Владимир Югов

ТРИЖДЫ ПРИГОВОРЕННЫЙ К «ВЫШКЕ»

1

Два года тому назад в одном большом рабочем городе была убита студентка техникума связи Светлана Иваненко. В деле об этом убийстве шло поначалу признание трех молодых инженеров — Захвата, Улесского и Добрыжного «в совершенном ими злодеянии». Расписывалось, как они, только недавно получив назначения на работу в этот город, в тот вечер шли на подпитьи и повстречали Светлану, которая возвращалась из бани. Что-то им захотелось от этой молодой семнадцатилетней девушки, и они потащили ее в парк, где изнасиловали, а потом, заметая следы, убили. Захват, Улесский и Добрыжный были задержаны спустя месяц после убийства. На следствии они признались в злодеянии. Приговорами областного суда, причем дважды, и Захват, и Добрыжный, и Улесский были признаны виновными в предъявленном им обвинении. Захвата и Добрыжного приговорили к смертной казни, а Улесского первым приговором также к смертной казни, а вторым — к тринадцати годам лишения свободы.

Оба приговора были отменены в кассационном порядке судебными коллегиями Верховного суда республики, в последний раз с прекращением дела за недоказанностью обвинения и вынесением частного определения о допущенных при расследовании дела грубейших нарушений законности.

И вот новый суд. На скамье подсудимых некто Дмитриевский.

— Признаете ли вы себя виновным?

— Да.

— Вы поначалу изнасиловали Светлану, а потом убили?

— Да.

— Вы ее до этого знали?

— Естественно.

— Что заставило вас убить ее?

— Это не сразу объяснишь… Видимо, что-то заставило, раз я ее убил…

Ах, тюрьмы, тюрьмы! Исправительная система!.. Горько сетуешь, побывав в уголках отверженных… Сколько бы не ездил Гордий сюда, всякий раз сердце сжималось от боли. Всегда он про себя повторял: в нормальном обществе карают изоляцией, а не наказаниями в условиях изоляции.

Обогнув стены заводика, Гордий уже видел тюрьму — грязных в этот предвечерний час заключенных, с матерком разгружающих вагоны с досками, свору собак, кучу отбросов вдоль шпал, куда всегда пригоняют вагоны и пригоняются заключенные… Пахло свежими сосновыми досками, толем, мужским потом и уже поздними осенними грибами. Рукой подать — лесок, воняющий залежалыми фекалиями. Здесь у конвойных не принято отказывать в просьбе сходить в лесок, ибо под вагонами, в которых привозят сюда, к тюрьме, доски, лес и которые обычно разгружают заключенные, гадить запрещено можно через какое-то время задохнуться: пригоняют сюда, на разгрузку сотни людей.

В пятидесяти — семидесяти метрах от леска лежат рельсы. По ним и на запад и с запада шуруют всякие поезда. Никогда еще из леска, пользуясь обстановкой, никто не убегал. Да и конвойные бдят. Пытался один чокнутый, выскочив из леска, добежать к перекинутому через рельсы пешеходному мостику, да — царство ему небесное.

Подопечный Гордия как раз и шел из леска. Он уже научился на ходу подтягивать штаны и, не стесняясь своей братвы, застегивать пуговицы.

По профессии Гордий — адвокат. Он и был защитником этого мужика, трусцой уже бегущего к своей бригаде, которая не любит пахать за того парня. Этому мужику 27 лет отроду. Тутошние его прозвища — Музыкант, Скрипач, Пианист. Не такие и плохие прозвища. Идут они от его бывшей профессии. Он действительно музыкант, у него даже высшее образование. Играет — дае-ет! — на гитаре, баяне, аккордеоне, мандолине и тому подобное. А лучше всего, как признает эта его новая аудитория, бацает на пианино. Виртуоз, гад! Пребывание этого Музыканта тут, в тюряге, что и говорить — беда, даже трагедия: такой талант, а бревна и доски — грузи и не пикай!

Один ли он теперь на белом свете? Перед самой посадкой на скамью подсудимых он женился. А матери с отцом — нет. Умерли. По этому поводу то есть умерших родителей, дядя этого нынешнего заключенного кратко высказался:

— И хорошо, что умерли. Каково услыхать — приговорен к расстрелу, а? Это ведь не то, что представлен к награде, звезду героя дарят!

…В третий раз Гордий собирался подать жалобу в прокуратуру (в порядке надзора) на приговор судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда республики. Перед этим приездом сюда побывал с новыми документами в Москве. Ходил по инстанциям, выпрашивал аудиенций, клянчил, унижался, играл в простачка с единственной целью — помочь этому человеку, который получил поначалу вышку, а затем, после пересмотра дела, одиннадцать лет тюрьмы.

О пересмотре дела позаботился Гордий.

Он буквально вытянул парня от расстрельной стены.

Сейчас Гордий стоял у ворот и ждал, пока пригонят партию заключенных, в которой работал Дмитриевский. Вот партии пошли волна за волной, в каждой партии «шестерки» тарабанили бачки, в которых приносили пищу. В партии, где вышагивал Пианист, бачок тащил, конечно, он, второй бачок был за худым кадыкастым мужиком лет тридцати.

— Стой-й-й! — заорал бугор-бригадир у ворот.

Заключенные как раз поравнялись с Гордием. Кадыкастый, как только остановились, нагнулся перед адвокатом в шутливом поклоне, помахал кепкой, которую снял с узкой, как бы заостренной к верху головки и вежливо, уважительно сказал:

— Здравия желаю, гражданин защитничек.

Гордий поздоровался с ним, а затем поздоровался и со своим подопечным Музыкантом. Это был враз порыхлевший, среднего роста человек, широколобый и лицом серый, будто обсыпан дорожной пылью.

Загремели ворота, партия шагнула в тюремный двор. Гордий показал пропуск и тоже вошел во двор. Он стоял теперь рядом с теми, кто считал количество вошедших заключенных.

Партия потом шагнула к кладовой, и Гордий, терпеливо всегда дожидавшийся, пока Дмитриевского к нему отпустят, сегодня тоже стоял терпеливо: он уважал тюремные порядки: раз надо — так надо. Вскоре Гордий услышал голос бугра:

— Пианист!

— Я! — хрипловато ответил Дмитриевский.

— Почистить шанцевый инструмент!.. А тебе, Сыч…

— Опять мне! — заблеял кадыкастый — Гордий узнал его по голосу.

— Сыч, а тебе…

— Опять мне! Чего — мне? Чуть чего — Сыч, Сыч!

— А тебе, Сыч… Тебе этот шанцевый инструмент поставить на место!

— Ну так сразу бы и сказали!

— В прошлый раз, Сыч, ты поставил шанцевый инструмент не по номерам. Все перепутал. А каждый к своему шанцевому инструменту привык, ты понял?

— А чё я? Я старался…

— Вот еще раз так постараешься — поглядим! Мы из-за тебя потеряли времячко. А теперь, Сыч, время терять нельзя.

Гордий подошел к партии, бугор его знал давно. Он ухмыльнулся, увидев, как Сыч снял зачем-то кепочку, подкинул ее в воздух, ловко на лету поймал на колган и тут же скомандовал:

— Ну, Музыкант! Чё стоим-то? Вкалывай! А то будем до потьмы чухаться.

У Сыча заходил кадык, нахальные жестковатые зеленые глаза потемнели.

— Справишься, вижу, Сыч! — сказал, еще более ухмыляясь, бугор.

— Справлюсь, чё там! — крикнул Сыч.

— А ты, Пианист? — приостановился бугор.

— Постараюсь.

— Справиться надо, Пианист, — погрозил пальцем бугор, — работал ты сегодня отвратительно. Работать шанцевым инструментом ты, Пианист, не умеешь. Мы все умеем. Умеет даже Сыч. Он, правда, волынить тоже умеет.

— Ну чево? Сегодни я волынил, что ли? — Сыч осклабился.

— Сегодня меньше, но волынил.

— Так грыжа у меня!..

2

…Ночью, когда Гордий возвращался из Москвы, ему стало плохо. Схватило сердце, он задыхался, отыскивая в кармане пижамы валидол. Ему помогал молодой парень, похожий на этого Дмитриевского, парень упрашивал:

— Ну дедуля, поднатужся! Не давай ей… Это же, сколько хлопот будет!

Потом, когда Гордию полегчало, он раза три подходил ночью, заглядывал, как врач, в лицо Гордия и шептал:

— Слава Богу, кажется уж — хорошо дышит!

Отвратительное чувство… А вдруг бы и этого забрали и — к вышке?

— Парень, — тихо спросил Гордий, когда перед утром он опять подошел к нему, — у тебя отец с матерью есть?

— Есть, — как-то поспешно ответил парень.

— Ты от них едешь или к ним?

— Живем вместе. Сестра ерундит лишь… Дом хочет поделить… Еще не померли, а она уже делит. Боится, я захвачу.

— А ежели бы тебя посадили ни за что? — спросил Гордий.

— Как так — ни за что? Так не бывает…

— Бывает, — вздохнул Гордий. — Ты обходи их всех… И с сестрой не заводись… А то еще по горячке ударишь — и суд.

В своем учреждении ждал его «подарочек»: пенсион. Да, просился на пенсию. Было. И вот — удовлетворили.

— Вы что?! — закричал Гордий. — А Дмитриевский? Пока не закончу — не уйду!

— Можете, Иван Семенович, жаловаться. Над вами лишь посмеются…

— А причем тут — посмеются?

— Зациклились вы на Дмитриевском. Столько дел, столько дел!.. А вы Дмитриевский, Дмитриевский! Не попахивает ли это чем-то уж больно знакомым?

— Взяткой, что ли?! — задохнулся от возмущения Гордий.

— Как хотите, так и понимайте!.. Одно вам скажем… Теперь-то вы без всякого препятствия можете ездить к своему Дмитриевскому.

Вот тут смекнул Гордий: а ведь правда! По существующим законам выходило, что ныне ему не надо упрашивать начальство, чтобы ему разрешили посещать тюрьму, где сидит Дмитриевский. Он — пенсионер. Ему теперь можно…

Наконец они встретились, сидят на скамеечке. Гордий привык сразу переходить к делу. Он решил не говорить о том, что выгнан на пенсию. Не растолкуешь парню, что к чему. Ездил в Москву, кое-что собрал. Один из документов показывает Дмитриевскому. Это заявление Дмитриевского Генеральному прокурору, поданное через администрацию следственного изолятора города Н.

— Это вы писали? — спросил Гордий.

После некоторого колебания Дмитриевский кивнул головой:

— Я.

— Не возражаете, если я приведу из него выдержки?.. Чтобы не утомлять вас, приведу саму суть. Она, Дмитриевский, важна и для меня, и для вас. Согласны? Или нет?

Дмитриевский безвольно машет рукой: де, если хотите — читайте, не хотите — не читайте.

Гордий стал читать.

…Дмитриевский напамять знал свое письмо к Генеральному прокурору. Сколько тогда он связывал с этим письмом! Какая надежда в нем затеплилась! Но… Напугался! Напугался!

Глухо доносились слова Гордия:

«…Как только я многократно устно, а несколько раз и письменно, заявлял о своей невиновности — мне прозрачно намекали, что, если я свою вину не признаю, то по приговору суда могу быть расстрелян. Мне внушили, что моя участь уже решена, что моя вина доказана стопроцентно!..»

— …Ключи! Ключи, подонок! Ключи, вертухай!

Его привезли к таким же насильникам и убийцам, как и он сам. И на третий день, когда его привели от следователя, камера № 11 взбунтовалась. Он лежал на полу, тяжело покашливая и отхаркиваясь кровью. Ему сказал следователь перед тем, как он вошел к нему, только приоткрыв дверь:

— А-а! Музыкант! (впрочем, с легкой руки следователя и поползла кличка)… Ну чего ты лыбишься? Иди сюда, родной! Иди, не смущайся!

Следователь и ударил его потом, когда Музыкант несколько раз повторил:

— Нет, нет! Я не убийца!

Музыканта до этого никто и никогда не бил. И в своей жалобе на имя Генерального прокурора он не ненавидел следователя, — просто написал, что его тут не били, опустив и первый, и второй, и третий случай, когда его били.

Его ударили еще в камере № 11. Когда Гладкий и Пестун повалили охранника, пытаясь завладеть его ключами, чтобы проникнуть в комнату свиданий, а оттуда выбраться в город, отхаркиваясь кровью, Музыкант приподнялся и сказал им:

— Теперь-то нас расстреляют и в самом деле! Пустите его!

Гладкий на тот час справился и с одним, и с другим вертухаем, а Пестун подошел и тяжело ударил Музыканта в живот ногой.

— Ты, ссыкун! Заткни поддувальник!

Потом он и не пикал. Все, что происходило потом, его вроде не касалось. Потому, может, Гордий и добивался впоследствии замену вышки Музыканту.

Попытка побега не увенчалась успехом. Когда по кривым коридорам тюрьмы протопали кованые каблуки десантных сапог, Музыкант еще не дышал. Тот же следователь через несколько дней ехидно заметил:

— В рубашке ты родился, Музыкант! От испуга в штаны наклал!

…Дмитриевский обхватил свою лысеющую голову руками и закачался из стороны в сторону.

— Успокойтесь, — посоветовал Гордий. — Я вас прошу, Дмитриевский, успокойтесь!

— Да, да, да! — сказал тот. — Я успокаиваюсь… Далее там следуют слова… Я их написал после слова стопроцентно… Уж каким образом моя вина доказана, не представляю себе… Как только я отказывался от своих показаний, выдуманных показаний, и доказывал свою правоту, мне говорили, что я не раскаявшийся лжец. Раскаиваться же мне не в чем. Я ведь не совершал никакого преступления…

— …Я жил в Англии, понимаешь! Морячил… Однажды напился и отстал. Они меня перепутали с кем-то и, понимаешь, втолкнули в камеру к насильникам. Сидят, понимаешь, они там отдельно. Чтоб чего такого не случилось. Там своя падаль насильника может укокошить. А я тогда никого не кокошил. Просто врезал и упал под калитку какую-то. Ну они меня и попутали. Оказывается, в районе том насилка была. А я перед тем, как отключиться, со шлюхой валандался. Секс налицо. Они меня и забрали, на руках оковки — щёлк! Я мычу, ничего сказать ни по-русски, ни по-ихнему не могу. — Это шептал ему один в камере, уговаривая сознаться.

— Понимаешь, Музыкант! Ты можешь тут не скрывать… Если трахнул, говори! Убил… Одной сукой на свете меньше будет… Чё она, не давала, что ли, что ты ее задавил?

Музыканта тогда следователь в третий раз стукнул ниже живота.

— Дрянь какая! Ему толкуешь, чтобы признался, а он на своем стоит!

— …Почему вы не отправили жалобу по адресату?

— Он — козел… Понимаете, козел!

— Кто?

— Он… Он — козел… Этот козел, — Дмитриевский злобно ощерился, следователь… В изолятор пришел. — Он опять заплакал. — Вы за грубость простите… Я… Он уговаривает не потому, подумалось мне, что боится за себя — он боится за меня. Меня могут судить по другой статье, а это уже вышка. Понимаете? Причем же он? И я взял назад это письмо-заявление. Я подумал: в самом деле станут разбираться как-то иначе, все пойдет не так, не так… И — покатилось к вышке… Я уважаю вас, может, кому и верю, так это вам…

— Этого на вашем месте на сегодня мало, Дмитриевский, — жестко сказал Гордий.

— Но что же еще! Что же делать, Иван Семенович? Что прикажете делать? Ведь даже вы… Сколько вас не было у меня? Четыре месяца и три дня… Что делать? Что делать?..

— Будьте твердыми. Это теперь, наверное, главное. — Гордий понимал, что говорит как-то неубедительно, не находит тех слов, чтобы этот изуверившийся человек хотя бы капельку понял его, вдохновился, сумел выпрямиться, поглядеть на людей твердо, с полным достоинством.

— Помогите мне! — чуть ли не взмолился адвокат. — Теперь появился шанс, вы понимаете? Все может завертеться по-другому. Теперь есть у вас основание говорить правду. Не противоречьте, если потребуются новые показания. Не говорите заведомой чуши. Не говорите с чужих слов. Говорите лишь то, что было. Пишите только правду. Напишите в ближайшее время правду!

— Да, да… Правду! — Дмитриевский тут же спрятал глаза. — А если… Да! Впрочем… И все-таки… Долго вас не было, долго, Иван Семенович… Я уже подумал — все, Дмитриевский, все!

— Я болел. — Он не сказал правду. Он не только болел. У него умерла жена.

— Болели? Да, болели… Болели… Жаль! Такие, как вы, не должны болеть! Такие не должны вообще умирать, понимаете? Я слабый, как оказалось, никчемный… И то… И то… Не хочу! Верите, не хочу! А вы… Вы не имеете права болеть! — Он как-то скривился, искренность была на лице, все лицо засветилось. — Не болейте… Так хочется, чтобы такие не болели… Вот сейчас, — он взглянул торопливо на часы, — да сейчас… У нас будет концерт… Я уже… Я буду играть в вашу честь.

3

Вечер был душный, собиралась гроза. Гордий возвратился на станцию, дождался электрички, и когда приехал в Южнинск, с пригородного вокзала позвонил старому своему другу Федору Казимировичу Басманову. Тому самому Басманову, который вел его после проигранного суда по делу Дмитриевского и двоюродного брата Романова. Вышка — одному, восемь лет — второму. Гордий был бледен, едва передвигал ноги.

Басманов… Кажется, всегда вовремя — тут как тут.

Сегодня нет дома. Но жена Басманова, сразу узнав Ивана Семеновича, обрушилась с упреками: почему не звонит, почему не показывается?

— Ты что же себе думаешь, Иван свет Семенович? Федор-то всякий раз спрашивает: звонил, не звонил? Ты куда это запропастился?

— Пенсию оформлял, — хмыкнул Гордий.

— Слыхала и про такое.

— А коль слыхала, что спрашиваешь? Иван ныне — швах, в нестроевых!

— Будет тебе, будет! Не в строевых! Еще как конь, поди, гарцуешь! В Москву ездил надысь. — Жена Басманова никогда не забывала свой деревенский язык и часто употребляла хорошие словечки. — Звонил нам Анкушин. Говорит, ты там всех на ноги поднял… Вышку-то отклонил?

— Вышку отклонил. Но человек сидит. И сидеть еще — пропасть.

— Так ты-то причем?

— Именно. Причем. Я адвокат. Защитник.

— А он гражданин. Чего на себя нес? Пусть и попыхтит.

— Нет, Наталия. Не то говоришь!

— То и говорю. Извел себя, говорю. Вроде все сошлось на твоем этом Дмитриевском.

— А ежели бы он твоим сыном был?

— Не надо так под сердце-то бить. Мой погиб на войне.

Гордий неловко, конечно, сказал. Примолк.

— Чего молчишь, свет Семеныч Гордий?

— Думаю.

— Ты откуда звонишь-то?

— С пригородного вокзала.

— Так садись на тринадцатый трамвай…

Она стала объяснять, как лучше к ним доехать, хотя дорогу к ним он знал прекрасно.

С Федором Басмановым его связывали давние узы профессиональной дружбы. Где-то в середине войны встретились они на одном из процессов группы, если подбирать точные слова, мародеров-подонков. Курочили солдатские посылки, вынимали, что было в них ценного. Басманов тогда держал охрану здания, где проходил суд (разгневанные жители городка, в основном женщины, могли устроить самосуд). Гордий, только месяц назад выписанный из госпиталя после тяжелого ранения, вел защиту подсудимых. Вел он эту защиту умно, страстно, выискивая всякую зацепку, чтобы облегчить участь этих, потерявших человеческий облик, но охраняемых законом людишек.

Конечно, из зала неслись выкрики:

— Купленный!

— Сколько дали тебе?

— Расстрелять всех сразу!

Если бы не Басманов, туго пришлось бы, пусть и государственному защитнику, но защитнику по сути нелюдей.

Как-то с самого начала сошлись, понравились друг другу. Все послевоенные тяжелые годы перезванивались, писали по праздникам открытки, поздравляли с днем рождения. А последних лет десять встречали вместе новый год. Со смертью жены Гордия, веселой улыбчивой Нюши, связь замерла. Басманов, выросший по службе до ответственного работника прокуратуры республики, приезжал к товарищу раза три. Гордий скучно принимал гостя, вообще, показалось Басманову, тяготился им, как и лишними людьми в квартире, где некогда так весело, просто, душевно хозяйствовала Нюша. Видно, горе его убило, память воскрешала все новые подробности такой тихой, очень душевной, совместно праведной жизни, он не мог жить без Нюши. Все без нее не устраивало, всем он лишним теперь тяготился. В свои шестьдесят три он остался по сути один. Три сына его служили в армии, разбросала их военная судьба.

Ему вдруг очень захотелось побыть рядом с Басмановым. Он давно был одинок. Никто ему давно не говорил добрых слов. Да и не случайно позвонил он к Басманову. Надо посоветоваться по поводу подделки действительного прохождения по инстанциям жалобы Дмитриевского. Да кое-что еще было.

Стареет и Федор Басманов. Стареет генерал. Что же, не такая легкая теперь генеральская жизнь. На работе — день и ночь. Другая теперь милиция, другая прокуратура. Обнаглел вор, убийца. Законы для него и раньше были не писаны, — теперь-то такое пошло!

Но, видимо, Наталия позвонила мужу на службу, и когда Гордий нажал на звонок, думая, что теперь выйдет к нему Наталия, а Басманов придет потом под вечер, вышел-то Басманов.

