Софи Ханна

Эркюль Пуаро и Шкатулка с секретом

Мэтью и Джеймсу Причардам, и всей семье, с любовью

Sophie Hannah

Closed Casket

Closed Casket™ is a trade mark of Agatha Christie Limited and Agatha Christie®, Poirot® and the Agatha Christie Signature are registered trade marks of Agatha Christie Limited in the UK and elsewhere. All rights reserved.

Copyright © Agatha Christie Limited 2016. All rights reserved.

Translation entitled «Эркюль Пуаро и Шкатулка с секретом»

© 2016, Agatha Christie Limited. All rights reserved.

© Н.В. Екимова, перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Благодарности

Я бесконечно благодарна команде умнейших, талантливейших и преданных своему делу людей:

Джеймсу и Мэтью Причардам, Хилари Стронг, Кристине Макфейл, Джулии Уайлд, Лидии Стоун, Никки Уайт и всем остальным из Фонда Агаты Кристи; Дэвиду Брауну, Кейт Элтон, Лауре Ди Джузеппе, Саре Ходжсон, Флисс Денхам и всем в издательстве «Харпер Коллинз» в Великобритании; Дэну Мэллори, Кейтлин Харри, Дженнифер Харт, Кэтрин Гордон, Даниэле Бартлет, Лиейт Штелик, Марго Вайсман и всей команде Уильяма Морроу; Питеру Штраусу и Мэтью Тернеру из Роджерс, Кольридж и Уайт.

Также я хочу поблагодарить издателей моих романов о Пуаро в других странах – их слишком много, чтобы назвать здесь всех поименно, и все же спасибо им, людям, с чьей помощью этот роман дойдет до читателей разных стран мира. И спасибо огромное всем, кто прочитал первый роман, «Эркюль Пуаро и Убийства под монограммой», и не пожалел времени, чтобы написать или «твитнуть» мне об этом. Спасибо Адель Жера, Крису Грибблу и Джону Каррану, которым выпало читать самые первые версии романа и/или помогать мне идеями и разными полезными замечаниями. Спасибо Руперту Биллю за его консультации по проблемам почечных заболеваний, и Гаю Мартланду за то, что он не отказался объяснить мне, что возможно и что невозможно в медицине. Спасибо Адриану Пулу за то, что поделился со мной знаниями о «Короле Джоне» Шекспира и Моргану Уайту за исчерпывающую информацию о том, как жила Ирландия в 1929 году.

Огромное спасибо Джейми Бернталу за его неоценимую помощь и содействие во всем процессе написания романа, от первых страниц до последних. Без него и книга получилась бы хуже, и писать ее было бы не так интересно, а, самое главное, Лиллиоук остался бы без поэтажного плана!

Как всегда, я благодарна Дэну, Фиби и Гаю Джонсу, моей прекрасной семье. И, наконец, последнее, хотя и важное, – спасибо моему псу Брюстеру, который избрал одного из персонажей моего романа проводником своей мысли о том, что Лиллиоуку обязательно нужна собака. С его тщеславием он наверняка уверен, что новый Пуаро – это про него. (Честно говоря, именно так я и называла мой роман все время, пока работала над ним, только во втором лице.)

Часть I

Глава 1

Новое завещание

Майкл Гатеркол стоял перед закрытой дверью и старательно убеждал себя в том, что уже настало время стучать, когда древние дедовские часы внизу, в холле, сипя и заикаясь, пробили очередной час.

Гатеркол получил указание явиться ровно в четыре, и сейчас как раз было четыре. За последние шесть лет он уже далеко не впервые стоял здесь, у этой самой двери, на широкой лестничной площадке между первым и вторым этажами поместья Лиллиоук. Но лишь однажды он чувствовал себя еще более неловко, чем сейчас. Тогда перед дверью их было двое, и он все еще помнил каждое слово своего разговора с тем человеком, хотя предпочел бы забыть его. Вот и теперь усилием воли, на которую он очень полагался, Майкл отогнал назойливые воспоминания.

Его предупредили, что встреча будет тяжелой. Предупреждение было частью приглашения, присланного ему хозяйкой дома – в типичном для нее духе. «То, что я собираюсь тебе сообщить, наверняка приведет тебя в ужас…»

В этом Гатеркол не сомневался. Известная максима «предупрежден – значит, вооружен» здесь не работала – ведь ему даже не намекнули, с какой стороны ждать удара, а следовательно, подготовиться к нему не было никакой возможности.

Он приуныл еще больше, когда, взглянув на свои часы, которые сначала долго извлекал из жилетного кармана, потом так же долго укладывал обратно для того только, чтобы вынуть их еще раз, желая окончательно убедиться в увиденном, он понял, что опоздал. Была уже целая минута пятого.

Он постучал.

Всего на минуту позже. Она, разумеется, заметит – разве что-нибудь может укрыться от ее внимания? – но, если ему повезет, ничего не скажет.

– Входи же, Майкл!

Голос леди Этелинды Плейфорд свидетельствовал о ее кипучей энергии, как всегда. Ей было уже за семьдесят, но звуки, которые она выдавала своими голосовыми связками, чистотой и мощью могли соперничать с иным колоколом. Гатеркол никогда не видел ее иначе как возбужденной – даже то, что у обычного человека могло вызвать испуг, ее неизменно приводило в состояние, близкое к восторгу. При этом леди Плейфорд обладала талантом извлекать максимум удовольствия из всего противоречивого, спорного и нелогичного.

Ее истории о жизнерадостных ребятишках, которые шутя решали детективные загадки, неизменно заводившие в тупик местную полицию, Гатеркол обожал с тех пор, как впервые прочел одну из них в лондонском приюте, где оказался в десять лет, оставшись круглым сиротой. А шесть лет назад он познакомился с их создательницей, и та показалась ему столь же обезоруживающе-непредсказуемой, как ее книги. Он никогда не надеялся далеко пойти в своей профессии, но – спасибо Этелинде Плейфорд – сейчас ему тридцать шесть, а он уже партнер в преуспевающей юридической фирме «Гатеркол и Рольф». Правда, видеть собственную фамилию в названии прибыльного предприятия ему до сих пор странно, хотя прошло уже немало лет.

Преданность леди Этелинде Плейфорд превзошла все привязанности, какие он имел в жизни, и все же личное знакомство с любимой писательницей вынудило его признаться самому себе в том, что всевозможные потрясения и резкие повороты сюжета, столь привлекательные на безопасном удалении мира художественной прозы, не так уж хороши в действительности. Надо ли говорить, что леди Плейфорд придерживалась прямо противоположного мнения на этот счет.

Он начал открывать дверь.

– Сколько ты будешь там еще… А! Наконец-то! Ну, хватит уже торчать на одном месте. Садись. Чем раньше мы начнем, тем скорее кончим.

Гатеркол сел.

– Здравствуй, Майкл. – Она улыбнулась, глядя на него, и он – не в первый уже раз – испытал под ее взглядом такое ощущение, точно его подняли в воздух, покрутили и поставили на место. – Теперь твоя очередь говорить: «Здравствуй, Эти». Ну же, давай! Сколько лет мы с тобой знакомы, пора уже привыкнуть. Никаких «добрый день, ваша светлость» или «здравствуйте, леди Плейфорд». Просто, по-дружески: «Здравствуй, Эти». Неужели тебе все еще трудно? Ха! – Она хлопнула в ладоши. – Ну, у тебя и вид: прямо молодой лис, затравленный собаками! Голову, поди, ломаешь, для чего тебя пригласили сюда на целую неделю, да? А с тобой еще и мистера Рольфа в придачу…

Интересно, хватит ли тех мер, которые принял перед отъездом Гатеркол, чтобы прикрыть их с Рольфом отсутствие? Слыханное ли дело, чтобы оба компаньона всю рабочую неделю не показывались в офисе? Но леди Плейфорд была их самой известной клиенткой, и потому любое ее желание было для них закон.

– Догадываюсь, что ты задаешь себе и другой вопрос – будут ли в доме еще гости. Поговорим об этом потом, а пока поздоровайся со мною, Майкл.

Выбора у него не было. Приветствие, которого она требовала от него всякий раз, никогда не выходило у него естественно. Он был из тех, кто любит все делать по правилам, и если не существовало такого правила, которое запрещало бы человеку его происхождения говорить «Эти» вдовствующей виконтессе, супруге покойного пятого виконта Плейфорда из Клонакилти, то, по мнению самого Гатеркола, его стоило выдумать.

Особенно ему было обидно – и он нередко себе в этом признавался, – что леди Плейфорд, для которой он готов был на все, плевать хотела на любые правила и ядовито насмехалась над теми, кто им рабски следовал, называя их «жуткими сухарями и занудами».

– Здравствуй, Эти.

– Наконец-то! – И она раскинула руки так, словно намеревалась заключить его в жаркие объятия, хотя Гатеркол прекрасно знал, что ничего подобного она в виду не имеет. – Полдела сделано. Теперь можешь расслабиться. Только не сильно! Вторая половина еще важнее первой, но мы займемся ею не раньше чем обсудим мою текущую стопку.

«Стопкой» леди Плейфорд неизменно называла любую рукопись, над которой работала в настоящее время. Вот и теперь она послала обиженный взгляд своему новейшему изделию, нахохлившемуся на уголке ее письменного стола. На взгляд Гатеркола, оно походило не столько на роман в процессе написания, сколько на застывший ураган из бумаги: страницы с оборванными краями измяты, со всех сторон торчат «собачьи уши» загнутых углов… В общем, в «стопке», несмотря на ее название, не было даже намека на упорядоченность.

Леди Плейфорд встала из своего кресла у окна. Она никогда не бросала в него ни взгляда, Гатеркол заметил. Если рядом было человеческое существо, леди Плейфорд предпочитала изучать его, а не тратить время на созерцание природы. Хотя вид из ее окна открывался превосходный: розарий, а за ним большой, совершенно квадратный газон со статуей ангела точно в центре – подарок покойного виконта Гая Плейфорда жене на тридцатую годовщину свадьбы.

Сам Гатеркол неизменно смотрел и на статую на квадратном газоне, и на розовый сад, и на дедовские часы в холле, и на бронзовую настольную лампу в библиотеке, с хрустальным абажуром в виде раковины; он сознательно обращал внимание на вещи. Ему нравилось то чувство стабильности, которое в них как будто заключалось. В Лиллиоуке редко что-нибудь менялось – под «чем-нибудь» Гатеркол понимал прежде всего вещи, неодушевленные предметы, а не общее состояние дел. Зато леди Плейфорд, которая едва ли не в микроскоп разглядывала любое человеческое существо, волею случая оказавшееся с нею рядом, совершенно не интересовалась объектами, не умеющими говорить.

В ее кабинете – той самой комнате, где они теперь сидели с Гатерколом, – две книги в большом шкафу у дальней стены стояли вверх ногами: «Шримп Седдон и Жемчужное ожерелье» и «Шримп Седдон и Рождественский чулок». Так было, когда Гатеркол пришел сюда впервые. И теперь, шесть лет спустя, ему даже не хотелось их поправить: наоборот, он очень расстроился бы, если б кто-нибудь это сделал. Ни одной книге, кроме тех, что принадлежали перу самой Этелинды Плейфорд, не дозволялось осквернять гармонию этих полок. Нарядные цветные корешки – красные, синие, зеленые, оранжевые, фиолетовые – вносили светлую ноту в убранство комнаты, мрачноватой от деревянных панелей; книги специально делали такими, ведь дети падки на все яркое; однако ярче всего в кабинете сияла серебряная копна волос самой хозяйки.

Она села как раз напротив Гатеркола.

– Я хочу поговорить с тобой о моем завещании, Майкл, и попросить тебя об одолжении. Но сначала скажи мне вот что: как, по-твоему, может ребенок – обычный ребенок – знать что-нибудь о хирургической операции по изменению формы носа?

– Но… носа? – Гатеркол пожалел, что они не начали с завещания. Однако похоже было, что для хозяйки дома одинаково важны обе темы; не исключено даже, что она видела между ними связь. Вообще-то все возможные распоряжения о разделе своего имущества в случае своей смерти леди Плейфорд сделала давно и основательно. Казалось бы, там всё в порядке. Неужели она задумала что-то изменить?

– Не зли меня, Майкл. Дело самое обычное. Операция, меняющая форму носа. После автокатастрофы или для исправления врожденного уродства. Ребенок может знать такие вещи? Может он знать, как это называется?

– К сожалению, не могу сказать.

– А ты знаешь, как это называется?

– По-моему, операция и есть операция, не важно, на носу или на другой части тела.

– А по-моему, можно знать то или иное слово, даже не отдавая себе отчета в том, что ты его знаешь. Такое иногда случается. – Леди Плейфорд нахмурилась. – Хмм… Ответь еще вот на какой вопрос: ты приходишь в офис одной фирмы, где работают десять мужчин и две женщины. Случайно ты слышишь, как кто-то из мужчин говорит об одной из женщин, называя ее «Носорогом».

– Как это нелюбезно с его стороны.

– Его манеры – не твоя забота. Пару минут спустя обе леди возвращаются с обеденного перерыва. Одна – тоненькая, хрупкая, уступчивая, но у нее немного странное лицо. Никто не понимает, чем именно, но выглядит оно как-то не так. Вторая – женщина-гора, по крайней мере, вдвое шире меня. – Леди Плейфорд была высокая и полная, покатые плечи придавали ее фигуре некоторое сходство с перевернутой воронкой. – Мало того, у нее еще и выражение лица воинственное. Так вот, которую из них ты скорее назвал бы Носорогом?

– Большую, свирепую, – нимало не раздумывая, ответил Гатеркол.

– Отлично! Так вот, ты не прав. В моей истории Носорогом зовут худышку с необычным лицом, а все из-за того, что хирургам пришлось заново собирать ей нос после катастрофы, в которую она попала, а эта операция называется ринопластика[1]!

– А. Я этого не знал, – сказал Гатеркол.

– Вот и я боюсь, как бы не оказалось, что дети тоже этого не знают, а я ведь для них пишу. Если уж ты не слыхал о ринопластике… – Леди Плейфорд вздохнула. – Прямо не знаю. Я так обрадовалась, когда придумала это, а потом меня начали одолевать сомнения. Не слишком ли это наукообразно, когда весь сюжет держится на названии медицинской операции? Никто ведь всерьез над ними не задумывается, верно, – ну, кроме тех, кому они предстоят. Дети о таких вещах вообще не думают.

– Мне эта идея нравится, – сказал Гатеркол. – Можно написать, что у той леди не странное лицо, а именно странный нос, чтобы задать мыслям читателей нужное направление. Можно даже проговориться где-нибудь вначале, что леди получила новый нос благодаря усилиям хирургов, а потом пусть Шримп как-нибудь случайно узнает название этой операции и страшно удивится, и пусть читатели это видят.

– То есть пусть читатели увидят сначала ее удивление, но не само открытие… Да! Пусть Шримп скажет Подж: «Ни за что не догадаешься, как это называют», тут их прервут, а я вставлю еще одну главу про другое – пусть, например, в ней полиция арестовывает кого-нибудь наобум, как всегда, только на этот раз совсем уж ни в какие ворота – например, пусть они арестуют отца или мать самой Шримп, а тем временем читатель пойдет и поищет название в энциклопедии, если ему захочется… Да, пусть так и будет. Майкл, я всегда знала, что на тебя можно положиться. Итак, с этим покончено. Теперь о завещании…

Она вернулась к креслу у окна и устроилась в нем.

– Я хочу, чтобы ты составил для меня новое.

Гатеркол удивился. По условиям нынешнего завещания все немалое состояние леди Плейфорд после ее смерти предстояло разделить между двумя ее детьми: дочерью Клаудией и сыном Гарри, шестым виконтом Плейфордом из Клонакилти. Детей вообще-то было трое, но младший сын умер еще ребенком.

– Я хочу завещать все своему секретарю, Джозефу Скотчеру, – объявила она звонким и чистым, как удар колокола, голосом.

Гатеркола так и подбросило в кресле. Но отмахнуться от этих слов было невозможно. Он все прекрасно слышал, нечего было и притворяться.

Что за акт вандализма она задумала? Не может быть, чтобы леди Плейфорд говорила всерьез. Тут какой-то подвох; иначе нельзя. Да, теперь Гатеркол все понял: она специально пустила фривольный разговор в начало – носорог, ринопластика, все очень забавно и весело, – а самую большую шутку приберегла напоследок, обставив ее как серьезное предложение.

– Майкл, я в своем уме и нисколько не шучу. Разве я когда-нибудь обманывала тебя? И сейчас не обманываю. Мне нужно, чтобы ты составил для меня новое завещание. Все мое имущество должно отойти Джозефу Скотчеру.

– Но как же ваши дети?

– Клаудия вот-вот выйдет замуж за денежный мешок в лице Рэндла Кимптона, его состояние во много раз превосходит мое собственное. С ней все будет в полном порядке. А у Гарри есть голова на плечах и верная жена, хотя она и действует на него расслабляюще. То, что я могу предложить, бедняжке Джозефу нужнее, чем Клаудии или Гарри.

– Умоляю вас, подумайте еще раз, прежде…

– Майкл, не строй из себя идиота, пожалуйста, – перебила его леди Плейфорд. – Или ты считаешь, что я все это придумала, пока ты стучал сегодня в мою дверь? Я и так ломала над этим голову целые недели, если не месяцы. Так что не надо навязывать мне дополнительное время на размышление. Итак: ты согласен составить мое новое завещание или мне обратиться к мистеру Рольфу?

Так вот для чего Орвилла Рольфа пригласили с ним в Лиллиоук: на случай, если он, Гатеркол, откажется.

– И, кстати, я хочу внести в документ еще одно изменение: услуга, о которой я намеревалась тебя попросить, если ты помнишь. Тут ты вправе отказаться, если захочешь, хотя я предпочла бы, чтобы ты все же принял мое предложение. В настоящий момент моими литературными душеприказчиками значатся Клаудия и Гарри. Меня это больше не устраивает. Я сочту за честь, если ты, Майкл, согласишься взять эту роль на себя.

– Быть… вашим литературным душеприказчиком?

Гатеркол с трудом верил своим ушам. Настолько, что почти целую минуту не мог найти слов для ответа. Ох, но это же совсем неправильно… Что скажут дети леди Плейфорд? Нет, он не может согласиться.

– А Гарри и Клаудия об этом знают? – выдавил наконец он.

– Нет. Сегодня за обедом услышат. И Джозеф тоже. А пока знаем только ты и я.

– Возможно, в вашем семействе произошел некий конфликт, о котором я пока не слышал?

– Ничего подобного! – Леди Плейфорд улыбнулась. – Гарри, Клаудия и я – лучшие друзья в мире… до сегодняшнего обеда, по крайней мере.

– Я… но… вы ведь знакомы с Джозефом Скотчером всего шесть лет. Вы впервые увидели его в тот же день, что и меня.

– Незачем повторять мне то, что я и так знаю, Майкл.

– А ваши дети… Кроме того, насколько я понимаю, Джозеф Скотчер…

– Говори, дорогой мой.

– Разве он не страдает серьезной болезнью? – Про себя Гатеркол добавил: «Разве вы больше не считаете, что он умрет раньше вас?»

Этелинда Плейфорд, несмотря на возраст, была еще полна энергии и сил. Глядя на нее, трудно было поверить, что она, такая влюбленная в жизнь во всех ее проявлениях, может в один прекрасный день с этой самой жизнью расстаться.

– Да, Джозеф действительно очень болен, – сказала она. – И с каждым днем становится все слабее. Отсюда и мое столь необычное решение. Я никогда раньше тебе об этом не говорила, но, надеюсь, ты знаешь, что я обожаю Джозефа? Я люблю его, как сына, не меньше, чем собственную плоть и кровь.

Гатеркол вдруг почувствовал стеснение в груди. Да, он это знал. Но между просто знанием и знанием, подтвержденным словами, оказалась, что называется, дистанция огромного размера. Слова повлекли за собой мысли, которые он сам считал недостойными себя и которые всеми силами гнал прочь.

– Джозеф сказал мне, что, по мнению его врача, жить ему осталось считаные недели.

– Но… тогда я совсем ничего не понимаю, извините, – сказал Гатеркол. – Вы хотите переписать завещание в пользу человека, у которого просто не останется времени на то, чтобы воспользоваться наследством?

– В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным, Майкл.

