это машины городских служб по ночам площадь убирают. Думал, что у них старая, вытертая, размякшая от возраста резина. Извините, городские службы, что я так подумал. Просто больше ничего в голову не приходило. А тут, буквально сегодня, мне раскрыли тайну черных следов от шин. Оказывается, каждую ночь около трех часов на площадь съезжаются полтора десятка раскрашенных спортивных машин «мицубиси», все в тюнинге, без глушителей. Съезжаются и начинают на максимальной скорости вокруг памятника Богдану Хмельницкому гонять, визжа тормозами и грохоча мощными моторами. Развлекаются так часов до пяти, потом мчатся по городу. Жители ближайших домов, увы, ночами не спят. Их уже можно и на улице отличить по опухшим глазам и потухше му взгляду. Говорят, что уже жаловались куда следует, но никакой реакции. Обычной милиции в это время на площади не бывает, сотрудников ГАИ – тем более. А ря дом круглосуточно дежурящее отделение пожарной охраны. До меня уже дошли слухи, что из-за вибрации в стенах колокольни Софиевского собора появились новые трещины. Невезучее это место. Помните, в начале девяностых у ворот прямо в асфальте могилу выкопали? Потом под землей – бассейн и фитнес-клуб, а теперь еще и эти стрит-рейсеры. Так и хочется сказать: вот так наступает НОВОЕ на СТАРОЕ. Только беда в том, что не все новое – прогресс и не все старое – старье. В Киеве на днях побывали проездом полтора десятка старинных автомобилей из Франции. Сотни киевлян, тоже любителей автостарины, ходили рассматривать раритеты на колесах, фотографировали их. Я тоже успел увидеть одну из этих машин, припаркованную у гостиницы «Рэдиссон». Представляю, как гордится своей машиной ее хозяин. Ведь это хобби не из дешевых, да и времени забирает массу. Все запчасти делаются под заказ. То ли дело «мицубиси», машина популярная, модная и не очень дорогая. Гордиться можно только тюнингом и самим собой, если получается максимум рева из двигателя добыть, и лучше посреди ночи, когда на фоне спящего города любой шум кажется громом. Так и живем мы параллельно в одном городе на одних и тех же улицах: те, кто любит острые и шумные ощущения, и те, кто просто любит свой город и дорожит его уютом.

Кстати, мои любимые «киевские» моменты – это когда мне случается пройтись или проехаться по городу около шести утра. Когда город покрыт особой утренней росой. Его или вымыли, или ночь напитала городской воздух влагой. Первые пешеходы обычно идут несмело, неуверенно. Таксисты спят в машинах перед гостиницами. Мигающий желтый сигнал светофора кажется веселым, бодрым. И верится, что впереди почти бесконечный день, день, за время которого можно успеть сделать очень много.

...

Сентябрь 2007

Об овощном супе и иностранцах

Я сижу в итальянском ресторанчике в лондонском аэропорту Хитроу. Ем овощной суп и жду рейса на Берлин. Я сюда еще прилечу дней через десять. И тогда наверняка услышу еще не раз жалобы англичан на иностранцев, заполонивших Объединенное Королевство Англии и Северной Ирландии. Жалобы и на легальных иностранцев, и на нелегальных. И действительно, обслуживает меня сейчас официантка из Испании, а у стойки Британских авиалиний посадочный билет я получал у португальца или грека. Впрочем, это все Объединенная Европа, и нормальный англичанин на таких вот гастарбайтеров жаловаться не станет. Ведь лучшие сантехники и маляры в Лондоне – поляки. И вряд ли кто-нибудь захочет сейчас, чтобы трубу ему в ванной менял этнический англичанин, представитель «титульной нации». Кстати, недавно я так и не смог ясно объяснить этот термин (титульная нация) одному английскому врачу. Смысл-то он, конечно, понял, но все пытался разобраться: а зачем этот термин выдумали и как его используют. Ну, я ему сказал, что, например, политики могут использовать этот термин для определения границ своего электората или для политической программы: например программы защиты титульной нации от всяких нацменьшинств. После этого он просто махнул рукой и предложил поговорить о погоде или выпить виски. Разговор о погоде сам собой снова вывел на политику, точнее, на масс-медиа. Ведь я ему сказал, что перед тем как в Лондон лететь, посмотрел прогноз на вебсайте Би-би-си. Би-би-си пообещала ежедневные дожди, я взял с собой зонтик и еще ни разу его не открыл. Только глоток десятилетнего «Аберлора» – хорошего шотландского виски – помог вывести разговор на совершенно бесконфликтные темы. Этот английский доктор оказался за последние несколько дней единственным «представителем титульной нации», не имевшим ни к кому никаких претензий. Наверно потому, что неплохо живется врачам в Великобритании. Им конфликты не нужны. А вот писатели и журналисты без конфликтов не могут. О чем тогда писать? О кулинарных новшествах заезжих французских поваров?

Вот и я сейчас, хоть и доедаю уже итальянский супчик, а думаю о социальных проблемах в Великобритании.

Можно учиться на чужих ошибках, а можно набираться государственного разуму на чужих проблемах. Хотя нет единого рецепта решения проблем для всех стран, но информация – великая вещь. А социальные болезни иногда распространяются быстрее, чем физические. Нелегальная иммиграция – одна из самых серьезных проблем Западной Европы, но только очень наивный человек может подумать, что нас и Украину в целом эта проблема не касается.

Рядом с аэропортом Хитроу расположен один из самых несчастных английских городков под названием Слау. В этом городке говорят на 56 языках народов мира, но это никого особенно не радует. Иммигрантов здесь намного больше, чем местного населения. И даже среди местных чиновников есть их легальные представители, которые сейчас пытаются решить практически не решаемую проблему. По английским законам, если где-то на территории королевы Елизаветы обнаружится сиротка, то его сразу берут на государственное довольствие. Всякое ведь бывает, новорожденных подбрасывали под ворота церкви или на порог дома богатых еще во времена Оливера Твиста. Но закон есть и действует, и подпадают под него любые дети до 16 летнего возраста, у которых нет родителей. И вот повадился же кто-то оставлять на пороге городской управы то десять цыганчат, то двадцать. И возраст – от пяти до четырнадцати лет, и все как на подбор без документов. Вот и приходится городским чиновникам изо дня в день заниматься исполнением гуманных английских законов: выписывать им документы с их же слов, находить для них практически бесплатное жилье, определяться с социальными выплатами. А откуда они берутся, эти цыганские дети? Загадка, да и только! Если этого местная полиция выяснить не может, то и я не возьмусь свои версии предлагать. Одно ясно: тот факт, что Великобритания – остров, не спасает ее от очень мобильных нелегалов, которые каким-то образом на этот остров пробираются. А каково нам-то будет? Или уже есть? Ведь мы прямо на пути в Европу находимся? Конечно, и сейчас у нас кроме титульной и не-титульных наций полно представителей братских и не братских народов, которые устроиться стараются, кто честно, а кто наоборот на нашей гостеприимной земле. И законы мы под руководством Брюсселя принимаем гуманные. Как бы только научиться так контролировать исполнение этих законов, чтобы не появлялись очереди иностранных внуков лейтенанта Шмидта перед отделениями соц-обеспечения. Ведь у нас таких и своих хватает!

Да, кстати об овощном супе! Заплатил я за него 3 с половиной английских фунта (чтобы узнать, сколько это в гривнах – умножьте на десять), а рецептик такой простенький, что только руками развести остается! Отварите картошки, морковки, пару луковиц и измельчите все это блендером. Получится типичный для нынешнего времени европейский суп-пюре. Хотите, чтобы он был пожиже – добавьте чуток кипяченого молока. Соль и перец по вкусу. И не надо думать, что за границей еда всегда изысканнее и вкуснее! Она там дороже, вот и все.

...

Октябрь 2007

Львовское послевкусие

На днях узнал я грустную новость: Министерство транспорта отменило экспресс Киев – Львов – Киев. Отменило как раз перед Львовским форумом. Нет, вы не подумайте, что кто-то в министерстве не любит книги. Просто оказался этот экспресс убыточным, курсировал между двумя городами полупустым. Вот и не стало поезда. Хотя на Форум во Львов все писатели доехали. Ну, скажем, почти все. Не доехал только Сашко Ирванец – по одной из версий, он задержался в Бердичеве, по другой – пригласили в Италию. Но о Форуме написано уже много, а вот о Львове, к сожалению, пишут маловато. Иначе бы курсировал экспресс до сих пор!

Для меня эти три дня Львовского форума не прошли даром. Книги книгами, выступления, интервью – это все приятная, но привычная работа. Главное – в этот раз я наконец стал ориентироваться в старой части Львова. И не то чтобы страдаю топографическим дебилизмом – за рубежом в незнакомых городах осваиваюсь за час-два. А вот со Львовом не везло. Приезжал сюда раз десять, и каждый раз – как впервые. Отдельные здания, памятники, кафе помнил, а пройти от одного знакомого места к другому без вежливой помощи львовян не получалось. И вот – свершилось! Сложились улицы и улочки старого Львова в четкую умозрительную схему. От улицы Коперника, где бурлил и шуршал страницами и банкнотами книжный форум, до улицы Дорошенко, где напротив Главпочтамта в кафе «Золотая бочка» в узком приятельском кругу отдыхала душой и пальцами правой руки (теми, что обычно держат ручку) Оксана Забужко. От «Золотой бочки» до кафе-бара «Ностальгия», что на улице Сербской, минут десять-пятнадцать пешком. Там, в «Ностальгии», ностальгировали о светлом будущем браты Капрановы вместе с ребятами из Днепропетровской «творчiй агенцiï Арт-Вертеп», рядом, на площади Рынок в ресторане «Дарвин», отдыхали литовские поэты, граждане ЕС, для которых поездка во Львов оказалась поездкой в книжную Европу. Впрочем, литовские поэты еще в прошлом году протоптали тропинку на Форум и теперь наверняка будут его постоянными и активними посетителями. Кстати, в декабре Киев ждет необычный фестиваль поэзии – у нас в городе соберутся поэты из стран, входившых раньше в Польско-Литовское княжество. Очень хочется, чтобы у них потом остались в душе такие же теплые ощущения от Киева и киевлян, какие остались у меня сейчас от Львова и его жителей. Львов любит писателей и поэтов, он их знает в лицо. Несколько десятков раз на улице я слышал радостный шепот: «Смотри, вон Жадан пошел!», «Ой! Андрухович!», «А это не Мария Матиос?»

В Киеве пока не удалось превратить хотя бы одну из книжных выставок в настоящий всегородской праздник. Может, когда-нибудь это и получится, но переживать не стоит. У каждого города – свой характер, свой ритм. Да и хорошо, что раз в году можно съездить в украинскую книжную Мекку не на трамвае, а на поезде. Человеку для полноценного ощущения жизни просто необходимо время от времени преодолевать большие и не очень расстояния. Путь – это усилие. Для писателя путь на Львовский форум – двойное усилие. От писателя ждут новинок, а значит, к Форуму надо постараться написать и издать новую книгу. Сентябрь во Львове – время сбора литературного урожая. Закончится сентябрь, пойдут дожди и спрячутся все до весны по домам, по офисам. Кто – с книгой, кто – с компьютером, на котором будет твориться будущий литературный урожай.

...

Октябрь 2007

Землеискатели

Чем ближе подбирается к нам время свободного рынка земли, тем все больше закипает страстей. Все уже привыкли к тому, что бесконечная земельная война уже многие годы идет в Крыму. Но вот, кажется, земельная лихорадка захватила уже и обычно спокойную Житомирскую область. Конечно, Житомирская область граничит с Киевской, где «земляные» войны обостряются с каждым днем. Но ведь все-таки и от Киева эти места далековаты, и от Житомирской трассы не совсем близко. И в информсообщениях центральных агентств об этих боевых действиях ни слова, словно «в Багдаде все спокойной». А будни сел украинской провинции не такие уж и безоблачные. Вот, к примеру, село Лазаривка, Брусиловского района. Как у каждого села, есть у Лазаривки свои резервные земли, на которые могут претендовать жители села. По закону – по 2 га в каждые руки. Но вот в конце прошлого года на сессию сельсовета пожаловал лично глава Брусиловской райдержадминистрации и предложил депутатам сельсовета за 100 гектаров резервной земли 250 тысяч гривен на развитие села. Ясное дело, что не может сельсовет просто так взять и отписать свои 100 гектаров районному руководителю, пусть даже и представляет он блок «Наша Украина». Да и он вроде не себе эти земли хочет, а пятидесяти гражданам из разных областей Украины, включая Донецкую и Тернопольскую, по 2 гектара земли каждому, но чтобы все 100 гектаров «одним куском».

Депутаты сельсовета районного начальника внимательно послушали и проголосовали против. Тогда он сразу цену до 500 тысяч гривен поднял.

Депутаты и на это не согласились. Ведь по законодательству каждому члену Лазаривской громады положено по паю в 2 гектара. Тут уж лучше своим раздать, чем виртуальным, практически анонимным покупателям.

И тогда представители социальной сферы села (учителя, почтовые работники и т. д.) написали заявления на положенную им по закону Украины землю. А глава райдержадминистрации большинству заявителей отказал в связи «с ограниченным количеством земель резерва». Мол, мало в резерве села земли. Нескольким просителям дал: кому 30 соток, кому чуть больше.