Шумно завел гостя в дом, шумно усаживал. Потом достал откуда-то коньячка, закусочки. Басманов уж давно понял, что друг его приехал не праздно — с каким-то делом. И когда Гордий сказал: «Ты выслушай меня, Федор, и не перебивай», улыбнулся.

— По Дмитриевскому опять, что ли?

— Ну спасибо, что помнишь. Другие-то и тех троих, которых к расстрелу приговаривали, и его давно позабыли.

— Ладно, не обижайся. Звонили же из Москвы. Что ты там, по его делу.

— Ладно, ладно! — обидчив был Иван Семенович. — Ладно… Я, конечно, ездил и папки все выворачивал наружу. Ведь много тогда документов пропало. И все на пользу следователю. И не на пользу мне, Федор.

Так вот… Суд, на взгляд Гордия, обошел в приговоре и время убийства. А между тем, совпадающими показаниями свидетелей, проживающих в районе, где был обнаружен труп, — они слышали крик убитой, это время установлено с достаточной точностью. Свидетель, некто Москалец, например, услышал крик во время трансляции по радио спортивных новостей. Он утверждает, что это было около 23 часов 35 минут. — Гордий жует жвачку, голос его бесстрастный, но уже вроде не рад, что рассказывает, — понял: ну к чему это товарищу генералу, обремененному не такими пустячными неточностями? У него — миллионы спасенных государственных средств, изощренность невидимых преступлений, до которых докопаешься лишь с самым мощным микроскопом. — Так вот, — скучно теперь поясняет, — время трансляции спортивных известий установлено справкой Радиокомитета. Оно совпадает… Это время впрочем не противоречит и выводам экспертов: смерть наступила не позднее 24 часов. После получения Иваненко черепной травмы она могла прожить не более 15–20 минут…

«Что же он этим хочет сказать?» — силится понять Басманов. — Вот, оказывается, что! Убитая встречалась со своей подругой на Клочковской улице, по выводам суда, в 23 часа 30 минут… Ага, понятно! Это обстоятельство решительно опровергает выводы суда. Согласно им Дмитриевский и Романов догнали Иваненко в Криничном переулке, вновь попытались уговорить ее — прекратить преследования Дмитриевского: он же женится!.. Погоди, погоди! Они ее уговаривали, просили не сообщать письменно Дмитриевскому на работу — он ведь вот-вот должен был уехать в Ленинград! Всякая аморальность ему бы помешала. Они ее уговаривали… Сколько? Две минуты, пять, десять? Романов потом пошел домой. Остался один Дмитриевский. Он стал один ее уговаривать. Убитая встретилась с подругой в 23 часа 30 минут, ей около двадцати минут понадобилось на дорогу в этот Криничный переулок. Когда же они ее уговаривали, вначале вдвоем, а потом уговаривал Дмитриевский один? Но смерть наступила в 24 часа! — Гордий волнуется, как ребенок. Он хочет, чтобы его поняли. Однако и так понятно. Концы с концами не сходятся у суда.

Гордий неожиданно умолкает. Он вдруг чувствует, что его плохо слушают. Он издерган, все ему кажется не так. И он зловеще произносит:

— Зря я к тебе приехал, Федор. Прости.

— Ты что?! — не в шутку обиделся Басманов. — Как раз я очень внимательно вдумываюсь в то, что ты говоришь.

— Вдумываешься! Не лги мне. — Гордий ощетинился, лицо его исказилось. — Ты думаешь про другое. Мол, удивил Иван! Ты думаешь о последнем разоблачении жуликов, которым покровительствовал… Жутко даже сказать, кто им покровительствовал!

— Об этом я еще надумаюсь.

— А о Дмитриевском, как только расстанемся, сразу и забудешь. Ведь так?

— Не знаю.

— А знаешь, как невиновному думать, скажем, о расстреле?

— Не городи чуши.

— Над Дмитриевским висел расстрел.

— Я дело не изучал его.

— Конечно, что там для миллионов какой-то Дмитриевский! Тьфу — и растоптали.

— Ты стал невыносимо злым.

— А ты читал дела Захвата, Улесского и третьего, не помню! Как же его фамилия? Не помню! Убей! Видишь, память какая дырявая стала! Убей, не помню… Так парней приговорили: к стенке! А они были не виноваты. Они же шли по делу убийства Иваненко. Ты стоял у стенки ни за что?

— Ты всегда берешь крайности.

— А я тебе говорю: не стоял! А они уже стояли! И Дмитриевский это знал. Он знал, что они стояли. Они стояли тогда, точнее после того, как не признали убийства. Им доказали. Доказали в кавычках….

— Прости, Семенович! Я действительно был не причастен к тому делу, не изучал его.

— Я тебе, как человеку, гражданину, говорю: выводы суда по этому вопросу находятся в прямом противоречии… Прости за бюрократический язык! В противоречии с фактическими обстоятельствами, установленными во время судебного разбирательства.

— Ты же был в Москве, милый мой! Неужели там это не доказал?

— Москва… Федор! Не глупи! Не та ныне Москва. Совсем не та.

— Но люди те.

— Ошибаешься. И люди не те. Все теперь по-другому. Раньше нас ругали, кто-то нами руководил… А теперь никто никем не руководит. И никто ни за что не отвечает. Я стучался в Москве в такие двери… И не снилось мне!

— Гляди, у себя вот наведем, по-другому жить станем.

— А я не верю нашим молодым.

— За то, что на пенсию выперли?

— Не надо иронии. Не за то. За другое. Сейчас столько нахлынуло на молодых… Про таких обездоленных они и забыли.

— Ну ты один помнишь! Невинный, черт возьми! Но я и ты не суд. Суд состоялся. И нечего кричать. Доказывай!

— Как?

— По закону. Доказывай по закону. Я с твоим начальством молодым, разволнованным, разговаривал. Ты все норовишь через голову! Приехал, даже не поставил в известность это молодое начальство, что ты жалобу нашел, не так оформленную. И что? Убедишь?

— А нет?

— Да он опять откажется. Ты думаешь… Они, молодые, чувствуют, может, в этом лучше нас… Три последних дела, чем закончились? Прибавлением срока, милый ты мой друг! Это же секут молодые! Они потому и разводят руками. Один раз Иван Семенович вывел из-под вышки. Второй раз… Играет судьба! Вдруг — вышку снова прилепят?

— Управляют нынче молодые да ранние подследственными, одно скажу!

— Опять двадцать пять! И Дмитриевским, и Романовым управлял, по-твоему, следователь?

— Да, управлял следователь.

— Логика? Зачем ему это? Впрочем, ты уже сказал: выслужиться. Но это же риск. Понимаешь, служака, карьерист не пойдет на такой риск. Побоится.

— Я тоже так поначалу думал. А правда в другом. Мы вот сейчас оглянулись. Очень правильно сделали. И то не так было, и это можно было подтянуть. Расплодили сами же своей нетребовательностью друг к другу, а в первую очередь нетребовательность к себе, и бюрократизм, и обывательщину, и, прости, нового служаку. Для него, такого служаки, важен результат. Он понимает, что безрезультатность сродни бездеятельности. Вот и пришли к нам только результатники. Самое страшное, что есть. Во что бы то ни стало результат. Так воспитывали его, так наставляли, к тому вели.

— Целая философия.

— Да, Федор. И ты за это спрашивал, за результатность, строго. Что же произошло с делом Дмитриевского? Он шел после Захвата, Улесского… Погоди, в самом деле — как третьего? Ведь его к стенке ставили! Погоди!.. Не помню. Отпустили парней — они в один голос заявили на суде: «Не виноваты!» И вот приехал следователь Меломедов. Громкая у него приставка по особо важным поручениям. Пригляделся, ухватился. И победил.

— Меломедова я лично знаю.

— Верно. Серьезный малый. Но зачем серьезный малый то и дело повторял Дмитриевскому? Если ты убил преднамеренно, не зная ее, для своих прихотей — вышка. А если она была твоей любовницей, то не вышка, а тюрьма! Как это понять?

— Просто. Он уже понимал, что Дмитриевский убийца. Лишь отпирается.

— Молодец ты, Федор. Вот я и говорю. Все заторопились к результату. К хорошему результату помчался и Меломедов. Он захотел, чтобы Дмитриевский признался в совершенном убийстве. По плану Меломедова. Дескать, пусть ты и не убивал, а сознайся, что убил. Этим ты спасешь себя — тебя хотя бы не расстреляют. Главное — нашлись такие, в системе нашей имею в виду, которые поощряют Меломедова. Давай, давай! Быстрей тяни на раскрытие дела. Ведь общественное мнение бурлит: «Вы же недавно судили и приговаривали невинных людей к вышке! Слава богу, нашли убийцу!» Загипнотизированные чинуши, мы все, обрадовались лучшему исходу. Зачеркнули судьбу одного на потеху и радость требующей публики. Меня, адвоката, затоптали!

— Тогда истина восторжествовала. Тех, троих, отпустили, — нахмурился Басманов.

— Но они же признавались, что убили! И теперь я тебя спрашиваю, тебя! Может Меломедов заблуждаться как человек, подчеркиваю — молодой человек? Может? Жаждущий славы, чинов, наград. Может? Ты ответь мне, если я пришел к тебе как к товарищу, как к человеку!

— Не-е знаю. Был суд. Он вынес приговор. Ты его обжаловал.

— Не знаешь! Мы даже себе боимся сказать, что человек, которому доверено судить и казнить, может и ошибиться. А куда уж, об ошибке если зайдет речь, когда копнем с сомнением решение куратора такого Меломедова! Мы просто и не сомневаемся: лишь он один способен на объективный разбор ситуации!

— Я куратором у Меломедова не был.

— Но ты был куратором у другого следователя. Я потому и приехал к тебе. Я бы не приехал. И начал я не сразу. Это понятно. Ты был куратором у следователей, ведших дело Павлюка. Он двенадцать раз, по-вашему, нападал на жертвы. Я это враз вспомнил на вокзале. Точно молнией озарило. Тогда указывалось в частном определении, что не все, совершенные Павлюком преступления, были установлены. Вы тоже торопились?

— Павлюк расстрелян. И ты это хорошо знаешь. — Лицо Басманова посерело — он не любил слово «расстрел».

— Остался, однако, его дружок Гузий, — с торжеством сказал Гордий. О нем я и вспомнил!

— С этого, Семенович, и надо было тебе начинать. Тем более…

«Жалко тебя разочаровывать», — с болью подумал.

…Басманов вспомнил Павлюка. Метался по камере, плакал, кричал:

— Я один к вышке, да?! Зови опять следователя!

Закон охранял это ничтожество до последней минуты. Следователь Мирзоян пришел. Тогда он упоминал и об Иваненко.

Двенадцать доказанных случаев Павлюк принимал, а насчет Иваненко — по самую последнюю минуту — все отрицал.

— Шьете новенькое дело? — кричал он, бегая зелеными небольшими глазками по лицу следователя. — Не трогал я вашу Светку! И в гробу я ее видел в белых тапочках!

Следователь Мирзоян, небольшого роста смуглый мужчина, уже десять лет выполняющий свою тяжелую работу, спокойно осадил:

— Сядьте! Вы и другие жертвы отрицали.

Павлюк лишь на секунду съежился, руки его тряслись от ненависти.

— Вы думаете легко, да? Сразу во всем… Сразу!

— Мы вам по капельке доказали, как вы страшно и паскудно жили. Опровергните хотя бы один факт. Вы не сможете этого сделать. Потому что вы все делали, все делали! Понимаете, делали! Но, сделав, вы думали, что мы не найдем доказательств. Когда мы предъявили вам их, вы и тогда отрицали. И теперь вы кричите… Мы полностью уличили вас… Вы отрицали…

— Ну и отрицал!

— И что же вышло?

— Вышло, что ты, мент, ушлый больно. Припер! А куда денешься! А с этой Светкой хоть сколько припирай — нет, не я! Не знаю!

— Тогда зачем позвали? — спросил спокойно Мирзоян.

Павлюк опять съежился, глаза его снова забегали.

— Почему я один? Почему? Вы других потрясите! — сказал, наконец.

— Кого, например?

— А, например, Гузия, дружочка моего бывшего. — Он осклабился, большие его зубы обнажились. — Скажу вам одно… И это таить не буду… Как-то мы вечерком, после всякого такого, разного и прочего, то есть времяпровождения, зашли в кафе. Там пиво, водочка… Гузий, оглядываясь, залыбился. Улыбка, конечно, не для кино, этакая такая… Я, говорит, тоже не хуже тебя! Деваха была — о'кей! Совсем… чистая. В баньке попарилась… И так далее. Я, говорит, за ней охотился похлеще, чем ты за иными… Вот так…

Все это Басманов вспомнил. Дело Павлюка он глядел недавно, тщательно. Как же это? Банька, банька… Иваненко-то шла из бани!..

— Ты сам догадался насчет Павлюка и Гузия? Или в Москве кто подсказал?

— А разве это имеет значение? Видишь, как ты рассуждаешь! У тебя нет и не может быть проколов! Результат. Тоже результат!

Басманов болезненно сморщился:

— На Гузия у тебя надежды невелики. Нет его. Сволочь, покончил с собой. В камере. Не уберегли.

— Выговором отделался?

— Выговорякой. Строгим.

Удар был чувствительным. Он хотел потребовать нового допроса Гузия. Он знал, что Басманов, который наблюдал за делом Павлюка и Гузия, не так просто и отдаст его в руки нового правосудия. Чем же думали раньше? Если Павлюк точно сказал, что Гузий когда-то убил молодую женщину, шедшую из бани, изнасиловав ее перед этим, то почему же не было доведено это хотя бы до Гордия? Один город. Один суд. Дмитриевского приговаривают тоже вначале к расстрелу. Потом ему расстрел заменяют одиннадцатью годами… А Павлюк рассказывает, что Гузий изнасиловал и убил еще одну девушку!

Он нащупал машинально в боковом кармане блокнот, нашел номер телефона Мирзояна. Долго гудок вызывал его. Но — молчание.

«А этот лопух сидит и терпит», — проскрипел Гордий зубами, повесив трубку.

Усталость брала свое. «Надо поесть», — подумал он, вспомнил, однако, что ел у Басмановых. Но обиженно насупился: лучше бы я не ел у тебя! В какой-то степени он винил во всем теперь и Басманова. Что так получилось с Дмитриевским.

Расположился в столовой. За столиком, где сидел мужчина лет сорока. Он взглянул на него. Мимоходом этак. Но мужик сказал:

— Давай помоги… — кивнул на бутылку. — И приглядись!

— Волков?!

— Именно! Я самый и есть… Может, по этому случаю, а?

— Не надо, Волков. Неужели и так плохо? Свидились, видишь, на свободе.

— Да мне-то неплохо! Ты ведь меня тогда спас. Только ты и верил, что я не такой и сволочной.

— Вы тогда все брали на себя.

— Ты и догадался! Остальные… Им что? Главное — признается. И все такое прочее. Чего еще, мол? Лишнее все! Заседать, голосовать! А ты… Ты самый для меня дорогой человек был и есть. Я тебе ни рубля не дал…

Гордий сморщился:

— Ну зачем? Неужели вы думаете, что от этого… многое зависит?

— Именно от этого! Не будь ты наивняком!

— Но вы же для меня… Ну были тогда человеком! Ведь защита…

— Это, может, один раз и было. Везде же по-другому. Везде — взятки!

— Неверно! — воскликнул Гордий. — Неверно! Я знаю сотни моих товарищей… Только — истина! Поверьте, большинство честные.

— Святые вы тогда. И это так, отец! Но что это для нас главное можешь не сомневаться. Я по тебе потом и жизнь примерял. Я всем — а прежде себе! — говорил: врете, самое главное правда! Таков он, человек наш. Он терпит, мучит себя, а правда для него — все. Я там таких знатоков видел, тоже есть чистые. Они мне то же самое. И хорошо, что я тебя опять встретил. Ты еще работаешь?

— Да. Потихоньку.

— И работай. Не уступай! Я что хочу сказать… Про этих, иных молодых! Их жареный петух в одно место не клевал. Все далось легко. Не знают, как плохо устроен человек в своем нутре. Им кажется, что только скажи и все должно быть по ихнему. Э-э, не так это! Сложно! Порой-то вообще — непонятно. Я вот теперь слесарь. Скажу, высокого разряда. А рядом со мной живет гражданин, в утильсырье копается. Иногда на рыбалку берет меня. Я ем там колбаску за двадцать копеек, а он — за девяносто, а то и рубль. Хата у него — дворец. А моя половина — маляр высокого разряда, себе — некогда, а ему — художественно… По правде это? В последний раз говорит мне этот хмырь: «Давай ко мне!» Сколько, говорю, дашь? Ну поначалу, отвечает, — пару червонцев в день.

— Я всю жизнь больше двухсот не имел. И — жил.

— А моя сеструха бы не согласна была. Она, сеструха, говорит: «Дурак!» То есть, она хочет этим сказать, что все мы жили и живем — не так!.. Не знаю, сеструха — одна, жинка — другая. Живут с моей жинкой — как кошка с собакой… А я — боюсь! Боюсь… Новой этой жизни — боюсь… Я боюсь не рэкитиров там разных. Я боюсь, что сперва дадут, а потом за всякую ерунду сажать станут. Я видел таких там тоже… С мозгой человек, шурупит — не так шагнул и они его — трах по кумполу! И — садят, садят! Не высовывайся! Еще не ясно — кто из них кого… Думаю, чтобы засветились миллионы… Для этого все у нас и открывают. Но у нас нельзя жить так, как там, в Америке или у немцев. У нас народ хороший, а эти все… ну ворюги, хапуги… Они — жестокие! Они — смерть на смерть!

Гордий только теперь заметил, что Волков на хорошем подпитьи.

— Не веришь? Я что там увидел… Я сказал этому, из утильсырья… Слушай, сказал, ты бы там «шестерочкой» бегал… Ты толстенький! Лапу бы лизал — как попу лижут!.. Да там… там, отец, — разнузданность… Старик один сидел, за убийство жены… Он верующий… Он сказал, что это и есть ад… Да как же с такими, ежели они придут… а они придут, ибо у них гроши… Как же с такими мы жить будем? Вы-то… Ну эти подонки, которые кровь пили из народа… Эти полиглоты… Они хоть играли в честных, хотя дерьмом вонючим были… А эти!..

Волков упал головой на стол и заскрипел зубами.

— Эти, отец, перегрызут нам глотки… Всем! И полиглотам, и малярам, и слесарям… Себя мне не жалко! Мне мою половину жалко… Она вторая была после тебя, которая поверила… Певунья, таких поискать! Заставят, ежели попадется… Нет, нет! Нет!.. Что вы наделали! Что вы наделали!..

Пошатываясь от усталости, брел Гордий по своей темной рабочей улочке. Боже, боже! До чего мы всех довели! И этого, и того… И подвели Дмитриевского, и подвели Свету Иваненко… Мы врали, выкручивались… Но сразу успокаивались. Лишь бы вранье было солидным. Все чтобы — в ажуре. В ажуре — приговор. В ажуре — бумажечки. В ажуре — Дмитриевские. Плачет, а сидит. Не хочет никакого пересуда. Вдруг — вышка. В этом мерзостном мире «правопорядка» — вышка вырвется вдруг и навсегда…

…Первый раз на суде Дмитриевский сказал во всеуслышание:

— Я не виноват! Я не убивал и не насиловал…

И суд удалился на совещание. И громыхнуло!.. Статья такая-то, пункт такой-то!.. Приговорить к высшей мере наказания!

Но это ведь Гордий учил Дмитриевского сказать правду, только правду и ничего иного. И — расстрел!

Тогда сам же Гордий пошел на уступки. И он стал учить Дмитриевского врать. Скажи пока, что действительно знал Иваненко… Как учил тебя следователь! Чтобы временно оттянуть приговор! Скажи… Пойди на уступки! Им — на уступки… Они же, если говорить откровенно, озверели. Они же дважды тогда приговаривали к расстрелу тех троих! Они… Ну пусть персонально не они — другие, они же приговаривали. И что потом говорили? И сейчас приговорили — ползти на попятную?! Еще раз?!

Гордий уговорил их, он доказал им, и они пошли на попятную в третий раз. И в третий раз отменили вышку. Если бы нашелся аналитик, он бы им врезал, всем этим судьям, приговаривающим к вышке, а потом ползущим назад! Тогда, я спрошу вас, что же вы за судьи, господа судьи?! Что же вы за убийцы, если приговариваете к вышке, ставите к стене, а потом, оказывается, ползете назад?!

Гордий, рассуждая так, шел темной улочкой. Будьте вы прокляты, говорил он, — я связался с вами! Мне стыдно!

Но тут он вспомнил Дмитриевского, вспомнил… Нет, он вспомнил одну деталь. Деталь была — ничего себе! На предварительном следствии шла речь о версии Дмитриевского, которая касалась его свидания с Иваненко. Свидание он якобы назначил Иваненко на 22 часа. Иваненко, кстати, в тот день на свидание не собиралась. Она собралась в баню и даже приглашала мать, тетку и своих подруг Мамонову, Карьерскую и Зимковскую пойти вместе с ней.

В подтверждении возможности пребывания Светланы между 22 и 23 часами 30 минутами и в бане, и в саду имени Шевченко, где было назначено вроде свидание (он мыслил теперь языком юридическим, каким обычно писались протоколы, допросы, показания), суд ссылается в приговоре на то, что поездка трамваем до вокзала продолжалась 12 минут и что на возвращение из сада имени Шевченко ей также, выходит, требовалось 12 минут.