– Но если Скотчер все же не сможет одолеть болезнь и умрет в ближайшие недели, как вы и подозреваете, что тогда?

– Тогда мы вернемся к оригинальному плану – Гарри и Клаудия получат каждый по половине.

– Я должен задать вам один вопрос, – сказал Гатеркол, в котором все сильнее нарастало болезненное ощущение тревоги. – Простите меня, если он покажется вам излишне нахальным. Может быть, у вас есть причины полагать, что вы тоже скончаетесь в ближайшее время?

– Я? – Леди Плейфорд захохотала. – Да я здорова как лошадь. И пропыхчу еще годы.

– Тогда Скотчер ничего не выиграет от вашей кончины, потому что сам будет давно мертв, а новое завещание, которое вы просите меня составить, не принесет никаких плодов, кроме разлада в вашем семействе.

– Напротив: мое новое завещание может сотворить чудо. – Эти слова она произнесла с наслаждением.

Гатеркол вздохнул:

– Увы, я должен признаться, что все еще ничего не понимаю.

– Разумеется, – сказала Этелинда Плейфорд. – Я знала, что так будет.

Глава 2

Нежданная встреча

Сокровенное и откровенное: как, кстати, рифмуются эти слова. На первый взгляд они обозначают совершенно противоположные вещи, но, как известно всякому, кто хотя бы раз пытался изложить события в форме связного повествования, любая попытка утаить что-либо от читателя только обостряет его проницательность, и напротив, всякое старание прояснить обстоятельства запутывает все дело.

Таким неуклюжим способом представляюсь вам я, рассказчик этой истории. Все, что вы узнали до сих пор о Майкле Гатерколе и леди Этелинде Плейфорд, поведал вам я, правда не объявляя о своем присутствии.

Зовут меня Эдвард Кэтчпул, я детектив из Скотленд-Ярда. Необычайные события, которые я здесь описываю, имели место отнюдь не в Лондоне, а в Клонакилти, что в графстве Корк Свободной Республики Ирландия. Встреча Майкла Гатеркола с леди Плейфорд в ее кабинете в поместье Лиллиоук произошла 14 октября 1929 года, начавшись всего за час до того, как у порога дома ее светлости завершилось мое длительное путешествие из Англии.

Полутора месяцами ранее я получил от леди Этелинды Плейфорд письмо, которое меня озадачило: в нем она приглашала меня в свое загородное поместье, погостить недельку. Письмо изобиловало красочными и убедительными описаниями радостей охоты, рыбалки и стрельбы по мишеням – правда, я никогда ничем таким не занимался и впредь не планировал, но любезной хозяйке было вовсе не обязательно об этом знать, – а вот что в нем отсутствовало напрочь, так это объяснение, для чего ей понадобилась моя персона.

Я положил письмо на стол в гостиной лондонского пансиона, где проживаю, и задумался. Мои мысли были об Этелинде Плейфорд – писательнице, авторе детективных историй для детей, наверное, даже знаменитости, насколько я мог судить – и обо мне: холостяке-полицейском, без жены и, следовательно, без детей, которым я мог бы читать эти истории…

До того дня жизнь Этелинды Плейфорд и моя жизнь шли совершенно разными путями, нигде не пересекаясь, и пусть так оно остается и дальше, решил было я, но тут же подумал: зачем-то ведь она прислала мне это письмо, значит, придется поехать.

Хотелось ли мне ехать? Нет, не слишком, скорее даже, совсем нет, – наверное, потому я и поехал. Люди, как я неоднократно замечал, склонны следовать в своем поведении определенным моделям, и я не исключение. Поскольку в повседневной жизни мне часто приходится делать то, на что я никогда не согласился бы, будь у меня выбор, то это и стало моей моделью поведения: при каждом удобном случае я неизменно берусь за то, к чему у меня совсем не лежит душа.

Пару дней спустя я написал леди Плейфорд ответ, в котором с энтузиазмом принял ее предложение. Я подозревал, что она хочет поговорить со мной о моей профессии, а потом использовать то, что я ей расскажу, в своей следующей книге или книгах. Возможно, она решилась-таки узнать чуть больше о том, как на самом деле работает полиция. В детстве я, помнится, прочел пару ее романов и был совершенно ошарашен открытием: оказывается, старшие полицейские чины такие простофили, что даже самая элементарная загадка им не по зубам, и неизвестно, что бы они вообще делали, если б не орава горластых и самодовольных десятилетних девчонок и мальчишек. Из этого детского удивления, собственно, и вырос весь мой последующий интерес к работе полиции, а потом и профессия. Странно, а ведь до ее письма я никогда даже не задумывался о том, кому обязан тем, что моя судьба сложилась так, а не иначе.

Всю дорогу до Лиллиоука я, для освежения памяти, читал роман Этелинды Плейфорд и убеждался в том, что мои детские впечатления меня не обманули: в финале сержант Бестолковсон и инспектор Оллухс получали от Шримп Седдон – той еще проныры – форменный нагоняй за то, что оплошали и не разглядели целой череды вполне очевидных подсказок, которые сумела распознать даже Анита, ее толстая, лохматая псина.

Когда в пять часов пополудни я прибыл в конечную точку моего путешествия, солнце уже садилось, однако света было еще достаточно, чтобы я мог оценить открывшийся предо мною вид. Величественный палладианский особняк леди Плейфорд в Клонакилти стоял на берегу речки Арджидин, повернувшись спиной к ее живописному берегу; регулярный парк перед ним одним своим краем уходил в прозрачные осенние поля, другим упирался в стену темного леса, и я, стоя лицом к дому, вдруг ощутил себя в центре огромного пространства, в точке пересечения двух бесконечностей – зеленого мира деревьев и трав и синего – небес. Еще до отъезда из Лондона я выяснил, что поместье Лиллиоук занимает целых восемьсот акров, но только теперь понял истинный смысл этого факта: здешние обитатели не знают, каково это, когда изо дня в день по всему периметру жизни человека толкутся посторонние, не важно, хочет он этого или нет; здесь никто не маячит перед глазами и не давит на вас своим присутствием, как в городе. Ничего удивительного, что леди Плейфорд не представляет, как ведут себя настоящие полицейские.

С наслаждением вдыхая самый чистый воздух, каким мне только доводилось наполнять свои легкие, я думал: как было бы хорошо, если б я правильно угадал причину, по которой меня сюда позвали. При случае я бы с удовольствием намекнул литературной даме на то, что малая толика реализма лишь украсила бы ее замечательные произведения. Возможно, уже в следующем романе Шримп Седдон и ее друзья могли бы работать в тесном взаимодействии с компетентными полицейскими силами…

Парадная дверь распахнулась. На пороге возник дворецкий и уставился на меня. Он был среднего роста и телосложения, с редкими седыми волосами и многочисленными складками и морщинами вокруг глаз, но абсолютно гладкими щеками и лбом. Казалось, глаза старика смотрели с лица значительно более молодого человека.

Однако самой примечательной чертой его внешности было выражение лица. Казалось, он очень хочет сообщить мне какую-то жизненно важную информацию, которая единственно может уберечь меня от грозящего мне неведомого несчастья, однако не решается, настолько деликатной представляется ему стоящая перед ним задача.

Я ждал, что дворецкий представится или впустит меня в дом. Он не сделал ни того ни другого. Тогда я заговорил первым:

– Мое имя Эдвард Кэтчпул. Я только что из Англии. Думаю, леди Плейфорд меня ожидает.

У моих ног стояли чемоданы. Он посмотрел сначала на них, потом бросил взгляд себе через плечо; так повторилось дважды. Без слов.

Наконец он все же вымолвил:

– Я прикажу отнести ваши вещи наверх, сэр.

– Благодарю вас…

Я нахмурился. Все это показалось мне очень странным – я даже не могу выразить насколько. Нет, его слова были как раз вполне обыкновенными, зато в тоне, каким он их произнес, крылась бездна недосказанности, как будто он подразумевал: «К моему огромному сожалению, при сложившихся обстоятельствах это все, что я могу для вас сделать».

– Что-то еще? – спросил я.

Лицо дворецкого напряглось.

– Еще один… гость леди Плейфорд ожидает вас в гостиной, сэр.

– Еще один гость? – Я ожидал, что буду единственным приглашенным.

Похоже, мой вопрос вызвал у дворецкого отторжение. Не понимая, что такого возмутительного я сказал, и уже подумывая дать волю чувствам, я вдруг услышал, как в доме отворилась еще одна дверь и хорошо знакомый голос воскликнул:

– Кэтчпул! Mon cher ami![2]

– Пуаро? – откликнулся я. И тут же переспросил у дворецкого: – Это Эркюль Пуаро?

Так и не дождавшись, когда он наконец пригласит меня с холода в дом, я сам толкнул дверь и вошел. В глаза мне сразу бросился разноцветный плиточный пол такой красоты, что не посрамил бы и дворцовой прихожей, и только потом я обратил внимание на величественную деревянную лестницу и огромное количество коридоров и дверей, которые наверняка сбивали с толку всякого, кто впервые попадал в этот дом, старинные дедовские часы и, наконец, оленью голову на стене. Рот бедняги оленя был раздвинут в некоем подобии улыбки, и я невольно улыбнулся в ответ. Надо сказать, что эта голова, хотя и давно мертвая и отделенная от тела, выглядела решительно более гостеприимной, нежели физиономия дворецкого.

– Кэтчпул! – Снова тот же голос.

– Послушайте, здесь что, Эркюль Пуаро? – повторил я уже более настойчиво.

Дворецкий едва заметным кивком подтвердил мои слова, но тут показался сам коротышка-бельгиец – он приближался ко мне таким шагом, который при его комплекции и обычной манере ходить вполне можно назвать поспешным. Я не смог скрыть усмешки при виде знакомой яйцевидной головы, блестящих лакированных туфель и, конечно же, пышных усов.

– Кэтчпул! Как я рад видеть вас здесь!

– То же самое я хотел сказать и вам. Это, случайно, не вы ждете меня в гостиной?

– Да, да. Это я.

– Так я и подумал. Ну, тогда ведите меня туда. Что здесь такое происходит? Что-то случилось?

– Случилось? Нет. А что должно было случиться?

– Э-э… – Я обернулся. Мы с Пуаро были одни, мои чемоданы исчезли. – Судя по настороженности дворецкого, я уж было решил…

– Ах да, Хаттон… Не обращайте на него внимания, Кэтчпул. Его настороженность, как вы выразились, не имеет ровным счетом никакого отношения к реальности. Это просто характер.

– Вы уверены? Странный какой-то характер…

– Oui[3]. Леди Плейфорд сама мне все объяснила, когда я прибыл сюда сегодня днем. Я задал ей тот же вопрос, что и вы, поскольку мне также показалось, будто в доме произошло нечто такое, что дворецкий считает себя не вправе обсуждать с гостями. Она сказала, что это у него от многолетней службы. На своем веку в качестве дворецкого, сказала она, Хаттон повидал немало такого, о чем было бы неблагоразумно упоминать в присутствии посторонних, вот он уже и не знает, что можно говорить, а от чего лучше воздержаться, и потому предпочитает молчать. Ее это тоже сильно раздражает. «От него самых простых вещей не добьешься. “В котором часу будут подавать обед? Когда привезут уголь?” – ответы на эти вопросы мне приходится тянуть из него чуть ли не клещами, как будто речь идет о каких-то тщательно охраняемых и взрывоопасных семейных секретах, – пожаловалась она мне. – Он совсем утратил способность мыслить самостоятельно, для него что вопиющая несдержанность, что простой человеческий разговор – никакой разницы» – так она сказала.

– Так почему же она не наймет нового дворецкого?

– Я задал ей и этот вопрос. Видите, мы мыслим одинаково, вы и я.

– Ну и как же она вам ответила?

– Ее привлекает возможность наблюдать за развитием личности Хаттона; ей хочется посмотреть, чем он станет в будущем.

Я изобразил на лице отчаяние, гадая, когда кто-нибудь придет предложить нам чаю. В этот самый миг дом вздрогнул, затих и снова вздрогнул.

– Что за черт… – начал было я, но тут на верхней площадке лестницы появился человек такой необъятной ширины, равного которому я просто не припомню. Он спускался вниз. Его лицо под соломенными волосами тонуло в складках подбородков, а голова казалась обломком метеорита, притянутым на свою орбиту телом поистине планетарных масштабов. При каждом его шаге очередная ступенька издавала громкий, протяжный скрип, и я уже начинал опасаться, что какая-нибудь из них вот-вот проломится под ним.

– Слышите эти устрашающие звуки? – обратился он к нам, и не подумав представиться. – Где это видано, чтобы ступеньки стонали и пищали на каждом шагу? Разве не для того они сделаны, чтобы по ним ходить?

– Именно для этого, – согласился с ним Пуаро.

– Что? – переспросил гигант. Зачем, я не понял, ведь ему уже ответили. – Говорю вам, лестницы теперь уже не те. Перевелись настоящие строители.

Пуаро вежливо улыбнулся и, взяв меня за руку, увлек в сторону, где зашептал:

– Это его аппетит виноват в том, что под ним стонет лестница. Но он адвокат – так что я на ее месте обратился бы к нему за юридической консультацией. – И только когда он улыбнулся еще раз, я понял, что это была шутка.

Я прошел за ним в помещение, вероятно служившее гостиной, – просторную комнату с камином, расположенным у самой двери. Огонь в нем не горел, так что внутри было еще холоднее, чем в холле. В длину комната оказалась больше, чем в ширину, и это особенно подчеркивали кресла, которые выстроились неровным рядом вдоль одной стены, а у другой сбились в кучу. Из-за них помещение производило впечатление не только чрезмерно вытянутого, но и несимметричного. Французские окна в дальнем конце выходили в сад. Шторы еще не задернули, хотя снаружи стало уже совсем темно – в Клонакилти, как я заметил, темнота была гуще, чем в Лондоне в то же время суток.

Пуаро закрыл дверь. Наконец-то я смог разглядеть моего старого друга внимательно. Он располнел и как будто еще больше отпустил усы, – по крайней мере, при взгляде с другого конца комнаты мне показалось, что они топорщатся сильнее, чем раньше. Но, когда он подошел ближе, я решил, что нет – он такой же, каким и был; это мое воображение уменьшило его до более приемлемых размеров за то время, пока мы с ним не виделись.

– Какое это удовольствие – видеть вас снова, mon ami! Я едва поверил своим ушам, когда леди Плейфорд сказала мне, что вы тоже в числе приглашенных.

Он говорил так искренне, что я невольно испытал угрызения совести: мои чувства, вызванные встречей с ним, были далеко не столь однозначны. Однако его хорошее настроение ободрило меня, и мне стало легче от того, что он во мне, кажется, не разочарован. В присутствии Пуаро кто угодно может почувствовать себя неудовлетворительным образчиком человеческой породы.

– Вы узнали, что я буду здесь, только когда приехали? – спросил я.

– Non[4]. И потому я сразу хочу задать вам вопрос, Кэтчпул. Почему вы здесь?

– Вероятно, потому же, что и вы. Я получил письмо от Этелинды Плейфорд. Не каждый день человека приглашают погостить в доме известной писательницы. В детстве я прочел пару ее книг, и…

– Нет, нет. Вы меня не поняли. Конечно, меня тоже пригласили – хотя я не читал в детстве ее книг. Кстати, прошу вас, ей об этом ни слова. Но я о другом – зачем леди Плейфорд нас пригласила, меня и вас? Сначала я решил, что она пригласила Эркюля Пуаро потому, что он тоже самый крупный авторитет в своей сфере, как и она – в своей. Теперь я понимаю, что это не так, потому что вы тоже здесь. И, думаю… леди Плейфорд наверняка читала о том лондонском деле, в отеле «Блоксхэм»[5].

Не имея никакого желания снова обсуждать упомянутый случай, я сказал:

– Пока я не увидел здесь вас, я думал, что она позвала меня для того, чтобы я подробно рассказал ей, как работает настоящая полиция. Ее книгам не помешал бы более реалистический подход…

– Oui, oui, bien sыr[6]. Скажите, Кэтчпул, письмо у вас собой?

– Хм?

– То, которое вы получили от леди Плейфорд.

– А, да. В кармане.

Я вынул и протянул ему письмо. Он пробежал его глазами и вернул мне, заметив:

– Точно такое же она прислала и мне. Из него ничего не ясно. Может быть, вы и правы. Возможно, мы интересуем ее просто как консультанты.

– Но… вы ведь говорили, что виделись с нею. Разве вы ни о чем ее не спросили?

– Mon ami, воспитанный гость не кричит хозяйке с порога: «Что вам от меня нужно?» Это невежливо.

– А сама она ничего вам не сказала? Может, хотя бы намекнула?

– У нас почти не было времени. Я прибыл всего за несколько минут до того, как она поднялась к себе в кабинет, где у нее была назначена встреча с юристом.

– С тем, кого мы встретили на лестнице? С этим, э-э-э… довольно тучным джентльменом?

– С мистером Орвиллом Рольфом? Нет, нет. Он, конечно, тоже юрист, но в четыре часа леди Плейфорд встречалась в своем кабинете совсем с другим человеком. Его я тоже видел. Майкл Гатеркол, так его зовут. Пожалуй, я в жизни не встречал такого рослого человека, как он. У него такой вид, как будто ему все время неудобно.

– В каком смысле?

– Он производит впечатление человека, который хочет выпрыгнуть из своей кожи и убежать куда-нибудь подальше.

– Понимаю. – На самом деле я ничего не понимал, но спросить побоялся – как бы мое любопытство не произвело эффект, обратный желаемому.

Пуаро покачал головой.

– Подите сюда, снимите пальто и сядьте, – сказал он. – Это интересная загадка. Особенно учитывая, кто еще здесь присутствует.

– Как вы думаете, нельзя ли попросить принести нам чаю? – спросил я, озираясь. – Мне кажется, дворецкий уже должен был послать к нам горничную, если леди Плейфорд занята.

– Я настоятельно просил, чтобы нас не прерывали. Я выпил чаю, как только приехал, к тому же скоро в эту комнату подадут аперитив, так мне сказали. У нас мало времени, Кэтчпул.

– Мало времени? Для чего?

– Сядьте, тогда услышите. – И Пуаро чуть заметно улыбнулся.

Никогда еще ни одно его предложение не казалось мне таким разумным. Сдерживая волнение, я сел.

Глава 3

Особый интерес к смерти

– Я должен подробно рассказать вам о том, кто еще присутствует сейчас в этом доме, – начал Пуаро. – Мы с вами не единственные гости, mon ami. Всего, включая леди Плейфорд, в Лиллиоуке находятся одиннадцать человек. Если считать и слуг, то надо прибавить еще троих: дворецкого Хаттона, горничную Филлис и кухарку Бригиду. Отсюда вопрос: следует ли нам считать слуг?

– Считать в каком качестве? Или с какой целью? О чем вы, Пуаро? Вы что прибыли сюда с намерением провести перепись населения в графстве Корк – сколько душ приходится на одно домовладение?

– Я не учел ваше природное чувство юмора, Кэтчпул, однако в данном случае важно сохранять серьезность. Как я уже говорил, времени у нас мало. Скоро – не позднее чем через полчаса – кто-нибудь придет сюда с аперитивом. А пока слушайте. В Лиллиоуке, помимо слуг, вас и меня, находится хозяйка, леди Плейфорд, и двое юристов, о которых у нас с вами уже шла речь, – Гатеркол и Рольф. Есть еще секретарь леди Плейфорд, Джозеф Скотчер, и сиделка по имени Софи Бурлет…

– Сиделка? – Я пересел на подлокотник кресла. – Так, значит, леди Плейфорд больна?

– Нет. Дайте мне кончить. Вместе с ней в доме живут ее дети: сын с супругой и дочь с молодым человеком. Вообще-то я полагаю, что мистер Рэндл Кимптон и мисс Клаудия Плейфорд собираются пожениться. Она живет здесь постоянно. Он приезжает из Англии. Американец по рождению, но образование получил в Оксфорде, где теперь и работает, – так, кажется, сказала леди Плейфорд.

– Значит, вы всё из нее вытянули?

– Когда вы ее увидите, то убедитесь, что она в состоянии изложить любой объем информации за сравнительно короткий промежуток времени, причем с большой живостью и не жалея красок.

– Понимаю. Звучит устрашающе. С другой стороны, после знакомства со здешним дворецким приятно узнать, что кто-то в этом доме способен поддержать разговор. Ну, как, вы уже добрались до конца вашего каталога?