В апреле этого года снова глава райдержадминистрации приехал на сессию сельсовета. Да не один, а с председателем райрады. Выступил с речью о необходимости развивать социальную структуру села и района. И снова сказал, что человек, который хочет взять 100 гектаров земли, уже готов заплатить за землю 2 с половиной миллиона гривен с условием, что если депутаты сельсовета соглашаются, то 500 тысяч идут на развитие села, а 2 миллиона – на развитие района.

Поставили этот вопрос на голосование, и снова все депутаты сельсовета проголосовали против. В присутствии депутатов глава райдержадминистрации обратился к главе райрады: «Что ж, не дают! А как вы думаете, проголосуют депутаты райради, чтобы землю отдать этому человеку?» – «Думаю, что проголосуют!» – ответил глава районного совета. «Тогда мы это решение проведем через сессию районного совета!» – сказал первый. И пообещал забрать землю у сельсовета без их согласия. А еще пообещал, что из полученной за землю платы на развитие села Лазаривки даст как можно меньше.

Вот так кипят земельные страсти. А все потому, что вся Украина знает, что не так давно на аукционе в Киеве в районе Оболони участок земли был продан за миллиард гривен. Так что равняйся на Киев!

А вообще-то с точки зрения вечности все это такая суета! И киевская земля, сколько ее ни продавай, останется в Киеве. И Житомирская останется на месте. И земельные спекуляции поутихнут, как только введут налог «европейского уровня» на частную землю. Цены ведь на землю уже выше европейских! Надо теперь все к ним подтягивать. И налоги, и зарплаты. Иначе все лопнет. Впрочем, не все, а только цены на землю и недвижимость. Как сейчас в США. Впрочем, чего нам об их кризисе недвижимости беспокоиться? Давайте лучше создавать базу для нашего будущего кризиса.

...

Май 2007

Лагерная коса. Очаков. Лето

Помните сакраментальное: «Граждане СССР имеют право на отдых»? Конечно, помните. Те, кто застали страну с самой гуманной в мире конституцией. Страна уже скоро 17 лет, как нас покинула, а право на отдых никто у нас не отбирал. И не отберет!

Нынешнее лето забросило меня на Лагерную косу под Очаков. На самом деле я сюда уже несколько лет приезжаю, чтобы убедиться, что идея наркома здравоохранения СССР Семашко еще жива и что есть где нашему народу оздоровиться и энергии набраться. На узкой косе, длинным двухкилометровым пальцем разделяющей Южно-Бугский лиман и воды Черного моря, расположился с десяток баз отдыха для людей, не испорченных турциями и египтами. Многие сюда приезжают каждый год семьями и первым делом удивляются, как выросли дети друг друга. У многих здесь свои любимые домики, которые они бронируют загодя. В каждой базе – свой общепит, свои фирменные котлеты. Свой небольшой центр здоровья с массажным столиком (10 гривен за получасовый сеанс) и с кабинетом фитотерапии или со старинными аппаратами для лечения носоглотки. Здесь и на море, и на лимане клюют бычки. Здесь знакомые пенсионеры из Мелитополя ищут партнеров для игры в преферанс. Здесь в соседнем от меня домике обосновалась компания закарпатских венгров, и по вечерам они усаживаются за большой столик перед домиком, пьют вино и добавляют своей громкой и певучей венгерской речью еще одну особенную ноту в добрую музыку южных сумерек. Сюда приезжают со своим запасом алкоголя – вино и водка в местных кафе отдыхающим кажутся дороговатыми, а вот разливное пиво радует дешевизной и прохладой. И по центральной аллее косы от ворот базы отдыха Николаевского судостроительного завода и до местного базарчика гуляют отдыхающие всех возрастов и всех степеней загара, как киевляне по Крещатику. Гуляют от одного кафе до следующего, развлекая себя караоке (3 гривны за песню), вареной кукурузой (те же 3 гривны, но за штучку) или свиным шашлыком (10 гривен за 100 грамм).

Отдых – это деньги, потраченные с удовольствием. Чем больше можно получить удовольствия за те же деньги, тем лучше отдых.

Вот и я успеваю получить по десятку мелких удовольствий каждый день. То сам себе салат из свежих овощей с местного базарчика сделаю – неважно, что в столовой кормят на убой. То пивка с кальмарами возьму и присяду на местном Бродвее. А вечером (южный вечер – главное время суток!) мы с друзьями соберемся за длинным столом на стороне лимана и будем варить уху. Перец и соль по вкусу. Потом воспоминания о прошлых годах, гитара и конкуренция детской дискотеки (с недетскими песнями), расположенной рядом.

Город, даже если его очень любишь, надо на время покидать. Особенно когда в воздухе начинают витать пары асфальта. Мы все вернемся. Кто с дачи, кто с Карпат, кто с Лагерной косы. Мы все соберемся снова в родном городе, и с радостью откроем окна, и выглянем наружу в ожидании золотой киевской осени. Но пока не будем спешить ей навстречу. У нас еще пол-лета. Ну, почти половина. И у нас еще есть право на отдых, которое у нас никто не отбирал.

...

Июль 2007

Сколько раз можно вернуться в детство?

Психиатр на этот вопрос ответит, скорее всего, однозначно и конкретно. Но мне пока психиатр для ответов на мои вопросы не нужен. Мне как-то особенно легко сейчас на душе, словно душе моей от роду лет шесть-семь и она, ничего вокруг не понимая, всему радуется. Все – это море, мороженое, солнце, арбуз, дыня, лимонад или квас.

Я приехал в Евпаторию после перерыва в сорок один год! Даже как-то боязно было подъезжать на машине к городу. Теоретически я его помню. Я знаю, что мы несколько лет подряд снимали комнатку в старом татарском дворе на три семьи переселенцев из Рязани. Наших хозяев звали тетя Люба и дядя Ваня. Дядя Ваня ходил в тельняшке, и я думал, что он моряк. Он был рыбаком, а работал каким-то техником. Мои родители с ними дружили и в конце каждого отпуска договаривались на следующее лето. Цена за койку была стабильная. В узком дворике под виноградными крышами стояли три стола со скамьями. У каждой из трех живших там семей отдыхали по человек пять-семь. На каждом столике во дворе по вечерам резали арбузы и пили вино. Потом, совсем поздно, под садовой лампочкой с жестяным колпаком соседи-отдыхающие играли в карты. Мы спали с открытыми окнами, и я засыпал под «вист», «пас», «мизер» и «марьяж». Слова, тогда не имевшие для меня значения, казались волшебными заклинаниями. Они меня усыпляли. А рано утром топот ног по тротуару за забором проникал в последние кадры сна и готовил меня к очередному солнечно-морскому дню.

Дядя Ваня и тетя Люба уже умерли. Мы с семьей погуляли по старым татарским улочкам евпаторийского центра. Увидели прекрасно отреставрированные караимские кенассы с просторными дворами ожидания, с мраморными плитами, испещренными надписями на иврите. Прошлись по улице Водоразборной, по улице Эфета. Татарские улочки не прямые, а округлые. При этом одна и та же улочка впадает в перпендикулярную в одном месте, а продолжается дальше в другом. Сразу ее продолжения и не увидишь. Так я и потерялся в 1965 году. Решил пройтись один по улице туда и обратно. Туда прошел, а «обратно» не нашел. Зато нашел милиционера и сообщил ему, что потерялся. И сидел в отделении милиции, пока за мной не пришла мать. Как все было раньше просто. Потерянный шел в милицию, и потерявшие туда шли.

Нынешняя Евпатория – самый дешевый и самый семейный курорт Крыма. Городской пляж, как и раньше, доказательство, что отдых – явление массовое и массам отдыхающих нравится лежать одним плотным слоем на мелком песке. От прогулочного морского флота осталось только два теплохода, но к вечеру в море напротив города становятся то пять, то шесть плавучих дискотек.

И это вполне разумно – зачем мешать городу спать. Акации над улицами поднялись на высоту пятиэтажных домов, и гулять по таким улицам даже в жару – одно удовольствие.

Но самым-самым родным оказался евпаторийский трамвай (видимо, я вообще трамваи люблю!). Он одноколейный с «кармашками», в которые заезжает вагончик, чтобы подождать и пропустить встречный.

Я не спрашивал у местных милиционеров, сколько в среднем детей теряется в их городе за день. Я думаю, что все продолжается, как и прежде. Поменялись денежные знаки, поменялись цены, сменились поколения отдыхающих, и вместе с нами идет к морю бабушка Вера из Харькова с внуком Даником, которая помнит, как ее привозили сюда родители перед войной.

Наши дети в Евпатории пока не терялись. Они стараются от нас не отставать, чтобы не пропустить возможности получить мороженое или молочный коктейль.

А вдоль набережной опрятные негритянки плетут за доступную цену всем желающим девушкам афрокосички. Через каждые триста метров стоит тир, где за пятнадцать гривен можно купить 10 выстрелов по пустым пивным банкам. И для молодых загорелых мачо то тут то там видны электронные пеньки, по которым надо со всей силы лупить кувалдой, чтобы узнать, насколько ты физически силен.

...

Июль 2007

Восьмое мартобря

Доброе утро и с новым снегом вас. И ничего, что сегодня – самое начало марта, самое начало весны. Снег все равно мокрый, а значит, скорее всего растает. На выезде с Кудрявского спуска на улицу Артема уже три недели продают нелегальные белые подснежники из Красной книги. А в цветочной палатке на Львовской площади (там, где в площадь вливается Ярославов Вал) совершенно легально можно купить вазончик с цветущими крокусами. Заплатили 12 гривен и принесли кусочек весны своей любимой. Даже если в кухне неубрано, такой цветочек оживит любой интерьер. Главное, чтобы подоконник не был загружен посторонними предметами. Подоконник – это же полочка для растений. А растения в доме – это не только лишний кислород для легких. Это – кислород для глаз и души. Не забывайте!

Мне уже вчера звонили посторонние. Спрашивали, что я буду покупать жене на 8 Марта, чем собираюсь ее удивить? Удивить, конечно, можно. Но для этого нужно быть таким безнадежным, чтобы от тебя ничего хорошего или удивительного не ожидали. Попробуй удивить, когда ты стараешься соответствовать определению «нормальный и с чувством юмора»? Безделушки покупать? – Скучно. Цветы дарить? – Прекрасно, но не удивительно. Бочонок с растущей и цветущей розой домой принести? – Уже удивительнее, но тяжеловато. А подарки женщинам должны быть легкие и воздушные. Новый холодильник на 8 Марта не всякая женщина оценит, а девушка может и на порог с холодильником не пустить! Куда приятнее взять и путевочку на двоих в Шарм-эль-Шейх преподнести. Мол, вот тебе в подарок северо-африканское солнце, Красное море, я под боком и прочая экзотика. Тут уже больше неожиданного. Единственная проблема – заплатить за эти путевочки. И еще, хорошо бы предварительно разведать-разузнать, а свободна ли дама вашего сердца на эту неделю?

Если окажется, что на целую неделю она пропасть из дому (с работы) не может, не огорчайтесь. Значит, может пропасть на один вечер. Сотворите тогда праздник по полной европейской программе: сначала кафе – шампанское и мороженое. Потом, на второе – театр. И необязательно Ленком. Можно поддержать и отечественного производителя театрального искусства. Потом ресторанный ужин и под финал – в бар на коктейль. Что у вас будет после коктейля – не мое дело. Главное, такой вечер запомнится надолго. И обойдется даже дешевле, чем путевка в Египет на одного. Намного дешевле.

Ну а если вы одинокий и неповоротливый (или одинокая и неповоротливая), страдаете от мигрени и нуждаетесь в домашнем уходе и ласке? «Заболейте» вовремя, и пускай в праздник вас проведают с цветами, шампанским и конфетами прямо на дому.

Впрочем, я знаю женщин, ненавидящих Восьмое марта. Их, конечно, намного меньше, чем мужчин с такими же радикальными взглядами на Женский праздник. Так что, господа мужчины, не притворяйтесь, что вы целый год ждете этот весенний день, чтобы признаться в любви. Для признаний в любви в нормальном году насчитывается 365 дней. Если будете жить от одного 8 Марта до следующего – жизнь окажется очень короткой.

...

Март 2007

Пуща-водица

Самый звонкий звук из моего детства, сохранившийся в памяти, это летний звон лесного трамвая. Трамвай номер 12 ездил раньше с вокзала через Куреневку в Пущу-Водицу. Он еще звенит регулярно по Пущанскому лесу, хоть его маршрут давно стал короче. Но теперь он не кажется таким чудесным. А тогда, в начале шестидесятых, когда я учился читать и писать, сидя в беседке во дворе бабушкиного дома, этот трамвай казался единственной связью с «большой землей», с Киевом, куда мы почти не выезжали. Зато Киев и все остальные города съезжались в Пущу-Водицу и рассасывались по санаториям и пионерским лагерям. Тысячи отдыхающих купались в озерах, выстраивались в очереди перед кассами в кинотеатр «Барвинок», шли за товарами в местный универмаг на тринадцатой или четырнадцатой линии, и самые богатые отправлялись в ресторан «Волна» на 9-й линии недалеко от дамбы.