«Но при этом суд в своем расчете упустил время, которое надо было затратить на дорогу от Южного вокзала до места предполагаемого свидания в саду имени Шевченко…»

Эта догадка мелькнула не неожиданно. Она пришла к нему давно, он ее приберег до пересуда (после вышки), до той минуты, когда вдруг неожиданно для него, может, для следователя, может, и для судей, Дмитриевский заявил, что «ничего разбирать не надо, во всем я виноват, только я один…»

Не потому что Гордию нечего было делать именно теперь (а, собственно, пустой дом без Нюши, этакая тягучая безрассудная ночь), он, тысячу раз до этого проверив практически свою догадку, никому не говоря о ней, решил еще раз все проверить.

Тяжело было думать, что Гузий, этот подонок, «украл» у него самую крупную догадку. Истина умерла вместе с Гузием, может… Ладно! — вздохнул тяжело. — Надо дело делать! — Он еще раз горько посетовал на судьбу, выдавшую ему Дмитриевского. — Докажу, а он в последнюю минуту отговорится: «Я не хочу нового суда. Вдруг — вышка?» Неужели эти молодые люди так всему покорны? Неужели они до безрассудства деловы, расчетливы? Все взвешивают, по полочкам все выкладывают… И лучше десять лет колонии, чем вышка. Где, когда мы их упустили, этих расчетливобесхребетных людей? Ведь за истину их отцы, деды шли на эшафоты, сражались беспощадно, выиграли последнюю войну! Их не соблазняли посулы прохвостов, которые выстраивали версии, одну страшнее другой. Они бились за свое собственное достоинство, умирая говорили «да», если это «да» соответствовало истине. Ведь так даже страшно защищать! Человек прежде всего — собственный защитник! Первый для себя защитник. Его совесть, порядочность, его храбрость, его умение защищают его. Защищают прежде всего. Как же можно «уговориться»?! Как можно поддаться соблазну, попрать истину?!

4

Гордий дошел до остановки «Совнаркомовская», ближайшей остановке к саду имени Шевченко, сел в трамвай. Было 23 часа 30 минут. К вокзалу он приехал в 23 часа 48 минут. Он дождался троллейбуса, поехал опять в сторону «Совнаркомовской». 16 минут! Это не считая времени на ожидание троллейбуса: интервалы между троллейбусами и трамваями в эти вечерние часы были достаточно велики.

«Сохранилась ли справка трамвайно-троллейбусного управления о продолжительности поездки по маршруту?» — спросил он у самого себя. И сразу ответил: «Конечно, сохранилась». Он недавно глядел эту справку, помнит. Другое дело, многие бумаги — как испарились, но эта была. Он видел ее. «Конечно, сегодня могут быть другие скорости у транспорта, забеспокоился он. — Но неужели скорости упали? Нет, такого еще в практике не наблюдалось. Тем более, по этому маршруту, по утрам, да и в это время, едут рабочие трех заводов, заводы крупные. Люди всегда спешат. И трамвайно-троллейбусное депо, конечно же, с этим считается».

«Все случайно, все случайно, — гудело в уставшей от тяжелых сегодняшних забот голове. — Тогда — думай! Думай! Еще и еще раз думай!»

Подумав о Дмитриевском, его возможном отказе, он опять нахмурился, но стиснул челюсти. Он еще тогда, когда пришел домой из суда, понял, что дело Дмитриевского — не только его, Гордия, поражение. Если человек не поверил в закон, значит он не поверил в людей, которые были рядом. А сколько их, этих людей! Во-первых, работники милиции. Гордий помнил все фамилии их, причастных к делу Дмитриевского, было, если по счету, шесть человек. Все эти шесть человек… Именно против них, — Гордий сузил гневно глаза, надо возбуждать, при нормальном исходе дела, уголовную бумагу. — Он сказал несвойственное ему слово — вместо «дела» бумагу… Они, эти шестеро, причастны к судебной «ошибке». — Гордий теперь, как никогда, верил, что это была ошибка. — Их обязательно приговорят к различным срокам лишения свободы… Далее — судья и его коллеги — заседатели. Они просто не пожелали докопаться до дела, то есть — до истины. Гордий им и советовал, и уговаривал их. Им в будущем никогда не доведется судить людей. А прокурор? Человек, который обязан прежде всего стоять на страже закона! И ты, дорогой, нарушил закон, и ты будешь приговорен за это к исправительным работам. Обязательно!

Следовательно, Дмитриевский не поверил всем! Но он не поверил и тебе! — воскликнул Гордий. — А, не поверив, стал лгать, оговаривать себя. От хорошей жизни? Перед ним стояла все время эта «вышка». Ее внушил Меломедов. Дмитриевский и в самом деле подумал: «Все. Все. Все доказано…»

Гордий бы мог разубедить его. Он бы мог… Нет, нет! Это вещи несовместимы — мог и не смог… Даже заикаться не моги, от чего ты мог, а не смог! Ты что-то тогда, в какой-то миг упустил. И Дмитриевский тебя успокоил: «Все верно вы говорите…» А сам уже тогда решил «признаться» на суде. А перед самым главным, когда следователь Меломедов «уговорил» Дмитриевского, что именно «признание» окажется его спасением, ничто иное, все остальное бессильно, — Гордий не смог силой истины, силой логики доказать, разубедить Дмитриевского, что все не так! Есть преступление. Если ты его не совершал, то его совершил кто-то иной, и обязательно этот «иной» должен за это ответить.

Но тогда Гордий… В те дни хлопот по защите (Гордий сказал об этом потом Басманову, и то — как верному старому товарищу), именно тогда умирала дорогая Нюшенька. Дело — конечно, прежде всего. Ах, смешно! Чистая светлая жизнь ее как бы заставляла биться за невинно взятого под стражу Дмитриевского и его брата. В своем состоянии, однако, Гордий где-то пропустил момент, когда Дмитриевский и вовсе сломался. Он до этого был хил, как говорят жесткие товарищи, признающие этаких шумящих и защищающихся до последнего себя следственников. И он, увидев, что Дмитриевский, как-то безучастно ставший отвечать на вопросы Гордия, не сделал должных выводов. Он думал о жизни и смерти Нюши, так на глазах угасающей, тихо угасающей, угасающей безропотно, без крика и сожаления, что она его оставляет одного. Она всегда была в курсе его дел, она всегда ему помогала и словом, и делом, и советами. И тут он оставался один, и уже тогда наметились у него нелады с молодым начальством, выдвигавшимся пока в слухах кулуарных, тут шло дело Дмитриевского, кружилось, запутывалось. Дмитриевский сник, побелел, стал безразличным, а он, Гордий, метался между смертью дорогой Нюши и между сдавшимся на чью-то милость Дмитриевским. Он, Гордий, еще тогда не знал, что этот молодой человек, закроется руками, как страус крыльями, и станет ждать милости от всех, кто его окружает в нелегкий испытательный час его жизни.

Вот тогда он «упустил» веру Дмитриевского в наш закон! Он — уступил!

Тогда он «заставил» и Романова подыгрывать двоюродному брату.

Чтобы не было вышки. Сказал им: «Вы оба знали Иваненко. Так лучше!»

Вышки во второй раз и в самом деле не было. Было 11 лет Дмитриевскому, 3 года Романову.

Через три дня после суда Гордий шел за гробом любимой женщины, теперь уже мертвой, теперь уже лишь в живых цветах. Плакал оркестр, плакали подруги жены, плакали дети, она часто ходила в соседнюю школу, все им рассказывала: как было, как потом еще было… Они ее, кажется, любили. Потому что плакали…

А эти двое? Невинные? Или это мое собственное заблуждение? Может, я потерял не только чутье — голову? И ориентируюсь не совсем точно? — Так он думал дня через три, когда вдруг понял, что Нюши нет, ее нет на самом деле, и уже никогда не будет, не будет, не будет… и надо все-таки жить, ничего не поделаешь. — Может, они, эти пианисты, доценты, теперь так хитры, так ловки, что не распознаешь? (Романов был доцент, прочили ему великое будущее. Принял приговор молча!) — Вдруг те, кто приговорил их, не ошибаются, а ошибаюсь я?

Непрошенное зло вспыхивало в нем, он сидел при погашенном свете, думал, изредка плакал и радовался тому, что плачет; выплакавшись, он чувствовал себя каким-то свободным, легко было ему вспоминать жену, теперь бы она хлопотала, что-то бы стряпала, он, уткнувшись в бумаги, ей что-то бы читал… Это все повторялось в нем, а потом неожиданно стали появляться они — Дмитриевский и Романов. Все было с ними с каждым разом сложнее, и он чувствовал, что не прав, говоря о них, пианистах, доцентах, так обывательски зло, беспричинно обвинительно, грубо и глупо.

Шло потом еще время. Он переворачивал бумаги, говорил и говорил с людьми, которые были причастны к делу. Он приказывал уже себе: «Думай о них! Думай об этих двоих» (то есть об этих Дмитриевском и Романове, этих двоих — талантливых ребятах, осужденных и во второй раз вот так, на его взгляд, несправедливо). Думай о них даже лучше, чем они есть! Так должен поступать истинный юрист, адвокат, защитник!»

И он находил новые доводы, чтобы сказать о их невиновности, он был уверен, что они невиновны.

После того, как он выписался из больницы, — немедленно продолжил «копание» в этом, как теперь уже многие уверяли, гиблом деле.

— Вы, Иван Семенович, зря это опять, по новому кругу затеваете… Вы лишь поглядите, сколько против вас!

Силы были, конечно, неравны. Он — один. А тут… Тут и милиция, и судья, и заседатели, и прокурор…

Он шел пешком от остановки «Совнаркомовская» до Каскадной лестницы в саду имени Шевченко (так называемое место свидания). Девять минут. Это, вспомнил (многие страницы протокола знал наизусть), — установлено и протоколом «воспроизводства обстановки и обстоятельств события».

«Таким образом, — вновь перешел на свой, юридический язык, — без учета времени на ожидание транспорта, убитой понадобилось бы для прибытия с вокзала на место свидания не менее 25–27 минут, а с учетом ожидания транспорта, во всяком случае, не менее получаса. Следовательно, из времени в полтора часа, бывшем в распоряжении убитой, на преодолении пути от Клочковской до вокзала, от вокзала до сада и оттуда до встречи с одной из свидетельниц на Клочковской, нужно было затратить около одного часа. Чтобы покупаться, одеться, — всего 30 минут? Нереально! Обвинительная версия, по которой свидание и спор между Дмитриевским и Романовым в саду заняли около часа, явно опровергается!»

«Думай! Думай! Анализируй!» — «Плюнь! Опять попадешь в больницу», тем же голосом возразил в нем кто-то.

«Следователь настаивал, чтобы я доказал свою «спасительную» версию о длительном знакомстве со Светланой Иваненко, но поскольку я ее не знал, то ничего самостоятельно сказать не мог…»

«Дома у Светланы никогда не был, с ее родными не знаком, разговора с ней о ее родных не заводил, подруг ее не знал — она меня с ними не знакомила… Да и как могла знакомить, когда ее, Светлану Иваненко, я никогда не знал…»

«А ты говоришь — плюнь! Кто же тогда, как не ты? Это же подло уйти теперь в сторону!»

«Перед описанием расположения дома и обстановки Иваненко, со мной разговаривали неоднократно в разное время… Потом надо было описать дом и обстановку. Я уже сказал: там никогда не был и расположения мебели не знал, поэтому отказывался описать все, ссылаясь на плохую память. Следователь помогал мне, но я старался уйти от детального описания. Следователь задавал наводящие вопросы. Только после того, как я посмотрел план, который мне показали, я его потом нарисовал…»

Память работала мощно, в адвокате спорили два, не уступающих друг другу человека. Они друг с другом не соглашались. Но память, воспроизводившая признания Дмитриевского, признания в его пользу, работала и работала, заставляла Гордия забывать о собственных противоречиях, противоречиях внутри себя, и он «заводился», все с большим и большим прозрением видя, как Дмитриевский сам лез в петлю, не понимая того. Он уходил от вышки, но он шел к длительному сроку наказания. По сути и Гордий, отступая, вел их к этому.

«Затем мне предстояло нарисовать словесный портрет Светланы Иваненко. Это было для меня трудным делом, так как я ее никогда не видел. Долго я отделывался общими фразами, называя такие приметы, которые можно сказать о любой девушке. Но потом меня прижали, и я, по намечным подсказкам следователя, описал приметы: рост средний, фигура изящная, щеки пухленькие, подбородок полненький, губы средние, миловидная, прическа пышная, характерных особенностей нет. Цвет глаз, сказал, не помню…»

«Еще предстояло самое трудное — опознать Светлану на фото. Мне предложили три карточки, и я растерялся. Перед опознанием мне говорили, что решается моя судьба, я должен опознать, иначе не поверят, что я сожительствовал и что убийство — это бытовая драма…

Все три могли подойти к моему описанию. Мне казалось, что среднее фото более всего подходило к тем намекам и попутным замечаниям. Указал на среднюю, но не угадал. Остались две крайние. Растерялся, не знал, на какую указать. Минут 30 думал. Следователь не выдержал и сказал: «Может, тут вообще нет Иваненко?» Прошло полтора часа, понятые стали нервничать. Тогда я решился, незаметно приподнял фото и на обороте увидел подпись, после чего уверенно указал на фото № 3. После этого мне пришлось давать объяснения, почему не мог сразу опознать и убеждать, что это не нежелание, а переживание при виде фото…»

«Гордий, как ты живешь после всего этого? Ну скажи мне! Как? Ходишь, спишь, ешь, дождался, что попал в больницу, дождался, что отправили с незаконченным делом на пенсию…» — «Да я и сам просился! Сам!» — крикнул он злобно. — «Ах вот как!» — «Не путай меня! Не нажимай на меня… Я сегодня… устал. Понимаешь, устал! Отстань… Поговорим завтра…»

— Гражданин, вы уже делаете на маршруте пятую ходку. По одному билету, гражданин!

— Разве? Простите…

— Платите, платите штраф, гражданин. Я специально за вами следила. Вы вроде и не пьяный. Рубль платите. Иначе сдам, гражданин, в милицию.

Он отдал рубль и вышел на остановке.

— Гражданин, это последний трамвай, учтите.

Голос кондуктора подобрел.

— Садитесь, гражданин. И возьмите назад свой рубль. А мне квитанцию отдайте.

Махнул рукой: мол, езжайте.

Кондукторша пожала плечами.

— Может, какой сдвинутый, — вздохнула. — Шепчет, шепчет, шепчет… Чего шептать? Шел бы домой, лег спать… Или читал бы газету…

Полгода назад он был в этом доме, именно от этого дома он ушел тогда как бы с занозой в сердце. Он говорил молодой красивой женщине все, что думает. Он говорил: «Вы не имеете права молчать сами, не имеет права молчать ваш муж. Он не виноват. Понимаете, он не виноват. Но разве может невиновный человек сидеть? Вы скажите мне: может? Или не может? Я вышел из себя, простите. Но ваш муж не помогает мне. Только я что-то начинаю разумное тянуть, ваш муж немедленно отказывается, он твердит: «Я убил!» До каких пор это будет продолжаться? Можете хотя бы вы помочь мне? Вы, вы, вы! Можете вы поговорить с ним при свидании и заставить его быть стойким, не тюхтерей, не слабеньким? Пусть, наконец, он станет мужчиной, черт его подери! Сколько в бумагах лежит его настоящих показаний, где он страстно доказывает, что не является убийцей! И это правда, а не то, что он вдруг утверждает, чего-то напугавшись, что он — убийца…»

Именно она, эта красивая женщина, заставила тогда уйти его, уйти с занозой в сердце. Именно она сказала: «Он есть. Но его может не быть. Я все десять лет, изо дня в день, буду ходить к нему. Пусть он живет. Я не верю в законы. Если вы говорите, что он не виновен, то почему он сидит?»

Именно тогда, когда она показала ему на выход, он вышел и почувствовал: у него под сердцем заноза. Она шевелится, шевелится, шевелится. Она набухает, набухает. Он тогда пошел к автобусной остановке, у него поплыли круги в глазах, потому что под сердцем уже так все взбухло, что дошло до глаз, до рта, он задохнулся и упал…

Что было дальше, не помнит.

Очнулся в больнице. Старый врач, с которым он давненько был знаком (как-то шло дело об убийстве, этот врач был экспертом по делу) улыбнулся ему дружески и, потрогав за плечо, сказал:

— Ну, дружище! Выкарабкались вы с того света… Мудро!

Ему хотелось что-то сказать в ответ, хотелось заплакать: если бы вдруг так и Нюша смогла выкарабкаться! Но тут же он вспомнил все. Как шел от жены Дмитриевского. И что она сказала ему тогда. «Я не верю в законы!» Вот ведь как! Он скривился, словно от зубной боли. Врач обеспокоенно стал щупать пульс.

— Укатали и тебя, Иван Семеныч, — насильно улыбнулся. — Пугаешь!

Несколько долгих месяцев он тревожно думал больше всего о жене Дмитриевского. Боже! В молодые такие годы… И это есть людское счастье ждать десять лет? После того, как на него обрушилось, после того, как его обвинили?! Он имел любовницу, он убил ее… Эта женщина — жена — сама рассчет? Или она так любит его, что на все махнула рукой? Лишь бы он был! Лишь бы его не стали теребить и не пересудили на высшую меру наказания… Может, она ему и внушила все?

Несколько долгих месяцев он думал обо всем на свете — о Нюше, о сыновьях и внуках, и об этой красивой женщине… Он потом ходил, глотал пилюли, принимал разные процедуры. И несколько месяцев перед ним стояла красивая женщина, которая собиралась ждать своего мужа десять лет, ходить в тюрьму изо дня в день, если это будет возможным, и все это время не верить ничему: ни нашим законам, ни нашим адвокатам, ни тюремному начальству…

Теперь он шел к этой женщине вновь.

На стук его сразу же открыли.

Женщина была не одна. У нее в гостях был один из свидетелей, проходивших по делу об убийстве, — некто Боярский. Он был со своей миловидной, вызывающе презрительной к адвокату, женой. Видимо, она не могла простить ему, что дело Дмитриевского им проиграно. Ни жена, ни Боярский с адвокатом не поздоровались по-человечески. Лишь холодно кивнули ему.

Гордий сразу увидел перемены в красивой женщине — жене Дмитриевского. Она вот-вот должна была стать матерью. То есть она через некоторое время должна была стать матерью. Живот ее не выпирал так резко, чтобы можно было определить: вот-вот ждет ее родильный дом, будет наследник или наследница…

Под сердцем вновь защемило. Он лихорадочно подсчитал: значит, после него, после прихода его к ней, она поехала к своему любимому несчастному мужу, и там им дали свидание. Если она до этого как-то, может, думала, что ее муж… Ну, что у него была любовница… Что он хотел развязаться с ней… Что все так получилось… Если она так думала, то после разговора с адвокатом, заявив ему, что не верит в наши законы, решила продолжать жизнь, вырастить ребенка, а если потребуется и второго, муж выйдет в конце концов! После его истерических выкриков: «Он не виновен, он же не виновен!» она прониклась нежностью к Дмитриевскому; все, — сказала она себе, — пусть так и продолжается, я люблю мужа, вот и глядите, как я люблю. Белые сны, песенка Пианиста! Как прекрасна и нежна эта песенка! «Пианист, нашу!» Они, эти разные люди, заключенные, признавали его песню. Человечество, точнее часть человечества в лице мужчин, всегда верит до последнего в любовь женщины! И это одно из самых прекрасных чувств на земле. Белые сны! — Гордий, несмотря на хмурость Боярского и его жены, сделал на своем лице какое-то подобие радости, что было замечено женой Дмитриевского.

Она стала вокруг него хлопотать, и это было для него ново. Ведь до этого она, после его поражения на суде, не хотела видеть Гордия.

— Чай будете? — стала спрашивать эта красивая женщина — будущая мать.

— Буду! — весело откликнулся Гордий.

Впервые за последнее время он почувствовал себя счастливым. Нет, недаром он живет. Если после его добрых намерений жизнь продолжается, то это уже хорошо, это прекрасно!

Боярский стал холодно прощаться. Он нервно помогал жене надевать плащ.

— Погодите, — остановил его Гордий, — у меня и к вам есть пара вопросов.

— Ничего я вам не скажу, — крикнул почему-то Боярский, запихиваясь в воротник своего плаща. — Незачем! Понимаете, незачем! — Он раздельно и тягуче произнес последнее слово.

— Идем, Юра! — потянула его жена. — Не заводись… по пустякам.

— А я бы вас про…

— Не надо! — крикнул опять Боярский. — Не надо. Вы слышите, не надо!

Он подошел вплотную к Гордию. Боярский был высок, сутул, нервное его лицо исказилось в злобе.

— Вы, видимо, не поняли ничего… А мы кое в чем разобрались… Это так, так! Все, что идет, все… Нет, не стоит… Все не за нас, таких… Нам даже отказано написать что-то не за своей подписью… Только потому что мы боимся… Да, боимся! Я после Дмитриевского боюсь… спать. Придут и поведут! Но! Погодите! Вы еще будете жалеть, что заперли невинного человека в тюрьму к подонкам! Еще не все кончилось!

— Вот и я об этом говорю, — тихо, но твердо сказал Гордий. — Разве вы не поняли?

Боярский сразу взял себя в руки.

— Вы старик… А нам еще пожить хочется, ясно!

— Да, я старик, — согласился Гордий. — Но мне тоже хочется пожить. Как и вам. Но пока…

— И живите! И дышите! — насмешливо сказала жена Боярского. — А припугнут — лечитесь… Слава богу, ведь лечение… ведь бесплатно!

— Вы неправы. Так со мной разговаривать не следует.

— Пойдем, Юрий! — крикнула жена Боярского. — Ки-ино!