– Почти, остались еще двое. Это брат мисс Клаудии, сын леди Плейфорд Гарри, шестой виконт Клонакилти. С ним я уже тоже встретился. Он живет здесь со своей женой Дороти, которую все зовут Дорро.

– Все ясно. Непонятно только одно: зачем нам составлять какие-то списки обитателей и гостей дома еще до того, как все соберутся здесь выпить? Кстати, поднимусь-ка я сейчас наверх и хотя бы протру лицо полотенцем, пока не начались вечерние увеселения, так что…

– Лицо у вас и так чистое, – властно ответил Пуаро. – Обернитесь лучше и взгляните, что тут над дверью.

Я так и сделал, и мой взгляд уперся в чьи-то злые глаза, черный нос и оскаленную пасть, полную острейших клыков.

– Господи, это еще что за чертовщина?

– Голова детеныша леопарда – поделка Гарри, виконта Плейфорда. Он увлекается таксидермией. – Нахмурившись, Пуаро продолжал: – Настоящий энтузиаст, из тех, кто пытается убедить первого встречного в том, что нет другого хобби, которое приносило бы человеку такое же удовлетворение.

– Значит, олень в холле – тоже его рук дело, – сказал я.

– Я возразил ему, что не обладаю ни орудиями, ни навыками, достаточными для набивки чучел. На что он ответил, что подручных средств нужна самая малость – немного проволоки, перочинный нож, иголка с ниткой, пенька и мышьяк. Я счел за лучшее не указывать ему на то, что заниматься набивкой чучел может лишь тот, у кого не вызывает омерзения сам процесс.

Я улыбнулся:

– Хобби, для которого нужен мышьяк, вряд ли придется по вкусу детективу, ведь он нередко раскрывает убийства, совершенные при помощи того же самого яда.

– Вот об этом-то я и хочу с вами поговорить, mon ami. О смерти. Хобби виконта Плейфорда имеет к ней самое прямое отношение – и пусть речь идет всего лишь о животных, а не о людях, но они все равно мертвые.

– Разумеется. Правда, никакой связи я пока не вижу.

– Вы помните имя Джозефа Скотчера, конечно, – я говорил о нем всего пару минут назад.

– Секретарь леди Плейфорд, кажется?

– Он умирает. От брайтовой болезни почек. Именно поэтому в доме живет сиделка, Софи Бурлет, – она ухаживает за инвалидом.

– Понятно. Значит, и секретарь, и сиделка оба живут в Лиллиоуке?

Пуаро кивнул:

– Итак, мы уже имеем под одной крышей троих, кто так или иначе близко связан со смертью. А тут еще вы, Кэтчпул. И я. Нам по долгу службы тоже часто приходится иметь дело со смертью, причем с насильственной. А мистер Рэндл Кимптон, в чьи планы входит жениться на мисс Клаудии Плейфорд, – как вы думаете, чем он занимается?

– Тоже связан со смертью? Может быть, он хоронит людей? Или делает надгробные памятники?

– Он – полицейский патологоанатом в графстве Оксфордшир. То есть тоже постоянно работает рука об руку со смертью. Eh bien[7], а вы не хотите спросить меня о мистере Гатерколе и мистере Рольфе?

– Незачем. Юристы каждый день только и делают, что улаживают дела покойников.

– Гатеркол и Рольф в особенности, ведь их фирма специализируется на составлении завещаний и наблюдении за исполнением последней воли богатых. Кэтчпул, ну теперь-то вы поняли?

– А как же Клаудия Плейфорд и Дорро, жена виконта? Как они связаны со смертью? Может, одна подрабатывает на скотобойне, а другая бальзамирует трупы?

– Вы всё шутите, – ответил Пуаро с упреком. – Вам ничуть не интересно, что столько людей с особым интересом к смерти, профессиональным или любительским, встретились сегодня здесь, под одной крышей? А вот мне очень хочется знать, что имела в виду леди Плейфорд, собрав их всех вместе. Я не верю, что это получилось случайно.

– Ну, может, она запланировала на вечер особую игру вроде шарады… Думаю, что ей, как автору детективов, приятно потомить нас неведением. Но вы не ответили на мой вопрос о Дорро и Клаудии.

– Ничего, что имеет отношение к нашей теме, с ними как-то не вяжется, – честно ответил Пуаро после минутного раздумья.

– Ну, тогда это совпадение! А теперь я все-таки пойду и ополосну лицо и руки…

– Почему вы избегаете меня, mon ami?

Вопрос застал меня в паре дюймов от двери. Я замер – глупо было с моей стороны решить, что раз он не заговорил об этом сразу, то, значит, ничего и не заметил.

– Я думал, что мы с вами les bons amis[8].

– Это так. Просто я чертовски занят в последнее время, Пуаро.

– А, заняты!.. И вы хотите, чтобы я поверил, что в этом все дело.

С тоской посмотрев на дверь, я буркнул:

– Пойду разыщу этого молчуна-дворецкого и пригрожу ему, что устрою бунт на корабле, если он сейчас же не покажет мне мою комнату.

– Ох уж эти англичане! Какие бы эмоции ими ни владели, какие бы бури ни бушевали в их груди, желание задушить их и сделать вид, будто ничего не происходит, неизменно оказывается сильнее.

Тут распахнулась дверь, и в комнату вошла женщина лет тридцати – тридцати пяти, в зеленом платье с блестками и белом палантине. Точнее, она не столько вошла, сколько скользнула внутрь, чем сразу напомнила мне кошку на прогулке. Выражение лица у нее было надменное и даже презрительное, точно просто войти в комнату, как это делают все люди, было ниже ее достоинства. Казалось, каждая клеточка ее тела источала и утверждала ее превосходство над всеми, кому случится встретиться ей на пути, – в данный момент, над Пуаро и мною.

К тому же она была необыкновенно красива – изысканно уложенные волосы густого коричневого цвета, безупречный овал лица, по-кошачьи шаловливые карие глаза с густыми длинными ресницами, выразительные брови и скулы, острые как ножи. На нее можно было смотреть не отрываясь, и она отлично сознавала свою власть. А еще в ней была порочность, которую я ощутил прежде, чем она успела раскрыть рот.

– О, – сказала она, уперев одну руку в бедро. – Гости есть, а выпивки нет. Понятно. Почему не наоборот, спрашивается? Надо полагать, я рано.

Пуаро встал и представился, затем представил меня. Я пожал ее прохладную, изящную руку. Но не услышал от нее обычного «рада познакомиться», да и вообще ничего в подобном духе.

– Я Клаудия Плейфорд. Дочь знаменитой романистки, сестра виконта Плейфорда. Старшая сестра, кстати. Титул достался моему братцу, а не мне, только потому, что он случайно родился мужчиной. И какой тут смысл, я вас спрашиваю? Уж я была бы виконтом не чета ему. Хотя, честно говоря, печенюшка с маслом и та стала бы виконтом не хуже Гарри. Ну, где тут, по-вашему, справедливость?

– Никогда об этом не задумывался, – ответил я честно.

Она повернулась к Пуаро:

– А вы?

– Если б вы получили этот титул сейчас, сию минуту, могли бы вы сказать о себе тогда: «Ну вот, теперь, когда у меня есть то, чего я желала, я довольна и счастлива»?

Клаудия высокомерно вздернула подбородок.

– Разумеется, ничего подобного я бы не сказала, хотя бы потому, что так обычно говорят глупые девчонки в сказках. И вообще, с чего вы взяли, что я несчастна? Я очень счастлива, и я говорила с вами не о каком-то идиотском довольстве, а о том, что честно, а что нет. Где ваш блестящий ум, месье Пуаро? Похоже, вы оставили его в Лондоне.

– Нет, он приехал со мной, мадемуазель. И если вы вполне искренне сказали сейчас: «Я очень счастлива», то, уверяю вас, вы – одна из тех редких счастливиц, с кем жизнь обошлась по-настоящему справедливо, по крайней мере, куда справедливее, чем с другими.

Она нахмурилась:

– Я говорю о себе и о брате, а не о каких-то там других. Если б понятие «честная игра» значило для вас хоть что-то, то вы ограничили бы вашу оценку ситуации нами двумя. А между тем вы обманом протащили в свое рассуждение целую безымянную толпу, а все оттого, что знаете – выиграть этот спор без подтасовки невозможно!

Дверь снова отворилась, вошел темноволосый мужчина в смокинге. Клаудия стиснула ладони и порывисто вздохнула, точно боялась, что он не придет, но он все же появился, чем спас ее от неминуемой катастрофы.

– Дорогой!

Контраст между ее теперешним поведением и недавней почти грубостью со мной и Пуаро был разителен.

Вошедший был хорош собой и чисто выбрит, то и дело сверкал обаятельной улыбкой, а его почти черные волосы, расчесанные на пробор, падали с одной стороны ему на лоб.

– Вот и ты, дражайшая моя! – сказал он, обнимая порхнувшую к нему красавицу. – А я тебя везде ищу. – Таких идеальных зубов, как у него, я не видел никогда в жизни; трудно было поверить, что они сами выросли у него во рту. – А это, судя по всему, наши гости – как приятно! Добро пожаловать всем!

– Какое ты имеешь право говорить кому-то «добро пожаловать» в моем доме, милый? – с наигранной суровостью перебила его Клаудия. – Не забывай, что ты и сам гость.

– Тогда будем считать, что я сделал это от твоего имени.

– Невозможно. Я бы сказала что-нибудь совсем другое.

– Вы уже высказались, мадемуазель, и очень красноречиво, – напомнил ей Пуаро.

– Значит, ты уже надерзила им, очаровательница моя? Не обращайте на нее внимания, джентльмены. – Он протянул руку. – Кимптон. Доктор Рэндл Кимптон. Рад встрече с вами обоими.

У него была очень необычная манера разговаривать – настолько, что это бросилось мне в глаза буквально с первого взгляда, да и Пуаро, я уверен, тоже заметил. Когда Кимптон что-то говорил, его глаза то вспыхивали, то снова гасли, и так каждые несколько секунд. Казалось, он нарочно то включал, то выключал их, подчеркивая то или иное слово. Из-за этого складывалось впечатление, будто каждое третье-четвертое слово доставляло ему особое наслаждение.

Я мог поклясться, что Пуаро говорил мне: жених Клаудии – американец. Но у него не было и следа акцента, по крайней мере, я ничего такого не заметил. Пока я раздумывал над этим, маленький бельгиец сказал:

– Для меня большое удовольствие познакомиться с вами, мистер Кимптон. Но… Леди Плейфорд говорила мне, что вы родом из Бостона, из Америки?

– Да, это так. Полагаю, вас удивляет, что я говорю не по-американски? Надеюсь, что нет! Видите ли, оказавшись в Оксфорде, я приложил немало усилий, чтобы стряхнуть с себя прошлое. К Оксфордскому университету не идет никакой акцент, кроме английского.

– У Рэндла вообще талант стряхивать с себя прошлое, не правда ли, милый? – сказала Клаудия довольно резко.

– Что? О! – Вид у Кимптона сразу стал несчастный. Выражение лица мгновенно переменилось. Да и у нее тоже; теперь она смотрела на него, словно учительница на непослушного ученика, явно ожидая, что он скажет в свое оправдание. Наконец он тихо заговорил: – Дражайшая моя Клаудия, не разбивай мне сердце намеками на мою самую предосудительную ошибку. Джентльмены, однажды я на долю секунды, по недомыслию, убедив прежде эту чудесную женщину согласиться стать моей женой, усомнился в своих чувствах…

– Рэндл, кому здесь интересно слушать, как ты подвергаешь себя самобичеванию за свои прошлые грехи? – все тем же тоном строгой наставницы прервала его Клаудия. – Кроме меня – я всегда получаю от этого удовольствие. И, предупреждаю, тебе еще не раз придется оплакать свою пагубную трусость в моем присутствии, прежде чем я соглашусь назначить день нашей свадьбы.

– Дражайшая, клянусь, что буду неустанно порицать, поносить и осыпать себя упреками с сегодняшнего дня и до самой моей смерти! – Кимптон произнес эти слова совершенно серьезно, сверкнув при этом глазами. Казалось, они оба забыли, что мы с Пуаро здесь.

– Вот и хорошо. Значит, мне нет нужды избавляться от тебя немедленно. – И Клаудия внезапно улыбнулась так искренне, словно все сказанное ею до сих пор было шуткой.

К Кимптону мгновенно вернулась его прежняя уверенность. Он взял ее руку и поцеловал.

– Дата нашей свадьбы будет назначена, и скоро, моя дорогая!

– Вот как? – Смех Клаудии прозвенел веселым колокольчиком. – Что ж, посмотрим. В любом случае твоя решимость мне по душе. На земле нет другого мужчины, который мог бы завоевать меня дважды. А может быть, и однажды.

– Нет того, кто был бы так одержим тобой и предан тебе, как я, моя божественная драгоценность.

– Вполне верю, – отозвалась Клаудия. – Я даже вообразить себе не могла, что когда-нибудь надену это кольцо снова, и вот оно, опять на моей руке. – И она полюбовалась большим бриллиантом на среднем пальце своей правой руки.

Мне показалось, что Клаудия тихонько вздохнула, но звук потонул в шуме открывающейся двери. На пороге стояла молоденькая горничная. Ее светлые волосы были уложены в пучок, который она нервно теребила.

– Мне надо приготовить комнату для аперитива, – пробормотала она.

Клаудия Плейфорд наклонилась к нам с Пуаро и громко прошептала:

– Когда будете пить, не забудьте сначала понюхать. Филлис – дуреха, каких мало; кто знает, чего она может туда плеснуть. Сама не понимаю, почему мы ее еще терпим. Для нее что портвейн, что вода из ванной – никакой разницы.

Глава 4

Нежданный поклонник

В своей жизни – как личной, так и профессиональной – я не раз сталкивался с одним феноменом: повстречав большую группу людей впервые, я всегда почему-то знаю, с кем из них мне будет легко и приятно общаться, а с кем – нет.

Вот почему, когда, переодевшись к обеду, я спустился в гостиную и застал там большое общество, то сразу понял, что мне надо держаться ближе к тому юристу, о котором уже говорил мне Пуаро, – к Гатерколу. Его рост оставлял далеко позади обычное представление о том, что такое «высокий мужчина», и он стоял, слегка ссутулившись, точно надеялся таким образом приблизиться к уровню окружающих.

Не ошибся Пуаро и в другом: Гатеркол действительно выглядел так, словно ему было неуютно в собственном теле. Его руки висели как плети, и каждый раз, стоило ему шевельнуться хотя бы немного, они вздрагивали и мотались из стороны в сторону так, что казалось, будто он резким и неуклюжим движением пытается стряхнуть с себя нечто невидимое для окружающих, то, что прилепилось к нему и не дает покоя.

Он не был красив в обычном смысле этого слова. Его лицо напоминало морду верного пса, которого часто пинает хозяин и который уверен, что это повторится еще не раз. В то же время это было лицо очень умного, умудренного жизнью человека, каких я немного видел на своем веку.

Остальные не знакомые мне люди, наполнявшие теперь комнату, тоже более или менее отвечали тем портретам, которые нарисовал Пуаро. Леди Плейфорд, войдя, принялась рассказывать длинный запутанный анекдот, ни к кому особенно не адресуясь. Предчувствия меня не обманули – она оказалась внушительной особой с громким, хотя и довольно мелодичным голосом и прической вроде Пизанской башни из кудряшек. Следом за ней появился адвокат-гора Орвилл Рольф; потом – виконт Гарри Плейфорд, светловолосый молодой человек с плоским квадратным лицом и дружелюбной, хотя и слегка рассеянной улыбкой – как будто однажды ему в голову пришла очень удачная мысль, которая его развеселила, но как-то ускользнула из его памяти, и он все пытается ее вспомнить. Его жена Дорро была высокого роста, чертами лица напоминала хищную птицу и имела длинную шею с глубокой ямкой у основания. В эту ямку запросто встала бы чайная чашка и оставалась бы там без всякого риска упасть.

Последними в гостиной появились секретарь леди Плейфорд Джозеф Скотчер и темноволосая, темноглазая женщина. Судя по тому, что она ввезла Скотчера в комнату в инвалидном кресле, это была сиделка Софи Бурлет. У нее были скромные манеры и добрая, но какая-то рабочая улыбка, словно ее обладательница решила, что именно такое выражение лица будет при данных обстоятельствах уместнее всего. В этой комнате она была единственной, к кому я не задумываясь обратился бы с любой проблемой практического свойства. Еще я обратил внимание на небольшую стопку бумаг, которые она принесла под мышкой и при первой же возможности положила на маленький столик у окна. Оставив их там, подошла к леди Плейфорд и что-то ей сказала. Та взглянула на столик с бумагами и кивнула.

Я невольно задался вопросом, уж не взяла ли на себя Софи Бурлет и секретарские обязанности Скотчера, ввиду пошатнувшегося здоровья последнего. По крайней мере, одета она была скорее как секретарша, чем как сиделка. Все женщины в гостиной были в вечерних платьях, и только Софи выглядела так, словно ее ожидала важная деловая встреча.

Физически Скотчер являл собой полную противоположность своей сиделке – все, что у той было темным, у него было светлым. Волосы цвета золотой канители, совершенно белая кожа. Черты лица деликатные, почти девичьи, сам весь хрупкий: угасающий ангел, да и только. Мне стало любопытно: неужели он мог выглядеть иначе, когда здоровье ему еще не изменило?

Довольно быстро мне удалось занять место напротив Гатеркола, и вскоре мы уже были знакомы. Юрист оказался куда общительнее, чем можно было предположить, глядя на него издали. Он рассказал, что открыл для себя книги Этелинды Плейфорд о Шримп Седдон еще в приюте, где провел почти все детство, и что теперь он ее адвокат. Я заметил, что Гатеркол говорит о ней с почтительным восхищением.

– Вы, кажется, очень ее любите, – заметил я в какой-то момент, а он ответил:

– Ее любят все, кто читал ее книги. Иначе и быть не может, ведь она гений.

Я тут же вспомнил сержанта Бестолковсона с инспектором Оллухсом, но благоразумно решил, что критиковать творчество хозяйки дома в ее присутствии не слишком дальновидно, и оставил свои замечания при себе.

– Множество усадеб и больших домов, принадлежащих английским семьям, были сожжены в ходе недавних… э-э-э… беспорядков в окрестностях.

Я кивнул. Мне, как англичанину, приехавшему погостить в Клонакилти, не очень-то хотелось обсуждать этот вопрос.

– Но к Лиллиоуку никто даже близко не подошел, – продолжал Гатеркол. – А все потому, что книги леди Плейфорд широко известны и любимы многими настолько, что даже беззаконная орда не нашла в себе достаточно наглости, чтобы покуситься на ее дом, – или, по крайней мере, послушалась совета более мудрых и опытных людей, тех, для кого имя Этелинды Плейфорд кое-что значит.

Это показалось мне маловероятным. Что это за беззаконная орда такая, которая меняет свои планы и отказывается сеять хаос и разрушение из-за какой-то Шримп Седдон и кучки ее выдуманных дружков? Неужто эта самая Шримп и впрямь так влиятельна? А ее жирная, лохматая псина Анита может заставить обозленного повстанца улыбнуться и забыть свои обиды? Я сомневался в этом.

– Вижу, что не убедил вас, – сказал Гатеркол. – Но вы забываете, что люди встречают персонажей Этелинды Плейфорд в совсем юном возрасте и влюбляются в них, будучи еще детьми. А такие привязанности сохраняются на всю жизнь, и никакие политические взгляды им не помеха.

Это говорит сирота, напомнил я себе; ведь он рос в приюте, где Шримп Седдон и компания были его лучшими, а возможно, и единственными друзьями, почти семьей.

Сирота…

Меня вдруг осенило, что я нашел еще одну связь между кем-то из гостей Лиллиоука и смертью. У Майкла Гатеркола умерли родители. Интересно, знает ли об этом Пуаро? Хотя он ведь и так уже нашел связь – через специализацию фирмы Гатеркола. И потом – какой же я идиот! – разве на свете найдется хотя бы один человек, у которого никогда не умирали бы родственники? Так что идея Пуаро о сборище людей, так или иначе одержимых смертью, просто нелепа, решил я.