Я только недавно понял, как можно перевести это удивительное название – Пуща-Водица – на немецкий язык так, чтобы немцам все сразу стало понятно. Wald-Baden! Wald – по-немецки «дикий лес», Baden – «купаться». Город Баден-Баден на юге Германии знают многие. В Германии, Чехии, Австрии и Швейцарии вообще очень много Баденов и Бадов: Карлсбад, Лейкербад, Баденвайлер и т. д. Все это модные, дорогие и современные курорты с минеральными водами, озерами, гостиницами и пансионатами. Все, что дано этим городкам природою, есть и в Пуще-Водице, а вот мы, нынешние люди, Пуще-Водице не додали многого, чтобы она, как и в шестидесятые, жила веселой курортной жизнью, привлекая те же тысячи приезжих.

Нет, я не жалуюсь. Жаловаться должны другие. Я просто вспоминаю деревянные крашенные в яркие цвета, чаще в синий, домики Пущи-Водицы, украшенные резными наличниками. Мне повезло, меня первый раз в жизни без взрослых отпускали за хлебом и сахаром-рафинадом в самый красивый киевский гастроном – деревянный мини-дворец синего цвета, с высоким крытым порогом, со скрипевшими деревянными ступеньками. Этот гастроном стоял на углу 6-й линии. В нем и внутри все было из дерева. Он сгорел, когда мне исполнилось 8 или 9. И вместо него построили кирпичную коробочку, которая никогда не задержится в памяти и не украсит детства нынешних малышей.

Но у меня нет желания рассказывать вам о кирпичных или бетонных «коробочках», которыми застраивают пространства вокруг нас. В Пуще-Водице еще остались озера, остались песчаные холмы, заросшие соснами и так напоминающие Прибалтику, Карелию или Финляндию, остались десятки все еще красивых и необычных, но уже ветхих и теперь нежилых или почти не используемых деревянных зданий. И заброшенный парк культуры и отдыха, в котором стоят полурассыпавшиеся скульптурные изображения медведей и оленей, и качели-лодочки, приржавевшие намертво к своим платформам еще в советское время, – все это можно использовать как интересную киноплощадку. Впрочем, с киноиндустрией у нас в стране намного больше проблем, чем с остальными видами искусства. Поэтому про кино – отдельно и в другой раз. А сейчас вернемся к трамваю номер 12. Трамвайные рельсы блестят на летнем солнце так же, как и сорок лет назад. И гудеть они начинают за несколько минут до прихода трамвая. Без этого трамвая в моем детстве недоставало бы удивительных, сказочных звуков и образов. Поэтому прошу вас: возьмите ваших детей или внуков и сядьте на трамвай номер 12. Сделайте себе и им такой подарок, пока лето не закончилось. Вы ведь, наверно, никогда не слышали хор лесных птиц, врывающийся через открытые окна внутрь, в трамвайный салон!

...

Июль 2007

Дождливый курорт Витстэбл

Исключения часто интереснее правил. Большинство нормальных людей летом стремятся на юг, хотя в природе все организовано несколько иначе. Птицы на юг улетают осенью, чтобы переждать зиму. А весной – назад. Ясно, что природа человеку – не указ. Он от всего хочет самого лучшего – и от погоды, и от природы, и от начальства. Я вот тоже вместо того, чтобы лететь себе в Крым, оказался в Англии, в городке Витстэбл на юго-востоке страны, на берегу моря с видом на устье Темзы. Вода здесь мутно-коричневая, ветер холодный, дождь как из турбодуша. Но что странно – городок этот считается курортным. Здесь и маленькие гостинички, и частные домики в наем, и ресторанчики, и даже центр информации для туристов. А туристов, если присмотреться, не больше пяти десятков в день приезжает. Центральная улица длиной метров в восемьсот, маленькая гавань для рыбацких судов и тут же невзрачное деревянное зданьице в два этажа. На первом – рыбный рынок, на втором – рыбный ресторан. Таких городков вокруг устья Темзы – десятки. У каждого – свое лицо, тщательно подреставрированное местной властью, чтобы взгляд приезжего на нем задержался. Ведь в основном туризм здесь «транзитный». Люди едут вдоль побережья, заезжают в городки и села, осматриваются, выходят прогуляться и перекусить. Это мы тут «безлошадные». Сняли домик на берегу на неделю. Домик называется «Coastguard house», что можно перевести как «Домик берегового патруля». В нем есть чулан с окном и тоже с видом на море, метр на полтора. В нем стул прямо перед окошком. А на подоконнике – три пары биноклей. Один – серьезный, весом в два килограмма, остальные два – детские. Сидишь себе на стуле, поднес бинокль к глазам и за кораблями и лодками наблюдаешь. А если погода ясная, то виден городок Саусэнд на противоположном берегу устья. До него отсюда сорок километров. В домике есть камин и запас дров, чтобы чувствовать себя уютно во время дождливых дней. Мы уже два раза его разжигали. Всю прошлую ночь дул-гудел ураганный ветер, залетал в каминную трубу, завывал. А с утра через порванные ветром облака пытается светить солнце. А мы с детьми ждем, когда успокоится ветер, утихнут волны и начнется отлив. Отлив здесь серьезный, океанский. Море отступает метров на сто пятьдесят. И тогда мы отправляемся на поиски сокровищ. Подбираем со дна ракушки и кусочки старой посуды. Развлечение не только для детей! Уже нашли кусок старинной глиняной пивной бутылки, рыбацкие курительные трубки, донышко от старой чашки с печатью фабрики.

А сегодня, если с погодой повезет больше, чем вчера, то пойдем пешком вдоль моря до следующего городка Хэрн Бэй. Расстояние не большое – около пяти километров, а по дороге на холме над морем будка мороженщика с одним чугунным столиком и пятью стульями. Там дети обязательно захотят привал устроить. Вдоль прибрежной дорожки – деревянные скамейки на чугунных витых ножках. И на каждой скамейке – бронзовая табличка с выгравированной надписью. Все надписи начинаются со слов «В память о…». Больше всего мне нравится одна из них: «В память об Али Эльфи (1915–2005), дедушке, прадедушке, друге, буддисте, анархисте, пламенном болельщике футбольного клуба “Арсенал”».

Эта скамейка стоит всего в пятнадцати минут пешего хода от городка Витстэбл в сторону Хэрн Бэй. Вы тоже можете приехать сюда и посидеть на ней, посмотреть на море и вспомнить о своих дедушках и прадедушках, о всех, кто ушел. В этой традиции меньше пафоса, чем в роскошных памятниках Байкового кладбища. У нас традиционно только на кладбище человек думает о вечном, в Англии о вечном можно думать везде.

В ванной комнате домика, в котором мы сейчас отдыхаем по-английски, вода течет из кранов, сделанных в 1902 году. Сейчас такие краны тоже в моде. Мода только делает вид, что «смотрит в будущее», на самом деле она отталкивается от прошлого. Но, впрочем, меня мода не интересует. Главное, чтобы смеситель, сделанный в 1902 году, исправно работал в июне 2007-го. Главное, чтобы человек делал не то, что модно, а то, что хочется. Главное – чтобы каждый городок создавал или сохранял свое лицо в надежде заинтересовать им заезжего туриста. А может, даже и не это главное. Может, главного и нет вовсе?

...

Июнь 2007

Привет из Лейпцига

Импульсивная у нас страна получилась. Даже не сама страна, а те, кто ею руководят. То об одном вспомнят и указ подпишут, то о другом. Вот, помнится, в прошлом году президент добровольно, при полном отсутствии давления со стороны украинских читателей, назвал нынешний год, 2007-й, Годом украинской книги. Назвал, ну и ладно. Год ведь не корабль, тут правило – «как назвали – так и поплывет» – не действует. На этой неделе, то есть на исходе третьего месяца Года украинской книги, попросил президент премьер-министра проверить: как ей, украинской книге, живется. Даже не попросил, а сам ему подсказал, что, мол, умирает издательская отрасль. И действительно, нехорошо ведь, если украинская книга умрет в Год украинской книги. Некрасиво! А тут как раз Лейпцигская международная книжная ярмарка закончилась, на которой мне довелось побывать. Там, как и положено, конкурс на лучшую книгу (в полиграфическом смысле, конечно!). Отправился я книги-победители конкурса посмотреть. Тут тебе и китайское издательство, и вьетнамское, и далекая Колумбия, и даже близкая Белоруссия. А родной Украины нет! Спрашиваю у организаторов конкурса:

«А почему книг из Украины тут нет, они ведь не хуже! Сам видел!» – «А нам их на конкурс не представляли!» – отвечают они. Обиделся я за державу и пошел искать украинский стенд с нашими лучшими книгами. Искал-искал и не нашел. Оказалось, не было на ярмарке ни одного украинского издательства, не было и общего государственного стенда. Взгрустнул я, присел за столик у стенда Хорватии. Меня там и кофе угостили, и про новые книги хорватских писателей рассказали, и даже каталог на немецком языке дали с собой, указав, на какие книги надо внимание украинских издателей обратить. Отдохнул я у братьев-хорватов, прогулялся по международному залу ярмарки. Мимо двух огромных выставок прошел: справа – «КНИГИ РОССИИ» написано было, а слева – «КНИГИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА». Вот те на! На немецкой территории страна-соседка с собственным городом конкурирует. Стенд страны – выставка книг в сто квадратных метров – за бюджетные деньги поставлен, а стенд города (такого же размера) – за городские. Ну, думаю, если трудно Украине в Год украинской книги свои литературно-полиграфические достижения за рубежом представлять, то, может, надо бы свойственный нам пафос «приглушить» и в следующий раз привезти туда, в Лейпциг, маленькую выставочку книг под названием «Книги Киева». Ну а писателей, как обычно, иностранные издательства пригласят. На них можно и сэкономить. Вот и в этот раз братья-немцы за свой счет пригласили Сергея Жадана и Ирэну Карпу. Тут их любят и ценят. Тут, в Германии, интерес к украинской книге, как ни странно, растет. Наверно, потому, что никто отдельно взятый год Годом украинской книги не называл. Что такое год с точки зрения вечности или литературы? Одно мгновение! Вот и у нашего Года книги будет одно главное мгновение – Украина приглашена в качестве почетного гостя на Варшавскую международную ярмарку в конце мая. То есть почти завтра. Посмотрим, как она себя там покажет. А пока суд да время и выходные впереди, возьмите в руки какую-нибудь новую украинскую книжку! Чтение, в отличие от телевизора, успокаивает нервную систему.

...

Март 2007

Варшава

Со времен советских не видел я такого расслабленного и, в положительном смысле, мещанского народного гуляния, как в последние выходные в Варшаве. Город, отогретый майским солнцем, просто расцвел. Варшавяне разбрелись по паркам и скверам, и меня мой знакомый, польский писатель Веслав Романовский, повез в королевский парк Лаженки. Там тебе и архитектура XVIII–XIX веков, и озера с утками, и театр со сценой на воде, и фазаны с павлинами. И кафе под открытым небом, где мы не преминули посидеть и о наших странах побеседовать. Но о беседах чуть позже. В полдень в воскресенье на другой театральной площадке в том же парке перед огромным фонтаном играл на рояле американский пианист Дэвид Нортингтон. Играл вальсы Шопена, созданные в начале тридцатых годах XIX века. Спонсором регулярной «шопенианы» оказался нефтяной концерн «Орлен», а пианиста пригласило посольство США. Мы сидели на траве с Веславом и его четырехлетней дочуркой Евой и с удовольствием слушали музыку. Шопен только усиливал внешнее ощущение социального мира и спокойствия в Польше. Ничего не скажешь: Европа Европой. Вечером в гостинице решил перед сном телевизор посмотреть. А там такие политические страсти кипят! Партия двух близнецов подбрасывает журналистам досье на разных деятелей с информацией об их давнем сотрудничестве с польским КГБ, тележурналисты их отлавливают, просят в камеру прокомментировать. Те, бедные и давно не молодые, что-то в ответ лепечут. Общество за этим цирком наблюдает, молодежь вообще не понимает: к чему все это. Послушал я доводы разных политкомментаторов, посмотрел на «героев» и жертв политической борьбы в нынешней Польше и понял: братья мы навек! У них в политике дерутся, а народ по паркам гуляет. И у нас в политике дерутся, а народ идет в кино на «Шрека-3». Вот она, нормальная европейская жизнь.

Кстати, Украина в эти дни в Польше прозвучала. Прозвучала по-разному, но об украинских писателях, приехавших в качестве почетных гостей Варшавской Международной книжной выставки, писали больше, чем о не приехавших украинских политиках, И тут оказалось, что мы незаметно для себя Швейцарию обогнали. В прошлом году Швейцария была почетным гостем книжной выставки, но польская пресса Швейцарию своим вниманием не побаловала. Швейцария Польше не соседка и не родственник. А вот мы полякам не безразличны. Так что и к книгам украинским интерес был заметный, и к писателям. Приятно было видеть очередь к Тарасу Прохасько за автографом. Приятно было, когда польские журналисты вслух удивлялись: «Откуда это в Украине такое интересное поколение молодых писателей?» Ну что на это было ответить?

Конечно, писатели – не мох и от сырости не возникают. Чаще всего интересные писатели появляются в моменты исторических потрясений. В Польше вот тоже «трясет», но в литературе как-то спокойно. Значит, трясет не по-настоящему. Ну, а у нас «трясет» посильнее, но мы – народ к потрясениям привычный.

Закончилась Международная книжная выставка в Варшаве.