5

Пианист лежал на койке, свернувшись калачиком. После каждого концерта его било, точно в лихорадке. Это пятый концерт за время пребывания в исправительно-трудовой колонии. Пятый за последние полгода. До этого приходилось елозить вне очереди по шершавому, невероятных размеров полу: с убийцами и тут в общем-то не церемонились.

Это время Пианист жил, как одурманенный.

Он еще более полысел. Некогда молодое, жаждущее жизни тело съежилось, стало невыносимо чужим и неприятным. Понуро следовало командам, выполняя порой прихоти самых последних подонков. В числе мучителей был и Сыч. Если его посылали работать вместе с Пианистом, он, тихо издеваясь, разваливался где-то, а вкалывал один Пианист. До последнего времени цена бича, бездельника Сыча, и Пианиста была примерно равной. Сычу отдавалось даже предпочтение: он не убивал бабу, а Пианист — убивал. Дрянь мужик! Девчонку семнадцати годков совратил, падла, попользовался, а потом пристукнул кирпичом в парке. Имел успех у баб. Бацал на своих костяшках, одевал бабочку, костюм, выходил с поклоном и бацал…

И самым страшным было следующее: перед тем, как забрать его, истинного убийцу, Пианиста вонючего, шли ребятки, которые были не виноваты, понял, нет! Ставили их за него, вонючего музыкашку, к стеночке. А он, гад, скрыто в то время жил, новую бабу-красавицу отхватил, женился, не дрогнул, понял, нет? Мускулом не дрогнул! А те парились… Их, троих сразу, к стеночке, за такую суку! Наяривал на своей бандуре. А тех… Это по-честному?

Такие дела, как у Пианиста, — на ладони. Старик-спекулянт, к примеру, пришел сюда из города, в котором жил Пианист. Знал про убийство досконально. Он ходил тогда на его суд с удовольствием. И теперь вспоминал нередко, как сам Пианист сказал: «Я убил!» Он шарахался от Пианиста всякий раз, даже в камере, даже в строю.

— Я что? — кричал. — Я святой против него. Чё там я сделал? Ну торговал кое-чем… И что? Разве всех можно снабдить тем, что у меня было?

Когда к Пианисту зачастил адвокат, у старика случился однажды приступ, как сказал Сыч, бешенства. Старик метался и орал: вот, мол, она справедливость! К убийце ходют, а к нему, старику, почти невинному, и не являются, посадили — и крышка.

Здесь были свои понятия. Единодушное почти мнение: как следователь захочет — так и будет. Но чтобы подвесили убийство — расскажи дураку! Пианист первое время этого не понимал. Он несколько раз в припадке откровения начинал про следователя, который им «диктовал». Глядели на него не только не сочувственно, а зло. Врет! К тому же, всем до единого было жалко девчонку. Росла без отца, одна мать, надеялась на помощницу, а он, падла, сластена, взял кирпич и ахнул. Побоялся алиментов, сволота!

Особенно непримиримо выступал старик-спекулянт. Пункт за пунктом он развенчивал все россказни Пианиста.

Версия об убийстве Светланы Иваненко Дмитриевским (на самом деле, по его словам, которую он не только не убивал, но до этого никогда не видел об этом Дмитриевский неоднократно заявлял) возникла по судебным документам (это Гордий тщательно проанализировал) при следующих обстоятельствах.

Когда отпустили тех, троих, первоначально обвиненных в убийстве, а потом, как оказалось, невиновных, приехавший новый следователь по особо важным делам прокуратуры, возглавивший следственную бригаду, шел первое время — так ему показалось — на поводу у обстоятельств. По версии, уже разработанной, Иваненко должны были убить так: встретили в глухом переулке, она стала сопротивляться, пришлось убить. Но такие «убийцы» уже шли. Их отпустили. Новых нет. А дело не терпит отлагательства. Вдруг мелькнула мысль, и эту мысль подсказала одна из новых свидетельниц: а ведь Светлану Иваненко убил тот, кто ее хорошо знал!

В общем-то вполне нормальная версия.

Убил тот, кого она хорошо, действительно, знала и кто был с ней близок. Во всяком случае, убийца должен быть не посторонним для нее человеком. Он так ухватился за эту версию, что другого уже и не предполагал. Им была выдвинута догадка, что у Светланы был любовник, который и убил ее. Одна из соучениц покойной, некто Щербакова, показала следователю, будто Светлана однажды рассказывала: ей нравится музыкант по имени Валентин. Последовали после этого показания 78-летнего дяди Дмитриевского. Племянник у него не только «музыкант», но и «Валентин». Дядя Дмитриевского — фамилия Печера, по специальности врач, — сказал: племянник, Валентин Дмитриевский, когда-то брал у него для кого-то направление для определения беременности. Так следователь пришел к выводу, что любовником Иваненко был Валентин Дмитриевский, который и убил ее в связи с возникшими опасениями о ее беременности. Тем более, Дмитриевский, музыкант, собирался жениться. Свадьба была, как говорят, на носу. Избавиться от надоедливой, влюбленной по уши Светланы, девушки очень восторженной, до самозабвения любящей музыку (а что стоит игра, естественно, музыканта такого высочайшего класса, как Дмитриевский! Да в него все девчонки консерватории были влюблены!).

— Я был 6 сентября арестован, — много раз повторял поначалу в камере Дмитриевский (он тогда глядел на свое окружение, как на доброе, во многом невинное — его же тоже взяли ни за что). — На протяжении трех дней я категорически отрицал какую-либо причастность к убийству, а затем стал признавать себя виновным. Но поскольку мои признания не совпадали с фактическими обстоятельствами, установленными моим следователем, меня допрашивали и допрашивали… Я отрицал, но дали вышку. А потом…

Уже в тюрьме Сыч спросил как-то:

— Сколько раз тебя, к примеру, допрашивали? Ну в первый раз? Когда вышку впаяли?

— Я насчитал 168 раз.

— Иди ты! Врешь же!

— Не вру.

— Врет все, — скривился старик. Он в это время жил рядом с Пианистом. Меня и то раз двадцать всего допрашивали. А у меня дело — ого-го! Золотишко, да еще кое-что…

Старик не скрывал, что он занимался скупкой золота. Последний раз он скупил золотые монеты у бригадира строителей Богачева. Тот нашел их на чердаке ремонтируемого бригадой дома.

— Как я связался с ним! — охал старик. — Сволочь продажная! Его же засекли. А он уверял, что все в норме… Бес попутал. Жадность!

Своя политика была у старика: этими откровениями (не нашли, псы, где запасец хранится) подыскал он для себя здешних защитников, которые надеялись на его милость — а вдруг откроется? Не с собой же в могилу забирать! Старик жил под двойной, таким образом, охраной, и горе Пианиста было еще и в том, что он навлек на себя неприязнь старика. Старик, поняв, что сидеть ему до посинения, ударился в религию, убийц не жаловал, их ненавидел. Все эти чудеса в решете в отношении того, что Пианист на втором суде сам взял на себя убийство, чтобы не подзалететь под вышку, вызывали в нем отвращение. «Ишь ты! Убил, загубил душу и теперь крутит!» Потом старик верил в закон, который не пришпилит то, что ты не сделал. Человек делает и без того столько, что хватит любому следователю, чтобы упечь его до дна и покрышки.

— Не бреши! — шипел он всякий раз на Пианиста. — Убил — так и говори, что убийца. — Он глядел на тонкие нервные пальцы Пианиста со страхом. Дьявольские пальцы-то! Такими сожмет — сразу задушит! Дьявола это руки, в кровище!

Когда Пианисту предложили сыграть на рояле (это было полгода назад), старик испуганно умолял всех:

— Не глядите на руки, коли станет играть! Бог вас накажет! Он дьявол!

Но и старик уверовал в талант Пианиста. Он слушал его потом внимательно и всякий раз качал головой. «А може, и невинен», — шептал.

Пианист думал, что никогда уже не сможет играть. Он заплакал, когда правильно взял первый аккорд…

После первого же концерта Пианист как-то преобразился внутренне. Он почувствовал в себе новую силу. Не все потеряно! Нет…

А после этого концерта он, лежа на постели калачиком, в мечтах летал далеко. Он был дома, играл дома, все соседи собрались к ним, пришел Боярский с женой, они пьют чай с медом, за окном цветут вишни, гудят шмели… Их ребенок (пусть это будет даже девочка) бегает по саду, она так музыкальна, такой у нее изумительный слух, что слышит, как где-то чуточку сфальшивил отец…

Он и не заметил, как пришел бригадир.

Пианист лежал, все так же свернувшись калачиком.

Вытянутое умное лицо бригадира приблизилось к нему. Наступал выходной. В помещении, кроме них, никого не было.

— А… Послушай, Пианист… Ты спишь?

Бригадир редко удостаивал его своим вниманием.

Дмитриевский дернулся всем телом, ему хотелось на эти обыкновенные слова ответить заискивающе, по-собачьи лизнуть руку бригадира. Но он был так измочален концертом, что не хватило сил на заискивание и лебезение.

— Я слышу: ты не спишь! — сказал бригадир глухим, каким-то не своим, а взволнованно-человеческим голосом. — Ты знаешь… Сегодня я понял, Пианист, что ты — не убийца. До сего времени я думал, что ты подлец, гад, ничтожество. А сегодня я понял твою душу. Пианист! Я представляю, как все произошло. Он взял тебя на испуг, этот твой добродетель-следователь. Он решил показать, какой он умный. Не могли найти настоящего убийцу, он приехал и победил. К тому же сохранил тебе жизнь. Взял тебя, талантливого… Ты прости, Пианист, ты в самом деле талантливый малый… Но при этом бездарный человек. Ты трус. Обыкновенный трус. Ты поддался ему, стал подыгрывать. К чему? Ответь мне. Ответь хотя бы мне. Ты, я уверен, этому своему адвокату не доверился. Как всякий трус, ты боялся поначалу вышки, потом боялся пересуда, потому что в конце концов боялся опять же вышки. Вдруг тебя, такого талантливого, поставят к стенке! Бывает, Пианист. Здесь тебе тоже все уши про это прожужжали. Да, сидел здесь. Дали пятнадцать лет. Написал, требовал, и поставили после пересуда к стенке, так как вина его вышла тяжелей, чем он предполагал. Но он не думал, что начнется следствие, скорее — доследование… А я сегодня увидел по твоим глазам: доследования ты не боишься! То есть, когда ты играл, ты не боялся ничего! А сейчас, наверное, уже боишься. Доследование… Этот твой следователь… Дожмет тебя и разозлится главное — и конец! Все! Конец! Вот что ты лежишь и думаешь…

Пианист поднял голову.

— Нет, бригадир. Не отгадал.

— Не обманывай. Все всегда вертится у нас в одном плане. И так будет продолжаться.

— Все равно не отгадал. Думал о доме, о саде, о чае с медом… О девочке, дочери… Ей будет уже… За что тебя осудили, бригадир?

— Ты человек, Пианист! — нервно засмеялся бригадир. — Я замечал это за тобой. Даже Сыча, который порой издевается над тобой, ты жалеешь. И, видишь, меня спрашиваешь. Я пришел к тебе с сочувствием, а ты свое сочувствие мне отдаешь. Отдаешь мне, мужику сильному, властному, никого и ничего не боящемуся. Верно я тебя понял, Пианист?

— Вы тоже слабый, бригадир. Ибо что-то вас гложет. Я это заметил, когда однажды шел на свидание с женой. Я подумал: он несчастлив в этом, несчастлив, потому что слаб.

— Пианист, это запретно, помолчи. Не стоит о женщинах.

— Вы сами пришли, бригадир. Я всегда старался стоять перед вами на лапках. Вы в душе морщились. Вы не любите слабых. Сегодня вы человек. А я был с вами всегда человеком. Почему бы не сказать вам то, что я заметил? Вы, считая меня убийцей, давали мне шанс на выздоровление и покаяние. Вы были ко мне справедливы. Почему же я не могу отплатить вам этим же, если вы пришли? Вы одиноки на сию минуту. Я растревожил вас…

— Ну говори, говори дальше!

Какое-то зловещее выражение появилось в лице бригадира, кулаки его сжались, пальцы побелели.

— Ваша жена оказалась не такой, как моя. Вы не верите в любовь. Я слышал, что у вас произошла авария. Неужели любовь умерла в тот день, как только следователь вызвал вас? Вы хотите об этом мне сказать? Зачем я пел эту свою песню «Белые сны»? Все ложь, ложь? Но я сочинил про любовь. Но моя жена от меня не отказалась. Любовь, следовательно, есть! И если я в нее верю, на сию минуту я выше вас. И призываю вас поверить мне, что это так… Я этим держусь, мой бригадир. Иначе бы давно…

— Я не знал, Пианист, что ты еще и… философ. — Бригадир скривился, будто от боли. — Эх ты, тютя! Да разве ты знаешь, как у нас было? Хорошо, что тебе, как по лотерее, выпала такая… Даже после всего ходит! На миллион одна.

— Неправда. Не одна моя — честная. Об этом и говорю! Настаиваю!

Бригадир резко встал.

— Ты так думаешь? А чего же ты — тут?

Пианист скинул ноги на пол.

— Не… знаю.

Он испугался. Что он не так сказал? Чем обидел бригадира?

6

Резко хлопнула коридорная дверь, послышались поспешные затухающие шаги. Потом Боярский, видно, с досады, ахнул входной общей коридорной дверью. На дворе раздался его, какой-то надтреснутый нервный голос, что-то возражающий жене. Гордий подошел к окну. Боярский стремительно уходил к автобусной остановке, а его жена почти бежала за ним.

Женщина сидела и следила за Гордием. Он это видел, когда вдруг отрывался от окна и вдруг взглядывал на нее. Он думал о хорошем. Он вспоминал, как жена младшего сына перед родами жила у них, как она обеспокоенно ждала писем от мужа, его, Гордия, сына. Он, уже бегущий к старости, тогда делал все, что мог делать и что не доделал в свое время, любя Нюшу, но по молодости и беспечности не понимая, что ей в таком положении нужно. «Кто ходит за ней, этой женщиной? — подумал он теперь. Ведь носить тяжести ей нельзя… Вызовусь помогать! — весело подумал. Стану носить!» Но тут же вспомнил, как врач предупреждал: «И не более двух килограммов! Не более!» Все мы умнеем слишком поздно, — подумал он. Когда надо заботиться — не умеем, а потом, понимая, не можем… Была бы Нюша, она бы пришла сюда и нашла бы помощников. Уговорила бы! Конечно же, к ней тут относятся — как к жене убийцы. Всем не докажешь. — Тоска навалилась на него, бессилие вновь овладело им. Тем более, что он уловил на себе какой-то ее беспокойный, уже ничего хорошего не ожидающий взгляд. Ну что он ей теперь скажет? Что нашел заявление ее мужа к Генеральному прокурору? С искаженными датами, с искаженной законностью? Но ничего не ясно. Вот обрадует! Скажет, что был у ее мужа, что муж ее чистил лопаты и ломы — шанцевый инструмент, а Сыч складывал их…

— Вы болели? — спросила после продолжительного молчания женщина.

Гордий никогда в жизни не врал: ни в детстве своим дружкам, ни в студенческие годы, не врал своей Нюше. Но сейчас ему неожиданно захотелось ее обнадежить. Почему болел? Просто сердечко, немного пристало, но теперь все нормально. Да и не стар я! — хотел закричать, тоже чтобы успокоить ее.

— Я хорошо знаю, что вы болели. Я несколько раз приходила к вам.

Он пристально поглядел на нее.

Он только теперь понял, чьи передачи иногда ел (не считая, конечно, передач Федора и его жены).

Думал — сотрудники.

Вот, оказывается, кто.

Ему стало очень стыдно. Не такие уж доходы у этой женщины, чтобы она раздиралась на два фронта — носила мужу и адвокату мужа. «Бывшего адвоката», — поправился сразу.

Ему вдруг захотелось перед ней открыть свою душу. Он многое в последнее время передумал. Ему захотелось сказать: мы все вместе виноваты, что ваш талантливый муж сидит безвинно. Мы все таких талантливых, но беззащитных, должны защищать! Если мы не можем защитить таких беззащитных, то тогда мы ничего не стоим со всеми своими высокими словами о законе и истине…

Но ему не хотелось ее обнадеживать. Собственно, как он мог ее обнадежить! Чем? Рассказать про Павлюка, Гузия? Но версия его лопнула!

Она встала, принесла чайную чашку, налила крепкой заварки.

— Ой простите! — И тихо улыбнулась. — Затянувшееся чаепитие… Я не спросила, как вы любите? Крепкий? Или пожиже?

У нее были большие карие глаза, чистые, с голубыми белками.

«Бедная, бедная ты женщина! Почему именно тебе, такой красивой, выпало подобное жестокое испытание?»

Он невольно погладил ее красивую руку, она ее не отдернула, застыла.

— Я не знаю, — сказала она тихо, — всякое действительно бывает при пересуде. И по-прежнему боюсь… Я по-прежнему очень боюсь.

— Боярский приходил вас уговаривать? Чтобы вы подняли вновь дело?

— Да. Но он очень горячится, говорит несвязно. У него нет оснований… У него идея-фикс… Некто скрипач, который учился с моим мужем. И якобы он из зависти к нему… Понимаете? И указал на него… Муж очень талантлив…

— Я это знаю.

— Вы как себя чувствуете? — неожиданно спросил — просто решил отвести разговор от серьезного.

— Я? — Женщина удивленно на него посмотрела. — Но от этого, — она немного подумала, — все равно никуда не денешься. Все об одном. Приходят дяди, тети… И все — об одном. И все мы боимся, что вдруг будет ему хуже… И до вашего прихода, то есть перед самой больницей, — тоже боялись. И боимся, признаться, теперь. Ничего ведь не изменилось! И потому ничем я вас порадовать не могу. Муж не станет активнее бороться за свою судьбу. Не обижайтесь. Зачем? Чтобы все обернулось опять против него?

Он встал, нахмурился.

— Нет, это все не так! — Возразил он резко, но увидев ее какое-то невольное осуждение, сдержал себя. — Я же не угомонюсь. И вы это знаете. Я буду искать пути…

— Наверное. Наверное, так и надо. Но вы простите нас. Слишком все впереди печально и страшно.

— Что я могу сделать для вас теперь?

— Ничего, право…

— Знаете что? — вдруг засуетился. — Я старик, понимаете. Мне много не надо. У меня три сына, все обеспечены. Не соизволите ли от меня принять…

— Вы хотите предложить мне денег?

— Да. Взаймы ли, но без определенного срока, так ли…

— Спасибо, Иван Семенович. Вы прекрасный человек. Но пока я обеспечена. Я одна дочь у родителей. И дяди, тети…

— Великодушно простите! Но если… Впрочем… Я сам увижу… А теперь, не подскажете ли новый рабочий адрес Романова?

— Адрес Романова? — в глазах ее вспыхнул испуг. — Но зачем опять трогать его?!

— Успокойтесь. Неужели вы думаете, что я совсем ничего не понимаю?

— Да, да… Конечно… Вам, собственно, видней… Может, я обезумела от страха… Погодите, я сейчас дам вам адрес…

Поскольку внешние данные Дмитриевского явно не соответствовали приметам преступника, которого, якобы, успели разглядеть некоторые свидетели (даже гнались за ним), возникла версия «Романов». Он, как на грех, полностью подходил к выданным свидетелями приметам. Версия «музыканта» уже гуляла. Ага, не сам — брат! Брат, правда, не убивал. Убил Дмитриевский. Но брата позвал поглядеть. И посоветоваться, что делать дальше. Брат пришел. А тут его чуть не накрыли свидетели. Он — в бега.

Романова забрали прямо с кафедры. Вышка висела над Дмитриевским. Суд признал его полностью виновным. Что бы он там ни крутил. Как ни выворачивался.

— Эх, Музыкант! — сказал следователь. — Говно ты!.. А я ведь тебя предупреждал! Поставят к стенке. Ну зачем ты квакал, что ты ее не знал? Знал, знал, знал!

Следователь, в подтверждение сильной версии, и подсказал: помнишь место, где шло о твоем двоюродном брате Романове? Мол, не ты похож на убийцу, а он? Единственное твое спасение, если этот братик скажет, что так и было. Ты брата позвал поглядеть. Ты убил. А он глядел.

— И сколько ему дадут?

— Пустяки! Всего-то пустяки. Зато вышку отменят.

Гордий, когда узнал, ухватился за идею. Но он твердо сказал, что Романов не пойдет на это. Надо сделать так, чтобы он не особенно… Иначе его тоже посадят.

Романова забрали с лекции. И продемонстрировали признания Дмитриевского, записанные на магнитофонную ленту. Эта лента крутилась всем свидетелям. В том числе, и Романову. Поначалу он хохотал. Дмитриевский?!

— Ну что ты хохочешь? — осклабился следователь. — Парню вышка уже. Он карабкается… А ты — хахоньки! Мило!

— Так что мне, признавать то, чего не было?

— А ты думал — как? Гляди, дядя Дмитриевского, твой родственник, говорит, что знал Дмитриевский Иваненко. И ты еще подтвердишь… Так и вышки не станет. Подумаешь, полтора года отсидки! Я, что ли, придумал такие наши вонючие законы? По ним лишь можно увести от вышки!

Какая подлость! Посадить и брата! Из-за того, чтобы вышки не было… Пусть, пусть! А брат? Он талантлив, ученый, — пытался успокоить себя, найдет применение своим знаниям, все будет хорошо. Но он сразу понимал, что хорошо уже не будет. Брат ему не простит. Сам впутался в историю, впутал в эту гадкую историю и его!

Тогда шел к машине, мелькали лица родственников. И они были рады — не расстрел. Они еще не понимали, что Пианист ни в чем не виноват. Каждый из них думал: так же не бывает, что не виновного вовсе сажают на много лет, и он не протестует! Лишь кричал Боярский! Он все орал ему вслед что-то такое, что заставляло Дмитриевского еще больше каяться, еще больше переживать.