Гатеркол отошел, чтобы наполнить свой стакан. Рядом со мной Гарри Плейфорд увлеченно рассказывал Орвиллу Рольфу о таксидермии. Мне не улыбалось в подробностях выслушивать его отчет о пошаговом превращении трупа животного в чучело, так что я пересек комнату и стал прислушиваться к разговору Кимптона и Пуаро.

– Я слышал, вы придаете большое значение психологии преступника в процессе раскрытия преступлений, верно?

– Да.

– А! Позвольте с вами не согласиться. Психология – субстанция скользкая. Никто даже не знает наверняка, существует она вообще или нет.

– Существует, месье. Позвольте вас заверить, психология действительно существует.

– Вот как? Не стану отрицать, что в головах людей есть мысли, это факт; однако идея, будто кто-то может сделать некие решительные выводы о действительном происшествии, основываясь лишь на своих предположениях о том, какие мысли бродят в голове у преступника и почему, с моей точки зрения, нелепа. И пусть даже сам преступник подтвердит потом вашу правоту, пусть он скажет что-то вроде: «Так оно и было. Я сделал это потому, что с ума сходил от ревности, или потому, что старушка, которую я пришил, сильно напоминала мне няню, которая обижала меня в детстве», – разве можно быть уверенным в том, что мерзавец говорит правду?

При этих словах Кимптон то и дело сверкал глазами, словно каждая вспышка придавала его аргументам незыблемость. Судя по его тону, собственная мысль приводила его в такой восторг, что он собирался развивать ее и дальше. Вспомнив слова Клаудии о том, что ему удалось завоевать ее дважды, я невольно подумал, уж не присутствовал ли тут некий элемент запугивания. Конечно, она не производит впечатления женщины, которую легко принудить к чему бы то ни было, и все же… в неколебимой и высокомерной решимости Кимптона любой ценой добиться победы, доказать свое превосходство, утвердить свою правоту мне чудилось что-то устрашающее. Так что кто знает, быть может, послушать рассказ Гарри о том, как он вынимал мозг из черепа леопарда, было бы приятней.

Из затруднения меня выручил Джозеф Скотчер, которого подкатила ко мне в инвалидном кресле Софи Бурлет.

– А вы, наверное, Кэтчпул, – доброжелательным тоном начал он. – Мне прямо-таки не терпелось с вами встретиться. – Он протянул руку, и я пожал ее осторожно, как мог. Однако его голос оказался сильнее, чем можно было ожидать. – Похоже, вы удивлены тем, что я знаю, кто вы. Но я о вас слышал, конечно. Убийства в отеле «Блоксхэм», Лондон, февраль этого года.

Мне показалось, что я получил пощечину. Бедняга Скотчер, если бы он знал, какое впечатление произведут его слова…

– Простите, я не представился: Джозеф Скотчер. А это светоч моей жизни – моя сиделка, мой друг и талисман удачи, Софи Бурлет. Это благодаря ей, и только ей, я еще здесь, с вами. Пациент, которому повезет заполучить Софи в сиделки, практически не будет нуждаться в лекарствах.

От такого обилия комплиментов на глазах молодой женщины выступили слезы, и она вынуждена была отвернуться, чтобы скрыть их. «Она его любит, – догадался я. – Она его любит, вот почему ей так тяжело».

Скотчер продолжал:

– У Софи есть маленькая хитрость, которой она удерживает меня в живых, – она отказывается выйти за меня замуж. – И он подмигнул мне. – Вы же понимаете, что я не могу спокойно умереть, пока она не согласится.

Когда Софи снова встретила мой взгляд, ее щеки горели ярким румянцем, но профессиональная улыбка была уже на месте.

– Не обращайте внимания, мистер Кэтчпул, – сказала она. – По правде говоря, Джозеф еще никогда не делал мне предложения. Ни одного раза.

Скотчер засмеялся:

– Только потому, что я не решаюсь опуститься пред нею на одно колено – а вдруг без посторонней помощи я уже не встану? Это солнце опускается и снова встает как заведенное, а для меня в моем состоянии это уже трудно.

– Ты в любом состоянии светишь для меня ярче любого солнца, Джозеф.

– Теперь вы понимаете, о чем я, Кэтчпул? Ради такой девушки стоит жить, хотя бы и с одной почкой.

– Прошу меня простить, джентльмены, – сказала Софи. Она отошла к столу у окна, села и занялась бумагами, которые положила на него раньше.

– Ну, до чего же я самодовольный болван! – обругал себя Скотчер. – Какой вам интерес говорить со мной о моих почках, когда мне и самому куда любопытнее было бы расспросить вас о вашей работе. Вам ведь, наверное, так непросто. – И он кивнул на Пуаро. – Мне было очень неприятно читать в газетах, как они вас ругают. Разве можно было не заметить той важной роли, которую вы сыграли в распутывании Блоксхэмского дела? Надеюсь, вы не возражаете, что я так говорю?

– Вовсе нет, – вынужденно солгал я.

– Понимаете, я все о нем читал. Все, что писали в газетах. Оно меня просто заворожило – а без вашей блистательной догадки на кладбище его вообще никто никогда бы не распутал. Мне странно, что газетчики почему-то не обратили на это никакого внимания.

– Ну, в общем-то, вы правы, – промямлил я.

Скотчер не оставил мне выбора – я снова вынужден был вспоминать ту жуткую историю, которую журналисты окрестили «Убийствами под монограммой» и которая, несомненно, будет так называться и впредь. Это дело блестяще распутал Пуаро, но, к несчастью, оно привлекло слишком много общественного внимания – к несчастью для меня, я хочу сказать. Пуаро вышел из этой кампании с честью, чего отнюдь не скажешь обо мне. Газетчики обвинили меня в несоответствии моей должности полицейского детектива; по их мнению, я только и делал, что полагался на Пуаро, который в конце концов и вывел меня из моего затруднения. И подумать только, что я сам дал им против себя все козыри: в одном интервью я, по наивности, заявил, что без помощи Пуаро совсем пропал бы, и это тут же напечатали во всех газетах. В редакции полетели гневные письма с вопросами: почему-де Скотленд-Ярд держит на службе такого детектива, как Эдвард Кэтчпул, если тот не может провести расследование без помощи друга, который к тому же даже не полицейский? Короче говоря, пару-тройку недель мое имя не склонял только ленивый, а потом обо мне благополучно забыли.

После того случая – как я, неожиданно для себя, рассказал Джозефу Скотчеру – судьба снова свела меня с делом об убийстве, разрешить загадку которого я не смог, сколько ни бился, и в тот раз газеты хвалили меня ровно за то же самое, за что прежде поносили, – неотступное следование своему долгу и настойчивость в поиске ускользающей истины. Я с изумлением читал колонку писем в газете, где люди теперь называли меня героем, смелым парнем и совестливым служакой – таково теперь было общее мнение обо мне.

Из всего этого я сделал один-единственный вывод: лучше терпеть неудачу в одиночку, чем преуспевать с помощью Пуаро. Потому-то я и начал избегать его (правда, этим фактом я не поделился с Джозефом Скотчером): боялся, что не удержусь и спрошу у него совета по тому делу, которое так и не распутал. Судите сами: ну как я мог объяснить все это Пуаро, ни словом не упомянув о самом деле?

– Уверен, что не один я, а многие обратили внимание на то, как паршиво обошлись с вами в газетах, и сочли это несправедливым, – сказал Скотчер. – Мне жаль, что я сам не собрался написать тогда в «Таймс», как хотел, но…

– Вам теперь надо больше заботиться о себе, а не волноваться из-за чужих неприятностей, – возразил я.

– Все равно знайте, что я ваш искренний поклонник, – сказал он с улыбкой. – Я бы ни за что не поставил на место тот кусок головоломки так изящно, как это сделали вы. Мне просто в голову не пришло бы подобное, да и большинству людей тоже. У вас явно незаурядный ум. Как и у Пуаро, впрочем.

Смущенный такой похвалой, я поблагодарил его. Я, конечно, знал, что ум у меня вполне заурядный и что Пуаро решил бы эту загадку даже без моего маленького прозрения, рано или поздно, – и все же доброта Скотчера меня растрогала. Больше того, факт, что сам он находился в тот момент при смерти, делал его похвалу еще более ценной. Признаться, я чуть не всплакнул.

Вдруг голоса вокруг нас стихли один за другим, и комнату затопило молчание. Я обернулся: в дверях стоял Хаттон, дворецкий, с таким видом, словно ему было известно нечто крайне важное, чем он, однако, ни в коем случае не мог поделиться с нами.

– О! – воскликнула леди Плейфорд, которая в этот момент стояла у письменного стола рядом с Софи. – Хаттон пришел объявить – точнее, услышать, как я объявлю, – что обед подан. Спасибо, Хаттон.

Дворецкий, казалось, был смертельно оскорблен, услышав, что хозяйка подозревает его в намерении проговориться в присутствии стольких людей. Он слегка поклонился и вышел.

Когда все направились к двери, я решил немного задержаться. Оставшись в комнате один, подошел к столу. Лежавшие на нем страницы были неразборчиво исписаны от руки, но мне все же удалось разобрать в нескольких местах имя «Шримп». Писавший пользовался чернилами двух цветов: синего и красного, обводя синие слова красными кружками. Судя по всему, Софи Бурлет действительно исполняла обязанности секретаря при леди Плейфорд.

Я прочел одну строку, где говорилось примерно следующее: «Шримп клочок урезать рацион и парашюты». Или «паразиты»?

На этом я сдался и последовал за остальными в поисках обеда.

Глава 5

Слезы до обеда

Я вышел из гостиной, не имея ни малейшего представления о том, куда двигаться дальше, однако доносившиеся издалека голоса дали мне подсказку. Я уже собирался пойти на звон тарелок и смех, как вдруг откуда-то с другой стороны услышал совсем иные звуки, которые меня встревожили: кто-то громко плакал.

Я остановился, не зная, что предпринять. С одной стороны, очень хотелось есть, ведь никто так и не предложил мне перекусить после долгой дороги; с другой стороны, нельзя же было не обратить внимания на проявление чужого горя, да еще так близко от того места, где я стоял. Добрые слова Скотчера, сказанные им в мой адрес в гостиной, а также осознание того, что если он, совершенно чужой мне человек, испытывает ко мне такое уважение, то и другие люди могут думать обо мне не так плохо, прибавили мне легкости и оптимизма, каких я не испытывал уже давно. И я решил разыскать того, кто так жалобно плакал, и попытаться его утешить, как утешил меня Скотчер.

Вздохнув, я отправился на поиски и вскоре обнаружил ее, утопающую в слезах. Ею оказалась горничная Филлис, та самая бедняжка, которую Клаудия обозвала недавно дурехой. Она сидела на ступеньке лестницы и рукавом размазывала по лицу слезы.

– Вот, – сказал я, протягивая ей чистый носовой платок. – Успокойтесь, вряд ли все и впрямь так плохо.

Она взглянула на меня с сомнением.

– Она говорит, что это для моей же пользы. Орет на меня с утра до ночи, как бешеная, и все для моей пользы! Хватит с меня уже этой пользы, устала я от нее! Домой хочу!

– Так вы здесь новенькая? – спросил я.

– Нет. Уже четыре года. Это она с каждым годом все хуже и хуже! Да какое там с годом, с каждым днем!

– Кто это она?

– Кухарка. Как завопит: «Прочь из моей кухни!», хотя я ничего плохого не делала. Я же не нарочно, говорю я ей, – я стараюсь, а оно само так получается!

– О-хо-хо. Ну, послушайте…

– А потом напускается на меня так, словно я сама из кухни убежала, а не она меня выгнала. «Где тебя черти носят, девочка? Обед сам собой на стол не вскочит!» Небось с минуты на минуту явится сюда и опять на меня напустится, вот увидите!

Так значит, это Филлис должна подавать обед? Вряд ли у нее сейчас получится, не в том она состоянии. Это встревожило меня даже больше, чем ее слезы и гневные слова. У меня уже начинала кружиться голова от голода.

– Да я бы давно отсюда сбежала, если б не Джозеф! – заявила она вдруг.

– Джозеф Скотчер?

Кивок.

– А вы про него знаете, мистер…

– Кэтчпул. Что я о нем знаю? О его здоровье?

– Ему уже недолго осталось. Вот ужас-то…

– Согласен.

– Он единственный человек во всем доме, кому на меня не наплевать. Лучше б вместо него умер кто-нибудь другой. Хоть та, которая в мою сторону и не смотрит, как будто меня нет.

– Послушайте, нельзя же так говорить.

– Противная гордячка Клаудия или эта Дорро, которая вечно командует, – обе они смотрят сквозь меня, словно я пустое место, а говорят со мною так, словно я грязь у них под ногами. Вот клянусь, как только Джозефа не станет, я сразу уйду. Все равно без него я не смогу тут оставаться. Он всегда знаете, как говорит: «Филлис, вы удивительно сильная и душевно прекрасная девушка. Глупая старая Бригида в подметки вам не годится». Это кухарка, значит, ее он зовет Бригидой, потому что это ее имя. «Она мизинца вашего не стоит», – говорит он мне. А еще он говорит: – «Вот поэтому ей приходится кричать на вас, а вам нет нужды отвечать ей тем же». Кто слабее, тот и громче кричит, так он говорит.

– Полагаю, в чем-то он прав.

Филлис хихикнула.

– Я сказал что-то смешное? – удивился я.

– Не вы, Джозеф. Он говорит мне… знаете, как он говорит? «У меня нет собственной кухни, Филлис, но если когда-нибудь она у меня будет, если когда-нибудь мне доведется стать гордым владельцем собственной кухни»… – представляете, он всегда так разговаривает! Ой, он иногда такое скажет, прямо со смеху помрешь! И еще знаете что, по-моему, этот надутый Рэндл Кимптон ему подражает, в смысле, пытается говорить так же, но у него же нет такого обаяния, так что куда ему до Джозефа, никогда у него ничего не выйдет. Так вот, «если когда-нибудь мне доведется стать гордым владельцем собственной кухни, – говорит мне Джозеф, – торжественно клянусь, что я никогда и ни под каким видом не стану изгонять вас оттуда. Напротив, я буду делать все, чтобы вы находились там ежечасно, хотя бы потому, что сам себе я даже яйцо сварить не в силах!». Понимаете, о чем я? Он такой добрый, Джозеф… Так что я здесь только из-за него.

Похоже, Джозеф Скотчер всегда знает, что сказать, чтобы другой почувствовал себя счастливым. Надо же, какой приличный человек, и ведь какой резон ему так стараться – со слугами или вот со мной, незнакомцем, который приехал в гости?

А вот слова Филлис о том, что Рэндл Кимптон пытается подражать Джозефу Скотчеру, меня, признаться, озадачили. Кимптон произвел на меня впечатление совершенно самодостаточного, знающего себе цену человека, который всегда был таким и вряд ли мог иметь намерение измениться в будущем. Конечно, я наблюдал его совсем недолго, и все же, по-моему, он был не из тех, кто готов хоть на йоту отступить от своих правил и привычек ради кого бы то ни было. Ну, разве только ради своей возлюбленной Клаудии, но уж точно не ради Джозефа Скотчера. Хотя надо признать, что Филлис, возможно, знает их обоих лучше, чем я…

Я невольно подумал: интересно, как часто за последние годы Скотчеру доводилось гасить искры недовольства обитателей Лиллиоука друг другом? И как они будут справляться сами, когда его не станет?

Что ж, все люди разные; одни способны на доброту и самопожертвование, другие – нет. Взять хотя бы Клаудию Плейфорд – вот уж кто точно пальцем о палец не ударит ради чьей-либо пользы, кроме своей собственной.

И тут пол под моими ногами начал ходить ходуном. Филлис вскочила.

– Идет! – прошипела она, как безумная. – Только не рассказывайте ей, что я вам говорила, а то она мои кишки на подтяжки пустит!

Мощная, коротконогая женщина бочоночной стати двигалась к нам по коридору. Круглое красное лицо обрамляли короткие седые кудряшки, которые стояли над ее головой, как проволочный венец.

– Вот ты где! – Она вытерла о передник свои короткие красные ручки. – Точно мне делать нечего, кроме как носиться по дому да искать, где ты. Или ты думаешь, что обед отрастит себе ноги и сам пойдет в столовую? Так, что ли?

– Нет, госпожа кухарка.

– То-то и оно, что «нет, госпожа кухарка». Ну, тогда живее на кухню и подавай его сейчас же, да смотри, как следует!

Филлис убежала. Я тоже сделал попытку ретироваться, но Бригида шагнула мне навстречу и преградила мне путь. Она внимательно оглядела меня с головы до ног и сказала:

– Встречаться с типами вроде вас под лестницей, подальше от чужих глаз – как раз то, что девочке нужно. Она и так уж мне все уши своим Скотчером прожужжала – Скотчер то, да Скотчер се, а ведь он, как ни нашинкуй, всё ей не пара, а значит, нечего на него и время тратить. И смотрите, когда впредь пожелаете секретничать, то, будьте любезны, в другое время, а не перед самым обедом.

По-моему, у меня от удивления даже рот открылся. Но не успел я и слова сказать в свое оправдание, как Бригида сорвалась с места и на всех парах пронеслась мимо меня, сотрясая шагами пол.

Глава 6

Объявление

Я ожидал, что войду в столовую последним, но, когда я прибыл, все оживленно обсуждали, куда могла подеваться Этелинда Плейфорд. Ее место во главе стола было не занято.

– Разве вы были не с нею? – обратилась ко мне Дорро Плейфорд таким тоном, словно состоять при ее светлости постоянно была моя святая обязанность. Я ответил, что имел разговор с Филлис, а леди Плейфорд даже не видел.

– Дорро, брось свои замашки, – сказал Рэндл Кимптон, пока я усаживался между Орвиллом Рольфом и Софи Бурлет. – Мой вам совет, Кэтчпул: не обращайте внимания на вопросы Дорро, иначе стоит вам ответить на один, как она тут же задаст еще дюжину. Просто отворачивайтесь и начинайте свистеть, как будто ничего и не слышали. Это единственный разумный выход.

Чтобы не отвечать, я протянул руку за стаканом воды и сделал глоток. Конечно, я предпочел бы вина, но винные бокалы еще стояли пустыми.

– Я просто хотела узнать, куда она подевалась! – Щеки Дорро залил румянец. – Разве она только что не была с нами? В гостиной мы все были вместе. И она тоже. Все ее видели! И я не замечала, чтобы она куда-нибудь выходила. Кто-нибудь заметил?

Глядя прямо на меня, Кимптон прошипел уголком рта:

– Не отвечайте, умоляю!

Дверь распахнулась, и в столовую вошла леди Плейфорд – на голове у нее красовалась другая прическа, описать которую я не смогу ни за что на свете, поэтому не буду даже пытаться. Скажу только, что выглядела она элегантно, под стать комнате, которая представляла собой идеальный квадрат с высоким потолком, красно-золотыми занавесями и светильниками. С эстетической точки зрения столовая намного превосходила гостиную. Мне пришло в голову, что архитектор, который построил этот дом, наверное, отводил роль главной комнаты именно этому помещению. Интересно, что об этом думает леди Плейфорд…

Гарри, дождавшись, когда мать преодолеет половину пути от двери к столу, заметил:

– Гляньте-ка, а вот и она! Привет, старушка.

– Да. Мама пришла, – сказала Клаудия. – Какое счастье, что никто из нас не успел поддаться панике, верно?

– Панике? – Леди Плейфорд рассмеялась. – Кто тут паниковал и по какой причине?

– Просто мне хотелось узнать, куда вы исчезли, – сухо ответила Дорро. – Обед задерживается, и мы хотели бы получить объяснения.

– Ну, с этим все просто, – сказала леди Плейфорд. – Причина задержки обеда та же, что и всегда: Филлис и Бригида поссорились из-за пустяков, как обычно. Услышав издалека знакомые до боли звуки, напоминающие жалобное кошачье мяуканье, я поняла, что горничная опять рыдает, а значит, обеда в ближайшие полчаса ждать не приходится, и решила подняться к себе, чтобы ослабить шпильки в прическе. Раньше они сидели так крепко, что у меня уже начинала болеть голова.

– Зачем же было делать такую сложную прическу?

– Как, снова вопросы, Дорро? – вмешался Кимптон. – Знаешь, пожалуй, я буду их сегодня считать. Да и не только сегодня. Иначе как мы узнаем, сколько спокойных минут ты нам задолжала?

Дорро холодно ответила:

– Настанет день, Рэндл, и ты поймешь, что быть грубым и быть забавным – не одно и то же.