...

Май 2007

О пользе туризма

Киев постепенно становится центром политического туризма, что не так уж и плохо для страны. Внутренний туризм у нас не развит. Многие украинские южане никогда не бывали на севере страны, хотя многие с севера отдыхали на юге. Но отдых – это впереди. До лета надо еще потерпеть и дожди, и рукотворные неестественные катаклизмы. Хотя календарь – штука строгая. Придет пора садить картошку, и народ посмотрит себе под ноги и подумает о будущем. Не о том, которое в разные розовые оттенки описывают политики, а о зиме и о пище.

Если я не ошибаюсь, в 1855 году в Ирландии случился неурожай картошки. Местные помещики предчувствовали приближение картофельных бунтов и решили просто избавиться от голодных крестьян. Взяли и посоветовали им эмигрировать в Америку. Некоторые для этого даже корабли наняли. Так из 6 или 7 миллионов населения в далекую Америку уехала почти половина. Картофельных бунтов почти не было, зато Америка получила новый импульс к развитию. Ирландцы – народ трудолюбивый, веселый и находчивый. Нынешний Нью-Йорк во многом обязан той ирландской эмиграции. Я не думаю, что в то время была в ходу фраза «уехать на Запад», но в реальности так и случилось. Ирландцы ради лучшей жизни уехали на Запад. Так уж получается, что у каждой страны – свой Запад. Для ГДР Западом была ФРГ, для Польши – ГДР. И всегда, даже внутри страны, Восток и Запад отличаются и часто недолюбливают друг друга. Между восточными и западными немцами до сих пор возникают разногласия, да и на бытовом уровне в ходу клички «осси» (с Востока) и «весси» (с Запада). Ну точь-в-точь, как у нас: «захидняки» и «схидняки».

Я вот сижу и пишу эти строчки в швейцарской гостинице, в столице страны Берн. За окном просыпается город. Чистенький, ухоженный, небольшой. Никогда не скажешь, что это столица. К тому же и международного аэропорта здесь нет. Он в Цюрихе, а до Цюриха больше часа на поезде. Многие думают, что Цюрих и есть столица. Там и шума больше, и ночная жизнь кипит, и по ночам колесит по городу трамвай-ресторан с хорошей швейцарской кухней.

Я не знаю, чего не хватает Киеву. Иногда кажется, что здравого смысла, иногда не хватает туристов, иногда – просто трамвая-ресторана. Хотя, с другой стороны, в Киеве есть все. Киев притягивает и иногородних заробитчан, и приезжих карманников. И создает иллюзию богатой страны, потому что те иностранцы, которые приезжают только в Киев и никогда не попадают в Новоднестровск или в Енакиево, думают, что вся страна – как Киев. Современная, сытая и не скучная. А мне не хочется никого обманывать. И себя не хочется обманывать. Мы, украинцы, уже который год подряд садим все меньше картошки, едим все больше голландских яблок и все чаще уезжаем на Запад, чтобы укрепить экономику других стран. Я думаю, что у многих молодых политических туристов, наполнивших в эти дни город, витрины киевских магазинов могут вызывать и зависть, и раздражение, и злобу. Главное, чтобы эти чувства не стали проявлением «классового сознания». А вообще-то хорошо было бы, если б организаторы этих массовых экскурсий вставили в программу пребывания гостей города посещение и Лавры, и музеев, и других памятных мест. Из любой, даже политической акции, надо стараться извлекать пользу. Не только материальную, но и образовательную.

...

Апрель 2007

Нужны ли нам древние греки?

За окошком – хмурое море и хмурое небо. Накрапывает дождик. Мы с сыном написали записку неизвестному другу. На двух языках. Написали наш имэйл и попросили сообщить, куда дошла наша весточка. Потом сунули ее в пустую бутылку из-под пепси, и я забросил ее в море. Ветер, веющий с берега, сразу покатил ее через гребешки невысоких волн в сторону горизонта… Посмотрим, как работает морская почта. А пока собираем вещи и готовимся к завтрашнему отъезду. Лето еще не заканчивается, но наше время на Очаковском берегу вышло. Что мы успели? Сплавали на остров Березань. Проведали памятник лейтенанту Шмидту и трем его соратникам по казни. Памятник-стела уже осыпается. Сверху торчат куски арматуры, на который в другой стране в другое время был «посажен» бетон. Советское прошлое постепенно смешивается с древней антикой. Остров Березань когда-то был полуостровом, на котором древние греки в VI веке до нашей эры обосновали перевалочную базу по колонизации Северного Причерноморья. Там ни одного деревца, нет пресной воды, но студенты-археологи, живущие в палатках в спартанских условиях, выглядят довольными и счастливыми. Пока страна борется с временными трудностями, их руки вытаскивают из земли кусочки бессомненной исторической ценности. Руководитель экспедиции – молодой ученый из Петербурга раскладывает черепки древней керамики по векам. Пятый век до нашей эры в левую кучку, третий – в правую. Этих кучек там столько, что осколками амфор вымощена тропинка от берега к крепости, которую построили, чтобы проверять фортификационные качества бетона. Построили, а потом бомбили, обстреливали. В минуты затишья советские военные специалисты подходили к укреплениям с циркулем, его тонким жалом замеряли глубину дырок от пуль и различных снарядов. Сквозные отверстия замеряли, видимо, чем-то другим. Как тщетны были их исследования! Еще более тщетны, чем усилия древних греков. Они думали, что пришли надолго. Впрочем, в реальном времени им удалось ладить с местными племенами несколько веков, основать свои города. Построить Ольвию, где теперь вас встречает молодой охранник с автоматом Калашникова на груди и показывает, куда идти, чтобы купить входной билет на территорию. Билеты продаются конкретно в бухгалтерии, после чего тот же охранник сообщает, что идти можно только по коротком маршруту. Порадовало, что когда мы туда приехали, у ворот музея-заповедника «Ольвия» стояло три экскурсионных «Икаруса», а короткий маршрут был заполнен веселыми школьниками. А не порадовало, что за все годы украинской независимости археологи добавили к раскопанным прежде (начиная с середины XIX века) пяти процентам города едва ли еще один процент. Не нужны нам, видимо, древние греки с их историей, которая вклинилась случайно в историю нашей земли. Вот жителям Триполья – привилегии. Их, по-настоящему ничего о них не зная, будем раскапывать и поднимать. Избирательная археология ничем не лучше всего остального избирательного. Истории не бывает хорошей и плохой, она бывает объективная (редко) и подложенная под идеологию, под мифологию. Я спросил охранника: «Зачем в музее-заповеднике ходить с автоматом Калашникова? Ведь стрелять тут, наверно, нельзя!» Он терпеливо объяснил, что раньше сюда прилетали то один, то два вертолета с «черными» археологами и с ребятами в камуфляже и с автоматами. Копали до утра, потом грузили трофеи в крылатые машины и улетали. А теперь, мол, не прилетают. «Это все военные, – рассказывал охранник. – Больше здесь рядом ни у кого вертолетов нет!» Бог его знает, были ли это военные, но одна из пожилых научных сотрудниц музея-заповедника историю подтвердила. Но я, впрочем, не об этом. Представьте себе, на территории вашей страны лежит целый древнегреческий город, который можно раскопать, укрепить и восстановить некоторые постройки и показать всему миру. И тем самым поднять и дух, и экономику этого заповедного края. Собственно, там уже есть на что смотреть – и алтарь для жертвоприношений, и два отлично сохранившихся подкурганных склепа с захоронениями знатных горожан, и целый квартал из пяти домов, и складские постройки на самом берегу моря. Приезжайте и смотрите! Хотя бы для того, чтобы понять, что мы на нашей земле – не первые и не вторые и мы должны хоть иногда сравнивать наш собственный цивилизационно-культурный вклад с тем, что вложили в нашу землю древние греки.

...

Август 2008

Путешествие из Петербурга в Москву

Если ехать на старенькой «Ладе» по России, то и тебя никто не заметит и ты ничему особенно не удивишься. Ведь между автомобилем «Лада» и Россией – полная гармония. Другое дело, когда «въезжаешь» в Россию на новеньком ярко раскрашенном «мерседесе»! Я представляю себе это ощущение, хотя лично его и не пережил. Семьдесят «мерседесов» с собственным бензозаправщиком въехали в Россию без меня. На машину под номером 69 я садился уже в Петербурге после торжественной передачи ключей зажигания экипажами, ехавшими от Парижа до Питера, нам, экипажам, которые продолжат путь до Уральских гор и их столицы Екатеринбурга.

Весь маршрут пробега: Париж – Пекин, но от начала до конца ехали только работники службы технической поддержки, самый главный водитель и организатор пробега Йоханнес, президент отделения «Даймлер Крайслер» в Таиланде 70-летний немец Карл-Хайнц (ему от Пекина домой в Бангкок все-таки ближе, чем от Екатеринбурга) и еще пару человек. Остальные, в том числе и я, участвовали только в одном из пяти этапов пробега. Среди участников – представители 23 стран. Заметив в рекламных материалах украинский флаг, я тут же заинтересовался: а кто из Украины? – Как кто?! Ты! – ответили мне. А я думал, что в конкурсе, объявленном полгода назад фирмой «Даймлер Крайслер» в Интернете, принимали участие и мои соотечественники. Может, все-таки и принимали, но выиграли или нет – пока сказать не могу. Знаю только, что во втором этапе пробега я был единственным представителем Украины. Но меня пригласили в качестве писателя путевых заметок, так что я шел вне конкурса. А вот в Европе в конкурсе приняли участие больше 50 тысяч желавших поехать до Пекина. Посылали свои резюме, признания в любви к машинам «мерседес» и так далее. Потом из этих участников выбрали около 5 сотен и пригласили в Штутгарт, столицу «мерседеса». Там проходили собеседования, медосмотры, проверки водительских навыков. И наконец, в результате всех этих действий возник малый водительский интернационал. В нашем этапе участвовали один эстонец и один литовец (кстати, оба инженера), три поляка, один южноафриканец, четыре швейцарца, 6 американцев и так далее. Но больше всех – немцев. Был и российский экипаж – два молоденьких парня, регулярно позировавших с полотнищем российского триколора перед фотокамерами.

Питерский прием все запомнят надолго. Отель «Гранд Европа» на Невском. Ужин в мраморном дворце – здании музея Людвига. Получение экипировки – фирменных курток, перчаток, шапочек, рюкзаков с небьющимися термосами. Инструктаж, на котором после общего введения в курс происходящего «главный водитель» Johannes Reifenrath несколько раз предупредил всех: «Все! Европа закончилась! Будьте начеку! Плохие дороги, непредсказуемые водители, непредсказуемые гаишники». На его лице прочитывалось беспокойство о том, что не все машины могут доехать до Урала. В какой-то момент это беспокойство передалось и вновь прибывшим участникам. Все стали серьезнее и задумчивее. Словно внезапно поняли, что на какое-то время становятся космонавтами-исследователям незнакомой и опасной планеты.

А на следующее утро в 8-00 все уже были на Исаковской площади, откуда стартовал в сторону Москвы второй этап пробега. Я уже познакомился со своим напарником по машине – Оливером из Швейцарии. Вот-вот должен был появиться и третий член экипажа – житель Нью-Йорка Джо. Однако ехать с нами до Москвы ему было не суждено. Последний раз его видели в баре гостиницы в три часа утра. Его поиски не увенчались успехом, и мы, прождав полтора часа, поехали вдвоем, считая Джо первой жертвой мало изученной планеты Россия.

Когда Питер остался позади, серое небо неожиданно наклонилось и зависло над самой дорогой. Дорога заставила вспомнить вечерний инструктаж – сплошные выбоины и ямы. По обе стороны замелькали деревянные дома. И жилые, и заброшенные. Иногда заброшенных срубов было больше, чем жилых. Темное от сырости дерево фасадов навевало осенние мысли. Великая Питерская метрополия теперь казалась заграницей. Мы ехали по другой земле, по другой стране. По той Руси, которая вряд ли изменилась с 1917 года. Но и это впечатление не оказалось устойчивым, и мой попутчик из Цюриха Оливер то и дело крутил от удивления головой, видя европейского дизайна заправку в окружении покосившихся избушек с пустыми глазницами окон.

Придорожная торговля, такая привычная на Украине, здесь отличалась скромностью и простотой. С удивительной регулярностью мы проезжали мимо небольших самодельных столиков, на которых стояли огромные старорежимные самовары. Возле каждого из них дежурила женщина, укутанная в несколько слоев одежды, а оттого сама тоже выглядевшая, как самовар. Из трубы самовара шел темный угольный дым. Рядом на столе неприметно лежали несколько пирожков, как бы подчеркивая тот факт, что самое главное в российской дороге – это чай. Остальное – излишества. Правда, излишества продавались тоже, но отдельно и в трехлитровых банках. Слова «КЛЮКВА» и «БРУСНИКА» были написаны огромными буквами на картонках или фанерках, прибитых к дереву. А уже под вывесками на деревянных лавках стояли наполненные трехлитровки под присмотром хорошо укутанных в одежное тепло бабушек и женщин.