Сегодня Сыч сказал:

— Ай, минет! Бабки будешь отхватывать — угу! Рюмок завались тоже. Научишься снимать, как их там зовут, стрессы! Я, к примеру, приду с бабками. Закажу тебе нашу «Сны!» Ничё не пожалею! Заплачу в крик! Воли мне не видать! И это будет, Пианист, для тебя праздник. Видишь, подумаешь ты, Сыча начальник колонии не мог вывернуть! А я душу ему вывернул наизнанку. Музыка, Пианист, она все могет!

Это было сразу после концерта. Сразу после концерта Пианист чувствовал себя особенно отвратительно. Дело в том, что когда он музицировал, из зала ему увиделось лицо брата. Вина перед ним преследовала его, кажется, даже во сне, по письмам он знал: тому приходится после освобождения нелегко. Он попытался, Пианист, написать Романову: прости, мол! Ни ответа, ни привета.

Он всегда успокаивал себя. Жалко тебя, Гарик. Конечно, поломал я тебе жизнь. — О себе уж и не думал. — Но не расстрел, Гарик! Помнишь тех троих? Ведь ставили к стеночке. А чем мы лучше? Все сбежалось на нас. Поставили бы — конец. Ты плохо говорил о следователе. Но он же и не скрывал: может, даже и пятнадцать лет. Зато — не вышка. А эти все старперы… Вы же не виноваты! Вы же говорите так! И что? Много лет. «Но не стеночка!»

Он так пытался всегда себя успокаивать. Но эти проклятые концерты особенно этот последний — поднимали в нем вину, душа плакала, он в себе кричал: «Почему? Почему?»

Он не был виноват. Потому он так и кричал сам себе.

Он лежал, свернувшись калачиком.

Все ушли на телевизор. И бригадир ушел туда же.

«Сильный мужчина!» — Дмитриевский закрыл глаза. — Нет, ты слабый, если завидуешь, когда я иду на свидание. Ты всегда думал: я убийца. Какая несправедливость, — думал ты, когда меня вызывали на свидание. — Я, мол, не убийца, а меня не вызывает любимая женщина. А ты убил, к тебе ходят, тебя любят. Меня же забыли! «Сильный мужчина!» Самый сильный мужчина на свете — Гарик, мой двоюродный брат. Когда он понял, что мне грозит расстрел, он наступил на свою карьеру, наступил на себя, стал подыгрывать мне, доказывая, что произошла всего-навсего бытовая драма. Вот кто сильный мужчина! Ты, бригадир, ставил на быструю руку опоры электролиний, хотел выскочить вперед. Ты ходил всегда в передовиках, ты боялся, что у тебя отнимут звание лучшего… Нет, не я трус, который защитил свою жизнь. И Гарик не трус, приняв игру. Мы не трусы. А ты — трус. Это поймет и Гарик. Я ему растолкую!»

Жаль только: этот старик-адвокат все копается. Возьмет и отправит Гарика снова в тюрьму. Они же «докажут», если возьмутся за нас! Они нам так докажут, что всем покажется, что мы убивали не только Иваненко, а что убили еще с десяток. Они теперь горой, один за одного. Сколько их, они же сгрудятся в стаю, крыло к крылу, станут на защиту. Ведь, если они не докажут, — им крышка, их надо сажать всех. И они ради этого нас не выпустят, они носом землю станут рыть, чтобы только доказать, как мы с Гариком виновны. Но, бригадир, ты не сильный, если не можешь скрыть, что был несчастным, тебя за это не любили и не будут любить. Нечестных не любят женщины! Моя жена чувствует, что я не виноват. Если бы она знала, что я виноват, — она бы не пришла ко мне…

В голове все путалось. Он боялся, боялся одного: третий пересуд будет, и Гарика, отсидевшего уже, заберут, добавят… А меня — к кирпичной стеночке… Как это звучит в песне? Стена кирпичная, стена окрашена…

Что же делать мне? Что мне делать?!

7

Гордий нашел Романова на своем заводе. Только что закончилась смена. Романов собирался домой не спеша. Увидев бывшего своего защитника на пороге кабинетика, кажется, заспешил.

Адвокат поздоровался, получив в ответ сухое «здрасте».

Романов расстегнул на плаще пояс.

— Присесть? — спросил пустым отсутствующим голосом.

— Если можно, задержись…

Романов хмыкнул.

— А хочешь — пойдем. По дороге потолкуем.

— Лучше пойдемте. Сюда сейчас прибегут шахматисты. У нас идет турнир на первенство завода.

— Ты не участвуешь?

— Завязал, — усмехнулся Романов.

— По какому разряду ты играл, я позабыл? По-моему, даже выше разряда? Кандидат в мастера?

— Вспомнили правильно. Но хватит, хватит… Было и быльем поросло.

— Так пошли?

Они миновали проходную, вахтер с любопытством оглядел Гордия, будто узнал его после того, как он, выписав пропуск, показал свое удостоверение. Он даже подморгнул ободряюще Романову, которого, видно, знал: мол, не бойся, парень!

Вскоре оказались на конечной остановке автобуса.

— Ты там же живешь?

— Не совсем. У мамы. Правда, зато рядом с заводом. Фу ты! Рядом с моим бывшим домом…

— Значит, пешочком минут сорок?

— Полчаса.

— Ну это для тебя. Для меня минут сорок-сорок пять. Сдал.

— Мне говорили.

— Вот как? Ну да, что скрывать-то? Старикашку хватила кондрашка.

— Поначалу в Москве?

— Все ты, оказывается, знаешь! Тогда договоримся. Я рассуждаю — ты молчишь. Затем ты будешь рассуждать — я стану молчать. Согласен?

Итак — первое. При опознании фотографии убитой Дмитриевский растерялся. Он убитую не знал. Следователь стал помогать ему. Фотографию даже надписали. Дмитриевский, незаметно будто, подглядел. Но ведь почти все видели, что он подглядел. Следователь, чтобы рассеять недоумение, сам стал помогать допрашиваемому, вроде он хотел показать и свою борьбу за истину. «Прошу подробно объяснить причины, по которым вы не хотели поначалу опознать фото Иваненко?» Дмитриевский вынужден был соврать: это-де от переживания. Суд, однако, все это посчитал достоверным. Один лгал, другой, придумав бытовую драму, помогал ему лгать. Почему суд с этим согласился?

Адвокат Романова спрашивает?

Но они же договорились: адвокат рассуждает, Романов — молчит!

Романов молчит. Больше ни слова!

Но он, правда, позволит высказаться. Когда адвокат пришел, Романов хотел показать ему на дверь. Невольно вырвалось: «Братишку жалко!» Но братишка братишкой, неужели адвокат думает, что Романов снова пойдет садиться на скамью подсудимых? Дмитриевский же, по мнению Романова, не просит вмешиваться!

— «Братишку жалко!» А суд, к примеру, в приговоре ссылается на показания свидетельницы Щербаковой. Она же заявляла, что внешность Дмитриевского, описанная ей в свое время покойной, не соответствует, как она выразилась, действительности.

— Вас не посадят, посадят меня. Оперативная группа, которая брала нас, награждена. Награждена свидетельница Щербакова министерством внутренних дел. Добавьте, был суд. Судил судья, прокурор, заместители, данные представил следователь. Их утвердил заместитель прокурора республики. Газеты дали статьи против Дмитриевского и Романова. Зачем адвокат ворошит дело?

— «Братишку жалко!» — Гордий усмехнулся. — А в ста шестидесяти протоколах допроса брата сотни неточностей, несуразной болтовни, ничего общего не имеющей с соблюдением законности!

— Не знаю! Я сидел, а не сажал!

— Не знаете? Нет, знаете! Вы же помните, что говорилось однажды на допросе. Вам приводили свидетельницу Крук. Вы не помните, что она сказала? Она сказала, что Светлана Иваненко рассказала ей…

— И что? Не помню!

— Она рассказывала, что Светлане нравился музыкант, но не пианист, а скрипач.

— Не знаю!

— Именно скрипач. Доренков. Об этом говорили и Тишко, и Каширина. Среднего роста, худощавый… Ну какой же худощавый ваш брат? Ходил по Криничному переулку. «Правда, хороший парень?» — спросила однажды Светлана у своей подруги Щербаковой.

— Володя Доренков… Да, это, пожалуй…

— Брата жалко! А еще чего-то жалко?

— И что? Но документы тех протоколов тогда пропали!

— А я их нашел! — торжествующе сказал Гордий. Лицо его осветилось, он радовался. — «Братишку жалко!» А на все остальное — плевать? Пусть старик бегает, ищет! А мы — не хотим вмешиваться. А что нам?

8

— Пианист!

— Я!

— Давай на выход!

Это кричал Сыч. Он стоял у двери помещения.

— Ну шевелись!

— Я не понял…

— Поймешь. Бери тряпку и ведро.

— Сейчас, сейчас! — Пианист пошел в угол, там, в дальнем углу, он всегда находил ведро и тряпки.

— Да ты зажги свет, — подобрел Сыч. — И не суетись.

— Нашел и так, — буркнул Пианист.

— Давай за мной.

На улице он подтолкнул Дмитриевского.

— Давай, давай, шире шаг. В армии служил?

— Не-ет.

— Видал, «не-ет!» А я отбухал свое… А почему ты не служил?

— Я учился в институте. У нас была военная кафедра. Я получил звание младшего лейтенанта.

— Ты гляди, справедливость! Мало того, что его учили за бесплатно, он еще и звание получил! А я… Я отслужил за милую душу, был в таком дальнем гарнизоне, где девку увидал на шестом месяце службы. Приехала к нашему взводному двоюродная сестра. Было в горах, далеко, за ней посылали специальную машину. Она, оказывается, переписывалась за… Про что я? А! С одним моим корешом переписывалась. У них была, Пианист, любовь. Вышла она, Пианист, не за кореша, а за офицера. Девок-то в гарнизоне не было! Всякая — за Брижжит шла!

Сегодня Сыч был больше чем многословен. Пианист заметил, что от него попахивает водочкой. Где-то «одолжился».

— У меня самого любвей не имелось, — бодро трепался Сыч. — Я пользовался тем, что никому не нужно. А старик, этот, по золоту, рассказывает, что твоя баба была красавицей. Конечно, ты грамотный, еще и младший лейтенант. Я бы на твоем месте… Ну пусть бы пришла на работу с жалобой! И что? Не посочувствовали бы тебе, что ли? Как-нибудь бы выкрутился. А то… Давай, Пианист, ведром вычерпывай. Что-то ты не угодил опять бригадиру… Ведром вычерпывай и носи, вычерпывай и носи… А я… Я сегодня счастливый человек. Ты знаешь, за что я попал? Я тебе только могу рассказать. Десять лет я получил тоже ни за что! Я, понимаешь, был на разгрузке баржи. Ночью забрался, чтобы переспать там, свечу зажег. От мышей и крыс! Ну, выпил. Водка там была. И заснул… А когда вытащили, я понял, что на барже пожар. Не успел очухаться, — червонец! На всю катушку и размахнулись, статью для этого случая подыскали. Не сажать же начальство!.. Да ты веселей, веселей черпай! И носи шустрее! Чего на тебя бригадир сычит? Скажи, ты бы хотел… Я бы нет! Я имею в виду, чтоб, допустим, не вытащили оттуда, а так бы сгорел. Жалко, правда? Как там ни крути, житьто лучше. А черви тебя съедят, — какой интерес? Потому я тебе советую: держись, Пианист! Играешь ты — плакать хочется! Зачем тогда кончать? И бригадир… Только я тебе ничего не говорил, понял-нет? Что бригадир? Бригадир — сука. Он на тебе поедет, ага! Выдвинули! Он хорош во всем, да! Только я тебе ничего не говорил… Мы без тебя, Пианист, Новый год отмечали… Ты вот думаешь: от меня теперь пахнет… А мы тогда на Новый год даже ели ананасы. Посчитай. А нет! Тебе это вредно. Хотя… Все тут можно купить, Пианист. У бригадира — башли. Водка — пожалуйста, чай краснодарский, иной не пьет. Башли! Тебе, конечно, передачи носят, хорошо. А я взял и выпил. Потому и брось фокусы. Закопают и не отыщут… В самом начале, конечно, ты много говорил. Кому это надо? Если бы тебя отпустили, было бы даже для других обидно. Почему его отпустили, а меня нет? Что я им, к примеру, сделал? Свечку не погасил? А кто-нибудь позаботился, чтобы я спал не в барже, а где-нибудь в положенном месте? Фиг позаботились! Сами воруют, зачем им про других заботиться!

— Это ты верно говоришь. К расстрелу тебя не присуждали?

— Нет, к расстрелу нет.

— А если бы присудили?

— За что?

— За то, что ты не делал?

Сыч тяжело сел рядом. Где-то мигал фонарь. Стена в пятидесяти шагах виднелась в свете, на вышке ходил часовой.

— Опять ты, Пианист, за байки! А вообще, — вдруг подумал, — а вообще… Все может быть, да! Если тебя, Пианист, отпустят… Ты дай мне свой адрес. Я завяжу. Наймусь куда-нибудь сторожем. Днем буду спать, а ночью… Чтобы пожара не случилось… Пианист, я так прикидывал. Пол-литра молока — 12 коп. Так? Хлеб ведь у нас самый дешевый, картошка в магазине три кило сорок копеек. Зачем все тогда? А я еще и рыбак. Наловил — часть продал, верно? Они все… Нет, пусть не все, но есть, есть… Этот старик! Ведь он, если разобраться, дерьмо. Обманывал нас всех, купля, продажа! И что? Зачем? Чтобы на старости сюда попасть? И с бабками тут несладко. Этот твой друг-бригадир, бабок на севере нагреб — ой! Ну и что? Не в бабках дело. Сиди! А я одинок. Не обманывал, не суетился — воровал. Не за воровство, а за пожар. Жалко мне тебя. Если ты правду говоришь, то, выходит, я счастливее тебя. Меня ведь за пожар. А кого посадишь? — Сыч подошел ближе, подкинул свою кепочку. — Терпи! Может, и есть бог. Раз говорили и говорят, может, есть. Но лучше, чтобы по-другому. Разобрался бы этот старик, твой адвокат. Ты сколько ему дал?

— Нисколько.

— Темни! Так не бывает.

— А я тебе говорю, что бывает.

— Кругом ты, Пианист, заврался. Могу поверить, что не убивал. А что не давал и ездит, — извини, подвинь! Это ты кому хочешь скажи — не поверят…

— Когда-нибудь поверят. Еще как поверят! — Пианист зло швырнул ведро. — Перекур, что ли? Чего не командуешь? — выругался. Сыч с удивлением глядел на него. — Бригадир тебе сказал: с перерывом? Или не сказал? Сам выпил, криком исходишь! Чего ты присосался ко мне? Чего сам с ведерком это дерьмо не выгребаешь? Издеваетесь?! Воры, проходимцы! Бабки! А ты учился на степухе в сорок рублей? Ты супиком свекольным питался? Он не обманывал, не суетился — воровал! Да все вы…

Он опустился на землю, обхватил голову руками и зарыдал. Сыч недолго стоял, рядом, тоже опустился, но на колени. Стал бережно гладить Пианиста по вздрагивающим плечам. Он тоже тихо плакал, проклиная кого-то, матерно негромко ругаясь.

Как только Сыч заплакал, все светлое вспыхнуло в Дмитриевском. Разве думал он подвести Сыча? Покончить с собой Пианист решил уже давно. Но именно здесь, теперь, он уходить из жизни раздумал. Что-то в нем перевернулось. Что перевернуло, — он еще не понимал, но чувствовал: свои собственные слова про этот свекольник, про стипендию, которой не хватало. Разве для этого все было? Он вспомнил свою нелегкую жизнь, но как было хорошо и празднично жить! Отец его был музыкантом, дирижером музвзвода полка. Пианист помнит, как обычно полк возвращался из степей — там проходили учения. Музвзвод встречал его у глиняных дувалов, щеки отца пухли от старания, он выводил веселые ритмы, и солдаты, пыльные и в пропотевших гимнастерках, подтягивались и улыбались. Тогда Пианист и полюбил музыку, тогда он понял, как нужна она людям. Жаль, умер вскоре отец. Мама уехала из этого военного городка к сестре, на Украину. И они уже — мама и тетка — устраивали способного мальчика в музыкальное училище, а потом в консерваторию. Они терпели эти его упражнения. Они были обе неприспособлены к этой жизни. И он рос среди них неприспособленным. А жизнь была такой прекрасной и справедливой. Бедные мама и тетя вообще не знали, что это пойти и хлопотать за него. Мальчика вела судьба. За него хлопотали учителя, педагоги.

Он всегда верил людям.

Веру эту убил в нем его собственный дядя. И в самое последнее время. Скользкие самооговоры, якобы спасающие от высшей меры наказания — вышки начались с дяди.

Ведь до этого — как любил дядя Дмитриевского! Никогда и ни в чем не отказывал. Особенно покровительствовал во время его учебы в консерватории. Профессора гуманитарных наук были строги. Дмитриевский же часто пропускал занятия не по специальности. На выручку всегда приходил дядя: как врач справочку он давал всякий раз.

Как же его было в ответ не любить! Но он-то, дядя, и сыграл с Дмитриевским злую шутку. Суд впоследствии ссылался в приговоре на показания дяди, сделанные им еще на предварительном следствии. Показания квалифицировались как достоверное доказательство связи Дмитриевского со Светланой Иваненко. Дядя, оказывается, давал племяннику направление на анализ беременности его любовницы. Потом он, оказывается, принимал мать Иваненко и консультировал, как сделать Светлане аборт «без последствий».

Все это потом и поднял следователь, якобы для спасения Дмитриевского. Гордий, проигравший процесс, мог ли не согласиться с ним? Высшая мера наказания висела над его подопечным, выживший из ума дядя Дмитриевского, выходит, умнее всех: при таком раскладе, когда Дмитриевский «знает» свою жертву, знает близко (если берет справку на аборт), то… То какое же это изнасилование?

Потом-то Гордий заволновался — ведь это не что иное, как ложь. Если он доказывал, что его подопечный вовсе не виноват, если ныне иной поворот (лишь бы вытянуть из вышки), — значит, все это ложь, ложь и ложь. Дмитриевский — убийца. Его двоюродный брат Романов не жертва беззакония, а прямой участник убийства. Как повернет в таком случае суд? Не оставит ли все в прежнем виде? Не будет ли означать все это комедию, а не правосудие?

В тюрьме первое время Дмитриевский говорил: я запутался тогда, мне было страшно все… Над ним уже висела вышка, он был к ней чуть ли не в сантиметре. И — вышка ушла. Вместо нее — одиннадцать лет. Тот день, когда Гордий принес ему это известие, Дмитриевский, уже похоронивший себя (он до этого никогда о смерти не думал, только теперь понял, как это страшно, что тебя лишают жизни, и она, жизнь, вдруг закончится), бросился к адвокату со словами благодарности.

— Это не я вас спас, — выдавил Гордий, — спас вас следователь.

Он сказал с сарказмом это.

9

Была глубокая ночь. Телефон разрывался. Кому это не спится? Гордий нехотя поднялся с постели, взял трубку.

— Басманов тебя тревожит. Прости, пожалуйста, в другое время не смогу.

Гордий слушал добрый знакомый голос, еще не очнувшись ото сна. Сам он, кажется, отвык от таких ночных звонков. Что заставило Басманова звонить? Встрепенулся, когда услышал, что тот послезавтра летит по заданию Прокуратуры Союза в Красноярскую областную прокуратуру.

— Не знаю, обрадую ли, коль обнародую, зачем лечу. — Басманов засмеялся.

— Ну послушаю.

— У-у, как равнодушно! Ладно, не буду тянуть! Лечу по делу, где замешаны Павлюк и Гузий.

Моментально улетучился сон. Гордий воскликнул:

— Ты не придумываешь?

— Там, — загудел Басманов, — совершено было два убийства.

— И жертвы — женщины? — спросил Гордий.

— Ты прав. Наташа Светличная, учительница… — И поправился: — Бывшая учительница… Вторая жертва — жена тамошнего механика их леспромхоза. Зайцева… Подозреваются в убийстве шоферы Долгов и Суров.

— Долгов и Суров под стражей?

— Да.

— Павлюк и Гузий находились в местах тамошних, когда было совершено убийство?

— Правильно мыслишь.

— А, может, потому на них Долгов с Суровым валят?

— Все может быть.

— Откуда знаешь все?

— Разговаривал час назад со следователем, который ведет дело Долгова и Сурова… Между прочим, следователь — твой знакомый.

— Кто?

— Меломедов.

— Меломедов?! — Гордий от неожиданности начал заикаться: — Ка-а-ак Мелл-о-мее-доов?! Ты что-то путаешь!

— Ничего я не путаю. Меломедов. Почему и звоню тебе ночью. Как только узнал, что Меломедов дело ведет, сразу тебе и позвонил… Может, думаю, ты что-нибудь усечешь!

— Он что? Из Москвы послан?

— В Москве он уже не работает. Он тамошний.

— Ушли?

— По собственному желанию… Слушай, твои восклицания мне не понравились… Ведь, если ты поедешь со мной, вы там встретитесь…

— Ты мне предлагаешь ехать с тобой?

— Да.

Гордий с минуту помолчал, потом сказал:

— Я еду.

«Следователь Меломедов. 27 лет. Не участвовал. Не привлекался. Не состоял. Окончил Киевскую школу милиции, затем Московский государственный университет. Не служил в армии. Кандидат в мастера спорта. Дважды. По тяжелой атлетике и борьбе. Кроме того, занимался бегом. Имеет первый разряд. Отец слесарь, проживает в Киеве. Мать медсестра. Меломедов единственный сын в семье».