– Послушайте, давайте не будем сегодня придираться друг к другу, – сказал Джозеф Скотчер. – Ведь у нас гости, они в Лиллиоуке впервые. Месье Пуаро, мистер Кэтчпул, надеюсь, вы получите удовольствие от вашего визита.

Я ответил так, как от меня и ожидали. Конечно, в Лиллиоуке было не скучно, да и встреча с Пуаро меня порадовала – но получать удовольствие от этого вечера? Нет, чтобы ответить на такой вопрос искренне, никого при этом не обидев, мне пришлось бы в буквальном смысле выпрыгнуть из кожи.

Пуаро заявил, что прекрасно проводит время и что не каждый день можно получить приглашение в дом к знаменитой писательнице.

Леди Плейфорд сказала:

– Я не переношу, когда меня называют «знаменитой».

– Она предпочитает быть «популярной», «известной», «признанной» и «прославленной», – вмешался Кимптон. – Верно, Эти?

– О, я уверен, что любое из этих определений полностью применимо к нашей хозяйке. – Пуаро улыбнулся.

– А я люблю простые слова, – сказал Скотчер.

– Что, сложные плохо действуют на почки? – спросила Клаудия.

«Ну и язычок! – подумал я. – Змеиный, иначе не скажешь». Удивительно, но на ее слова никто не обратил внимания.

– И поэтому я говорю просто: «хорошая писательница», – продолжил Скотчер как ни в чем не бывало и посмотрел на леди Плейфорд.

– О, Джозеф! – Та сделала вид, будто недовольна, хотя комплимент ей явно польстил.

Я прямо-таки вздрогнул, поймав на себе взгляд Клаудии. Она смотрела на меня неотрывно, и чем дольше это продолжалось, тем сильнее было мое ощущение, будто я провалился в какой-то механизм, который медленно, но верно затягивает меня в свое нутро, не оставляя мне никаких надежд на спасение. Наконец она сказала:

– Джозеф всегда говорит нам, чтобы мы не обращались с ним, как с инвалидом. Вот я и обращаюсь с ним точно так, как со всеми остальными.

– Да, то есть отвратительно, – с язвительной ухмылкой сказал Кимптон. – О, прости, дорогая, это у меня случайно вырвалось. К тому же со мной ты обращаешься просто образцово, так что у меня нет ровно никаких причин жаловаться.

Клаудия кокетливо ему улыбнулась.

Я пришел к окончательному решению: нет, здешнее общество мне определенно не по вкусу.

Покуда Скотчер объяснял Эркюлю Пуаро, какая это честь для скромного человека вроде него служить секретарем у великой Этелинды Плейфорд, Клаудия, словно в пику ему, завела свой разговор с Кимптоном. Дорро тоже воспользовалась возможностью упрекнуть Гарри за то, что тот не встал на ее защиту, когда на нее набросился Кимптон.

– Да ладно тебе, старушка! Какое там набросился? Так, пошутил малость, только и всего!

Вскоре вся компания рассыпалась на кучки, и каждая вела свой разговор.

К счастью, первое блюдо не заставило себя долго ждать и милостиво явилось нам в сопровождении красноглазой Филлис. Я обратил внимание на то, как Скотчер, отвлекшись от разговора с Пуаро, повернул голову и душевно поблагодарил горничную, когда та поставила перед ним его порцию «доброго крепкого бульона из английской баранины», как выразилась хозяйка. Судя по всему, это было ее любимое блюдо. Пахло содержимое тарелок и впрямь великолепно, и я умял все, что было на моей, как только стало можно.

Когда все начали есть, разговор замер. Вдруг подле меня громко застонал стул: это Орвилл Рольф подвинулся к столу.

– У вас крепкий стул, Кэтчпул? – спросил он. – Мой шатается. Были времена, когда столяр, если уж делал стул, так на века. А теперь что? Все стало ненадежное, одноразовое.

– Многие так считают, – тактично уклонился я от более прямого ответа.

– Что? – сказал Рольф. Видимо, такая у него была привычка: требовать ответа сразу после того, как он его получил.

– Я с вами согласен, – добавил я, надеясь исчерпать этим поднятую тему. Мне было так неловко, точно мы с ним открыто обсуждали его вес, и это раздражало меня, как и то, что он-то как раз нисколько не смущался.

Адвокат первым доел суп, огляделся и сказал:

– А добавки разве не будет? Ума не приложу, что это за мода пошла – подавать суп в мелких тарелках, а, Кэтчпул? Моя так просто плоская, как для хлеба.

– Думаю, тарелки, скорее всего, стандартные.

– Что? – Рольф снова повернулся на своем стуле, чем дал ему повод к новым громким жалобам. Я взмолился про себя, чтобы стул выдержал до конца обеда.

Джозеф Скотчер продолжал говорить с Пуаро о книгах леди Плейфорд.

– Вы, как детектив, наверняка получите от них особое удовольствие, – сказал он.

– Я надеюсь, что мне удастся прочесть многие из них, пока я гощу в этом доме, – ответил ему Пуаро. – Я намеревался сделать это еще до приезда сюда, но, увы, этому не суждено было случиться.

Скотчер немедленно встревожился.

– Надеюсь, не болезнь была тому причиной, – сказал он.

– Нет, нет, ничего похожего. Ко мне обратились с просьбой высказать свое мнение по поводу одного убийства в Гэмпшире, и… скажем так, дело приобрело сложный и драматический характер.

– Надеюсь, что ваши усилия увенчались успехом, – сказал Скотчер. – Вам ведь неведомы поражения.

– Какой из романов леди Плейфорд вы порекомендовали бы мне прочесть первым? – спросил Пуаро.

Интересно, подумал я. Как и Скотчер, я не верил в то, что маленький бельгиец способен потерпеть поражение, и потому ждал от него хотя бы пары слов об удачном завершении дела в Гэмпшире. А он вместо этого сменил тему.

– О, думаю, что начинать лучше с «Шримп Седдон и леди в костюме», – оживился Скотчер. – Конечно, это не первый роман серии, но, по моему скромному мнению, именно в нем характер главной героини обрисован наиболее исчерпывающе и непосредственно. К тому же я сам начинал именно с этой книги, а потому испытываю к ней особые, сентиментальные чувства.

– Нет, – сказал Майкл Гатеркол. До сих пор он говорил с Софи Бурлет и леди Плейфорд, но тут неожиданно обратился к Пуаро. – Читать надо в хронологическом порядке.

– Oui, думаю, я тоже предпочту именно этот путь, – согласился с ним бельгиец.

– Значит, вы так же привержены условностям, как и наш Майкл, – сказала леди Плейфорд, весело сверкнув глазами. – У Джозефа есть теория о том, что если книги написаны как серия, то лучше читать их в другом порядке, ведь тогда…

– Пусть он сам объяснит нам, что тогда, ведь мы в последнее время лишены его компании, – сказала Клаудия. – А так хоть будет что вспомнить после его смерти, – добавила она.

– Клаудия! – одернула ее мать. – Это уже слишком.

Софи Бурлет прикрыла рот салфеткой и попыталась сморгнуть слезу.

И только один Скотчер рассмеялся:

– Честно говоря, я не возражаю. Когда страшное становится смешным, то оно уже не так страшно. Мы с Клаудией хорошо понимаем друг друга.

– О, разумеется. – И Клаудия ему улыбнулась. Это была не просто улыбка. В ней был заключен не флирт, а… знание. Точнее в тот момент я бы сказать не мог.

– Да и вообще, врачи и неизлечимо больные люди частенько подшучивают над смертью, – продолжал Скотчер. – Верно, Кимптон?

Тот отвечал холодно:

– Именно так. Но я в этом обычно не участвую. На мой взгляд, смерть следует воспринимать серьезно.

Неужто насмешливое отношение Скотчера к собственной скорой кончине и впрямь вызывало у него раздражение? Или его злила внезапная фамильярность секретаря в обращении с Клаудией? Непонятно.

Пуаро Скотчер сказал так:

– Моя теория проста: когда читаешь книги о Шримп Седдон не по порядку, то встречаешь саму Шримп, Подж и их ватагу не в начале истории, а в середине. Читатель понимает, что с ними до этого уже что-то происходило, и, если ему становится интересно, он начинает искать другие книги. Так вот, по-моему, так бывает и в настоящей жизни. Например, сегодня я повстречал великого Эркюля Пуаро! Но я знаю о нем лишь то, что вижу собственными глазами или слышу своими ушами. Однако если я им заинтересуюсь – а я, безусловно, заинтересуюсь, – то приложу все усилия к тому, чтобы прочитать и о других его приключениях. То же самое я испытал, когда впервые прочел «Шримп Седдон и даму в костюме». Роман виртуозно написан, Пуаро, к тому же содержит одну из лучших догадок Шримп Седдон: когда она узнает, что hirsuitе значит «волосатый», и понимает, что никакой дамы в костюме[9] нет! И никогда не было!

– Ну вот, ты только что выдал разгадку, – сказал Гатеркол с раздражением. – Зачем теперь месье Пуаро читать эту книгу, если он уже знает, в чем там суть?

– Не глупи, Майкл, – отмахнулась от его возражения леди Плейфорд. – В этой истории еще полно нюансов, о которых Джозеф не сказал ни слова. Надеюсь, что никто не читает мои книги только для того, чтобы узнать, чем кончилось дело. Месье Пуаро, я уверена, тоже не филистер. В истории главное – процесс, психология.

– Ну вот, и ты туда же, Эти, – заворчал Кимптон. – Психология! Хобби дегенератов, вот что такое ваша психология.

Скотчер, похоже, пожалел о сказанном.

– Гатеркол прав. Действительно, до чего же глупо с моей стороны выдать ключевой момент всей книги. Поражаюсь собственной недогадливости. И как это я позволил своей любви к книгам леди Плейфорд завести меня так далеко? Я просто забылся.

Гатеркол на противоположном конце стола затряс головой так, словно ему было противно это слышать.

Пуаро сказал:

– Я, разумеется, не филистер, но детективные загадки люблю и предпочитаю сам находить на них ответ. Разве это плохо, леди Плейфорд? И разве не для этого пишутся детективы?

– О да. То есть, конечно, но… – Похоже, ею овладело сомнение. – Надеюсь, цыпленка сейчас принесут, – закончила она, бросив взгляд на дверь.

Тут Дорро очень тихо и абсолютно невыразительно заметила:

– Все, что делает Джозеф, всегда безупречно. В отношении меня верно прямо противоположное. – Непонятно было, в чей огород она метила этим камнем – в свой или свекрови.

– Ну, конечно, вам не понравится, если такой болван, как я, испортит вам удовольствие от разгадки, – продолжал между тем Скотчер. – Какая вопиющая небрежность с моей стороны… Простите меня, месье Пуаро. Хотя нет, вынужден просить, чтобы вы не торопились с прощением. Некоторые грехи этого не заслуживают.

Клаудия запрокинула голову и засмеялась:

– О, Джозеф, ты просто прелесть!

– Когда же наконец Филлис уберет тарелки и принесет второе? – нетерпеливо сказала леди Плейфорд. – Я хочу сделать объявление, но прежде пусть подадут обед.

– Понимаю – похоже, объявление из тех, которые хорошо проходят только на сытый желудок, а? – поддразнил ее Кимптон.

Как только Филлис подала еду – коронное блюдо Бригиды, курятина а ля роз, как нам было сказано, – леди Плейфорд поднялась с места.

– Пожалуйста, не ждите меня, приступайте, – начала она. – Я должна кое-что вам сообщить. Многим из вас это не понравится, так что тем более нечего слушать на голодный желудок.

– Как это верно, – сказал Орвилл Рольф. – Что? – И он с устрашающим энтузиазмом накинулся на курятину.

Леди Плейфорд подождала, пока еще несколько пар ножей и вилок примутся за работу, и только тогда продолжила:

– Сегодня днем я написала новое завещание.

Дорро поперхнулась:

– Что? Новое завещание? Зачем? Чем оно отличается от старого?

– Полагаю, именно это мы сейчас и услышим, – ответила Клаудия. – Говори же, мамочка!

– Так ты уже все знаешь, Клаудия? – зашипела Дорро. – Такое впечатление, что да!

– Большинство из вас будут шокированы тем, что я сейчас скажу. – Леди Плейфорд говорила как по писаному. – Но я прошу вас довериться мне во всем. Я уверена, что так будет лучше для всех нас.

– Не томи, Эти, выкладывай, – сказал Кимптон.

Следующие десять секунд – а может быть, и меньше – я слушал прерывистое, взволнованное дыхание всех собравшихся. Длинная шея Дорро вздрагивала, несколько раз по ее горлу сверху вниз прокатился комок. Похоже, она с трудом сдерживалась, чтобы не вскочить.

Наконец леди Плейфорд сказала:

– По условиям моего нового завещания – составленного сегодня днем Майклом Гатерколом и засвидетельствованного им и Хаттоном, – все принадлежащее мне имущество переходит после моей смерти Джозефу Скотчеру.

– Что?! – Голос Дорро сорвался. Ее тонкие губы искривились от ужаса, словно она столкнулась лицом к лицу с призраком, невидимым для других.

– Под «всем» ты понимаешь… – начала Клаудия. Она сохраняла полное самообладание; Кимптон тоже. Оба походили на зрителей, наблюдающих за увлекательной пантомимой.

– Под «всем» я понимаю всё, – сказала леди Плейфорд. – Поместье Лиллиоук, мои дома в Лондоне, все остальное. Всю мою собственность.

Глава 7

Реакция

Скотчер вскочил на ноги так стремительно, что его стул рухнул на пол. Он вдруг побледнел, точно услышал дурную весть.

– Нет, – начал он. – Я никогда не просил и не ожидал… Пожалуйста… Не надо…

– Джозеф, с тобой всё в порядке? – Софи тоже встала, готовая броситься к нему.

– Вот, передайте ему. – Сидевший слева от нее Кимптон протянул ей стакан с водой. – Похоже, ему сейчас не помешает.

В следующую секунду сиделка была уже возле Скотчера. Одной рукой она поддерживала его под локоть, точно для того, чтобы помочь ему устоять.

– Узнавать, что в один прекрасный день станешь наследником большого состояния, всегда так огорчительно, – сухо заметил Кимптон.

– Здесь что, все с ума посходили? – сказала Дорро. – Джозеф ведь умирает. Он будет лежать в гробу раньше, чем успеет получить что-нибудь по этому завещанию! Или это такая жестокая шутка?

– Нет, я нисколько не шучу, – сказала леди Плейфорд. – Майкл подтвердит.

Гатеркол кивнул:

– Это правда.

Клаудия улыбнулась:

– Я должна была догадаться. По-моему, ты уже давно задумывала нечто подобное, мамочка… Правда, странно, что ты обделила и Гарри, свое любимое дитя.

– У меня нет любимчиков, Клаудия, и ты хорошо это знаешь.

– Да, в своей семье точно нет, – тихо сказала дочь.

– О-па, вот так сюрприз, – сказал, вытаращив глаза, Гарри. Это были его первые слова после оглашения нового завещания.

Я обратил внимание, что Пуаро сидел в это время неподвижно, как статуя.

Орвилл Рольф воспользовался моментом и, ткнув меня в бок – если, конечно, прикосновение столь пухлого локтя можно назвать тычком, – сказал:

– Отличный цыпленок, Кэтчпул. Превосходный. Бригиду можно поздравить. Что? Налетайте, чего вы ждете?

Признаюсь, я не нашел в себе сил ответить.

– Разве это не бессмысленно – оставлять все тому, чья смерть уже близка, в то время как тебе самой, возможно, предстоит здравствовать еще долгие годы? – спросил Кимптон у леди Плейфорд.

– Рэндл прав, – сказал Скотчер. – Все знают, что меня ждет. Пожалуйста, Эти, вы так… Нет ведь никакой нужды… – Казалось, закончить предложение ему недостало сил. Вид у него был абсолютно опустошенный.

Софи подняла стул, который Скотчер, вставая, уронил на пол. Затем помогла ему сесть и протянула стакан воды.

– Выпей сколько сможешь, – заговорила она настойчиво. – Тебе станет лучше. – Но Скотчер едва мог держать стакан, так что Софи пришлось самой направлять его руку.

Этот спектакль показался мне крайне любопытным. Разумеется, новость леди Плейфорд потрясла всех – но почему она так огорчила самого Скотчера? Разве не достаточно было бы сказать: «Как глупо, я ведь не доживу до наследства, это всем известно»?

Тут Дорро вскочила. Ее рот открывался и закрывался, но из него не доносилось ни слова. Одной рукой она мяла ворот платья.

– За что вы ненавидите меня, Эти? Вы ведь знаете, что единственными, кто пострадает по-настоящему, будем я и Гарри, но вы не можете так не любить своего сына! Или вы наказываете меня за то, что я не могу родить ребенка? Клаудии ваши деньги не нужны – она и так вот-вот породнится с одной из богатейших семей мира…

Кимптон перехватил мой взгляд. И улыбнулся, точно говоря: «А вы не знали, да? Все верно: я действительно так богат, как Дорро тут расписывает».

– Значит, это именно мне вы хотите навредить! – продолжала Дорро. – Мне и Гарри. Разве вы уже не лишили нас однажды того, что принадлежало нам по праву? Я знаю, что это было ваше жестокое решение, а не покойного отца Гарри, упокой Господь его душу…

– Что за чушь ты несешь? – отвечала леди Плейфорд. – Ненавидеть тебя – вот еще! А что до завещания моего покойного мужа, которое ты, вероятно, имеешь в виду сейчас, то тут ты подменяешь понятия – свое разочарование по его поводу ты принимаешь за мою жестокость.

– Дорро, – встрял Кимптон, – если Скотчер умрет раньше, чем Эти, то вы с Гарри все равно получите свое, как и предполагалось. Зачем же беспокоиться?

– Мистер Гатеркол, это правда – то, что сейчас говорит Рэндл? – спросила Дорро.

Ее слова о завещании покойного виконта Плейфорда заставили меня задуматься. Любопытно, что это за история такая? Но нельзя же в разгар семейной сцены, пока родственники освежают в памяти давние взаимные обиды, взять да и спросить: «А что такое вы говорили насчет завещания отца Гарри?»

– Да, – подтвердил Майкл Гатеркол. – Если Скотчер не переживет леди Плейфорд, то условия старого завещания останутся в силе.

– Вот видишь, Дорро? – сказал Кимптон. – Не о чем волноваться.

– Но мне просто хочется понять, к чему вдруг такая перемена, – сказала она, продолжая терзать платье; да, если так дальше пойдет, декольте у нее скоро станет глубиной до пояса. – Зачем вообще оставлять все человеку, который скоро будет гнить в земле?

– Ой, как горько! – сказал Скотчер.

– Мне тоже! – Обернувшись к леди Плейфорд, Дорро продолжала: – Что будем делать мы с Гарри? Как мы будем жить? Вы должны немедленно все исправить!

– А я так даже рада, что получила наконец доказательства, – сказала Клаудия.

– Совершенно с тобой согласен, доказательства всегда кстати, – подхватил Кимптон. – Только вот доказательства чего, дражайшая?

– Того, сколь мало значим мы для мамы.

– Все, кроме него. – Дорро устремила на Скотчера обвиняющий перст. – А ведь он даже не член семьи!

Тут я случайно взглянул на Гатеркола. И едва не упал со стула от того, что увидел. Все его лицо пошло яркими красными пятнами, губы дрожали. Он явно то ли сдерживал гнев, то ли скрывал сильную боль. Никогда в жизни я еще не видел человека, столь близкого к взрыву. Но никто, кроме меня, казалось, ничего не заметил.

– Я уже стара, Джозеф, а ты еще так молод, – сказала леди Плейфорд. – Вряд ли я переживу тебя, да и не собираюсь. А я привыкла всегда получать то, чего хочу. Отсюда и мое решение. Среди докторов широко распространено мнение о том, что жизнь души напрямую связана с жизнью тела, то есть психология влияет на физиологию, – вот я и дала тебе стимул для жизни, да такой, ради которого многие пошли бы на убийство.

– Опять эта психология! – проворчал Кимптон. – Что, хорошее настроение сможет излечить пару ссохшихся, бурых почек? И в нас, докторах, скоро отпадет всякая нужда?

– Ты просто отвратителен, Рэндл! – сказала Дорро. – Что о тебе подумают наши гости?