Дорога иногда становилась лучше, и, как это ни странно, бабушек с самоварами на этих участках дороги было меньше. Словно они понимали, что только на плохой дороге водитель легко и с удовольствием тормознет машину возле их самовара. На хорошей он будет лететь, как птица, пока из-за какого-нибудь куста не выскочит жизнерадостный гаишник с полосатой палкой и не прервет его полет. Кстати, штрафы за превышение скорости у водителей вызывали улыбку. Но это у тех, кто понимал русский язык. За превышение скорости на 25 км гаишники требовали всего «официальные» 100 рублей (около 3 евро). Те, кто русского не понимал, нервно отдавали не понимавшим ни английского, ни немецкого, ни других языков, кроме родного, гаишникам то 10, то 20 долларов США и, довольные, что дешево отделались, ехали дальше. Вскоре многие водители поняли «язык фар», используемый всеми мест ными водителями, и стали экономить на штрафах. В России, как и на Украине, водители предупреждают друг друга о засадах гаишников с радарами миганием фар дальнего света.

В километрах трехстах от Питера начались «рыбные» села. Над заборами и у калиток на больших кусках картона огромными буквами по-русски были написаны названия различных рыб, которые тут же, по-видимому, ловились, коптились и продавались.

Мы остановились в селе ЗАВИДОВО (от слова «завидовать») у одного из рыбных дворов. Женщина, увидев мой фотоаппарат, нацеленный на ее дом и на рекламное объявление, тут же запротестовала: «Нечего фотографировать, у меня не дворец!» Пришлось пройти двадцать метров до следующего импровизированного рыбного прилавка. Там хозяйка оказалась приветливее. Первым делом повела меня во двор, где под навесом на деревянной лавке лежали копченые рыбины, накрытые куском ткани. Она аккуратно подняла ткань. «Возьмите вот этого угря – всего 1500 рублей!» Цена рыбы явно зависела от марки машины, на которой приехал потенциальный покупатель. Когда она поняла, что по-русски я говорю без акцента, цена упала до 1000. Копченый угорь длиной около метра мне был не нужен, но из вежливости я купил у нее за 100 рублей копченую рыбку небольшого размера, а за это получил право бесплатно сфотографироваться с угрем, которым она явно гордилась.

Но рыба рыбой, а самое яркое впечатление на этой дороге на нас с Оливером произвели шедшие в сторону Питера православные паломники. Их было не так много, около десятка. Мужчины в монашеских рясах, женщины в простой одежде, на головах – платки. Один паломник нес хоругвь, другой – икону. Увидев нас, они остановились, и тот, кто нес икону, обратил ее ликом на нашу машину, словно она излучала особую духовную радиацию, изгоняющую бесов из иностранных машин, едущих по России. Эдакая духовная дезинфекция. Уже когда наше путешествие благополучно подошло к концу, я вспомнил эту икону и решил, что паломник просто благословил нас на безопасную дорогу. Но тогда эта группа паломников, бредущая среди луж по обочине шоссе, показалась мне недобрым предзнаменованием.

Москва началась внезапно, словно мы перескочили из одной эпохи в другую и на смену одноэтажным невзрачным домикам вдруг пришли многоэтажные спальные районы Москвы. Темный вечер остался позади. Над Москвой «светило» искусственное электрическое солнце, чтобы никто не мог потом сказать, что он не видел нового рассвета новой России. В этот момент возникло у меня в душе сожаление. Сожаление о том, что Москва – не торт, который можно было бы нарезать мелкими ломтиками и разнести по всей России, чтобы другая, деревянная, залуженная от осенних дождей и отсутствия канализации Россия тоже примерила на себя московские энергию, богатство и оптимизм.

Вечером участники автопробега разбрелись по Красной площади и по прилегающим маленьким улочкам. Я решил прогуляться по Варварке, одной из первых улочек Москвы тех времен, когда границы города проходили по границам нынешнего Кремля. Первый английский двор, боярские палаты XV века. А за ними под яркими лучами прожекторов сотни людей, работавших в три смены, занимались сносом бывшей самой большой и самой центральной гостиницы «Россия». Я останавливался в ней однажды в восьмидесятых годах. Мой номер, кажется, располагался на девятом этаже, и я помню, как шел до него минут пятнадцать по бесконечному коридору. Помню, как на следующее утро те же минут пятнадцать не мог найти свой зал для завтраков. Этим вечером девятый этаж бывшей главной гостиницы СССР уже был разобран. Архитектурная революция в Москве набирает темпы. Новые здания «наезжают» на старинные усадьбы. На каждой улице что-то строится или перестраивается.

Рано утром я отправился на Старый Арбат, и бродил по нему около часа, наблюдая, как пробуждается самая популярная улица Москвы. Первыми на ней появились таджики и узбеки. Они подметали, мыли Старый Арбат, вывозили из двориков и переулков торговые прилавки и картонные коробки с матрешками и прочими сувенирами. При этом негромко переговаривались между собой на таджикском или узбекском. Потом мимо меня прошло деловитой походкой несколько американцев и англичан. Русская речь послышалась на Арбате чуть позже. Москвичи спят дольше и живут намного лучше, чем мигранты, заполняющие непривлекательные для русских рабочие вакансии. Москву теперь подметают и обслуживают жители Средней Азии, а среди обеспеченных москвичей появилась мода на прислугу из Филиппин, Индонезии и Малайзии. Предпочтение отдается молодым, не говорящим по-русски женщинам. Получают они в среднем 600 долларов в месяц и из квартир, в которых работают, обычно не выходят из-за незнания русского языка и страха перед огромным городом. Недавно в Москве произошел курьезный случай – одна женщина объявила в розыск свою домработницу-филиппинку, которая после того, как хозяйка ее отчитала за мелкий недосмотр, убежал из дома в одном халатике. После двух часов поисков ее нашли в соседнем парадном. Оказалось, что не говорящая по-русски филиппинка решила, что хозяйка собирается ее убить. Обычный русский разговор «на повышенных тонах» для жителей Филиппин кажется крайней формой выражения ненависти, после которого может следовать только убийство того, кого так «ненавидят».

...

Октябрь 2005

От Казани на восток

Республика Татарстан может похвастаться и нефтью, и газом, и Казанским кремлем, на территории которого кроме православных церквей стоит недавно отстроенная самая большая мечеть на территории России. Там же находится памятник, где русский стоит рядом с татарином, и, как прочитывается на их лицах, они вот-вот будут строить общее государство. Тут надо знать всего лишь одну деталь – Россия захватила Казанское ханство в XVI веке и с тех пор эти земли были неотъемлемой частью Российской империи, которая сейчас называется Российская Федерация. Центр Казани своей яркостью и пешеходностью поразил даже американца Джо, догнавшего наш экипаж на самолете и от Москвы на восток ехавшего с нами. Казино, клубы, бутики и торговые центры, а в сердце всего этого – роскошный палас-отель «Шаляпин», в котором отдыхали перед продолжением дальней дороги участники автопробега. Пытаясь посмотреть на не-яркую Казань, я отошел на полкилометра в сторону сумрачных обычных улочек. Тут же заметил дежуривших у невзрачной пивной милиционеров, сжимавших в руках резиновые дубинки. Ясное дело, порядок надо охранять. Нескоро ведь «огни большого города» с центральной улицы Баумана переползут на недоосвещеную часть Казани. Так думал я, пока не набрел на доску объявлений, где одно из объявлений разбудило мое воображение. Кто-то очень хотел купить железнодорожную ветку вместе с землей. «Молодец! – одобрил я желание неизвестного покупателя. – Ветки надо покупать, особенно железнодорожные. Расстояния в России не уменьшатся и будут только дорожать!»

Ноги вывели меня на другую ярко освещенную улицу. Я зашел в кафе, взял себе горячего шоколада и, попивая его, слушал, как легко перескакивают молодые официанты с русского на татарский и обратно. Татарские девушки и женщины хиджабов здесь не носят, да и в самую большую в России мечеть меня впустили охотно, провели на балкон «для туристов и прессы». Именно так эта внутренняя терраса называется. Во время мусульманских праздников в эту мечеть приходит до 2500 человек, а для остальных ведется телетрансляция как раз с этого «балкона для туристов и прессы».

Утром следующего дня наш путь лежал на восток. Деревни по обе стороны дороги не особенно отличались от нижегородских, но заметно увеличилось количество кирпичных домов, да и заборы с воротами выглядели презентабельней. Мимо пронеслась заправка с пристроенной маленькой мечетью. Через километров пятьдесят – еще одна мечеть, в этот раз построенная на «обеденном» дворике среди нескольких придорожных кафе. На всем пути от Казани и до границы с Удмуртией удивляло количество татарских гаишников. Они с радостью тормозили «мерседесы», и было трудно понять, чего они хотят больше: пообщаться или выудить у заезжих иностранцев штрафы за быструю езду. «Какой русский не любит быстрой езды!» – писал когда-то великий украинец Гоголь. Так вот, наши швейцарцы, французы и немцы в этом смысле тоже оказались не хуже русских.

Так и не заметив признаков исламского фундаментализма и попрощавшись в мыслях с татарскими гаишниками, мы покинули земли Татарстана и въехали в Удмуртию. Прямо на границе республики нас уже ждали. Глава администрации приграничного района с помощниками и помощницами, стоявшими возле огромного самовара. Рядом на столах – национальные пирожки. А для украшения – самодеятельный ансамбль удмуртской песни и пляски. Настоящее русское гостеприимство оказалось удмуртским. Посреди снега, на бетонной площадке перед бетонным же символом новой республики, оказавшейся на нашем пути, русские удмурты устроили нам концерт и чаепитие. Яркие национальные костюмы на фоне заснеженной земли и дороги согревали настроение, чай согревал тело. Народный ансамбль решил «зажечь» гостей, и даже американец Джо, не очень общительный, и тот пустился в пляс.

Здесь, в Удмуртии, заканчивалась территория русской березы, густо росшей вдоль дороги на всем ее протяжении от самой Москвы. Начинались ели и сосны. Деревни встречались значительно реже, чем прежде. Зато дороги были отличные, хотя, несмотря на их качество, нам то и дело попадались грузовики и длинные трейлеры, слетевшие с шоссе в заснеженные кюветы. Ну и, само собой, кресты и условные могилы на местах аварий, встречавшиеся по обе стороны дороги с заметной регулярностью, то и дело заставляли водителей притормаживать и быть осторожнее. В России не любят правил вообще, а правил дорожного движения особенно. Поэтому просто быть осторожным и аккуратным на дороге – этого мало. Надо еще следить за другими машинами и пропускать вперед тех, кто очень спешит.

За сто с лишним километров до Екатеринбурга слева от дороги на холме стоит огромный пограничный столб из бетона, отмечающий границу между Европой и Азией. Хорошо, что в Брюсселе об этом столбе не знают. Если бы они там знали, где заканчивается Европа, то ночные кошмары им можно было бы гарантировать. Ведь большая часть географической Европы к «брюссельской» цивилизации никакого отношения не имеет.

Зато Екатеринбург с его 1 миллионом 300 тысячами населения оказался совершенно европейским городом.

В небольшом торговом центре находились сразу два бутика, в которых продавались мобильные телефоны «Вирту». Город богатый и спокойный, в отличие от богатой и беспокойной Москвы. Здесь, в подвале Дома Ипатьева, в 1918 году расстреляли царскую семью. Теперь на этом месте построен новый собор, который так и называется – Спаса-на крови. Под Екатеринбургом в селе Ганина Яма, там, где большевики сожгли останки членов царской семьи, уже 6 лет как строится огромный деревянный монастырь. Сейчас в нем насчитывается 9 церквей. Сюда привозят школьные экскурсии. Местные монахи исполняют роль гидов. Заводят детей в церкви, показывают чудодейственные иконы, а также чудом сохранившуюся икону, принадлежавшую царской семье. Деньги на постройку монастыря дал местный металлургический комбинат. В Екатеринбурге десятки больших заводов и комбинатов. Местную пивоварню купила фирма «Хайнекен». В английском пабе, куда я зашел под вечер, больше половины посетителей оказались англичанами, немцами и американцами, не имевшими никакого отношения к нашему автопробегу. Город растет, развивается, дорожает. В ресторане гостиницы «Атриум», где мы ночевали, средний ужин стоил 80 евро, а самая дешевая бутылка вина – 100 евро. Средняя зарплата местных жителей – 400–500 евро в месяц, что для России совсем неплохо.

В Екатеринбурге в местном цирке мы отдали ключи следующим экипажам. Им предстояло ехать до Алматы. Перед нами выступили цирковые слоны, верблюды, собаки и один клоун. Странное ощущение немного беспокоило душу – мои ожидания были немного обмануты. Все прошло гладко, никаких бурых медведей на улицах городов и никакой русской мафии, заманивающей новенькие «мерседесы» в ловушки на безлюдных участках дороги. И как-то слишком все цивилизованно, если учитывать расстояние между Москвой и Екатеринбургом. Так я думал вечером, решая: ложиться спать или нет. Ведь в четыре часа утра надо было ехать в аэропорт на прямой рейс во Франкфурт. Решил не ложиться.

А ранним утром новоотстроенный аэропорт Екатеринбурга из стекла и бетона все-таки показал нам свой русский норов. После длительных процедур распечатки электронных билетов, мы попали в зону отлетов, где на наших глазах две продавщицы магазина «Duty free» прикрыли двери своего магазина и отправились пить кофе. Мои возмущенные коллеги по автопробегу сами открыли магазин и демонстративно зашли внутрь. Продавщицам пришлось срочно вернуться на свои рабочие места и обслуживать рассерженную международную очередь, желающую прихватить с собой в далекую Европу по бутылке уральской водки и по блоку «Марлборо».