Гордий давно, с исчерпывающей точностью, изучил дело Меломедова. Следователь Меломедов был его противником. Гордий более чем уверен: именно Меломедов согнул в дугу Дмитриевского, именно он заставил его лгать.

Как? Почему? Парень из приличной семьи, профессионал… Что ему-то нужно от этого дела? Повышения? Но он и так в свои 27 лет летел высоко. Он был одним из ведущих следователей в Москве. Тогда, что же еще?

ДВОЕ:

ВАЛЕРИЙ ДОЛГОВ. Двадцати восьми лет. Водитель второго класса. Родился в городе Свердловск. Отец убит в пьяной драке восемь лет назад. Долгов собирался тогда поступать в институт. Убийство отца помешало. Он пошел на курсы шоферов, долго не мог сдать на права, пока не догадался купить две бутылки коньяка и занести обе инструктору Валерке Докушаеву. Тот поначалу отказывался от подношения, но в конце концов согласился принять дар, но с условием, что Долгов поднатужится и станет хотя бы ходить систематически на занятия.

В приметах Долгова сказано: он среднего роста, с рыженькими усиками стрелочкой, у него серые тускловатые глаза, затравленный испуганный взгляд.

Судим ли?

Нет, не судим.

Слыл неплохим работником на прежней должности диспетчера.

К рулю пересел — заработать. Шесть лет назад, после демобилизации поступил на работу в организацию, которая занималась подводными изысканиями на реке Днепр. Дали новенький кран, в армии имел дело с такой техникой. Жизнь обратно же, как и в армии, походная, полупалаточная. В колхоз, домой, не поехал. Сестра посоветовала не ехать. Сама она с мужем устроилась под Киевом. Долгов помогал сестре во всем: строил дом, когда выдавалось время, веранду, хозблок. Нередко кое-что подбрасывал из строительных материалов. Но заработок там, конечно, не как здешний. Надоумили его те, кто привез с севера машины, поехать подальше, где еще нет цивилизации. Там — нуль, деньги еще не съели, можно и заработать. Первое время не получалось, а потом в месяц пошло по тысяче и больше.

Руки бегают по столу, пальцы начинают нервно барабанить, когда задается вопрос о Павлюке и Гузие, которые, оказывается, работали с Долговым в одной автоколонне. С ними какие связи? — Долгов уже давно понял, что ни Павлюка, ни Гузия ему привезти сюда не могут — какая-то у них с этим заминка. — А никаких! У Долгова дружок Суров. С ним они все делили поровну, а те жили себе, и нам дела до них никакого. Почему они были тут? Не знаю. Был, конечно, случай, что можно и подозревать. Суров однажды приходит, выпивши, говорит: «Тут бабеха — о'кей! Жена механика». А Долгов и сам уже видел Зайцеву, и муж ее — не то, хиляк. Пошли! А бабеха оказалась преданной, понеслась с коромыслом на них, когда они переборщили насчет ухаживания. Васе чуть не в затылок. Ну Сурову то есть…

ВАСИЛИЙ СУРОВ. Тридцать один год. Тоже одинок, тоже холост. У Валерки хотя бы сестра, мать. А у него — никого. Хотел в Киеве прописаться, потому искал женщину с квартирой. Но не везло. Если попадалась, — прописана в общежитии, а Суров и сам там прописан. Когда еще квартиру дадут! Знакомили в Совках с девушками, это пригород вроде, но уже в явной черте города. Там собственные дома. Тоже не вышло. Настороженно глядят! Хотя и там Суров зарабатывал — будь-будь! У него дизель-трактор, возил на нем панели с железобетонного завода. Халтура была. Фундамент под дачу — нате пожалуйста! Мог погрузить и двадцать пять блоков, 25 тонн! Приехал сюда, тоже по совету. Купить машину, войти в приймаки. «Рассказываю откровенно. За это не судят. А что нам приписывают — ерунда!»

— Как вы познакомились с Павлюком, Долгов?

— Я? А чё было знакомиться? Уже ж говорил. Жили поначалу вместе в общаге, а потом перешли в балок. Купили мы его. Сбросились и купили. Тысячу рублей, между прочим, отдали. Башли и тут немалые. А балок старый, с дырами, сырой и холодный. Дерут — как с овечек и тут, на севере крайнем. Спекуляция! По двести пятьдесят каждый. Я, Валерка Суров, Павлюк и Гузий.

— Я тоже так познакомился. — Суров глядит исподлобья. — Лучше бы и не знакомился. Я уже рассказывал… Когда пошли в другой раз к Зайцевой, она по-хорошему сказала: «Мальчики, тут вам ничего не обломится, гуляйте!» Вышли на улицу, Гузий процедил сквозь зубы: «Не таких, барышня, ломали…» А когда к нам заявился с ружьем Зайцев, мы с Валериком струхнули, а Павлюк выручил нас, не испугался, усмехнулся и заявил: «Смешно, парень! У каждого из нас есть тут любовь. Мы чужое не берем… Шагай и не пугай ружьем. Заскакивали к твоей по пьянке»… Мы и вправду ходили иногда к девчатам в летний лагерь, где отдыхают пионеры и школьники. Вожатые у них разные, есть из рабочих, девки есть… Можно было найти женщину одинокую и никому тут не нужную… Только однажды вдруг приезжают к нам из милиции или из прокуратуры, говорят про убийство какой-то учительницы. До этого Гузий исчезал куда-то, завгар наш иногда запивал, ничего не видел… Но мы промолчали, сказали, что он работал и все такое, и что Гузий не отлучался. Все было в ажуре, ходки и тому подобное…

— А как с женой Зайцева, Долгов, получилось, не знаете?

— Получилось страшно. Я уже, гражданин следователь, рассказывал. Я тогда приехал в шестом часу вечера, мотор у меня забарахлил. Остановился, зашел в балок, а Гузий — там. Не скажу, что напуган, но что-то такое было. Я получил как раз получку, с собой возить — сами понимаете… Заработал тогда более куска… Ну более тысячи… А дали пятерками. Боле тысячи, пачка приличная. Я спрятал деньги накануне в матрац. Когда Гузий вышел, думаю — шмонал! Кинулся к постели — все цело. Я взял деньги, думаю: от греха подалее, на почту отнесу и положу на книжку, как всегда делал. Пошел. А тут — кровь. У порога… Огнем обожгло, в тот раз, когда из милиции приезжали, — перетрусил, стали трясти же… Гузия спрашиваю: «Ты что? На охоте был?» Он ощерился и отвечает: «Да, охотился… — Вдруг подошел ко мне вплотную и грозит пальцем: — Но ты… ничего не видел, понял? Убью! Я бы тебя и тогда убил, если бы ты пикнул насчет моего отсутствия…» Я, понятно, озверел. Я не люблю, когда мне грозят. Схватил гаечный ключ… Да я уже рассказывал… Стали мы драться, он бил сильнее. Хорошо Валерка появился…

— А что вы тогда подумали, Суров? Почему они дерутся?

— Я подумал, что деруться они за деньги. Вася мне сказал, что у него пропало двести рублей. Когда мы покупали балок на четверых, еще тогда выпили, и Гузий сказал, что он не намерен платить за это барахло, хоть и удобней жить. Он у меня стащил потихоньку… я пьяный был… сто пятьдесят рублей… Конечно, было после выпивки, я не помню… Может, он и не брал? А Вася помнит, у него память после выпивки лучше… Я и подумал, что дерутся за деньги, стал разнимать… Но вижу, они не разнимаются, серьезно. А потом, на второй день, я понял, за что они дрались. Тут все село уже всполошилось: убийство жены механика. Ее, оказывается, все уважали, она была очень талантливой библиотекаршей, книги люди стали читать, библиотекарша устраивала хорошо культурную жизнь… После убийства все будто озверели, гам, тарарам… Эта ее смерть, Зайцевой я имею в виду, смерть насильственная подействовала на всех отрицательно, даже сильно. Не знали, что делать. А механик, тот вообще обезумел. Хорошо, что тогда участковый видел, как он приходил к нам из ревности, грозил ружьем… А вскоре Гузий и Павлюк уехали, а нам, которые остались тут, через некоторое время все приписали…

— А я причем? Видите? — заблеял Долгов. — Я дрался тогда с ним, даже кричал, что он насильник.

— Вы, что же, знали, кто убил учительницу?

— Чё?

— Вы в подробностях знали о деле по убийству учительницы?

— А кто не знал! — сказал Суров. — Это же тут — как по радио. И с подробностями.

— Все, конечно, — вступил уже спокойнее Долгов, — с подробностями. Мы еще потом говорили по вечерам. И все намекали друг другу, я Васе, Вася мне… Пойти и рассказать! А если наговоришь на человека? Мало ли что он кинулся драться! Может, совсем по-другому он понял меня… Да пили же потом… Голова ходит ходором…

— Вы пытались когда-либо завести разговор с участковым? Я вас спрашиваю, Долгов?

— Я? Да. Однажды я выпил и пришел к нему… Но видите, как это обернулось для меня? Я сижу перед вами…

Во время допроса Гордий не проронил ни слова. Сидел, насупившись. Думал:

Как же это так?

Вот эти два парня (если, конечно, они не сговорились) могут по сто раз повторять одно и то же, а хлюпик Дмитриевский юлит, вертит, крутит… То есть юлил, вертел, крутил… И довертелся, докрутился… Их не собьешь ни разными свидетельскими показаниями, ни ложью, ни угрозами, ни лестью. «В этом мы не виноваты! Хоть расстреляйте! Ходили к ней — да. Было. Но больше… Извините-подвиньте!» А там… Ведь при внимательном чтении показаний Дмитриевского на предварительном следствии легко можно было убедиться: все указанные детали и подробности первоначально ему не были известны. Признав себя виновным, он вынужден был ссылаться на то, что деталей убийства не помнит. Естественно! Он их просто не знал! И только постепенно его показания «обогащались» сведениями, полученными им, как он объяснил поначалу в суде, от следователя. Они-то настойчиво и приводили показания Дмитриевского в соответствие с хорошо ими изученными фактами. Следователи ему их навязывали.

Зачем же тебе это было нужно, Дмитриевский? Зачем ты пошел на ложь?

Потом он сидел со следователем Меломедовым в его маленькой комнатке у камина, опять пил чай, и неприятные слова так и просились наружу. Но сдерживался. Стоило только раз отступить от закона, только раз, хотя бы в одном документе, пойти на самообман (он был добр — не сказал даже сам себе: «Пойти на обман»), и уже в цепочку вошел обман, и повлек за собой новый и новый обман. Ему, Меломедову, приходилось невольно обманывать себя (надеждой, что он все-таки прав), обманывать других, обманывать Дмитриевского, Романова, их дядю, всех, всех… Погрязнув во лжи, которую он не видел, а чувствовал, он боялся задуматься над тем, что же он делает? Не может же быть такого, что он верил в то, что создал в воображении! Идут же от неопровержимых фактов! Их же в его распоряжении не было!

Гордий отставил чашку.

Меломедов нагнулся, под теплым свитером было спрятано молодое, ловкое тело. Он и тогда, после суда, выглядел молодо, победно. Сегодня не скажешь, что он выглядит победно. Басманов тогда любовался, кажется, им. Все вышло удивительно быстро, Дмитриевский «раскололся», всем ясно, что убийца и не мог не расколоться. Тогда Басманов, правда, пожалел этого старого человека — адвоката Гордия. Он подхватил его под руку, одевая на голову шляпу, потому что шел крупный, какими-то хлопьями снег. Гордий обо всем на свете позабыл, шел с непокрытой головой…

Сколько же прошло с тех пор? Целая вечность. Молодые, затертые во льдах, в непогоде, остаются с молодыми, ловкими телами, а у стариков кружится голова. Ничего не поделаешь!

Но целая жизнь промчалась над головой и Меломедова. Он был преуспевающим следователем, жил в Москве, на Арбате, в новом доме. Теперь тихая комнатка, правда, с красивым камином. Он, наверное, поставил его собственноручно, молодые теперь все могут — по книжкам, где описывается, как поставить на даче летнюю кухню, как сделать прекрасный камин.

Горе Меломедова было большим. Гордий из короткого рассказа понял, почему этот молодой человек оказался тут. Вот так! Но он, зная, почему он тут, не удержался от вопроса, почему же именно он приехал сюда. И он спросил его об этом, теребя отставленную чашку. Он думал теперь об одном: в этой комнате находилась бы, Игорь, твоя любимая женщина, если бы ты… Тогда по-настоящему вел дело Дмитриевского. Какое дикое стечение обстоятельств! Неужели, неужели ты, Игорь, этого не понимаешь? Как же ты тогда живешь?

Когда Гордий задал Меломедову этот вопрос — вы приехали сюда добровольно? — тот через какое-то время ответил:

— Я ждал этого вопроса. Именно от вас. Мне не сладко. Если я вам скажу, что я приехал за Наташей Светличной, вы вскинете удивленно левой бровью. У вас такая привычка. Я… Впрочем, мне всего-то тоже ничего… А Наташеньке было двадцать пять. Разница не такая и существенная. Я еще не женился, а она не успела выйти замуж — училась. Я увидел Наташу у себя в Москве. Это было после ее защиты диплома. Я спешил, как всегда, по своим делам. Вы знаете, посадив Дмитриевского, я… так уже бывает… укрепился в мнении, что я что-то значу. Правда, правда!.. Все хорошо, когда нормально, сносно. Представьте, Дмитриевского могли расстрелять. Это так и не иначе. Вы это знаете не хуже меня. Все свалилось на этого парня, все было против него…

— Вы и сейчас так думаете?

— Нет, сейчас, когда потеряна Наташа… Зачем вы меня мучаете? Сейчас я часто думаю то, что думаете теперь, в эту минуту, вы… Товарищ Меломедов, если бы вы нашли тогда подлинного убийцу, Наташа… Ах, не надо!

— Наташа жила бы?

— Да, да, да!

— Почему вы так думаете?

— Да потому что… Что вы не знаете?

— Нет, не знаю.

— И не предполагаете?

— Предполагаю.

— Ах вот как! Тогда вы меня мучаете!

— Даже так?

— Именно так. Вы недобрый старик. Мстительный. Да, я уговаривал ее остаться в Москве. Но она была сильнее меня в своих намерениях. Она интеллигентка в шестом поколении. Она была уверена, что на Малой Тунгуске нужны такие же прекрасные преподаватели, как и в Москве. Даже больше нужны. Она сама попросилась ехать сюда. Она верила, что человек должен… Ах, должен, должен, должен! Жалко… Почему здешние дети не могут иметь таких преподавателей, как она? Я не мог ее разубедить. Поехал за ней. Плюнул на карьеру. Я тогда не думал о вас, о Дмитриевском…

— Басманов мне говорил, что за Наташей ухаживал директор леспромхоза, — зачем-то сказал Гордий.

— Леднев. Но он чист. Нет, нет, не Леднев. Вы и сами понимаете. Это те! Те, которых я обязан был искать, исследуя дело Дмитриевского…

— Как вы думаете, — жестко спросил Гордий, — Дмитриевский любит свою жену?

Меломедов резко встал, глаза его вспыхнули, он, однако, загасил в себе злобу.

— Да. Теперь я понимаю.

— Как же, Игорь, выплыли свидетели, которые, по сути, погубили сегодняшнюю жизнь не только Дмитриевского, но и его жены, их будущего ребенка?

— У него — ребенок?

— Он будет… Это…

— Это, — перебил Меломедов, — это все-таки человечно! Я думал — они играют…

— А вы играли, когда поехали за Наташей Светличной, наступив на карьеру?

— Я?..

— Так как же выплыли свидетели?

— Мне Басманов сказал, что жизнь его облегчена?

— Это не окончательное решение вопроса.

— Вы хотите, чтобы я, потеряв любимую женщину, еще пошел добровольно по дорожке Дмитриевского? Чтобы меня посадили в тюрьму за то, что я заставил его говорить неправду?

— Вы впервые об этом подумали? Или такое приходило уже к вам?

Меломедов встал, покопался у камина, потом глянул на Гордия:

— Слишком много нас, если это ошибка… Слишком много…

10

За отсутствием улик, прямых доказательств совершения убийства Иваненко Дмитриевским, Меломедов пытался подтвердить хотя бы факт его пребывания в районе места расположения происшествия. С этой целью следователь организовал опознание убийцы свидетельницей некоей Ениной. В тот вечер, оказывается, она «развлекалась со своим парнем Рябоконем на детской площадке, расположенной на углу Клочковской и Криничного переулка». Само опознание, после столь длительного времени, было не только недостоверным, но и явно недобросовестным. Енина сидела спиной к улице. Она «мельком вроде видела», но «не имела желания присматриваться к посторонним, так как Рябоконь был интересным собеседником».

Показания Ениной:

«Примерно, в 23 часа 16 минут или в 23 часа 45 минут прошли по Клочковской улице два парня. Перейдя Криничный переулок, по левой стороне пошли вверх. Разговаривали о книге или журнале… Оба были высокие, один чуть ниже… Один имел волосы и залысины, стройности в нем не было… Второй — темный…»

Через два года:

«Шли они совершенно спокойно, разговаривали о каких-то учебниках»…

Еще через полгода:

«Один из них, как я заметила, был возбужден. Он размахивал, жестикулируя, и что-то доказывал другому. Нет, они были не совсем высокими. Средними. И не парни, а, скорее, мужчины… Возбужденно спорили, жестикулируя руками… В руках?.. В руках был скрученный журнал или газета»…

На месте преступления была обнаружена газета.

— Я хочу знать одно: рассмотрела или не рассмотрела все-таки ваша Енина лица проходивших парней? — спросил Гордий.

— Я его не просил оговаривать себя! — крикнул Меломедов.

— Игорь, Игорь! Зачем же…

…Меломедову тогда казалось: все идет нормально, правильно.

Он поставил Дмитриевского на колени.

Так и надо ему! Играет, шалит!

Дмитриевский еще за год до ареста жил с Иваненко. Раз она была от него в восторге, то и жил. За год до ареста, правда, он ухаживал за Эммой Кировой. У них «возникла взаимная любовь». Врите! — сказал сам себе Меломедов. — Это вы, друзья, играете! Любовь вам нужна для того, чтобы спасти этого ушастика, который убил Иваненко, чтобы от нее избавиться. Любовница-то — полуграмотная девочка. А эта Эмма… Эмма из другого, высшего класса.

Он, Меломедов, страшно смеялся их спешке. Под Новый год Дмитриевский, решив убить Иваненко, предложил Эмме выйти за него замуж. 10 января следующего года они подали заявление в ЗАГС. 10 февраля брак зарегистрировали.

Свидетели:

— Все было искренне, хорошо!

— Молодые супруги жили очень дружно, встречали друг друга после работы…

— Успехом у женщин не пользовался…

— Дмитриевский был всегда культурным, скромным и застенчивым человеком.

— Да какие посторонние связи?! Они же только поженились!

— Возможность параллельной связи с другой девушкой в дни медового месяца?! Это же неправдоподобно!

Говорите! Говорите!

Меломедов посмеивался. Он не верил Дмитриевскому. Он думал о нем: «Я спасу тебя, дурак, от вышки! Не притворяйся! Такой любви, как ты рисуешь, не бывает!»

…А у него самого с Наташей Светличной…

Любовь, оказывается, существовала!

Обязанности следователя по особо важным поручениям привели его всего, кажется, на минутку к будущим педагогам. Там шло неприятное дело. О нем еще никто не догадывался, кроме тех, кто это дело проворачивал. Декан, молодой еще человек, успевший погрязть во взятках, был любезен. Он не знал, что Игорь пришел к нему за его душой и телом.

А в тот год, и в тот час в этом же институте училась студентка по имени Наташа, а по фамилии — Светличная. И в тот год, и в тот час в институте намечался бал, потому как декан умел пустить общественности пыль в глаза: вот, мол, как живут студенты, даже балы для них устраиваем!

Бал — это вечер с танцами под музыку. Да еще после студенческого концерта. Да еще бал костюмированный!

Игорь Меломедов, конечно же, то ли по долгу службы, то ли по молодости пошел на этот бал. Ну что сидеть одному в гостинице? Потом даже не в этом дело… Хотелось спросить этого декана: и вы еще будете после всего вальсировать? Вот вам, как говорили в старину, пистолет — и бал окончен! Убейте себя, не живите в позоре!

Игорь Меломедов был тогда чист, юные грезы в нем бурлили. Он не терпел взяточников, хапуг, обирал. Но он уже тогда принуждал к ложным показаниям своих подследственных.

Ни Наташа, ни он не знали тогда, что судьба подталкивает их друг к другу пусть и на почве не такой и приятной его работы. Когда заиграли «Дамский вальс», Наташа подошла к Игорю Меломедову. Он был прекрасным партнером. Потом она догадывалась, кто посадил их декана за взятки. Но шел уже последний срок ее учебы. Она после защиты диплома получила, по собственному желанию, направление в тьмутаракань. В еще строящуюся там школу. Она не уехала оттуда, ибо оказалось место в библиотеке…

Игорь же Меломедов однажды пришел в институт не потому, что тут он провернул громкое дело, а потому что здесь он танцевал с Наташей. Все он узнал. Назначение ее Меломедова не смутило. Он враз принял решение. Последовало его заявление — перевести в тот глухой край. Кто только его не отговаривал: он-де похоронит себя, карьеру… Он же! Он же — тут, для столицы — находка! Никто не мог его переубедить.