– А ты, надо полагать, возражаешь против «ссохшихся» и «бурых»? – спросил ее Кимптон. – Тогда, будь так любезна, растолкуй мне, чем именно «ссохшиеся» и «бурые» хуже, чем «гнить в земле»?

– Замолчите! – крикнула Софи Бурлет. – Если б вы только могли себя слышать! Вы просто чудовища, все вы!

– Чудовищна человеческая природа сама по себе, а не ее конкретные представители за этим столом, – сказала леди Плейфорд. – Завтра, Джозеф, ты поедешь со мной к моему доктору. Он лучший из лучших. Если кто и сможет излечить тебя, то только он. Решено! Протесты не принимаются.

– Но от моей болезни нет лекарства. Я обречен. Я же объяснял вам, Эти.

– Не поверю, пока это не подтвердит мой врач. Не все доктора одинаково умны и способны, Джозеф. Эта профессия нередко притягивает к себе тех, кто находит слабость и болезнь привлекательными.

– Я знаю, что надо сделать. – Дорро даже захлопала в ладоши. – Пусть Джозеф напишет завещание и назначит своими наследниками Гарри и Клаудию. Мистер Гатеркол, мистер Рольф, вы ведь поможете нам в этом, не правда ли? Это можно сделать быстро? Не понимаю, почему бы и нет! Ты же не захочешь обворовать нашу семью, верно, Джозеф, – а ведь это будет воровство, если ты позволишь оставить тебе все то, что принадлежит нам по праву, без…

– Довольно, Дорро, – твердо сказала леди Плейфорд. – Джозеф, не обращай внимания. Воровство! Подумать только! Ничего подобного.

– А как же мы с Гарри? Мы будем голодать! Нам негде будет жить! Куда мы с ним денемся? Неужели вы нам совсем ничего не оставили?.. О, не затрудняйтесь с ответом! Вам ведь доставляет удовольствие видеть, как я умоляю и клянчу!

– Какие удивительные вещи ты говоришь, – заметила леди Плейфорд спокойно.

– Это все из-за Николаса! – продолжала обвинять Дорро, вытаращив глаза. – В вашем воображении Джозеф занял его место – ваш дорогой давно умерший мальчик вернулся к жизни! Сходство налицо: оба светловолосые, голубоглазые, оба слабые и больные. Только Николаса не поднимешь из могилы даже этим новым завещанием! Он давно превратился в дохлятину и останется ею навсегда!

За столом тут же прекратилось всякое движение. Несколько секунд спустя леди Плейфорд покинула столовую, плотно прикрыв за собой дверь.

– Что, Дорро, вспомнила о своих нерожденных детях? – нарушил молчание Кимптон. – Повезло им, что они не появились на свет у такой мамаши!

– Верно, – поддержала его Клаудия. – Представляю себе.

– Мистер Гатеркол, мистер Рольф – пойдите за ней, пожалуйста! – Дорро, размахивая руками, указывала на дверь. – Объясните ей!

– Боюсь, что не могу исполнить вашу просьбу, – бесцветным тоном ответил Гатеркол. Внутренний кризис, который он переживал совсем недавно, казалось, миновал бесследно; юрист снова был спокоен и уравновешен. Говоря с Дорро, он не поднимал на нее глаз, точно та была страшным призраком, увидев который однажды он рисковал навсегда лишиться спокойного сна. – Леди Плейфорд вполне ясно высказала свои пожелания по этому поводу, и у меня нет никаких сомнений в том, что она полностью отвечает за свои поступки.

– Мистер Рольф, тогда возьмитесь за дело вы, если мистер Гатеркол настолько щепетилен, что не желает даже попробовать.

– Не надо беспокоить леди Плейфорд сейчас, – вмешался Пуаро. – Ей наверняка захочется побыть одной.

Клаудия расхохоталась:

– Вы только послушайте его! Первый день в доме, а уже так уверенно рассуждает о том, чего хочет и чего не хочет моя мать!

Гарри Плейфорд наклонился к Скотчеру и спросил:

– А ты что думаешь об этом, старина? Чудно как-то, правда?

– Гарри, поверьте, я никогда ни о чем таком не просил, даже не мечтал. Мне совсем не нужно это наследство! Хотя я, конечно, глубоко тронут тем, до какой степени я, оказывается, небезразличен нашей милой Эти, все же я и представить не мог… – Он сморщился и переменил тему. – Просто мне очень хочется понять, что стоит за всем этим. Не могу же я всерьез поверить, будто она решила, что мою болезнь можно излечить.

– Ты говоришь, тебе это не нужно, – так заяви о своих желаниях письменно, на бумаге! – сказала Дорро. – Большего от тебя не требуется! Напиши, что хочешь, чтобы все отошло мне и Гарри, а мы поставим наши подписи как свидетели.

– Тебе и Гарри? – вмешалась Клаудия. – А кто только что распинался насчет того, что Джозеф даже не член семьи?

– Я имела в виду, тебе и Гарри. – Дорро вспыхнула. – Прости. Я сама не знаю, что говорю. Я только хочу, чтобы все стало на свои места!

– Ты говорила о моих желаниях, Дорро, – сказал Скотчер. – А у меня желание одно. Софи… Я охотно опустился бы пред тобою на колени, если б мог, но после этих треволнений мне особенно худо. Софи, окажи мне честь, согласись обвенчаться со мной так скоро, как только это можно будет устроить. Вот единственное мое желание.

– О! – воскликнула Софи и даже отшатнулась от неожиданности. – О, Джозеф! Ты уверен, что вправду этого хочешь? Ты только что пережил сильное потрясение. Может быть, тебе следует подождать…

– Никогда в жизни я еще не был так уверен в том, что делаю, моя дражайшая.

– Это я так называю Клаудию, – буркнул Кимптон. – Будь добр, Скотчер, придумай что-нибудь оригинальное.

– Да что вы знаете о доброте? – напустилась на него Софи. – Какое вы здесь все имеете о ней представление?

– Думаю, нам лучше оставить вас, мадемуазель, – сказал Пуаро и обратился к остальным: – Идемте, пусть они с глазу на глаз обсудят свое личное дело.

Личное дело! Кто бы мог ожидать такого от Пуаро, известного любителя совать свой нос в чужие романтические истории?

– Значит, вы принимаете это предложение руки и сердца всерьез, месье Пуаро? – спросила Клаудия. – И не задаетесь вопросом, какой в нем смысл, если Джозефу осталось жить считаные недели. Не разумнее ли для человека, стоящего на пороге смерти, заняться чем-то другим, а не приготовлениями к свадьбе?

– Вы еще хуже Рэндла! Бессердечные мучители, вот вы кто! – Устремленные на Клаудию и Кимптона темные глаза Софи чуть не прожигали их ненавистью.

– Бессердечные? – повторил за ней Кимптон. – Ошибка. Клапаны, камеры и артерии, образующие сердце, у нас на месте. И перегоняют кровь по нашим телам точно так же, как и по вашему. – Он повернулся к Пуаро: – Вот к чему привела ваша психология, друг мой, – люди начинают разговаривать так, словно простая мышечная ткань способна на утонченные чувства. Поверьте мне, Софи, человек, который вскрыл такое количество трупов, как я, и повидал такое количество сердец…

– Сколько можно говорить о мерзких, кровоточивых органах, когда у нас на тарелках лежат целые груды мяса? – возмутилась Дорро. – Мне становится дурно от одного вида еды, не говоря уже о запахе. – И она оттолкнула тарелку.

Никто из нас не смог проглотить ни куска, кроме Орвилла Рольфа, – тот уплел свою порцию в одно мгновение ока, едва ли не раньше чем ее поставили перед ним на стол.

– Дражайшая Софи, – сказал Скотчер. – Рэндл и Клаудия правы в одном: я долго не протяну. И все же то короткое время, которое еще отпущено мне на этой земле, мне хотелось бы провести с тобой, в качестве твоего любящего мужа. Если, конечно, ты согласна выйти за меня замуж.

Приглушенный вскрик, оборванный на середине, заставил всех поднять головы и оглядеться. Никто в комнате не кричал.

– Что там за негодяй или негодяйка греет свое противное серное ухо о замочную скважину? – громко сказал Кимптон в направлении двери.

И все услышали дробный топоток, когда слушатель – или слушательница – убежала.

– Джозеф, ты знаешь, что я люблю тебя больше самой жизни, – сказала Софи. Меня поразил ее тон – почти молящий, как будто это она просила его о чем-то, а не наоборот. – И знаешь, что ради тебя я готова на все.

– Вот и хорошо! – сказал Скотчер и улыбнулся. По крайней мере, я думаю, что это была улыбка. Хотя, кажется, он страдал от сильной боли.

– Месье Пуаро прав, – сказала Софи. – Благоразумнее поговорить об этом с глазу на глаз.

Парами, шагая друг другу в затылок, мы покинули комнату. Клаудия и Кимптон шли первыми, за ними Дорро и Гарри. Перед нами с Пуаро выходили юристы. Я слышал, как Рольф жаловался, что на сладкое обещали пирог из лимонного суфле, а теперь приходится выходить из-за стола раньше времени, и все из-за неосмотрительности мистера Скотчера, который не мог повременить с предложением руки и сердца до конца обеда.

Что до меня, то мой аппетит пропал окончательно.

– Мне нужно на воздух, – шепнул я Пуаро. – Прошу прощения. Знаю, что вы меня не поймете.

– Non, mon ami, – отвечал он. – Сегодня я вас слишком хорошо понимаю.

Глава 8

Прогулка по саду

Первое, что я сделал, едва мы с Пуаро вышли наружу, вдохнул полную грудь воздуха, точно изголодавшись по его чистоте и свежести. В Лиллиоуке определенно было душно, этот дом не располагал к тому, чтобы проводить много времени в его стенах.

– Сейчас лучшее время для прогулки по саду, – сказал Пуаро. – Темно, растений не видно…

Я расхохотался:

– Вы это нарочно придумали? Ни один садовник с вами не согласится!

– Я люблю вдыхать ароматы сада, который не вижу. Чувствуете? Пахнет сосной и лавандой – да, совершенно точно, лавандой, причем аромат очень сильный. В хортикультуре нос не менее важен, чем глаза. Спросите любого садовода. – Пуаро усмехнулся. – Мне кажется, что, если б мы с вами повстречали того, кто разбил этот сад, я произвел бы на него лучшее впечатление, чем вы.

– Полагаю, что, по вашему мнению, дело обстояло бы точно так же, повстречай мы с вами кого угодно, от почтальона до садовника, – холодно отозвался я.

– Кто был у дверей?

– Прошу прощения?

– Кто-то подслушивал у дверей – и так горестно вскрикнул, едва Джозеф Скотчер попросил сиделку выйти за него замуж.

– Да, а потом убежал.

– Кто это был, по-вашему?

– Мы знаем, что это не мог быть никто из тех, кто находился в тот момент в столовой, а значит, не я, не вы, не Гарри, не Дорро, не Клаудия и не Кимптон. Это не были адвокаты, Гатеркол или Рольф. Это не был бедняга Джозеф Скотчер, который свое, увы, отбегал, или его сиделка Софи. Остаются только леди Плейфорд, которая тогда уже покинула столовую, дворецкий Хаттон, повариха Бригида, горничная Филлис. Значит, кто-то из них. Я склоняюсь к мысли, что это могла быть Филлис – она от Скотчера без ума. Сама мне об этом сказала, до обеда.

– Так вы поэтому так поздно вошли в столовую?

– Да, поэтому.

Пуаро кивнул.

– Пройдемся? – предложил он. – Я уже различаю тропу. Она огибает лужайку и скоро опять приведет нас к дому.

– Что-то у меня нет желания к нему возвращаться, – сказал я. Перспектива прогулки по ровной, усыпанной гравием дорожке вдоль периметра идеального квадрата постриженной лужайки, признаться, нисколько меня не привлекала. Мне хотелось шагать прямиком по мокрой траве, не задумываясь о том, как и когда я буду возвращаться.

– Вы не совсем правы, – сказал мне Пуаро, когда мы все же двинулись по выбранному им безопасному маршруту.

– В чем же?

– Тот, кто подслушивал под дверью, и впрямь мог оказаться леди Плейфорд, или дворецким, или горничной, но никак не поварихой. Я видел ее мельком, когда приехал. Не думаю, чтобы она могла двигаться столь стремительно, да и поступь ее вряд ли может быть такой легкой.

– Да. Теперь, когда я об этом подумал, я и впрямь вспоминаю, что шаги были очень легкими и резвыми.

– Резвый – интересное слово. Оно наводит на мысли о юности.

– Я знаю. И прихожу к выводу… что это наверняка была Филлис. Как я и говорил: мы знаем, что она влюблена в Скотчера. К тому же она молодая и проворная, верно? Второй такой в доме нет – в смысле, среди тех, кто мог слушать под дверью. Хаттон и леди Плейфорд куда старше, и вряд ли смогли бы убежать так быстро.

– Значит, Филлис. – Пуаро, похоже, был удовлетворен. – Давайте перейдем к другому вопросу. Почему леди Плейфорд вдруг решила изменить свое завещание столь странным образом?

– Она ведь объяснила. В надежде, что подсознание Скотчера высвободит свою целительную энергию…

– Это ерунда. – Пуаро отмахнулся от моего ответа, не дослушав. – Почечная недостаточность есть почечная недостаточность. Все богатства мира не в силах избавить человека от смертельного недуга, который к тому же вступил в свою конечную стадию. Леди Плейфорд – женщина большого ума, следовательно, она не может не понимать этого. Я не верю, что это ее мотив.

Тут он остановился и высказал прямо противоположную точку зрения.

– Однако способность людей верить в то, что они хотят считать правдой, воистину беспредельна, мой друг. Если леди Плейфорд так любит Джозефа Скотчера, то, возможно…

Я молчал, ожидая, чем он кончит. Когда стало ясно, что доводить свою мысль до логического конца он не намерен, я сказал:

– По-моему, вы были правы с самого начала. Если я и узнал что-то об Этелинде Плейфорд, прочитав ее книги, так это что она мастерица изобретать всякие неожиданные мотивы и схемы, до которых никто другой просто не додумался бы. Думаю, за обеденным столом она играла со всеми нами в какую-то игру. А в том, что она большая любительница игр, можно даже не сомневаться.

– Так вы думаете, оно не настоящее, это завещание, по которому наследником всего ее состояния становится Скотчер? – Мы снова продолжили нашу размеренную прогулку.

– Да нет, по-моему, настоящее, – сказал я. И, подумав, добавил: – Это как раз и есть часть ее игры – сделать так, чтобы все приняли его за настоящее. Нет, насчет завещания она не шутит – но это не значит, что она не играет с нами во всем остальном.

– Но с какой целью, mon ami? Может быть, из мести? Из желания наказать – но не всерьез, а в качестве предостережения? Кстати, интересное замечание было сделано насчет завещания покойного виконта Плейфорда. Оно заставило меня задуматься…

– Да, я тоже обратил на него внимание.

– И, кажется, я догадался, что у них тут случилось. Обычно семейное поместье передается новому виконту вместе с титулом. Однако в данном случае этого, очевидно, не произошло. Леди Плейфорд, как мы слышали сегодня вечером, единолично владеет усадьбой Лиллиоук и несколькими домами в Лондоне. Вероятно… такое необычное положение вещей стало следствием завещания покойного виконта Плейфорда. Не исключено, что он и леди Плейфорд сомневались в способности молодого Гарри взять на себя такую ответственность…

– Если они и сомневались, то не без причины, – вмешался я. – Гарри действительно производит впечатление человека, у которого между ушами пудинг, верно?

Пуаро пробурчал в знак согласия что-то невнятное, а потом сказал:

– Хотя, возможно, нежелание леди Плейфорд и ее покойного супруга выпускать из рук бразды правления семейным состоянием связано с личностью не столько сына, сколько невестки, которая успела показать себя во всей красе за те несколько часов, что мы с ней знакомы.

– А что вы имели в виду, когда сказали, что леди Плейфорд хотела наказать, но не жестоко?

– Давайте допустим, что она не хочет оставлять детей совсем без наследства – в конце концов, это было бы чересчур. В то же время ее раздражает, что они ждут его как чего-то само собой разумеющегося. Возможно, они недостаточно внимательны к ней. Вот она и составляет новое завещание, по которому все достается Джозефу Скотчеру. Она знает, что он не переживет ее, и потому ее решение для него не более чем красивый жест. Зато теперь ее дети и сноха понервничают, ожидая кончины Скотчера, – а вдруг она все-таки возьмет да и умрет раньше, чего не бывает? И только когда его не станет, они вздохнут с облегчением, но никогда уже не будут считать, что все, чем владеет леди Плейфорд, автоматически перейдет к ним после ее смерти. А значит, будут куда более внимательны и почтительны к ней.

– Что-то мне не нравится эта теория, – сказал я. – Вы правы, всякое бывает, поэтому леди Плейфорд никогда не стала бы полагаться на случай в своих планах. Если бы она действительно хотела, чтобы ее имение отошло к детям, то не стала бы так рисковать. Кто знает, вдруг она упадет завтра с лестницы и сломает шею, тогда все и впрямь достанется Скотчеру.

Я ждал, что Пуаро станет спорить, но нет. Какое-то время мы шли молча. От стараний приспособиться к его неспешному шагу у меня заболели ноги. Странно, что никто еще не догадался устроить состязания по медленной ходьбе; оказывается, она заставляет работать такие мышцы, о существовании которых человек обычно даже не подозревает.

– У меня есть сумасшедшая гипотеза, – сказал я. – Представьте, что леди Плейфорд подозревает кого-то из своих детей в желании ее убить.

– А!

– Наверное, вы уже и сами об этом подумали.

– Non, mon ami. Продолжайте.

– Она тревожится за своего смертельно больного секретаря, Джозефа Скотчера. Ощущая себя при нем кем-то вроде матери – что, скорее всего, так и есть, ведь он сирота, а она потеряла ребенка, – она не хочет умирать, пока он жив и нуждается в ней. Она надеется прожить достаточно долго, чтобы ухаживать за ним в его последней болезни и самой закрыть ему глаза. И в то же время понимает, что не всё в ее власти – если Гарри или Клаудия, а может быть, Дорро или Кимптон всерьез вознамерились ее убить, то она никак не сможет помешать этому.

– И тогда она меняет завещание, вынуждая тем самым потенциального убийцу дождаться сначала смерти Скотчера? – подхватил Пуаро.

– Да. Она все рассчитала правильно – чтобы наложить руки на ее деньги, дома, землю, они будут ждать. Непременно. А когда Скотчера не станет, не все ли ей равно, жить или умереть? Ее супруг давно скончался, а потеря Скотчера будет для нее как вторая кончина сына.

– А разве леди Плейфорд не обратилась бы в полицию, если б считала, что ее жизнь в опасности?

– Хороший вопрос. Скорее всего, обратилась бы. А значит, вся моя теория выеденного яйца не стоит.

В темноте рядом со мной раздался тихий смешок. Пуаро, как и Этелинда Плейфорд, обожал играть с людьми.

– Вы слишком легко сдаетесь, Кэтчпул. Леди Плейфорд ведь немолода, мы с вами об этом уже говорили. А в ее возрасте мало кто стремится к перемене мест. Вот она и не поехала в полицию. Вместо этого полиция сама приехала к ней. В вашем лице, mon ami. Но и это еще не всё, леди Плейфорд поступила даже лучше: она пригласила к себе в дом великого детектива Эркюля Пуаро.

– Так, значит, вы считаете, что в моей гипотезе что-то есть?

– Очень возможно. Матери нелегко признаться в том, что кто-то из детей планирует ее убить, особенно незнакомцу. Чтобы не смотреть ужасной правде в лицо, она может попытаться решить вопрос иначе. Кроме того, она может и сомневаться; у нее попросту не будет доказательств. А вы заметили у кого-нибудь интересную реакцию, когда она огласила условия нового завещания?

– Все были ошарашены, не так ли? Поднялся такой шум, и я сомневаюсь, что им все и кончится.

– Ну, не все были так уж ошарашены.

– Вы про Гарри Плейфорда? Верно. Его не тронули ни возмущение жены, ни ее жестокие слова о его покойном брате, Николасе, ни поспешный уход огорченной матери. По-моему, Гарри Плейфорд настолько лишен эмоций, что не взволнуется, окажись он хоть в эпицентре землетрясения. Он не только нечувствителен, но и глуп. В смысле… ой, как это грубо прозвучало, я совсем не то хотел сказать!