«Каким надо было быть идиотом, чтобы захотеть захватить эту страну?! – уже в самолете сказал мой немецкий приятель, имея в виду Гитлера. – Ее же невозможно контролировать!»

«А ее никто и не контролирует! – ответил я. – Ее объединяет рубль и доллар».

Сказал я ему это, и тут же вспомнил бигборд, замеченный мною в пригороде Екатеринбурга. На рекламном плакате текст был написан по-русски и по-китайски. Удивленный, я спросил у прохожей женщины: для кого здесь пишут по-китайски?

– У нас тут есть «китайские улицы», – спокойно ответила она.

До восточных рубежей России от Екатеринбурга оставалось 6–7 тысяч километров, до Москвы – 2 тысячи. А наш «аэробус» летел на Запад. За иллюминаторами продолжалась ночь. В эту ночь мы пересекали по небу три часовых пояса, чтобы утром проснуться в Германии. Логику часовых поясов я теперь понимаю намного лучше, чем прежде. Каждая большая страна, будь то Россия, Китай или США, живет в своем времени, в своей собственной эпохе и по своим правилам. И ни одна из этих стран не будет сверять стрелки своих часов по брюссельскому или страсбургскому времени. Все большие страны самодостаточны и в своих политических глупостях, и в своем экономическом чуде, независимо оттого, выкапывается ли это чудо просто из-под земли и отправляется на экспорт, или возникает оно благодаря трудолюбию и низкой зарплате жителей страны. Богатство России находится под землей. Его можно выкапывать еще сотни лет. Главное, чтобы было, кому копать. Ведь недаром недавно русское правительство обратилось к русским, живущим за границей, с призывом возвращаться на Родину. Еще лет тридцать-сорок, и копать в России будет некому. Особенно там, где спрятаны основные богатства страны – на Урале и в Сибири.

...

Октябрь 2005

Русская Норвегия

Если расслабиться и соглашаться на все, что принесет ветер, то этот же ветер может унести тебя в странные и интересные места. Так, не глядя на карту Европы, я согласился поехать в Норвежский город Киркенес, чтобы выступить перед местными жителями в городской библиотеке. Выехал из дому в аэропорт Борисполь около пяти утра. Сел в первый самолет и уже через три часа приземлился в Амстердаме. Там, правда, пришлось долго ждать пересадки, которая была не последней. В конце концов в половину одиннадцатого этим же вечером уже третий самолет за день – маленький с двумя турбинами – влетел в расщелину над глубоко врезавшимся в гористую сушу фьордом и пошел на посадку. Так я оказался на северном краю земли – в 250 км от Мурманска и в 30 от самого северного российского города с романтическим названием Никель. Здесь уже лежал снежок и пахло морем. В пятидесяти километрах отсюда – Ледовитый океан и самая северная православная церковь Бориса и Глеба. Я так и не доехал до нее, да и не знаю, на чьей она территории: на норвежской или русской. Оставим это на следующий раз или следующую жизнь.

А сам Киркенес больше похож на райцентр, чем на настоящий город. Населения – три дысячи девятсот. Есть короткая пешеходная улица с магазинами. Есть китайский ресторан, в котором работают норвежские китайцы («Боже, как же им тут холодно зимой!» – подумал я, обедая там), есть красивая городская библиотека, где просторно и тепло и можно бесплатно порыться в Интернете. Но самое забавное – библиотекой правят две русские дамы, давно осевшие на норвежском Севере. Дело в том, что среди 3900 жителей Киркенеса более 400 – это русские жены норвежцев. Я не спрашивал у норвежских мужчин, почему они обделяют вниманием своих женщин. Но, как это ни странно, очень часто норвежцы, дойдя до определенного возраста (чаще годам к 40), задумываются о семье и едут кто в Мурманск, кто в Архангельск, кто поленивее – в городок Никель, чтобы поискать себе надежную пару. И не то чтобы норвежки ненадежные. Есть у меня знакомые норвежки, так что могу судить. Характером они, конечно, посуровее славянок, да и требовательнее к мужьям. В этом, видать, и кроется тайна популярности смешанных норвеж ско-русских браков. Кстати, русская речь в Киркенесе слышна повсюду не только от женщин. Местную судоремонтную верфь – главного работодателя – спасли от закрытия российские сухогрузы и траулеры, которые, оказывается, дешевле чинить в Норвегии, чем на родине. Поэтому по городу бродят десятки российских моряков. Иногда они выпивают, но очень осторожно. Цены на алкоголь, как и на все остальное в Норвегии, кусаются очень больно. Поэтому, выпив чуток, ищут русские моряки, где погреться. И приходят в библиотеку, где книг на русском языке – больше тысячи, а кроме того, сердобольные библиотекарши могут им чаю заварить. Среди публики, пришедшей на мой авторский вечер, оказалось человек пятнадцать русских моряков. Некоторые, зная заранее, что я приеду, прочитали по книге-другой и даже задавали вопросы «по тексту». Один из них, который, видимо, читает русские газеты чаще, чем книги, спросил: «А зачем вам на Украине НАТО?» Одна из библиотекарш исправно переводила вопросы-ответы на норвежский язык. А когда я рассказывал трагическую историю хомяков из моего детства, Зина, библиотекарша, перестала переводить на норвежский и зашептала мне, чтобы я дальше эту историю не рассказывал – мол, норвежских детей оберегают от упоминаний о смерти, в том числе и о смерти животных. Так мои хомяки, умершие или погибшие в 1967 году в нашей старой хрущевке на Нивках, остались вечно живыми для норвежских детей, которых привели с собой на встречу их родители.

После встречи один молодой моряк из Архангельска, извинившись за то, что немного пьяный, попросил рассказать ему о Киеве. Он никогда не был ни в Киеве, ни в других украинских городах, и его любопытство было удивительно абстрактным, так что я ограничился описанием киевских холмов, Днепра и Гидропарка.

Между собой русские жены норвежцев называют Киркенес Киркенесовкой. Дружат они поколениями – сорокалетние с сорокалетними и так далее. Старые русские жены долго присматриваются к новым, молодым русским женам норвежцев и часто их за что-нибудь критикуют, но все это незлобиво и с некоторой долей уважения к соотечественницам.

По большому счету, норвежцев можно назвать обидчивыми русофилами. И обижаются они только на Россию, особенно сейчас. Меня за несколько дней два норвежца спросили: почему Россия возобновила облет границы стратегическими бомбардировщиками, как во времена «холодной войны». А тут еще кстати норвежское телевидение сообщило, что в Ледовитом океане под водой на боевом дежурстве стоит атомная подводная лодка под российским флагом (я, право, не знаю, где находится российский флаг на подводной лодке. Полагаю, что развевается он внутри, а не на верхушке). Что я мог ответить? «Извините, я сказал, я ведь не россиянин, а гражданин Украины. А Украина сюда подводную лодку никогда не отправит. Не только потому, что наша единственная подводная лодка просто не отплывет от причала, а по причине своей миролюбивости. И бомбардировщики наши туда не долетят, даже если они и существуют в природе. Тем более, что стратегических бомбардировщиков у нас нет, как и всего остального стратегического (политики, концепции развития государства и т. д.). Мы – страна мирно-хаотическая. И наш хаос может быть опасен только для нас самих. Внешнему миру нас бояться не стоит». Впрочем, нельзя сказать, что норвежцы действительно боятся Россию. Они просто хотят дружить, как кот Леопольд с мышками.

Жизнь в Норвегии устроена очень цивилизованно и специфично. Зарплаты выше, чем в Германии или во Франции. Библиотекарь получает около 5 тысяч евро (в норвежских кронах, конечно) в месяц. Но сразу 40 процентов отдает в виде налогов. Из-за высоких зарплат и цены в Норвегии на все гораздо выше, чем в Европе. Книжка в твердом переплете может стоить до 50 евро. Видимо, из-за таких цен библиотеки в Норвегии намного популярнее книжных магазинов. Для меня, привыкшего к перепадам цен во время путешествий по заграницам, посещения Норвегии и Исландии – всегда шок. Ну как ни настраивайся заранее, а все равно трудно приехать и сразу платить 5 евро за чашечку кофе и еще 5 евро за пирожок с повидлом. Но такова экономика страны. Все равно эти же деньги возвращаются норвежцам в виде зарплат.

Кстати, одна из русских жен мне с гордостью сообщила, что норвежцы, женившиеся на русских, живут дольше других норвежцев. «Почему?» – удивился я. «Да потому, что медицина здесь «телевизионная». Страна огромная, а населения всего 4 миллиона. Больниц немного, а почти все специалисты – в столице Осло. И они оттуда по видеосвязи консультируют врачей на местах, но иногда и такой телеконсультации приходится ждать неделями. А вот если у русской ее муж-норвежец заболел, она его сразу в машину – и в больницу города Никель или в Мурманск. Там русские врачи одними пальцами без всяких компьютеров правильный диагноз поставят и вылечат!»

Переехать сейчас российско-норвежскую границу не сложно. Если есть виза, конечно. Но вид у этого пограничья суровый и вызывающий опасения. На каменных холмах стоят безмолвные вышки. Кое-где сохранилась колючая проволока. Когда мы подъехали к границе, моя провожатая попросила меня ничего не фотографировать – вот она, генетическая память! Кстати, советские люди регулярно пытались перебежать в Норвегию, и стреляли по ним советские пограничники так же, как гэдээровские пограничники стреляли по тем, кто пытался перелезть через Берлинскую стену. Только эта часть советской истории до сих пор где-то спрятана и, похоже, никого теперь не волнует.

...

Сентябрь 2007

Быть студентом в Америке

Хороша студенческая жизнь! Вот и свою давнюю студенческую жизнь я часто с удовольствием вспоминаю. И так получается, что то с нашими, то с зарубежными студентами общаюсь: то выступлю, то попросят мастер-класс по сценарному делу или по писательскому ремеслу провести. А недавно впервые в своей жизни проехался с лекциями по четырем университетам США. Проехался и впервые задумался о разнице. О разнице между нашими и не нашими студентами и о разнице между университетами. Впрочем, просто сравнивать университеты – дело неблагодарное. То, что они бывают престижные и не престижные, дорогие и не очень, это знают все. Вот Стэнфордский университет – один из самых престижных в мире. Кампус – территория университета, утопающая в лесах, парках и пальмах, – занимает больше места, чем городок, возле которого университет официально расположен. Городок этот – Пало-Алто – столица Силиконовой долины, в получасе езды на машине от Сан-Франциско. Поступить сюда очень трудно. Да и обучение стоит 40 тысяч долларов в год. Правда, сюда входит и питание, и «общежитие». Общежитие я взял в кавычки не зря – студентов в университете до 5 тысяч, а это очень мало. Живут они в домиках-виллах с общей столовой и гостиной. В каждом домике человек по 20–30. На каждый домик свой повар и своя прислуга, забивающая несколько холодильников свежими продуктами. Повар, естественно, готовит завтраки, обеды и ужины. Студенты отмечают в меню, чего бы им хотелось. Короче, все организовано и включено. Остается только учиться. И, что самое удивительное, безработными выпускники Стэнфорда после учебы не остаются. Тех, кто поленился искать работу вдали от Калифорнии, тут же забирает к себе интернет-корпорация «Гугл», штаб-квартира которой находится рядом.

Моя знакомая предподавательница этого университета призналась, что ее сын сдавал экзамены сразу в три университета и в два из них прошел, в том числе в Стэнфордский. «Но откуда у нас такие деньги?!» – риторически спросила она. «А что, если бедный, то уже и в университет не возьмут?» – спросил я. «Если бедный, умный и черный, то возьмут и на бесплатное обучение, если бедный и белый – шансы есть, но меньше. Но мы ведь не бедные, а средний класс. Нам хуже и чем бедным, и чем богатым!»

Вот так в Америке получается. Если ты совсем бедный, то и медицинское обслуживание будет бесплатным, и хороший университет. А людям со средним достатком все обойдется очень дорого.

Но в среднем в университетах США обучение обходится в 10–15 тысяч долларов в год. На общежитиях студенты часто экономят, снимая дома группами по 10 человек. После учебы работают, чтобы хватало и на дискотеки, и на бары.

В университете Майами (штат Огайо) живет и учится больше 30 тысяч студентов. Почти весь городок Оксфорд, расположенный рядом, и существует благодаря этим студентам. С вечера четверга по воскресенье центральная улица Оксфорда гудит, в барах и кафе нет свободного места. Зато с понедельника по четверг в городке тишь да гладь – студенты учатся. Перед началом учебы все студенты принимают клятву, которую еще называют «Кодексом чести студента». Они клянутся учиться, никогда не списывать, не пользоваться шпаргалками и так далее. Услышав об этой клятве, я не смог сдержать улыбки, на что профессор университета сказал: «Конечно, всякое бывает, но большинство студентов придерживаются своих обещаний». Преподаватели университета своих студентов любят. Кстати, студенты со своими преподавателями на «ты», иерархии во взаимоотношениях не ощущаешь. Есть в центре университетского кампуса и площадка, где студенты учатся протестовать и устраивать пикеты и демонстрации.