Он помнит: когда приехал в ее захолустье, когда пришел к ней с небольшим чемоданчиком, пришел, чтобы сказать, что пришел навсегда, она ему ответила, напоив чаем:

— Я не ханжа, Игорь. Но оставить тебя у себя не могу.

— Послушай, мы поженимся!

— Ты думаешь?

— Я же приехал к тебе!

— Игорь, надо еще, чтобы любила женщина. Я не скажу, что во мне ничего нет. Увидев тебя и в первый раз и теперь, я крикнула в душе от радости. Я думаю: многое тут повлияло — эта гнетущая… Ой, я не то, Игорь, говорю… Именно эта для меня гнетущая обстановка, тишина убийственная, свет до одиннадцати вечера… Порой они напиваются, и света вообще нет… А тут вдруг, как снег на голову, столичный товарищ, романтик… Ты в самом деле насовсем?

— Да. Я буду работать в районе, в прокуратуре.

— Следователем? — почему-то насторожилась.

— Да.

— То, что ты мне тогда рассказывал, — она покачала головой, — ты… не можешь продолжать этим заниматься.

— Вот так сразу? В первый вечер?

— Вот так, Игорь.

— А что я, собственно, тебе такого рассказывал?

— Не припомнишь?

— Нет.

— Ты рассказывал о жене твоего подследственного. Ты говорил, что не веришь ей…

— Ах, вот ты о чем! — Он растерянно стоял почти на пороге, было смешно — так он сюда спешил, не давал телеграмм, не беспокоил ее. Эти пятнадцать дней, которые были в Москве их пятнадцатью днями, он не только запомнил — они перевернули его жизнь, по воле этих пятнадцати дней он здесь, на краю земли, в этой Малой Тунгуске, где действительно убийственная тишина, где электрический свет дают лишь до одиннадцати вечера, где Наташа Светличная, маленький комочек жизни, привыкшая к московской ухоженности, к любви матери, отца, одиноко коротает темные вечера…

Ему стало не по себе. Зачем он сюда приехал? Кому это нужно? И что он говорил о жене Дмитриевского такого, что Наташа запомнила? Она ведь не раз и не два по этому его разговору о жене Дмитриевского судила о нем самом, и приговор стал не в его пользу. Он смутно помнил этот разговор. Мало ли их было в те пятнадцать вечеров… Да и ерничал он часто. Этак смешливо говорил о своих важных делах. И, может, так смешливо говорил о жене Дмитриевского, его любви к ней и ее любви к нему… Он, наверное, что-то не так и сказал. Женщины очень тщательно просматривают каждый тезис, высказанный о их сестре…

Терпеливо стоял он на пороге. Наташа смилостивилась.

— Ладно, — сказала она снова, — пей чай. И оставайся. Я уйду к Зайцевым. Здесь неподалеку…

— Не понимаю… Ничего не понимаю… И не помню…

— Зря. Еще нужна любовь женщины. Нужна. — Она сказала это с порога.

И он сразу вспомнил, что сказал ей о жене Дмитриевского. Тогда он не в шутку, очень серьезно — сказал ей, что… Собственно, — сказал он, зачем ей любовь? Дадут годиков пятнадцать… Любовь! Кому это нужно?

Вот на что обиделась Наташа!

Но это же так!

Не иначе!

Этот лопушок Дмитриевский, который убил любовницу, чтобы перед свадьбой развязать себе руки, будет сидеть, как миленький, много лет. И красивая женщина закопает все свое лучшее, все молодые годы — ради чего! Ну? Ради чего, спрашивается?

Жене Дмитриевского он тогда «продемонстрировал» показания ее мужа. Она молча выслушала. Лишь побледнела в конце, когда Дмитриевский стал описывать дом Светланы, посещение этого дома. Дмитриевский описывал старательно, как ученик, говорил, иногда сбиваясь… Эта его жена, видимо, представляла, как муж уходил к молодой семнадцатилетней любовнице, как стонали половицы в том доме, когда он, тяжело каясь (не последний же он подонок, чтобы, имея жену, ходить так и не чувствовать угрызений совести), поднимался по деревянным ступенькам. Ее мать в это время куда-то уходила, тетка отправлялась на базар…

Меломедов говорил убедительно, но она еще не верила ему. Но вот следователь показал ей план квартиры Светланы, нарисованный рукой ее мужа. Все детально обрисовано, все показано — куда заходил, куда клал фуражку, где стояло ведро, где таз. Сомнения улетучивались.

Следователь помнит, как эта женщина поднялась. Он галантно приподнялся, увидев, как тяжело она пошла. Как ни странно, жалости в нем к ней не было. «Пусть бы не убивал!» — сморщился он, провожая ее до двери. Гулко стучали шаги женщины на их служебной лестнице. Был поздний час, большинство служащих уже ушли домой. Он стоял у окна, провожая ее глазами. Она, пошатываясь, будто он ее тут напоил, шла к автобусной остановке. Ему казалось, что теперь все пойдет легко, стремительно.

Но через три дня жена Дмитриевского пришла к нему в кабинет без его вызова. Он вынужден был дать указание, чтобы ее пропустили. Меломедов стоял у окна, в таком же положении, как три дня тому назад, провожая ее взглядом к автобусной остановке. Теперь все пойдет легко, просто, — думал он, поворачиваясь к ней, он глядел на нее мельком, будто в пустоту. Теперь начнет плакать: с кем она связала свою жизнь!

Нет, она заговорила о другом.

Она ни слова не верит следователю.

Ее муж не мог убить!

Валя не мог иметь любовницу. Когда он к ней ходил? С работы? Но работает он вечером, его отсутствие было бы заметно. Это оркестр. А днем она была с ним рядом. Они по сути не разлучались. Убил! Разве она не заметила бы по его состоянию, что он совершил убийство! Это же было бы так заметно! Этого не скроешь!

«Ее настроил Боярский, — решил он. — Шут тебя бы побрал!» Этот возмутитель порядка! Стучит по столу своим худым кулаком: «Бред! Бред! Я знаю его с восьми лет! Он не убьет и муху!»

Он стал уверять ее в правде слов Дмитриевского. Может, конечно, не хотел убивать. Нечаянно. Они стали ругаться в саду, и он вгорячах чем-то ее ударил. Почему она не верит ни своему мужу, ни ему, следователю?

— Я буду просить мужа, чтобы он сказал все, как есть, как было. Жена Дмитриевского глядела отчужденно, непрощающе.

— Вам выгодно верить, что у него была любовница, — усмехнулся он.

— Да, по вашей версии — да!

— Я не придумывал никаких версий. Но вашему мужу грозит всего-то тюрьма. А так, сами понимаете…

— Он должен говорить правду. Пусть и расстрел.

Брови ее сузились, она побледнела. Но он не заметил ее состояния. Улыбнувшись, он ответил:

— Конечно, расстреляют-то не вас.

— И меня, — всхлипнула она. — В том числе! Если его убьют не за правду, убьют и меня. Вам это не простится никогда…

Он ее больше не видел. Дело в том, что на свидание с мужем он ее допускать перестал.

Наташе он пересказал все по-иному, но врать он не мог. Как сказала жена Дмитриевского — выложил. Как-то выложил с насмешечкой. Он сказал ей о Боярском, этом свидетеле в кавычках (не дай бог таких свидетелей, до следующего двухтысячелетия нельзя было бы разобрать и единого дела), Боярский научил ее чепухе. Допусти эту женщину к Дмитриевскому, все бы рухнуло, все показания — козе под хвост…

— Вообще в идиотическую любовь я не верю, — сказал тогда Меломедов. Я нагляделся на любовь. Через год-другой — новая семья, новые увлечения.

Он не придал значение взгляду Наташи. Это был недоуменный, какой-то непрощающий взгляд. Пятнадцать тогдашних вечеров шли один за другим. Он не помнит, как она отказывала ему в нескольких свиданиях. Да он тогда был занят, не заметил.

Басманов прощался с Меломедовым очень приветливо, сочувственно жал руку. Они без него уже оглядели места убийств Светличной и Зайцевой. Гордий понимал, что все это для Басманова — не игра. Он всегда держался за своего работника до конца. Проиграл, не проиграл — держится. Гордий пробурчал, когда они садились в самолет:

— Конечно, можно и тебя понять. Молодой человек, не испорчен донельзя. Любовь какая! За девушкой поехал на край света…

— Разве мало и этого? — усмехнулся приветливо Басманов — он не хотел ссориться с Гордием.

— Этого-то как раз и немало. Зато основного не хватает. Мой подзащитный сидит.

— Опять двадцать пять! Да что ты в самом деле?

— Хочешь сказать, что не жалко человека, раз он сам себя оболгал?

— Я ничего не хочу сказать. Только эти здешние, не понравились мне. Все валят на мертвых.

— Они не знают, мертвые те или живые.

— Если бы знали, так и слова в сторону своей какой-то вины не было бы.

— Можно приплюсовать убийство Павлюку и Гузию, — ощерился Гордий. На мертвых можно поехать далеко.

— Занудный стал ты, старикашка!.. А в жизни, если хочешь знать, особенно в теперешней, человеку расслабляться негоже. Зубами и руками защищай себя, если нет справедливости…

11

По приезде — к Романову. От него — к дяде Дмитриевского.

От дяди — к этой… как ее? К этой Ениной…

Эта проклятая бумажка на какой-то анализ! Как потом оказалось, Иваненко была девственницей. Тот, кто ее изнасиловал и убил, может, этого и не ведал. Но дядины показания, спасавшие якобы Дмитриевского!

Спасавшие — от вышки? И заводившие в тюрьму?!

…Когда Гордий переступил порог комнаты дяди Дмитриевского, он подумал: «Ах, старик! Ты утверждал, что эту комнату предоставлял!»

Научил так сказать Меломедов? Подумал — единственное спасение племянника. И пошел на поводу у Меломедова. Сказал об анализах, потом придумал и эту комнату, якобы предоставляющуюся для шалостей Дмитриевского…

Гордий еще на том этапе осмеял придуманную идею «предоставления комнаты для свиданий». Представить, что престарелые интеллигенты дают комнату для любовных игр племяннику, комнату в коммунальной квартире, где семь личных счетов, где все и вся видно — как на ладони…

В первый раз Гордий не мог доказать этого.

Во второй раз суд признал достоверность показаний дяди…

Как? Из каких соображений? Оказывается, они тут были на именинах, потом задержались, старики ушли всех провожать. А потом, раз уже было, то во второй раз поступили так, и в третий…

Бедный старик! Все его размышления отталкивались от слов Меломедова. «Или высшая мера наказания, или — он тут паскудничал!»

Меломедов посадил дядю в изолятор. От усталости, страха дядя начинал философствовать. Меломедов его обрывал, когда дядя философствовал на вышку. И одобрял, когда философия уводила этого молодого человека от вышки.

В последний раз дядя говорил о какой-то шайке «Голубая лошадь». И Дмитриевский, и Романов — участники этой шайки.

— Какая еще шайка? — спросил тогда дядю Гордий.

— А все они, молоды, вертопрахи, и все — в шайке состоят.

Дядя писал для себя «заметки». «Я давал ложные показания! Следователь засадил меня в Допр, чтобы я подтвердил «покаянную писанину» племянника. Я подтвердил. Несмотря на то, что она была для меня — как обухом по голове. Я сделал это потому, что мне объяснили: это, мол, необходимо, чтобы избавить его от расстрела. Я же врач и спасать людей от смерти — мой долг!»

Жалкий, страшно управляемый старик! Старик, который, силясь исповедаться перед Гордием, говорил, что следователь понуждал его давать показания «и о том, чего не было», что ряд его показаний — это версия следователя, что следователь все время его запугивал, требовал угодных ему показаний, утверждал, что если он даст хорошие показания, — его освободят, «потому он стал писать все, что нужно…»

Гордий всегда пытался Дмитриевскому внушить, под каким тиском его престарелый дядя вынужден был оговорить его, по сути вытягивая из расстрела. Боже, боже, — восклицал при этом, оставаясь сам на сам, Гордий. — Как же мы живем?! Почему мы так живем? Но — жил. Верил. Голосовал. Ибо всегда уверял сам себя: «Это досадное исключение!»

— …Не хочу! Не желаю! Не могу! — Старик затопал ногами, замахал руками. — Сколько же можно? Я вас спрашиваю, сколько можно?!

Гордий без разрешения сел. Снял шляпу и стал вытирать лоб платочком.

— Успокойтесь, — сказал мирно он.

— Успокойтесь?! Успокойтесь?!! Нет! А впрочем… Сидите! Сидите на здоровье! Стул не просидите! И не пытайтесь сразу же меня шантажировать. Как моего племянника! Вы мне еще ответите! Да, мой племянник Романов на свободе. О другом племяннике я знать не хочу… Я выстрадал много за него. Потому — знать не хочу! Не желаю и не уговаривайте! Гоша… Ну Романов… Гоша рассказал, что вы нашли какие-то новые… Конечно, неопровержимые, старик усмехнулся мстительно, — улики против этих, простите… Против этих… Скорее, против него… Нет, — он испуганно оглянулся, — я ничего не сказал! Не машите руками на меня! Я не боюсь!.. В тот день, когда я сказал, что мой племянник никогда мне о сожительстве не го… вы видите, как меня скривило от этого слова? Так вот, в тот день, как я им сказал об этом, они меня, несмотря на мой преклонный возраст, посадили. Я был арестован 19 сентября и этапирован — так это называется — в кутузку, где содержался более двух месяцев…

— Успокойтесь… Вы здесь все-таки устраивали их?

— Простите, никогда, вы слышите, никогда не устраивал! Впрочем, чего это я на вас ору? Просто — нервы. Старость… Но я не был таким нервным до всего этого… Не сходил с копыт. Раньше говорил нормально… А все они… Все они, словно объелись белены. Вы верите, что он ее убил?

— Нет.

— Я так тогда и понял. Вы единственный человек, который верит ему. Но вдруг они поверили бы вам? Вдруг он невиновен, думаете вы, а он виновен? Вы же их, молодое нынешнее поколение, не знаете. Они росли на всем готовом. Росли быстро. Верить, выходит, нельзя! Я сидел два месяца, я перестал задумываться… Лишь писал…

— Как попали ваши записки к следователю?

— А что? Там что-то не так? Это же касается меня лично!

— Не совсем так.

— Меня опять посадят? Перед тем, как разбирать все снова?

— Ну что вы! О чем вы говорите?

— Хотя, впрочем, чего нам, старикам, бояться? Нас не заставишь лишний раз вынести пращу. Не те силы… Со стариками, говорят, там считаются. Они и там, ха-ха-ха, на пенсии… А я теперь — на пенсии…

— Я пришел к вам за другим.

— За чем же?

Испуганный, настороженный взгляд.

— Я хочу, чтобы вы рассказали о нем…

— То есть, о следователе? Я правильно догадался?

— Правильно.

— Вы видите новую квартиру мою? Мне бы ее не дали, не будь я…

— Квартиру вам дал не Меломедов, стыдитесь! Старость вашу обеспечили по закону, как и положено.

— Дяде убийц?

— Зачем вы так? Неужели вы за них отвечаете? Вы их не воспитывали. Вы воевали. Помогали — да. Так за это честь и хвала. Но…

— Никаких «но»! — Он почему-то огляделся, точно ища кого-то постороннего. — А впрочем… Признаюсь вам — я его боюсь! Нет, нет! Он меня не бил, не пытал… Что вы, что вы! И мои племянники говорят об этом. Иначе бы ему не сдобровать. Но он — сильнее нас с вами. Да, да! И не противоречьте! Он глядит в статью и убеждает. И никуда не денешься. Начинаешь думать, что так, как он говорит, — лучше. И идешь за ним, сильной личностью. Это же мне говорили племянники. Вы были у обоих? Ездили к Вале, заходили несколько раз к Гоше, ведь так?

— Так.

— Представьте, Гоша мне рассказывал. С Валей у нас как-то не получается. У нас не то, не то. Посеял это не то, понимаете, он сильная личность. Мне захотелось тогда спасти Валю. И я, понимаете, сознался, что давал справку на эти анализы.

— Это была ваша неправда.

— Не говорите так. Люди не знают, где нужна правда, а где маленькая ложь, святая ложь. Ну если бы все — правда, правда! Гошу снова надо посадить на скамью подсудимых, ибо по-настоящему все, то есть по правде, не выяснено. И Валю снова посадить. Сейчас десять лет, а могут дать и пятнадцать. Правда! Сильная личность эту правду станет топтать, защищая себя. Самое ужасное, когда человек, защищая себя, подминает все обстоятельства под свои сильные ноги, топчет их, как глину…

— Вы обещали конкретно…

— Ничего я никому не обещал. И не стану обещать! Вы все стоите заодно! Закон гарантирует его сильную личность! И он сделал красиво нас всех. «Сделал» — это говорят мои племянники. У них теперь в языке много дурных слов…

— И все-таки…

— И все-таки, — крикнул старик, — он заставил нас поверить: Валя убивал! Этому поверил Гоша, этому поверил я, этому, пройдет немного, поверите вы…

— Я готов поверить, но факты против!

Дядя Дмитриевского метнулся от него, стал у порога, видно, думая, как половчее выпроводить гостя, но вдруг сел на койку, обхватил голову руками. Тело его стало вздрагивать, и Гордий понял, что старик плачет. Он подошел к нему, участливо опустил ему руку на плечо, дядя Дмитриевского неловко сбросил руку, но не притих, а пуще еще затрясся в плаче.

— Самое страшное — врать, — зашептал он. — Врать, врать, врать! Теперь надо врать, чтобы не забрали Гошу… Ужасно! Это все ужасно! Не подбивайте Гошу на поступки! Не надо. Он-то уж ни в чем не виноват! Вы снова убьете его. Я возил ему книги, пробивался с почтой, носил все, чтобы он не отстал. Я считал своим долгом ему помогать, коль лгал и сажал его в тюрьму. И теперь снова вы. Все прошло — и вы! Одной жертвы всем мало? В первую очередь вам? Не ходите к Гоше больше, умоляю вас! Я так одинок! Он хотя бы заходит ко мне… Все это лишило меня работы. Я мечтал еще работать долго. Меня после изолятора быстренько оформили, и вот пенсион, одиночество. Единственная отрада — Гоша. Но его вновь по вашей милости посадят. Это он мне так говорит. И я подумал: так будет!

Он плакал, плакал как-то тихо, просительно, беспомощно, без всякого сожаления к себе, унижаясь перед Гордием. Успокаивать его было делом бесполезным.

…Романов копается в приемнике, ходит по комнате в синем спортивном костюме. Он загорел, волосы на его голове черные, густые, лицо длинное, интеллигентное, но очень сердитое. Он не скрывает своего недовольства. Гордий сидит за столом, подперев голову ладонями. Нет-нет приемник исторгнет звуки: то музыку, то диктор ворвется в мир и что-то расскажет о счастье, любви, войне, мире. Кому есть дело до гражданина вселенной Дмитриевского? Сейчас бы посылал в эфир волшебные звуки старинной или современной музыки, его имя объявляли бы с уважением. Ни брату, ни дяде, ни жене Дмитриевский не разрешает вмешиваться. Пусть даже и сотни неточностей в оформлении письма-заявления Генеральному прокурору.

ГЕОРГИЙ РОМАНОВ. Кандидат физико-математических наук. Взят прямо с кафедры. 28 лет. Отсидел два года. По первому суду приговаривался вместе с Дмитриевским к высшей мере наказания. Приговор был отменен. Вторым судом приговорен к трем годам тюремного заключения — срок не отбыл, выпущен по амнистии.

До суда работал и.о. заведующего кафедрой твердых металлов. После суда — инженер на химическом заводе.

Женат. Имеет двоих детей. С первой женой в разводе — ушла на четвертый день после ареста мужа к своим родителям.

Женился во второй раз после выхода из тюрьмы на бывшей однокласснице. Детей от первого брака нет.

Школу закончил с золотой медалью, институт — с отличием.

В 23 года защитился.

Перед арестом защитил докторскую, она была отозвана из ВАКа.

В новой защите трижды отказано. Зарплата 160 рублей. Подрабатывает ремонтом телевизоров и радиоприемников.

Жена, Алиса Акимовна, инженер, зарплата 140 рублей. В настоящее время находится в послеродовом отпуске.

Приметы:

Рост — 189 сантиметров. На нижней губе шрам. Волосы черные. На левой руке наколка — Жора. Строен, хорош собой. Молчалив, глядит часто исподлобья. Нравится женщинам.

…Тюремная кличка Романова — «Псих». Дважды коллективно били. И после каждого раза он мстил — в строю набрасывался на обидчика — Сан Саныча. Конвой отнимал «Пахана» полумертвым.

Ударил «шестерку» по кадыку — унесли в больницу.

«Психа» не трогали до конца отсидки.

Гордий видел в Романове единственного человека, который может заставить Дмитриевского, наконец, решиться говорить правду, только правду и ничего иного. Так думал Гордий. Он понимал: ни дядя, ни родители жены Дмитриевского, дышащие после всего на ладан, не могут убедить Дмитриевского начать еще раз и начать все сначала. Для Гордия было теперь ясно, что без Дмитриевского, без его твердого согласия держаться истинных фактов, ему ничего не добиться. Думалось: если дядя еще подсобит, напишет все то, что было у него со следователем, вынет из своих «заметок», как следователь принуждал его давать ложные показания, якобы спасая Дмитриевского, тогда — вкупе с твердым заявлением его бывшего подзащитного, можно поставить все на свои места. Можно в третий раз попытаться освободить невинного человека.