– Я согласен с вами, mon ami. Реакцию Гарри Плейфорда в расчет пока можно не принимать, так как это, судя по всему, его обычная манера. Думаю, он привык во всем полагаться на жену – ее эмоций с лихвой хватает на них обоих, и она этого не скрывает.

– Да уж, ее беспокойства хватит и на дюжину таких, как они, – подтвердил я. – Так вот, насчет интересной реакции – вы не обратили внимания на Майкла Гатеркола? Мне показалось, что он прямо борется с собой, стараясь подавить то ли ярость, то ли горе, которые так и просились наружу. Признаюсь, был момент, когда я думал, что они возьмут над ним верх, и мы узнаем, что его так мучит.

– Как вы выразительно описываете, – сказал Пуаро. – Однако мистер Гатеркол вряд ли мог взволноваться из-за завещания. Ведь он сам его составил еще до того, как все сели за стол, и был совершенно спокоен. Так что же повлияло на его настроение?

– Вот и я над этим голову ломаю, – сказал я. – Что такого неожиданного могло случиться? Может быть, его поразила реакция Скотчера: тот ведь, кажется, совсем не обрадовался новости, помните?

– Нет, и это вполне понятно. Он ведь на пороге смерти. Что ему дает это новое завещание? Ничего. Денег он все равно не увидит, зато получит гору неприятностей – на него будут обижаться Дорро, Клаудия… вот поэтому-то я и удивляюсь.

– Чему вы удивляетесь?

– Намерениям леди Плейфорд – быть может, она хотела не столько облагодетельствовать Скотчера, сколько досадить ему? Заставить его страдать, мучиться… В конце концов, именно такую его реакцию мы и наблюдали, а леди Плейфорд производит впечатление женщины, которая знает, чего хочет, и всегда добивается своего.

– А что, если она и Джозеф Скотчер вместе состряпали какой-нибудь заговор? – сказал я.

– Почему вы так думаете? – переспросил Пуаро.

Мы уже достигли противоположного края лужайки, той точки, откуда открывался самый лучший вид на Лиллиоук. Устроители сада явно рассчитывали, что гуляющие будут останавливаться здесь и любоваться домом.

– Ну, не знаю. Может быть, потому, что они очень похоже себя ведут. Леди Плейфорд оставляет все умирающему, у которого просто нет времени насладиться эффектом ее благодеяния. Джозеф Скотчер тут же предлагает руку и сердце девушке, которая, если ответит согласием, сразу после алтаря окажется у смертного одра своего супруга, а потом останется вдовой. И в том, и в другом случае кажущееся исполнение мечты на поверку подменяется грубой и жестокой реальностью.

– Интересное наблюдение, – заметил Пуаро, продолжая идти вперед. – И все же мне понятно нетерпеливое желание сочетаться узами брака с тем, кого любишь, когда чувствуешь, что жизнь угасает. Это символический союз, и в нем есть нечто утешительное.

– А что, если сиделка Софи ничем не отличается от прочих? – сказал я.

– Пока я размышляю о красивых романтических жестах, ваши мысли заняты вещами более практическими, n’est-ce pas[10]?

– Но разве такое не приходило вам в голову? Если они поженятся и леди Плейфорд все же умрет раньше него, то кому достанется все состояние? Софи, жене Скотчера.

– Кэтчпул, что это за шум?

Мы замерли. Звук, казалось, шел из-за кустов справа: там явно плакал человек, а несколько секунд спустя всхлипы сменились прерывистым шепотом.

– Что это такое? – спросил я у Пуаро.

– Кто-то шепчет. Говорите тише, иначе нас услышат или уже услышали.

Не успел он это сказать, как я сразу понял: звук, привлекший мое внимание, есть не что иное, как шепот напуганного человека, который тихо, но настойчиво сообщает кому-то что-то важное.

– Похоже, их там двое, – прошептал я. – Поищем?

– В этом саду? – возмутился Пуаро. – Здесь проще найти определенный лист, – скажем, тот, на который упал ваш взгляд сразу по приезде, – чем человека.

– Ну, люди все же не листья, их искать проще, – сказал я.

– Вовсе нет – ведь мы с вами не знаем планировки этого сада, а они, скорее всего, знают… Нет, лучше вернемся в дом. Там нас ждет работа. Пора приступать к делу. К тому же, вернувшись, мы сразу увидим, кто в доме, а кого нет. Это проще, чем искать иголку в стоге сена.

– А что вы понимаете под работой, которая нас ждет? – спросил я.

– Теперь я знаю, зачем нас сюда пригласили, меня и вас. Вовсе не ради нашей приятной компании. Non, pas du tout[11]. Мы здесь для того, чтобы шевелить маленькими серыми клеточками. Это входит в замысел леди Плейфорд.

И не успел я спросить: «Какой замысел?», как Пуаро тихо, словно задумавшись, добавил:

– Мы здесь для того, чтобы предотвратить убийство.

Глава 9

«Король Джон»

В дом нас впустил Хаттон. Он, вполне естественно, не произнес ни слова, но всем своим видом дал понять, что будет лучше, если мы с Пуаро притворимся, будто никуда не выходили, а он не открывал нам дверь.

Мы прошли сначала в столовую, которая оказалась пуста, затем в гостиную. Там мы обнаружили Гарри, Дорро, Клаудию и Рэндла Кимптона. В камине ярко горел огонь, но в комнате по-прежнему было холодно. Все сидели и пили что-то похожее на бренди – все, кроме Кимптона. Он как раз наполнял бокал, когда мы вошли, но тут же передал его Пуаро, который сразу поднес его к носу. Напиток, чем бы он ни был, явно не встретил одобрения великого детектива. Он поставил бокал на первый попавшийся столик, даже не пригубив содержимого. Кимптон, занятый другим бокалом, который он наполнял для меня, ничего не заметил.

– Ну, какие новости? – спросила Дорро, подаваясь вперед. Ее глаза тревожно перебегали с меня на Пуаро и обратно.

– Новости, мадам?

– Предложение, которое Джозеф Скотчер сделал Софи Бурлет. Мы оставили их вдвоем в столовой – из чувства такта, разумеется, – и с тех пор никто о них ничего не слышал. Я полагала, что они придут сюда, к нам. Хотелось бы узнать, чем кончилось между ними дело.

– Твое неравнодушие просто восхитительно, Дорро, – сказал Кимптон и закурил сигарету. Гарри Плейфорд вынул из кармана серебряный портсигар и тоже закурил.

– Разумеется, она согласилась. – Клаудия зевнула. – Какие могут быть сомнения. Они, конечно, поженятся, если только дама с косой не окажется проворнее. Ужасно похоже на «Микадо», правда? Месье Пуаро, вы знаете «Микадо»? Оперетту Гилберта и Салливана? Изумительная музыка – и убийственно смешной сюжет. Нанки-Пу хочет жениться на Юм-Юм, но при одном условии – ровно через месяц его обезглавит Ко-Ко, Верховный палач. Нанки-Пу, конечно, соглашается, ведь он обожает Юм-Юм.

– Славный малый, – сказал Кимптон. – Я бы тоже женился на тебе, дражайшая моя, даже если б через месяц мне отрубили голову.

– И поставил бы меня перед дилеммой: что мне сохранить – твое тело или твою голову, – отозвалась Клаудия. – Думаю, что по зрелом размышлении я бы выбрала голову.

До чего нелогичный и неприятный ответ, подумал я. Но Кимптон, которому он предназначался, был, похоже, совершенно им очарован.

– А почему не то и другое, божественная? – спросил он. – Или это противозаконно?

– Да, обязательно должен быть закон, который это запрещает, иначе неинтересно, – сказала Клаудия. – Придумала! Если я откажусь выбирать между мертвой головой и бездыханным телом, то и другое унесут и предадут огню, а я не получу ничего. Тогда я выбираю голову!

– Мой мозг глубоко польщен, хотя и посылает конечностям сигналы о нанесенной им только что обиде. Должен сказать, что даже для столь выдающегося разума, как мой, поддерживать в данном случае равновесие довольно сложно.

Клаудия запрокинула голову и засмеялась.

Я же нашел их обмен репликами не только поразительным, но даже – что греха таить – довольно мерзким.

Дорро, кажется, была одного со мной мнения.

– Перестаньте же! – Она прикрыла лицо руками. – Когда вы только прекратите? Случилась ужасная вещь. Сейчас не время для фривольностей.

– Не согласен, – возразил ей Кимптон. – Фривольность – это вольность, а значит, ею вольны наслаждаться все – как принцы, так и нищие.

– Ты просто омерзителен, Рэндл. – Дорро уставилась на него с ненавистью. – Гарри, тебе что, нечего сказать?

– Пару стаканчиков спустя всем нам станет легче, – ровным голосом отвечал тот, разглядывая донышко своего опустевшего бокала.

Кимптон с бокалом в руках подошел и встал за креслом Клаудии. Наклонился, поцеловал ее в лоб и сказал:

И для того, чтоб совершенным быть,

Ему нужна она, – как он ей нужен

Для полного на свете совершенства[12].

Клаудия застонала.

– Опять этот проклятый Шекспир со своим «Королем Джоном»… Как же я от него устала. Милый, я предпочитаю мыслям господина Шекспира твои – по-моему, они куда более оригинальны.

– А где все остальные? – спросил Пуаро.

– Пошли спать, надо думать, – ответила Клаудия. – Мистер Гатеркол и мистер Рольф уже пожелали нам спокойной ночи. Хотя мне непонятно их желание обособиться от семейства Плейфорд в тот самый момент, когда для нас веселье только начинается.

– Я слышала, как мистер Рольф говорил, что нехорошо себя чувствует, – сказала Дорро.

– У бедняги Скотчера вид тоже был как у побитой собаки, – сказал Гарри.

– Уверена, Софи уже преуютненько устроила его на смертном одре, даже одеяльце подоткнула, – сказала Клаудия.

– Перестань! Прекрати, я этого больше не вынесу. – У Дорро дрожал голос.

– Что хочу, то и говорю, – отозвалась Клаудия. – В отличие от тебя, Дорро, я всегда знаю, когда в ситуации есть что-то забавное, а когда нет. Гарри, как тебе идея – набить из тела Джозефа чучело и повесить на стену?

Я видел, что Пуаро прямо-таки вздрогнул при этих словах, и не удивился. Удивительным, на мой взгляд, было то, что Рэндл Кимптон, врач, всерьез намеревался жениться на женщине, которая позволяла себе насмешки над неизбежностью чужой трагической кончины.

Дорро со стуком опустила свой бокал на столик. Ее руки сжались в кулаки, но тут же разжались: она не могла удержать в одном положении свои пальцы, которые извивались по своей воле, словно черви.

– А на меня всем плевать! – выкрикнула она. – Даже тебе, Гарри.

– Хм? – Муж посмотрел на нее пару секунд и сказал: – Держи хвост пистолетом, старушка. Мы выкарабкаемся.

– Смотри-ка, Дорро, как близко к сердцу ты принимаешь безобидные шутки о смерти. – Клаудия смотрела на невестку с прищуром. – А между тем это из-за тебя мать сейчас плачет у себя наверху, я уверена. Это ведь ты обвинила ее в том, что она видит в Джозефе замену покойному Николасу. И совершенно безосновательно, кстати.

– Хватит! Я и так язык себе откусить готова! – зарыдала Дорро. Возмущение вдруг оставило ее, она заикалась сквозь слезы: – Я была сама не своя… даже не знаю, как у меня это вырвалось. Я не собиралась ничего такого говорить.

– И все же сказала, – бодро заметил Кимптон. – «Давно превратился в дохлятину» – так, кажется, ты выразилась.

– Пожалуйста, давайте больше не будем! – взмолилась Дорро.

– О чем не будем, о дохлятине, в которую превратился Николас? А мне показалось, что ты каждый слог в этих словах вытягивала как два, до того они тебе нравились. И вот что мне интересно: если б ты сказала, к примеру, не «дохлятина», а просто – «труп», Эти тоже убежала бы? Вряд ли. По-моему, именно «дохлятина» ее и доконала.

– Ты злой человек, Рэндл Кимптон, – всхлипывая, отозвалась Дорро.

Тут наконец даже Гарри Плейфорд заметил, что происходит.

– Слушай, Рэндл, тебе действительно так уж необходимо цепляться к моей жене?

Кимптон улыбнулся:

– Если б я считал, что тебя действительно интересует мой ответ, Гарри, я бы с радостью снабдил тебя им.

– Да?.. Ну, тогда ладно, – отозвался Гарри с сомнением.

– Ладно, вот и ладненько, – передразнил его Кимптон, и Клаудия снова залилась своим серебристым смехом.

Сказать по правде, ни одно семейное сборище из всех, на которых мне доводилось присутствовать в жизни, включая встречи с моими собственными родственниками, не проходило в атмосфере столь тягостной и гнетущей, какая в тот вечер царила в Лиллиоуке. Я так и не сел с тех пор, как мы вошли в гостиную. Пуаро, который при всяком удобном случае предпочитал давать ногам отдых, стоял со мной рядом.

– Почему мы позволяем словам забирать такую власть над нами? – сказал вдруг Кимптон, ни к кому не обращаясь, и медленно заходил по комнате. – Слова растворяются в воздухе и перестают существовать, едва слетев с наших уст, и в то же время они остаются с нами навечно, стоит только выстроить их в надлежащем порядке. Почему одно простое слово – «дохлятина» – может причинить больше боли, чем воспоминание об умершем ребенке?

Дорро поднялась со своего стула.

– А разве с двумя своими живыми детьми Эти хорошо обошлась сегодня вечером? Почему никто об этом не говорит? Да как вы вообще смеете выставлять меня агрессором, а ее – жертвой, словно немощную старушонку какую-то? Она еще всех нас переживет!

Кимптон остановился у французского окна и заговорил:

Да, место сына скорбь взяла:

Дитятею лежит в его постели,

Со мною ходит, говорит, как он,

В лицо глядит мне светлым детским взглядом

На мысль приводит милые движенья,

И крадется в его пустое платье,

И платье то глядит моим ребенком![13]

– Вы знакомы с текстом шекспировского «Короля Джона», Пуаро?

– К сожалению, нет, месье. Это одно из немногих произведений Шекспира, которые мне не довелось прочесть.

– Великолепная вещь. Она полна любви к стране и королю и в то же время совершенно свободна от той жуткой смирительной рубашки внутренней структуры, в которые Шекспир так часто облачал многие более известные тексты. А какую из его пьес предпочитаете вы?

– Каждая из них достойна всяческих похвал, без сомнения, но если выбирать… я бы предпочел «Юлия Цезаря», – сказал Пуаро.

– Интересный и неожиданный выбор. Вы произвели на меня впечатление. А знаете, ведь именно любовь к «Королю Джону» подтолкнула меня к занятиям медициной. Если б не Шекспир, я был бы сейчас литератором, а не врачом. Так что всем недовольным пациентам я всегда отвечаю: все претензии к Шекспиру.

– Ты про тех бедняг, что умерли со скуки и чьи трупы оказались у тебя на столе в прозекторской, дорогой? – спросила Клаудия.

Кимптон рассмеялся.

– Ты забыла, дражайшая моя: я лечу живых, а не только вскрываю мертвых.

– Ни один из тех, в ком еще бьется сердце, не может упрекнуть тебя в несовершенстве. Вот почему я решила, что недовольны только трупы, которые ты вскрываешь, и то лишь потому, что, умерев, они сами лишили себя удовольствия познакомиться с тобой лично. Но, к счастью, у них уже нет возможности высказываться.

– Я не хочу больше ни говорить, ни слышать о смерти! – сказала Дорро. – Пожалуйста, перестаньте.

– Каким же образом пьеса о короле Джоне подтолкнула вас к выбору медицинской профессии? – спросил Пуаро у Кимптона.

– Хм? Ах, вы об этом. Да, действительно. Будь это «Юлий Цезарь», я бы, скорее всего, отделался легким испугом. Да, думаю, что так. Ведь это вполне почтенный, хотя и недюжинный выбор. Отстаивая его, мне не пришлось бы ежедневно сталкиваться с осуждением коллег или погрязать в бесконечных дискуссиях и спорах, в которых нет и не может быть победителя. Как исследователь творчества Шекспира, я только и слышал со всех сторон, что о неизмеримом превосходстве «Гамлета» и «Короля Лира» над «Королем Джоном». Я был не согласен – но как я мог раз и навсегда убедительно доказать свою правоту? Никак! Мои противники призывали себе в помощь все новых и новых исследователей, которые только и делали, что поддакивали им на каждом шагу. Как будто с армией соглашателей можно выиграть войну! Достаточно взглянуть на нынешнюю политическую ситуацию, чтобы убедиться в обратном. Огромное количество людей на этом крошечном острове почему-то верят, что стоит им стать независимыми, как их жизнь сразу наладится…

– Пожалуйста, давайте не будем говорить еще и о политике, после всего того, что случилось сегодня.

– Да благослови тебя Господь, Дорро, – сказал Кимптон. – Будь любезна, представь мне список тем, по которым мне разрешено высказываться в этом доме, а заодно документальное подтверждение твоего права – морального или юридического, безразлично – налагать подобные ограничения, и я с удовольствием буду им следовать. А пока я все же завершу свою мысль. Многие граждане Свободной Республики Ирландия видят в англичанах не ценный актив, а противников, – что, на мой взгляд, свидетельствует о непроходимой глупости большинства. И все же одними воззрениями спора не выиграешь. Я же веду свою мысль – хотя и кружным путем, должен признать – вот к чему: есть вещи настолько субъективные, что доказать их другим как непреложный факт просто невозможно. К ним относится и вопрос о том, является ли «Король Джон» лучшей пьесой Шекспира или нет.

– В то время как о медицине такого не скажешь, – закончил за него Пуаро.

– Совершенно верно. – Кимптон улыбнулся. – Как человек, любящий побеждать, причем открыто и недвусмысленно, я решил, что мне лучше избрать иную сферу деятельности. И считаю, что поступил абсолютно верно. В моей жизни стало больше прямоты. К примеру, я говорю: «Если мы не отрежем этому парню ногу, он умрет» или «Эту леди убила опухоль в мозгу – вот она, размером с помидор». И никто не станет со мною спорить, потому что моя правота очевидна. Вот вам опухоль размером с помидор, а вот покойник с двумя ногами, умерший от гангрены, а всё по вине дурацкого оптимизма, который предпочитает внушать людям несбыточные надежды вместо того, чтобы лишний раз перестраховаться и отнять подозрительную конечность.

– Одним словом, вы выбрали профессию, которая позволяет вам неизменно доказывать свою правоту, – подвел итог Пуаро.

– Вот именно. Литература – стезя тех, кому нравятся бездоказательные размышления. Я же предпочитаю точное знание. Скажите мне, вы, человек, изобличивший стольких убийц… часто ли вам доводилось иметь на руках улики, способные убедить любой суд присяжных еще до того, как преступник сам сознавался в своей вине? Ведь признание, в сущности, ничего не значит. Хотите доказательство? Пожалуйста: я, Рэндл Кимптон, своими руками убил президента Авраама Линкольна. Конечно, он скончался задолго до моего рождения, это все знают… Ну и что: я амбициозный молодой негодяй, такая мелочь меня не остановит! Так что вот вам мое признание: я убил президента Линкольна!

Клаудия одобрительно хохотнула. Меня звук ее голоса встревожил, но Кимптону он, похоже, пришелся по душе.

– Однако в медицине есть свои тайны, которые также невозможно трактовать однозначно, – возразил Пуаро. – Опухоль в мозгу, ампутация – вы подобрали примеры, которые служат вашей цели. Но ничего не сказали о пациентах, которые приходят к вам с жалобами на те или иные боли, найти причину которых вы не в состоянии.

– Да, такие тоже бывают, вы правы. И все же, когда у человека красные глаза, из носа течет и он непрерывно чихает, то я говорю, что это простуда, и никто не станет убивать время, пытаясь опровергнуть мою правоту. Вот почему моя работа нравится мне куда больше вашей, старина.

– Так же и мне, друг мой, больше нравится моя. Увидеть, что у пациента течет из носа, смерить ему температуру и поставить диагноз может всякий – так в чем же тогда вызов?

Кимптон вдруг сдавленно фыркнул, точно поперхнувшись, а в следующую секунду уже хохотал в голос, сотрясаясь всем телом.