В каждом университете возникает своя мода одежды и поведения. В университете Майами студенты и студентки любят ходить на занятия в пижамных штанах. Все остальное – нормальное. В университетах Калифорнии студенты предпочитают красить волосы в зеленый или ярко-синий цвет. На это преподаватели никакого внимания не обращают. Главное – чтобы студент хорошо учился.

У нас есть такая поговорка: «Чем бы дитя не тешилось!» Пора бы уже ее дописать: «Лишь бы нормальным и образованным человеком выросло!» Так и хочется верить, что стоит поговорку дополнить и выдаст наша система высшего образования на-гора тысячи специалистов мирового уровня.

А пока что мой товарищ, чей сын учится в Харьковском университете, пожаловался, что преподавательница украинского языка потребовала за пятерку на зимней сессии 250 гривен. Не пора ли нам ввести «Кодекс чести» сначала для преподавателей, а уже потом и для студентов, привыкших скачивать рефераты и курсовые из Интернета или покупать их по объявлениям, висящим на каждом столбе.

...

2007

О культуре виртуального мата

Две свежие новости не могли не согреть мою душу. Тем более, что никакого отношения к местным выборам они не имеют. Запорожский студент Дмитрий Мальцев (вот прославился-то!) первым в Украине отсидел 15 суток за использование мата в интернет-чате. При этом матерился он в чате зашифрованно под ником (псевдонимом) КОЯN, на замечания модераторов и интернет-собеседников не реагировал. Наверно, наивный, полагал, что Интернет – территория защищенной анонимности, где можно делать все, что захочешь. Мне неизвестно, какая из наших бравых служб вычислила юного матерщинника, да и сам механизм отслеживания анонимных участников различных интернет-чатов мне незнаком, однако не могу не приветствовать борьбу за повышение культуры общения. Когда-то, в советское время, милиция и суды блюли моральность общества более рьяно и количество граждан, получавших 15 суток за мат в публичном месте, исчислялось тысячами в одном лишь Киеве. В какой-то момент, должно быть уже в независимой Украине, милиции надоело бороться со сквернословием. Тем более что эту борьбу надо было начинать с себя. Уровень культуры уличного общения упал одновременно с уровнем жизни. Но ведь в последнее время, как нам говорят, уровень жизни здорово поднялся, а вот уровень культуры общения остался на том же уровне. Какой-то социальный механизм не сработал. Зато сработал украинский суд и еще какие-то службы. Вот и Интернет наконец-то пригодился обществу для самоочищения. На улице-то что? Послал один человек другого на три буквы и тут же: «Я такого не говорил!» А в виртуальном пространстве каждый мат остается и становится доступным всему миру. Поэтому и источник этого мата становится доступным органам. С другой стороны, жалко мальца! Может, не улица научила его матом ругаться? Может, он по глупости своей наслушался пленок майора Мельниченко – известного политического просветителя украинского народа. Там ведь тоже знакомые голоса вовсю русский мат пропагандируют. Их мат, правда, в отличие от интернет-мата Дмитрия Мальцева, осмысленный и легко переводимый на нормальный язык. И, можно сказать, совершенно не оскорбительный. Ведь там они по делу говорили, а не обзывались. А вот пользователь КОЯN сознательно оскорблял собеседников и обзывался. Вот и вся разница между деловым разговором и мелким хулиганством, за которое заслуженно дают 15 суток. Оппозиция, кстати, на днях заявила о планах правительства ввести лицензирование интернет-изданий, и сразу возникла дискуссия о цензуре в Интернете. Вот и я хочу в эту дискуссию свои 5 гривен вставить. Нужна цензура в Интернете! Как минимум – антиматовая. После каждой, даже умной статьи в интернет-изданиях появляются десятки комментариев, написанных языком, который ни с украинским, ни с русским ничего общего не имеет. «Окунешься» в эти комментарии и озадачишься вопросами: где этот «язык» преподают? Где и в какой местности на нем разговаривают? И самый главный вопрос: если на нем разговаривает больше 10 процентов жителей какого-то региона, то надо или объявить этот «язык» региональным, либо, что мне больше нравится, и тут Юрку Андруховичу за идею спасибо, отделить говорящих на этом «языке» в отдельный «регион» и дать ему полную автономию, но без права выхода в Интернет. Дикое должно оставаться диким, как в хорошем заповеднике. А высокие технологии к заповедникам никакого отношения не имеют.

Да, кстати, чуть не забыл о второй новости! Украинское правительство защитило отечественного производителя спичек, введя квоты на импорт российской и белорусской поджигательной продукции. Хорошее начало! Тем более, что каким-то неведомым путем одна российская спичечная фабрика несколько лет импортировала в Украину спички без уплаты пошлин и эндээсов! Даже страшно подумать, как низко пала украинская (или российская?) коррупция! Опустилась до уровня спичек! Нет, чтобы остаться там, где без нее никак нельзя, – там, где газом пахнет и бензином. Будем надеяться, что это только начало борьбы за чистую и честную экономику. Если дальше ничего не произойдет, то можно будет смело сказать, что правительство позволило себе поиграться спичками. То есть позволило себе то, что нормальные родители не позволяют своим детям.

...

Октябрь 2010

Советские шахматы

Я родился в начале заката великой советской шахматной эпохи. В семейном альбоме есть фотографии меня пятилетнего, играющего в шахматы с отцом и с братом мамы – дядей Борей, следователем милиции. Советский Союз был тогда для многих сограждан не великой ядерной державой, а великой шахматной державой, в которой все знали имя космонавта Гагарина и фамилии чемпионов мира по шахматам. Неправильных чемпионов – тех, кто бежал на Запад, вычеркивали из энциклопедий и прессы. Их имена я не знал. Но я почему-то был уверен, что в шахматы играют вечером перед сном и для игры надо было обязательно надеть пижаму. Моя пижама была полосатой и похожей на тюремную форму, но это я понял уже намного позже, глядя на фотографии из моего детства.

Мой средний сын Тэо, с которым я иногда играю в шахматы, тоже перед этим одевается в пижаму. В обычную, не полосатую. Видимо потому, что играем мы вечером, перед его сном. Помню, как ему понравилась игра и как он с энтузиазмом учился! Словно открывал для себя новую увлекательную планету. Правда, так же быстро он охладел к шахматам. Видимо, из-за того, что играть ему было во время моих частых поездок не с кем.

Секрет привлекательности шахмат довольно прост – они представляют собой зеркальное отражение любого общества: монархи или президенты выступают в роли королей-королев, их чиновничье или придворное окружение расставляется по обе стороны от монаршей пары, а впереди от врага их закрывает ряд простолюдинов, солдат, пушечного мяса, просто пешек. И с другой стороны шахматной доски то же самое. Ну как не полюбить эту игру образованному полководцу, королю или политику?! Наверное, именно схожесть шахмат с планированием настоящей войны или политической борьбы сделало эту древнюю игру такой популярной в Советской России почти сразу после революции 1917 года. Нет, конечно, в шахматы в России и Европе играли и до революции. Одна партия остается для меня до сих пор загадкой, и я даже вставил эту игру в роман «География одиночного выстрела». Эта партия в шахматы вроде бы состоялась на острове Капри между временно обитавшим там Максимом Горьким и приехавшим к нему на пару деньков Владимиром Ильичом Лениным. Есть несколько картин с этим же сюжетом. Но никто не знает и, видимо, не узнает результат этого поединка. Некоторые историки считают, что этого поединка вообще не было. Существует фотография 1909 года, на которой Ленин играет с кем-то на террасе, а сам Максим Горький стоит рядом и наблюдает за игрой. В Музее шахмат в Москве висит картина, на которой Ленин играет с Горьким в шахматы, но это происходит в доме Ленина под Москвой в Горках, которые теперь называются Горки Ленинские. Игры в Горках точно не могло быть, так как Ленин умер в 1924 году, а Максим Горький вернулся из эмиграции в Советскую Россию в 1928-м. В общем, вы видите, настолько глубоко засекречена эта информация, да и живых свидетелей той игры вы уже не найдете. И это далеко не единственная подобная загадка.

Но, во всяком случае, думаю, что именно эта или одна из этих партий в шахматы оказалась предвестником великой шахматной революции в России, которая последовала практически сразу после окончания гражданской войны 1918–1921 годов.

Это не значит, что до революции 1917 года в России в шахматы не играли! Отнюдь! Даже признанные тираны царских кровей, такие как Иоанн Грозный, любили шахматы. Я не знаю, сколько дворян, игравших с Иоанном Грозным в шахматы, были казнены за то, что посмели выиграть у царя. Впрочем, думаю, что никого не казнили, потому что не мог Иоанн Грозный проиграть! Точнее, никто бы из дворян не посмел выиграть! Это уж точно – жить-то хочется! Но и тут, в любви Грозного к шахматам, таится одна мощная загадка. По свидетельству английского посла в Москве Джерома Горсея, Иоанн Грозный умер за шахматной доской. Однако мы не знаем, умер ли он в одиночестве, разбирая какую-нибудь сложную шахматную комбинацию, или же во время игры. И если во время игры – то с кем он играл? Уж не с английским ли послом?! Да и времена тогда были неспокойные, интриги в царском дворе то и дело отправляли на тот свет то великих князей, то целые семьи бояр. Так что позволю себе допустить одно недоказуемое предположение – Иоанна Грозного убили с помощью отравленных шахмат, и убийцу надо искать также среди «придворных шахматистов», с которыми царь играл. Если поручить расследование этого дела российским спецслужбам, которые, конечно же, в курсе того, что Владимир Путин любит и уважает Иоанна Грозного, то мы вполне сможем узнать, что действительно произошло тогда…. Числа…. Года в царском дворце.

Любил шахматы и последний император России Николай Второй. Именно он финансировал знаменитый шахматный турнир памяти Чигорина в 1909 году. Сам он, однако, на турнире не появился. Шахматы считались игрой интеллигенции, народ играл в шашки, а аристократия – в карты. «Сливаться с народом», несмотря на свою любовь к шахматам, император не хотел. Да и в прессе в те годы разгорелась острая дискуссия: что важнее для народа – развивать шахматы, шашки, футбол или катание на велосипеде. В дискуссии принимали участие как общественные деятели, так и государственные чиновники и политики. На фоне этой дискуссии шахматы все громче заявлялись как надежный метод просвещения народа. Фабриканты-староверы закупали сотни комплектов шахмат для рабочих своих фабрик и заводов и старались увлечь рабочих этой игрой. Возрастающая популярность шахмат принесла некоторое облегчение и евреям, которым запрещалось жить в крупных городах и уж тем более не разрешалось приезжать в Москву и Петербург. Член Государственного Совета Сабуров издал указ, разрешавший евреям приезжать в Москву и Петербург для участия в шахматных турнирах. Одновременно с «официально одобренной» шахматной деятельностью в шахматы играли и враги царской России. Большевики, социал-революционеры. Играли на явочных квартирах, в подполье, в эмиграции. Троцкий, находившийся в Европе, играл с коллегами-революционерами, прятавшимися в России, по переписке. Были ли в его письмах с описанием своего очередного хода зашифрованные «мессиджы» для однопартийцев – не известно, но часть «шахматной переписки» пламенного революционера и шахматиста Троцкого сохранилась. А вскоре и сам он вернулся в Россию, чтобы поставить мат императору Николаю Второму.

Советская Россия, только-только очухавшись от революции и гражданской войны, тут же вспомнила о шахматах. В 1920 году соратник Ленина Александр Ильин-Женевский предложил обсудить на правительственном заседание вопрос государственной поддержки шахмат. В правительстве большевиков не нашлось ни одного голоса против – все оказались заядлыми шахматистами. Будущее советских шахмат было предрешено. Шахматы попали под надежную опеку государства и Коммунистической партии Советского Союза. Как и положено, сразу стали готовить Всесоюзный шахматный съезд. Дело «шахматизации» всей советской страны набирало обороты день ото дня. В 1924 году провели уже третий по счету Всесоюзный шахматный съезд. В президиум съезда избрали Льва Троцкого, Алексея Рыкова и первого Верховного главнокомандующего Красной армии, а позже – председателя Верховного трибунала и Прокурора Российской Федерации Николая Крыленко. Этот съезд окончательно закрепил главенствующую роль партии и государства в деле развития шахмат. Шахматные клубы открывались в городках и селах по всей огромной стране. В них записывались с таким же энтузиазмом, как и в Ленинский комсомол. Если в 1914 году в царской России в шахматных клубах состояло три тысячи человек, то к 1934 году «шахматная перепись населения» вышла на полмиллиона. К этому времени Москва надежно закрепила за собой титул шахматной столицы мира. Советский Союз, в котором официальным привилегированным классом были дети, распространил «классовые привилегии» и на шахматистов. Конечно, не на всех подряд, а на самых лучших. Началась миграция в Москву иностранных мастеров шахматных дел. Одним из первых переехал из Лондона в Белокаменную вместе с женой чемпион мира Эммануил Ласкер. Ему тут же предоставили бесплатную большую квартиру в самом центре города. Следом за ним осели в Москве… Лилиенталь, Сало и несколько десятков других зарубежных мастеров.