Гордий понимал: поездка немного дала. Ну что показания Сурова и Долгова значат? Пусть они обвиняют Павлюка и Гузия. Докажешь, если нет тех в живых? Но и так хватит всего, — рассуждал он, наблюдая за Романовым. Если бы Романов только взялся! Не побоялся бы нового разбирательства. Говорил все то, что когда-то требовал и от него следователь Меломедов. Ведь было, конечно, было! Заставлял следователь и этого парня дудеть под свою дудку!

— Вы что же, — вдруг повернулся к Гордию всем корпусом Романов, — все думаете, что уговорите меня? Вам всего мало? Мало того, что я лишился всего?.. Из-за братика! Вы считаете меня круглым идиотом? Я пойду и стану вытягивать братика? Дудки! Я тоже боюсь. Боюсь. Боится моя мама, боится отец. Вы знаете, боятся и родители жены Дмитриевского. — Он всегда называл его Валей, теперь назвал по фамилии — как чужого, отторгнутого. — Я никому не верю так же, как, может, не верите и вы… Нам пудрили мозги. Нам говорили, говорили, говорили… И все это была, мягко говоря, неправда! Я и сам распространял неправду. Я верил, что ее нет, хотя она была налицо. Я потом, когда прошел по кругу, понял, что такое ад.

САН САНЫЧ. Он же — «Кайло», «Маныч-Сыч», «Дурдом», «Кайф».

30 лет. Из них — 15 в тюрьме. Имеет два убийства, три изнасилования, «Пахан» с пятилетним стажем. Звал первое время Романова «Ученый», затем «Сука».

Когда по амнистии Романов покидал камеру, «Кайло» долбанул:

— Сука буду, отомщу. Я вышки не хотел, чтобы его прибить.

Романов ответил:

— Заткнись! Выйдешь — убью.

…Через месяц Сан Саныча «распяли» свои же, заставили, наклонившись, работать с «шестеркой», к которому он был жесток и несправедлив.

Романов уже работал на заводе химическом, на химию прислали через полгода пятерых. Среди них — некто «Куколкуева». В нетрезвом виде в общаге зажал воспитательницу тетю Соню в красной комнате и собирался на спор («штобы, шмакодявка, не вякала лозунги!») ее изнасиловать. На счастье тети Сони, в тот час пришел в заводскую библиотеку (она была в этом общежитии) Романов.

«Куколкуева» стал потом на колени и сказал:

— Браток, ты с Шурика снял аксельбанты! Прости меня, что я в карты проиграл и вынужденно полез к этой старухе! Дай мне, суке, по рогам!

— Значит, не поможешь? — спросил устало Гордий.

Романов смилостивился, сел рядом.

— Зачем?

— Как человеку.

— И как брату?

— И как брату.

— Так у нас заведено? Ведь верно? Дружба, помощь… Так гласит наш великий и мудрый строй… Это — гадость, прикрытая лозунгами! Я заработаю, да. Я буду ишачить. Но больше, больше… не пойду. Вся наша система мстительна. Теперь она отправила вас на пенсию. Потом они найдут повод упрятать вас в психушку, если вы станете снова и снова проникать туда, куда при нашем и новом строе проникать не требуется!

— Пусть упекут, — тихо сказал Гордий. — Но меня они не переделают. Поздно переделывать. Я одно знаю… Одно! Он не виноват. И вы были не виноваты.

— И что? От этого при нашем строе ни холодно, ни жарко!

— У них там тоже много ерунды, маэстро! Так тебя ныне зовут?

— То — у них. Мне на это плевать.

— Не собираешься улизнуть?

— Пока нет.

— С языками туго?

— Все в порядке с языками.

— Другая цель? Свалить старикана, который отказался от лучшего ученика, предал его, не защитил…

— Вы с характеристикой моей были знакомы. Так что — говорите…

— Но я угадал?

— Я не такой мстительный.

— Ты мстительный. И это так. В тюрьме ты победил местью. А здесь… Здесь…

— Вы, старикашки, зубами и руками держитесь за свои места.

— Но меня же вытурили…

— Вы были нужны когда-то. Когда маленькая правда была. Маленькая-маленькая. Вот такусенькая, — он показал на мизинце ноготок. — И довольно! Сейчас и ее, такусенькую правдочку, на дух не подавай. Лишние заботы всем… — И вдруг насупился: — Нет! Нет! Нет!.. Я был когда-то один. Теперь у меня жена и дети. Нет! Нет!

Эту непреклонность Романова Гордий хорошо знал. Когда, ошеломляюще для всех, Дмитриевский на суде заявил, что он убийца, что статья «бытовая драма» (он так и сказал) его вполне устраивает, Романов, ошеломленный, естественно, более других, на суде дал бой за правду, — решительно не согласился с братом. Он отказался от всех прежних подыгрышей брату, твердо, обоснованно стал доказывать, что ни он, ни Дмитриевский не виновны. Он был резок, неуступчив. На тех свидетелей, которые губили их или вымышленными, или неточными показаниями он нападал умно, логично. Енину Романов назвал марионеткой.

— Разве можно на земле жить с подобными скотами?

Судья, конечно, сделал ему замечание за оскорбление личности.

Но Романов не унялся. Он сказал о брате все, что думает. Он клеймил позором его трусость, нерешительность. Романов ждал суда. Думал, что брат на суде одумается, скажет во всеуслышание, как все было на самом деле. Ничего же на самом деле не было, вот в чем вопрос! И все это — страшная, нелогичная игра каких-то затейников в закон, которого тут не было… Единственная тут светлая личность — Боярский. Это Человек! Этот худой, не в меру злой, человек — преграда беззаконию…

Вновь подняли Дмитриевского. Пряча глаза, он заявил, что является убийцей. И ничего не поделаешь, милый Романов…

— Ты помнишь, как хвалил меня на суде?

Боярский стоял у порога, не раздеваясь.

Романов только что вернулся с завода. Он был торжественно приподнят: в парткоме ему сказали, что надо прощаться, Романова отзывают в институт. Он думал, что Гордий тогда лгал, как-то подтолкнуть его хотел, используя в своих целях.

— Проходи. — Романов хмурился. — И приступай сразу, зачем пришел?

— Сразу, так сразу…

Боярский уже говорил насчет скрипача Володи Доренкова. Так вот Иваненко была влюблена именно в Доренкова, а не в твоего брата. В твоего брата была влюблена его теперешняя жена. Доренков всегда завидовал твоему брату. Он ему даже как-то грозил: напишет на него!

— Новая версия? — Романов был ироничен, хорошее настроение постепенно таяло в нем.

— Это верная версия!

— Ты проходил по какой-либо версии?

— Не надо! — крикнул в гневе Боярский. — Не надо!

— Я тебя спрашиваю: ты проходил по какой-либо версии? — Романов накалялся злом, лицо его из интеллигентного превращалось в тупое, мстительно-допрашивающее. Глаза были колючими, отталкивающими все возможные возражения.

— Твой брат сидит. Ты на воле. Не пошевелил пальцем.

— Я шевелил всей душой на суде.

— Но ты же ему подыгрывал. Ты и виноват! Если бы ты ему не подыгрывал, выплыл бы настоящий виновник — Доренков.

— Ты это утверждаешь?

— А почему не он?

— А почему не ты?

— Я?! С какой стати?

— Ты же с пеной у рта защищаешь! Что-то тут есть!

Боярский вдруг стал отступать к порогу, он тащил за собой свой плащ:

— Ты слышишь! Ты понимаешь, что говоришь?! Гадина! Трусливая мышь! Если бы меня они взяли, — будь спокоен! Я бы не подыгрывал!

— И пошел бы к стенке. Ты же не был на следствии ребят, которые пошли к стенке! Но они-то были ни при чем! Ты это своей башкой уразумел?! Перед нами были они, турок!

— Все равно ты подонок! Дрянь!

— Он бы держался! Это так тебе кажется!

— Не кажется, нет. Они меня обволакивали. Я твердил одно: нет! Твой брат — не убийца. Он трус. И ты трус. Больше чем он!

— Но он же не хочет! Сам не хочет!

— В том и дело, что мы должны хотеть!

— Тебя обработал адвокат?

— Дурак! Дурак! Дурак!

Хлопнула дверь. Боярский всегда расправлялся с дверьми, калитками, вроде они были в чем-то виноваты. Бах!

Романов медленно подходит к окну. Боярский бежит быстрыми-быстрыми шагами. Удаляется в сторону трамвайной остановки. Боярский обиделся, думает Романов. — Но почему? Зачем хлопать дверью? Ты там, где я, был? Ты все это видел? Ты шел рядом с моим братом? То-то!

Кажется, успокоенно отошел от окна. Но вдруг опять к дверям, к окну пошел такими же быстрыми, как Боярский, шагами! «Ты был там!.. Ты там, где я, был!» Но это же чепуха, Романов! — крикнул сам себе. — Что же происходит на белом свете, если я так говорю сам себе? Это же плохо, что я говорю сам себе такое…

Еще недавняя радость не показалась Романову уже радостью. Она была сама горечь. Враз, в секунду, радость превратилась в ничто! Вдруг он с этой щемящей горечью спросил себя: завтра ты придешь в институт? А дальше? Пойдешь в институт опять и опять… Да, да, буду ходить! Со временем даже защищусь. Все станет на свои места. Будут у меня новые дети. Через восемь лет я с ними пойду встречать двоюродного брата. Его выпустят в старом поношенном костюмчике. Да дело не в этом! Как я посмотрю в его глаза? Что же я? Кто я? Что за человек, если на мне лежит неправда? Я — ничто. Порошок. Мертвое лицо, мертвый мозг, мертвая рука, которая станет жать руку брата. Я ему скажу: «Я напугался за твою шкуру. Ты же просил!» А напугался я на самом деле за собственную шкуру. «Ах, товарищ Романов! Все позади! Давайте, дерзайте!»

Он долго, загнанно ходил по комнате, на дворе слякоть, дождь. Страшно одиноко, пусто. Докторская. Кандидатская. Кафедра. Не мило! Глупо, что не мило. Но не мило. Этот старикан счастливее во сто раз меня! Он ищет. Живет. Кривляется, но выясняет. Ездит, шумит, наверное, плачет. И дядя, наверное, плачет. Живут люди совестью, — скажет дядя, — мыслю так. Как проповедник. Но люди действительно живут мыслью, и страдания у них общие. Не мое ли это тоже страдание — брата горе! Как он попал в горе? Почему выпал билет на его долю?

Так он долго, шажками-шажками скорыми, ходил по комнате, бегал, думал, ругая все. И ругал себя. Спал он плохо. Снилось ему, как брата бьют подонки. Их там много. Романов вскакивал, кричал. В комнате он был один: мама, слава богу, была на дежурстве в своей больнице. Не расстроится! Сегодня он пришел в родительский дом поработать над диссертацией. Поработал!

Благодарю, — сказал он кому-то под утро, — за все благодарю! За то, что я такой… Такая сволочь!

Не понял! — возразил кто-то в нем.

И не надо. А я благодарю. За все. В общем — за все. А конкретно благодарю этого адвоката, маму, всю жизнь. И в частности всех за… За новую службу? За премии? За высокую зарплату? За новую мебель? Нет, Боярский, ты сам дурак. Дурак. Ты вот доктор наук. Легко тебе кричать, бить в грудь. Ты там был всякий раз свидетелем!

Гордий не сдержал слова — обещал Романову больше не приходить. Вновь явился. Желтое, болезненное его лицо еще больше, кажется, пожелтело. Сам он высох, стал меньше. Будет теребить душу. Заговорит о Боярском. Конечно, знает, что Боярский был тут. У этих адвокатов нюх собачий. Боярский, не добившись от Романова ничего, побежал к адвокату. А куда ему еще бежать? Он признался, что адвокат, которого терпеть не мог, в общем ничего.

О Боярском и завел разговор Гордий. Боярский в единственном числе желает брату Романова счастья. Остальные друзья — вроде их и не существовало.

— Спасая друга, подставляет иного? — ухмыльнулся Романов. — Может, Доренков в отличии от Дмитриевского устоит перед новым Меломедовым, верно?

— Неверно. Не надо паясничать. Боярский тут ни при чем. На Доренкова он показывает лишь потому, что это опровергает виновность вашего брата.

— Топи ближнего!

— Я был у вашего брата…

— Я догадался, — перебил Романов. — И как? Успешно?

— Нет, не успешно.

— Вот видите!

— Брат вас считает самым мужественным и храбрым. Вы брали на себя он это помнит — его вину. Тянули на бытовую драму. Он забыл, что вы на суде перестали ему подыгрывать. Он считает, что вы самый мужественный человек, которого он встречал. «Не побоялся назвать меня трусом, а брата своего самым мужественным», — сказал мне недавно один человек. Это их бригадир.

— Вы, конечно, иного мнения?

— Да, иного.

— Я по-вашему трус?

— Отъявленный.

— Со слов Боярского?

— Почему вы так считаете? У меня собственное заключение.

— Я не иду на уговор брата?

— Да.

— А вы шли на смерть за кого-то?

Гордий тихо произнес:

— Ну, конечно же, шел.

— Это было, естественно, в войну?

— Да, в войну, Романов. Я шел за вас, за Меломедова, за Дмитриевского. Идя за вас, я шел за правду, за великое дело освобождения людей…

— Мы не оправдали ваших надежд? И я, и мой двоюродный брат Дмитриевский?

— Да, вы оказались слабыми, очень слабыми.

— Но вы знаете, почему?

— Знаю. Вас воспитывали мамы. Любящие, занятые. И у вас, и у брата погибли отцы на войне…

— А Меломедов? Он…

— Он самый из вас отъявленный трус. Факты и фактики сами лезли. Вдруг сбежалось: «Он, Дмитриевский!» Он это продвигал. Увидев ложь, он трусливо спрятался, боясь ее признать. Из вас он самый страшный. Хотя, хотя… Погодите! А вы-то? Вы-то, что же, не дрались на улице? Не защищали себя? Вы, что же, давали себя положить на лопатки?

Романов положил голову на ладони, закачал головой.

— Смешно, смешно! Кто вы? Человек! Выбили мне будущее. Я, Иван Семенович, уже работаю. Ну пусть отсижу еще. Они же все против нас будут. А он, брат? Он опять струсит?

Романов заплакал.

— Самое ужасное, наверное, во всем этом, — тихо добавил, захлебываясь, как мальчишка, слезами, — это любящие нас женщины. Матери и настоящие жены! Вы понимаете меня?

Гордий кивнул головой:

— Только не самое ужасное, — поправил он, — а самое прекрасное.

Через два дня они вдвоем посетили Дмитриевского. Гордий правильно рассчитал: только этот человек, всю дорогу беспокойно ерзавший на скамейке электрички, может спасти его подзащитного.

12

— Гордий говорит, алло! Меломедов?

— Да, это я.

— Меломедов, как дела?

— Вы — как официальное лицо спрашиваете? Или как сочувствующий? Если как сочувствующий, то, по правде говоря, неважные мои дела.

— Вы этих, Долгова и Сурова, отпустили?

— Неважные мои дела. Вернулся только что из района. Убрал могилку… Что еще? После вашего отъезда чуть не запил, Иван Семенович. Я понял, что вы поняли…

— Ты что, меня не расслышал?

— Слышимость раздолье… От чего, спросите, чуть не запил? От… бесконечной радости! А радость откуда? От вашего друга Басманова! Под его неусыпным надзором, под непрерывным его бдением я подумал-подумал, взвесил все еще разок, взвесил и отпустил, Иван Семенович, этих заробитчан. Так у вас на Украине говорят?

— Так, Игорь, так… Ну и что?

— Они не виноваты, это ясно.

— Говори, говори дальше! Что не ясно?

— Не ясно — что? Представляете, Иван Семенович, никто не виноват! Ни заробитчане, ни те, ни эти. Все живут, все что-то не так желают, а — не виноваты. Даже виноватые становятся не виноватыми!

— Ты обо мне говоришь?

— О вас говорю! Мне тут Басманов лез в душу, в самую душу! Чтобы я покаялся перед вами. Я тогда посадил Дмитриевского! Вы не могли защитить! А я теперь кайся!

— Зачем! — Ирония прозвучала в слове этом. — Зачем каяться? Ты его, Дмитриевского, от вышки увел!

— Да! — закричал Меломедов. — Да! Я увел его, так как был один вариант — или вышка, или признание! Я — что? Один вел этого вашего подозреваемого? Или была еще общественность, которая требовала быстро раскрыть дело? Или не свидетели у меня были?

— Это ты так, выходит, каешься? Ты его спас от вышки! Эх, Игорь! А если бы ты вел его по истинной тропе? Разве ты был бы хуже?

— Я мог бы убить его! Своей этой истиной! Разве она у нас есть, спрошу вас и вашего Басманова?

— Есть, Игорь. Есть. Иначе нельзя жить.

— Вы хотите сказать: если бы я был более тонким следователем, то тогда бы выявил настоящих убийц и была бы у меня Наташа Светличная! Но это моя боль, вы слышите! Я и теперь не думаю, что ошибался!

— Игорь Васильевич! Вам бы надо было…

— Ничего мне не надо! Гузий тоже был свидетелем поначалу… И Дмитриевский был поначалу свидетелем! Не убийцей, а свидетелем. Мы тогда метались, искали. Требовали от нас: «Быстрее, быстрее!» Это же было после того, как ребят, подведенных под расстрел, отпустили… И, повторяю… Общественность волновалась…

— А сейчас она не волнуется…

— Не надо, Иван Семенович! Не надо! Вы еще ничего не доказали.

— Я докажу, я обещал вам, когда уезжал из Малой Тунгуски.

— Конечно, меня на суде не будет. Вашего Дмитриевского каждый, всякий повернет — куда захочет… Повернет против меня. Я буду биться!

— Человека у нас нельзя поворачивать…

— Ай, не надо, Иван Семенович. Дальше Тунгуски не пошлют, меньше лопату не дадут…

— И все-таки, Игорь Васильевич, надо бы вам…

— По собственному желанию уйти? Так хотите вы?

— Не совсем понимаете, что я хочу сказать.

— По собственному желанию — из следователей. Вот что вы хотите сказать. Но поздно предупреждаете. Я как только отпустил этих мерзавцев-заробитчан так и подал по собственному.

— Почувствовали свое бессилие? Заробитчане, как вы их называете, признались вам: они подозревали Гузия в чем-то неправедном… Вы решили: вот бы я им задал! Подозревали, а молчали! Под ноготок их! У вас ведь это просто! Все что-то не так делают, а не виноваты! Даже виноватые становятся невиноватыми! Всех подряд, значит, жми! Кто-то да сознается!

— Опять вы о Дмитриевском! Да рубят — значит, и летят! Это же все жизнь! Не так? Вот я их, этих заробитчан, отпустил! Но хотя бы за то, что они жили с той мразью, дышали с ними одним воздухом и при этом никому ни гу-гу… Их бы за это уже…

— За это — страшно, Игорь Васильевич. Тогда действительно всех держи на мушке, всех готовь к этапу…

— Не всех. Есть и люди.

— Вы пошли к Ледневу? — вдруг переменил разговор Гордий.

— Откуда вы узнали?

— Так. Мое личное предположение. Мужик он хороший, справедливый. Да вы с ним тоже были разумны. Вы же не подумали, что это он? От ревности?

— Я вам об этом говорил.

— И все-таки о Дмитриевском. Черкнули бы.

— Нет. Берите из леспромхоза, если докажете… Только, Иван Семенович, не надорвитесь. Вы же старик уже, здоровье не то. Нас-то сколько!

— Не так уж и много, Игорь Васильевич. По пальцам можно сосчитать.

— Ой ли!..

Через полтора года Верховный суд по протесту его председателя рассмотрел в порядке надзора дело Дмитриевского и его двоюродного брата Романова. Дмитриевский был полностью реабилитирован, так же, как и его брат. Прямо причастные к судебной ошибке люди были приговорены к различным срокам лишения свободы. Среди них работники милиции Сухаренко, Мыскин, Петров и Сайко, прокурор района, в котором судили Дмитриевского, получил два года исправительных работ, Меломедов, как и предрекал адвокат Гордий, тоже был осужден, теперь он находится в местах заключения. Судья Васильев и его коллеги-заседатели Букреев и Топчий понесли менее суровое наказание, так же как и заместитель прокурора республики. До сих пор в разные инстанции идут жалобы на эту мягкость закона…

День, когда выпустили Дмитриевского, был какой-то уж очень счастливый, радостный, безоблачный. Земля покоилась в нежных красках, на каждом шагу кричало прекрасное и незаметное с виду бытие: то накрапывал обыкновенный дождь, то лилась откуда-то волна теплого южного ветра, то счастливо и беззаботно кричали птицы. Никто не осмелился бы сказать, что так обременительна вся эта земная красота даже в несчастье. Другое дело, как тяжело расставаться с ней даже тем, кто уже пожил, у кого за плечами седые годы. Так применительно к Гордию была несправедлива в этот день судьба, потому что он глядел на мир, может, последние часы, находясь в небольшой районной больничке, куда его доставила неотложка. Он и теперь не смирялся со смертью, выкарабкивался мощно, однако силы его были на исходе, они ему изменяли. Вокруг него бегали милые люди в белых халатах, они суетились, помогали друг другу, и он был рад, что всю жизнь защищал вот таких хороших людей… Они пытались задержать его здесь, перед порогом вечности.

В эти часы как раз Дмитриевскому дописывались и подписывались последние бумаги. Кажется, его отпускали на волю. Дмитриевский со страхом оглядывался. Он страшился теперь всего: громкого голоса рядом, крика, даже смеха. Втянув голову в плечи, он дрожащей рукой взял тюремные бумаги, но выходить из маленького прокисшего и прокуренного помещения казенки боялся, хотя на дворе его ждали.

Content

Владимир Югов
ТРИЖДЫ ПРИГОВОРЕННЫЙ К «ВЫШКЕ»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12