Советскими шахматами по-прежнему командовали генералы Красной армии и НКВД, но к 1937 году начались «чистки» и сталинская репрессивная машина добралась до главного покровителя советских шахмат Николая Крыленко – он был арестован и расстрелян как враг народа. Троцкий к этому времени уже спасся бегством, Алексея Рыкова тоже расстреляли, сотни высших офицеров армии и НКВД пополнили ряды ГУЛАГа и, конечно, мало-помалу «перекочевали» в лагеря тысячи любителей шахмат. Благо, «шахматизация» СССР привела к тому, что даже в тюрьмах и лагерях устраивались шахматные турниры, но это отдельная история. В московском Музее шахмат хранятся шахматы, сделанные заключенными ГУЛАГА из проволоки, консервных банок и другого, не менее оригинального материала. Но «чистки» «чистками», а шахматы шахматами. Чемпионаты и турниры продолжались, как продолжались по всей стране расстрелы и аресты.

Хорошо еще, что сам Сталин в шахматы не играл, а то арестованных и расстрелянных было бы намного больше. Сталин опекал спортивных борцов. Ему больше нравилась физическая борьба двух сильных тел, а не «интеллигентские» соревнования умов. Да и раздражало его регулярно то, что большинство лучших шахматистов страны были евреями. Но мировое значение шахмат он понимал и недаром победа над нацистской Германией и Японией была, кроме всего прочего, отмечена и радиотурниром между шахматными сборными командами США и СССР. Турнир выиграла советская сборная со счетом 15:5, зато американцев-шахматистов сразу пригласили посетить Москву. Прием им так понравился, что, вернувшись домой, они заказали курительную трубку и передали ее гостеприимному хозяину Сталину в подарок. Резная трубка изображает Сталина и Рузвельта за шахматной партией. Кстати, Сталин, играя в шахматы с Рузвельтом, тоже курит трубку.

После смерти Сталина наступили другие времена. Началась критика культа личности Сталина, и как-то почти незаметно ударили и по советскому культу шахмат. Вопросы, связанные с развитием и пропагандой шахматного спорта, отобрали у Министерства обороны и отдали в Министерство здравоохранения. Шахматный энтузиазм миллионов стал угасать, но советские гроссмейстеры оставались привилегированным классом. Продолжали победно выступать на различных мировых состязаниях. За ними теперь пристально и заботливо следило Министерство государственной безопасности, ведь считалось, что каждый чемпионат, каждое соревнование между советскими и западными спортсменами – это бой на линии фронта «холодной войны». Уже намного позже, в 1971 году, при Леониде Брежневе, который, как и Сталин, в шахматы практически не играл, произошло событие, еще раз подчеркнувшее болезненное значение шахмат в СССР. Отношения Советского Союза с США никогда еще не были настолько плохими, а тут – очередной чемпионат мира по шахматам, и советский чемпион мира Марк Тайманов проигрывает в четвертьфинальном матче со счетом 0:6 американскому Бобби Фишеру. Никогда еще советский гроссмейстер не проигрывал иностранному шахматисту с таким счетом, и уж тем более – американцу! В ЦК КПСС заговорили об идеологической диверсии, о том, что Марка Тайманова чуть ли не завербовало ЦРУ. Он не просто проиграл, он совершил государственное преступление. Советские гроссмейстеры летали за границу на соревнования чаще, чем советские балерины на гастроли. И никогда их не проверяла таможня. А тут, как только самолет с Таймановым приземлился в Москве, его отвели в зал досмотра и нашли не только незадекларированные датские гульдены, которые он вез для другого шахматиста, но и книгу Александра Солженицына! Короче, преступление было налицо, и оставалось только выбрать подобающее наказание. Тут, правда, Марку Тайманову крупно повезло. Пока он ждал приговора и наказания, в полуфинальном матче Бобби Фишер выиграл с таким же счетом 6:0 у датского гроссмейстера Бента Ларсона. Датского гроссмейстера было трудно заподозрить в связях с ЦРУ, и поэтому Марку Тайманову просто перекрыли выезд из страны на два года, а в тюрьму решили не сажать.

Многое поменялось за прошедшие сорок лет. Из большинства санаториев и пансионатов в Крыму и на Кавказе исчезли нарисованные на бетоне большие шахматные доски и фигуры в половину человеческого роста, перестала издаваться массовая шахматная литература, да и не слышно на Украине об областных или районных шахматных турнирах. Украинские, да и российские политики предпочитают фотографироваться с теннисными ракетками в руках, а не за шахматной доской. Путина, Медведева и уж тем более Виктора Януковича за шахматными партиями никто не видел.

Остатки былой советской шахматной гвардии то и дело озадачивают нынешних политических вождей. Хорошо бы, если б все, как чемпион мира Анатолий Карпов, были тихими, незаметными и покладистыми. Но нет! Вот Гарри Каспаров, когда понял, что в шахматы ему играть больше не с кем, стал одним из самых известных российских оппозиционеров. Он регулярно раздражает Кремль, за что попадает на короткое время в милицию. Все равно можно сказать, что обращаются с ним довольно бережно. Видимо, осталась у нынешних лидеров России память о том, как раньше уважали и ценили шахматистов. Может, и действительно, время шахмат прошло?! Теперь мы живем во времена большого футбола. Но я уверен, что некоторые футболисты втайне от тренера и от капитана команды иногда играют в шахматы. Просто так, чтобы мозги не заржавели от отсутствия нагрузки.

...

Сентябрь 2010

Мысли про далекий остров

Живешь себе, привыкая к постоянно меняющейся среде обитания. По сторонам оглядываешься. Подсознательно ждешь перемен к лучшему, сознательно – просто ждешь. Ведь жизнь – это процесс ожидания счастья. Пока обедаешь, одна демократия в твоей стране меняется на другую. Приезжают какие-то дяди из бундестага и говорят: «У вас стабильности не хватает». Приезжает тетя-политик из Брюсселя и говорит: «Лучше уж пусть так остается, а то будет еще хуже!» «Слишком часто у вас «демократии» меняются. Ну просто Гуляйполе какое-то», – говорит кто-то третий из Москвы. «Пусть меняются, – думаешь ты. – У каждой страны свои традиции. Их законом отменить нельзя. Они – явление генетическое. Зато сравнивать их с традициями других стран – одно удовольствие. Сравнение – это просто способ сообщения о чем-то неизвестном. Кстати, это китайцы придумали: “Незнакомый предмет надо описывать, сравнивая его со знакомым и похожим”».

Страна – это тоже в чем-то предмет. Политиче ски одушевленный и имеющий картографическое подтверждение своего существования. Некоторые страны называют «демократией». Нашу страну иногда называют «молодой демократией». Я бы ее назвал «молодой трипольской демократией». Соблазн продолжить размышления по поводу этой терминологии весьма велик, но я, собственно, хотел рассказать о другой демократии. О стране Исландии, основанной страшными викингами чуть ли не в XI веке.

Лететь туда далеко, часов 5–7, в зависимости от маршрута. Но если уж долетел, то впечатлений хватит на годы вперед. Я не о гейзерах и вулканах. А о стране. Населения – 280 тысяч человек. Половина проживает в столице – Рейкьявике. Армии нет, хотя Исландия – член НАТО. (Вот бы нам такое членство!) Но самое удивительное – это вечное желание каждого государственного чиновника сделать что-нибудь такое, чтобы Исландию знали и любили в дальнем (для Исландии) зарубежье. Средства для этого правительство выбирает из года в год одинаковые: финансовая поддержка исландского искусства – от кино и музыки до литературы и кулинарии.

Я летал туда недавно вместе с женой на литературный фестиваль, где должен был представлять исландский перевод романа «Пикник на льду». Странное это ощущение, когда тебя встречают в аэропорту, садят в машину и говорят: «Вас ждет президент Исландии». И везут прямиком в резиденцию президента. «Может, надо переодеться в гостинице?» – спрашиваю я сопровождающую нас девушку. «Не надо!» – машет она рукой.

Через полчаса в симпатичном, но довольно скромном особняке под Рейкьявиком президент Олафур (это его имя, именно так он представлялся гостям) показывал нам свою библиотеку и рассказывал об исландских писателях. Чуть позже подъехали и сами исландские писатели. Конечно, не все. Но встречал их президент как старых знакомых. Впрочем, логично – президент должен знать своих писателей, композиторов, кинорежиссеров, академиков и прочих представителей элиты. В президентской библиотеке больше 10 тысяч томов, включая раритеты средневековья. И экскурсию по библиотеке проводил он сам, держа в правой руке бокал красного вина, а левой показывая на корешки книг, о которых говорил. «Интересно, а у президента Буша есть библиотека?!» – спросил я вслух. Пол Остер ухмыльнулся, но промолчал. На какие две темы есть книги на книжной полке у нашего президента, я могу догадываться.

Пять дней пролетели как один. Городской театр, где проходили основные выступления писателей, был забит до отказа. Стояли люди и в фойе театра, откуда, конечно, ничего видно не было, но голоса писателей, усиленные звукотехникой, доносились вполне внятно. Откуда такой интерес к литературе в стране, где средний тираж книги – 1000 экземпляров, а ее средняя цена – 25 евро? Может быть, именно из-за долгой зимы и сурового климата возникает большой интерес к собственной и мировой культуре?

А может, география виновата? В том, что исландцы – европейцы, у меня никакого сомнения нет. А вот месторасположение самого острова, зависшего между Европой и Америкой, так и просит взять в руки линейку и, приложив ее к карте мира, подсчитывать сантиметры и миллиметры, пытаясь понять, к какому континенту Исландия физически ближе. Вот с Украиной все и так ясно: мы физическая и к тому же «внутренняя», или срединная, часть Европы. Но мы сами себе как европейцы не интересны, как это ни печально. Спро́сите: почему я так думаю? Да потому, что мы не интересуемся тем, что наши хорошие писатели о нас же и пишут. Нам сказки про Россию да про бандитский Петербург подавай! А исландцы себе интересны. У них на 280 тысяч населения 400 писателей и поэтов, 60 ежегодных литературных стипендий для них от исландского правительства. А раз они себе интересны, то становятся интересны и всему миру. Откуда такая культурная открытость? Да просто от уровня культуры, оттого, что все чиновники читают исландские и не только книги, смотрят кино, знают лично всю культурную элиту в стране и считают престижным иметь среди этой элиты друзей. Помню, как в прошлый свой прилет в Исландию мой хороший и «по-викинговски» дикий знакомый исландский кинорежиссер Храфн Гунлаэггсон потащил меня в гости к министру финансов Исландии. Мы пили традиционную исландскую водку «Черная смерть», закусывали протухшим филе акулы (кстати, национальное блюдо, а не осетрина третьей свежести!) и говорили о кино и о литературе. Закройте уши, господа из отечественного Минкульта! В Исландии в год снимается 10–12 полнометражных художественных фильмов за государственный бюджет. И далеко не все из них о славном и героическом прошлом викингов. Чтобы было понятнее, что я имею в виду, скажу только, что при переводе слова «викинг» не с языка на язык, а с исландской культуры на украинскую оно обозначает «козак». Так вот, господа «еврогетьманы» и обычные «еврокозаки», а не слетать ли нам всем народом или хотя бы одним отдельно взятым правительством в далекую Исландию и не посмотреть ли на нее, как на учебное пособие по строительству гармоничного, открытого и, одновременно, самобытного общества? Вроде бы ничего такой поездке не мешает, и денег, полученных за «Криворожсталь» или за недавно проданный киевским мэром кусочек Киева под застройку (за миллиард гривен), всем на билеты хватит! Глядишь, после этого вся Исландия к нам в гости прилетит и хоть с одной страной нормальные культурные отношения возникнут. Можно, конечно, все как обычно сделать и назвать, например, 2008 год Годом Исландии в Украине. Можно, но не хочется. Исландию жалко.

...

Сентябрь 2007

Content

Андрей Курков
Форель a la нежность (сборник)
(Повести и рассказы)

Нападение Повесть

Форель à la нежность Повесть (Из цикла «Старые тайны»)

Укус и поцелуй (форель à la нежность-2) Повесть

Деклассированные Повесть

Сливки общества и фрукты моря

Рождественский сюрприз

Моя любимая разница Рождественский рассказ

Там, где кончается бетон

Публицистика

О двух Украинах

Как нам обустроить Украину

Индиана Джонс и Трипольская тайна

Виктор Ющенко – украинская загадка номер один

Вертикальный Янукович

Александр Мороз

Ваше благородие, госпожа победа!..

Между языком и наковальней

О каменных героях и истории, которая не учит

Наша милиция нас…

Вперед к фейс-контролю

Youtube and наша изобретательность

Политика в песочнице

В гостях у львовских бездомных

Кто ответит за украинский базар?

Эхо короткой войны

Итого: итоги

Старое новое

Время невидимых перемен

Мечтать не вредно

О тупиках и улицах

Независимость влюбленных физлиц

О вреде превышения скорости

Почты, телеграфы, вокзалы…

Крупное зло и мелкие мы

Сон Киева. его друзья и враги

Об овощном супе и иностранцах

Львовское послевкусие

Землеискатели

Лагерная коса. Очаков. Лето

Сколько раз можно вернуться в детство?

Восьмое мартобря

Пуща-водица

Дождливый курорт Витстэбл

Привет из Лейпцига

Варшава

О пользе туризма

Нужны ли нам древние греки?

Путешествие из Петербурга в Москву

От Казани на восток

Русская Норвегия

Быть студентом в Америке

О культуре виртуального мата

Советские шахматы

Мысли про далекий остров