– Эркюль Пуаро! – сказал он, отсмеявшись. – До чего я рад, что вы есть на свете и что сейчас вы здесь! Просто изумительно, что при всех ваших достижениях вы все еще клюете на приманку интеллектуального вызова, этой неопределеннейшей из неопределенностей. Как человек вы лучше меня, это очевидно. Для меня неопределенность – худшее из бедствий. Это мор, чума. Я бегу ее. Но все же как я рад, что вы со мной не согласны.

Я чувствовал, что Пуаро с трудом сохраняет спокойствие. У меня у самого давно чесались руки, до того мне хотелось треснуть Кимптона прямо по его непереносимо нахальной физиономии. Рядом с ним даже Пуаро казался маленьким и скромным.

– Могу ли я сменить тему разговора, месье?

– О, дозволять или воспрещать те или иные темы в этом доме – не моя прерогатива, – сказал Кимптон. – Дорро, как там твой список, еще не созрел? Мы нуждаемся в руководстве.

– Скажите, вы четверо все время были вместе с тех пор, как покинули столовую? – спросил Пуаро. – И сразу ли вы направились сюда?

– Да, – сказала Клаудия. – А что?

– Не выходил ли кто-нибудь из вас в сад минут десять или, скажем, пятнадцать тому назад?

– Нет, – ответила Дорро за всех. – Мы вместе вышли из столовой и сразу направились сюда. Никто из нас никуда не отлучался.

Остальные подтвердили ее слова.

Значит, Гарри, Дорро, Клаудия и Кимптон исключены. Никто из них не плакал и не шептался в саду, если они, конечно, не сговорились.

– Позволю себе обратиться к вам с просьбой, – сказал Пуаро. – Вы очень меня обяжете, если останетесь здесь, в этой комнате, до тех пор, пока я не скажу, что вы можете ее покинуть.

– Ну, поскольку спиртное тоже здесь, то, полагаю, никто возражать не станет. – И Клаудия протянула свой пустой бокал в направлении Кимптона. – Налей мне, милый.

– Почему мы должны сидеть взаперти? – со слезами в голосе спросила Дорро. – Что случилось? Я лично ничего плохого не сделала!

– К моему прискорбию, я пока не могу ответить на ваш вопрос, мадам, но надеюсь вскоре это выяснить. Благодарю вас всех за содействие, – добавил Пуаро и обратился ко мне: – Идемте, Кэтчпул.

Я вышел за ним в холл. Когда мы поравнялись с лестницей, он зашептал:

– Найдите дворецкого, Хаттона. Попросите его показать вам, где чья спальня. Затем постучите в дверь каждого, кто ночует сегодня в Лиллиоуке, будь то хозяин или гость, и убедитесь, что все в порядке и с ними ничего не случилось.

– Но… а что, если я разбужу кого-нибудь? Леди Плейфорд, возможно, уже легла – да и остальные тоже.

– Ничего, они охотно простят вас, когда узнают, что это было сделано для их же блага. Покончив с этим, займите позицию поближе к спальне леди Плейфорд, где-нибудь в коридоре. Там вы будете сторожить всю ночь, пока она не сойдет вниз утром.

– Что? Когда же я буду спать?

– Завтра. Я сменю вас с рассветом. – Видя ошеломленное выражение моего лица, он добавил: – Видите ли, я не могу сидеть без сна всю ночь.

– И я тоже!

– Я очень рано встал сегодня…

– И я! Я ведь тоже приехал сегодня из Англии или вы забыли?

– Зато вы более чем на двадцать лет моложе меня, mon ami. Доверьтесь Пуаро. Моя система почти наверняка обеспечит безопасность леди Плейфорд.

– Так значит, опасность грозит именно ей? Когда вы говорили об убийстве, ради предотвращения которого нас сюда позвали… вы имели в виду леди Плейфорд?

– Возможно.

– Вы не уверены.

Пуаро нахмурился:

– Как сказал бы мистер Кимптон, уверенность – стезя человека иной профессии, не столь субъективной, как моя.

Глава 10

Открытый гроб

Для Хаттона не могло быть большей пытки, чем раскрывать предо мною тайну размещения гостей по спальням. В результате процесс моего ознакомления с домом сильно затянулся. Однако мне все же удалось вытянуть из дворецкого почти всю нужную информацию, кроме той, где именно я могу отыскать Софи Бурлет, – тут он погрузился в такое глубокое молчание, что мне стало неловко. Прошло почти две минуты, прежде чем он наконец прошептал еле слышно:

– По соседству с той единственной спальней, которая не наверху, сэр.

Я сразу понял, о чем он: спальня Софи была рядом со спальней Скотчера; вполне разумно, если учесть, что наверняка это именно она привозила его по утрам к завтраку. И не было бы ровным счетом никаких причин подозревать, что между ними двумя имеют место какие-то неподобающие отношения, если б Хаттон, старый болван, не жевал так долго губами, раздумывая, выдавать мне этот секрет или нет, словно с ним было связано нечто постыдное.

Первым делом я направился в крыло прислуги. Там я убедился, что тревожить людей, которые не хотят быть потревоженными, совсем не весело. Бригида Марш, с сеточкой на волосах и в просторном халате с розовыми пуговицами величиною с блюдце, открыв мне дверь, обрушила на меня настоящий словесный поток. По не понятным мне причинам, она выкрикивала мне в лицо полное меню завтрашнего обеда и ужина до тех пор, пока я не отступил под ее напором.

Филлис была у себя в комнате. Дверь она открыла не сразу, а когда все же открыла, я вздрогнул: все ее лицо было покрыто густым слоем какой-то белой пасты, точно маской. Зачем она так вымазалась, я не знаю, – скрыть красные, заплаканные глаза это все равно не помогло.

– Я занимаюсь лицом, – сказала она, ткнув пальцем себе в подбородок.

Я кивнул. Зачем молодой девушке с безупречной кожей, на которой при всем старании нельзя отыскать ни пятнышка, пачкать себе лицо какой-то дрянью, а потом еще и открывать в таком виде дверь, было решительно выше моего понимания. Я был уверен, что лицо доверчивой бедняжки и завтра будет выглядеть точно так же, как вчера; а если она надеялась, что это волшебное притирание заставит Джозефа Скотчера передумать и сделать предложение не Софи Бурлет, а ей, то она явно ошибалась.

Я попросил прощения за беспокойство и убрался восвояси.

Поскольку Хаттона я уже видел, то решил вернуться в главную часть дома, где прежде всего постучал в дверь комнаты Джозефа Скотчера. Ответа не было. Я постучал еще раз. Тишина.

За обедом он выглядел совсем расстроенным и теперь наверняка нуждался в отдыхе больше других. Интересно, насколько Пуаро важно, чтобы я разбудил именно его? Может, найти его и спросить?

Нет, Скотчера надо оставить в покое, решил я. В конце концов, вряд ли это о нем так печется Пуаро. Хотя, с другой стороны, чем больше я раздумывал над этим делом, тем сильнее становилась моя убежденность в том, что нам надо позаботиться и о его безопасности. Если Пуаро прав и леди Плейфорд действительно пригласила нас для того, чтобы предотвратить преступление, то первая возможная жертва, которая приходит в голову в таком случае, – это счастливый наследник.

Я в последний раз постучал в дверь Скотчера, и тут она вдруг отворилась.

– Да? – тихим голосом сказал Скотчер. Он был в темно-синей пижаме с золотыми полосками и халате в тон и выглядел ужасно – хуже, чем за обедом.

– Прошу прощения, – сказал я. – Я вас разбудил?

– Нет. Я сразу вас услышал, но, к сожалению, теперь я уже не могу подходить к двери по первому стуку. Даже когда я на ногах… – И он умолк, скривившись от боли.

– Позвольте, я помогу вам.

– Да нет, зачем же, не надо, – сказал Скотчер, наваливаясь на меня всем телом. – Когда я один, мне лучше. Утром все будет в полном порядке. Это просто шок, обычно мне не так плохо. Зачем она это сделала?

– Леди Плейфорд? Сожалею, но я не могу ответить на ваш вопрос. Я ведь ее совсем не знаю.

– Да, конечно, вы правы.

Я помог ему добраться до кровати, и он отблагодарил меня с лихвой – выяснилось, что я человек редкостной доброты и благородства. Конечно, похвала превосходила мои заслуги, но мне все равно нравился этот малый. Не часто доводится встречать такое позитивное отношение к людям в целом.

– Спокойной ночи, Кэтчпул. – Он закрыл глаза. – Вам тоже надо поспать. У вас был длинный день – вы ведь приехали из самого Лондона.

Заверив его, что спать мне совсем не хочется, я повернул в комнату Софи Бурлет, попутно кляня Пуаро за ту неблагодарную задачу, которую он на меня взвалил, и самого себя – за то, что согласился.

Дверь в комнату Софи распахнулась сама собой от первого моего стука. Значит, не была заперта.

– Мисс Бурлет? – крикнул я с порога. В комнате были голубые обои с завитками из розовых розочек, в углу – раковина. Шторы на окне были задернуты наполовину.

Не получив ответа, я вошел. Софи в комнате не было, только аккуратные стопки ее вещей лежали в разных местах, точно приготовленные для инспекции.

И снова я не знал, как быть. Найти Пуаро и сказать ему, что сиделки нет в спальне? Или обыскать дом? А если окажется, что ее нет нигде, даже в спальне Скотчера, то где она тогда?

В конце концов, я решил закончить проверку и только потом возвращаться к Пуаро, ведь какие-то из комнат наверху тоже могут оказаться пустыми. И, кто знает, вдруг я еще обнаружу Софи Бурлет, Майкла Гатеркола и Этелинду Плейфорд мирно коротающими вечер за картами… Так что не стоит спешить с отчетом.

Леди Плейфорд открыла на мой стук сразу.

– Да? – сказала она. Когда я спросил, всё ли у нее хорошо, она сухо ответила: – Эдвард! Да, конечно, всё в полном порядке, – а про себя наверняка добавила: «А если бы и нет, то уж ты мне точно ничем не смог бы помочь», – хотя, возможно, мне просто показалось.

Хотя нет, не показалось. Ее голос звучал надменно и нетерпеливо, совсем не так, как у человека, который опасается за свою жизнь и с минуты на минуту ждет нападения.

Я постучал к Гатерколу. Тишина. Я вздохнул, постучал снова. Надавил на ручку – вдруг дверь окажется не заперта, – и она действительно распахнулась. Я вошел в комнату, там было темно. На ощупь я добрался до окна. Отодвинул штору – и при слабом свете, проникавшем в комнату снаружи, увидел, что кровать Гатеркола неразобрана и пуста. Самого адвоката нигде не было.

Я снова вышел в коридор, закрыл за собой дверь и пошел к Орвиллу Рольфу, чья спальня находилась рядом. И, что важнее всего, она была последней. Спасибо все тому же Пуаро – Гарри, Дорро, Клаудия и Кимптон сидели сейчас в гостиной.

Орвилл Рольф открыл на мой стук – и замер в дверях, облаченный в полосатую фланелевую пижаму. Испарина покрывала его лоб. К моему удивлению, он сразу вцепился мне в руку своей мясистой лапой.

– Ох, Кэтчпул, какая боль! Настоящая агония! Не могу ни лежать, ни сидеть. Где этот врач, Кимптон? Приведите его сюда, умоляю! Скажите ему, что меня отравили.

– О господи. Уверен, вы ошибаетесь, мистер Рольф, но…

– Что? Точно вам говорю, отравили! Иначе что еще это может быть? Пожалуйста, сходите за Кимптоном, пока не поздно.

Неужели нас с Пуаро вызвали в Лиллиоук только затем, чтобы предотвратить отравление толстяка Рольфа?.. Что ж, все возможно.

– Да, да, сейчас. Никуда не уходите.

– Господи, да куда же я уйду? Я едва на ногах стою от боли! Вы на меня посмотрите! Если не найдете Кимптона, ведите хотя бы сиделку! Лучше уж она, чем никого.

Я в три прыжка слетел вниз по лестнице, надеясь, что Кимптон не воспользовался случаем и никуда не улизнул, как это сделали Софи и Гатеркол.

А что, если они ушли вместе? И почему Майкл Гатеркол выглядел таким расстроенным за обедом, словно что-то грызло его изнутри? Вдруг это было как-то связано с Софи, с предложением, которое сделал ей Скотчер? Хотя нет, это случилось позже. Так что причина наверняка была другая.

К счастью, Кимптон оказался на месте – он по-прежнему сидел в гостиной в компании Пуаро, Клаудии, Гарри и Дорро.

– У Орвилла Рольфа сильные боли! – Слова сами сорвались с моих уст, я даже подумать не успел. – Говорит, что его отравили!

Клаудия издала утомленный вздох, а Кимптон от души расхохотался.

– Вот как? Что ж, вечер сегодня выдался необыкновенный, так что я не возьму на себя смелость выступать в роли пророка, однако бодритесь, Кэтчпул. Вы не обратили внимания на то, с какой скоростью наш доблестный законовед истребил за обедом своего цыпленка? Газы – вот что это такое; газы скопились и распирают кишечник изнутри, а страдальцу кажется, будто это черти рвут на части его утробу. Рискну предположить, что я в считаные секунды избавлю его от этих мучений одним нажатием пальца в определенную область его анатомии!

– Только потом проследи, пожалуйста, за тем, чтобы не касаться этим самым пальцем моей анатомии, – предупредила его Клаудия, и Дорро тут же набросилась на нее с упреками в вульгарности.

– Доктор Кимптон, поднимитесь, пожалуйста, к мистеру Рольфу безотлагательно, – сказал Пуаро. – А вы, Кэтчпул, идите с ним.

– Пойду, но это еще не всё: Гатеркола и Софи Бурлет нет в их спальнях. Где они, я не знаю.

– Мы с виконтом Плейфордом их поищем, – сказал Пуаро. – А вы, дамы, оставайтесь пока здесь, в этой комнате. Хорошо?

– Если вы настаиваете, – сказала Клаудия. – Однако вам не кажется, что вы немного перебираете? Ничего страшного ведь не случилось, просто мистер Рольф переел. Или у вас есть причина подозревать, что с Гатерколом и Софи Бурлет что-то произошло?

– Надеюсь, что нет, – отозвался Пуаро.

Идя наверх следом за Кимптоном, я слышал, как Клаудия говорила Дорро:

– Это мне впору бегать по лесам в поисках пропавшей сиделки и юриста, пока этот чокнутый бельгиец сидит тут и сходит с ума, точно истеричная девчонка!

Когда мы с Кимптоном вошли наконец к Рольфу, тот уже был желт, как лимон. Он лежал на спине наискосок кровати, свесив одну ногу почти до пола. Его вид так встревожил меня, что я даже спросил у Кимптона:

– Как, по-вашему, это яд?

– А что же еще? – простонал Рольф. – Умираю! Нечем дышать!

– Ну да, яд, как же! – отвечал Кимптон отрывисто, беря руку больного и нащупывая пульс. – Не пройдет и часа, как с вами все будет в полном порядке – таков мой прогноз. А пока повернитесь-ка на бок… Так… колени к груди… Чем плотнее, тем лучше.

– Говорю вам, я не могу двигаться!

– Хм. – Кимптон задумчиво потер подбородок. – Вы, конечно, не дадите мне сесть вам на живот, верно?

Рольф взвыл, словно раненый зверь. Глаза у него выпучились, он пробовал сесть. Однако его попытка провалилась, и он со стоном упал навзничь.

– Я их слышал! – сказал он.

– Кого именно? – Кимптон, разминая пальцы рук, двинулся к простертому на кровати адвокату с таким видом, словно тот был роялем, на котором ему предстояло сыграть концерт. Мне он сказал: – Тут главное понять, куда именно погрузить спасительный палец. У пациентов нормальных размеров органы расположены значительно ближе к коже.

– Я слышал, как они сплетничали обо мне, – прохрипел Рольф, заливаясь потом, капавшим с его лба на наволочку. – Он говорил, что я должен умереть, что это неизбежно. А потом они заговорили о похоронах!

– Ешьте меньше, жуйте дольше, и тогда вас еще долго не придется хоронить, уверяю, – произнес Кимптон, склоняясь над правым боком адвоката, и снова согнул пальцы.

– Погодите, – сказал я. – Мистер Рольф, что именно вы слышали и чьи слова это были?

– Что? – заорал на меня Рольф. – Хоронить придется в открытом гробу, вот что они сказали. «Открытый гроб: выбора нет». Значит, яд. Так я и догадался. Когда кого-то травят… Ох, как больно! Доктор Кимптон, да врач вы или нет?

– Разумеется! – отвечал тот и стремительно погрузил свой указательный палец куда-то в южные регионы необъятного адвокатского живота.

Рольф испустил дикий вопль. Я отшатнулся. Снаружи раздались чьи-то голоса: говорили двое.

– Ха! – торжествующе воскликнул Кимптон. – Попал с первого раза! Крепитесь, старина, скоро вам станет легче.

Я распахнул окно.

– Пуаро? Это вы? – крикнул я в ночь.

– Oui, mon ami. Это мы с виконтом.

– Эй, наверху, привет! – крикнул Гарри Плейфорд так весело, словно это не его лишили наследства не далее чем сегодня вечером.

– Скорее идите сюда. Рольфа, возможно, отравили.

Адвокат не договорил, но я понял, что он имел в виду: если кому-то непременно нужно, чтобы человека хоронили в открытом гробу, то его лучше всего отравить – яд ведь не повреждает лицо.

– Какая чушь, Кэтчпул. – Кимптон явно разочаровался во мне. – Мой диагноз был верен: газы в кишечнике. Приглядитесь к нему: он уже перестал потеть. Скоро и боль пройдет. Что-то вы не очень наблюдательны для полицейского, а?

– Вы ошибаетесь, – ответил я холодно.

– Но одного вы все же не заметили: все, что происходит с Орвиллом Рольфом, никогда не бывает по вине самого Орвилла Рольфа. Стул под ним скрипит потому, что его делал негодный мастер; ноги болят потому, что башмаки нынче шьют уже не такие, как прежде; а болями в животе он обязан некоему мифическому отравителю, а вовсе не своему маниакальному стремлению во что бы то ни стало сглотнуть всего цыпленка целиком, да еще за доли секунды. Ну, посмотрите же на него!

Рольф уже похрапывал, лежа на кровати.

Вошли Дорро и Клаудия Плейфорд.

– Чем тут так гадко пахнет? – спросила Дорро. – Это что, цианид? Неужели у цианида такой омерзительный запах?

– Никакого цианида здесь нет, и мистер Рольф чувствует себя отлично, – сказал Кимптон. – Мой указательный палец спас его от мук, а теперь скромно молчит в час своего звездного торжества. – И он повертел пальцем в воздухе.

Вбежал запыхавшийся Гарри Плейфорд.

– Яд! – крикнул он своей жене. – Рольфа отравили. Кэтчпул мне только что сказал.

– Что? Да он спит, как младенец, – возразила Дорро.

– Он говорил что-то странное, – ответил я им. Да, диагноз Кимптона оказался верным, но я, хоть убей, не мог понять, как можно испытывать такую бурную радость из-за каких-то выпущенных газов, игнорируя при этом любопытнейшую историю, которую Рольф рассказал о людях, обсуждавших его похороны.

Однако подробностями никто так и не заинтересовался. Всех заворожил палец Кимптона: одни смеялись, глядя на него, другие шарахались в притворном отвращении, а кто-то – точнее, Гарри Плейфорд – рассматривал его с таким восторгом, словно то был не палец, а живой поэт-лауреат. Хотя, честно говоря, вряд ли живой лауреат вызвал бы у него столько интереса, вот мертвый – другое дело: а вдруг да представился бы случай набить его голову опилками и повесить на стену где-нибудь в гостиной?

Где же Пуаро, куда он запропастился?

Глава 11

Подслушанный разговор

Пуаро наконец-то объявился, и на него стоило посмотреть! Никогда еще я не видел, чтобы у кого-то на лице было написано столько вопросов сразу. Но я не дал ему раскрыть рта и сразу принялся рассказывать то, что, по моему мнению, ему было необходимо знать.

– Ему уже легче. Но сначала он кричал, что его отравили, вот я и испугался. Хотя зачем кому-то покушаться на Орвилла Рольфа? Видимо, все же незачем. Посмотрите-ка, щеки у него уже порозовели. Кимптон говорит, что всё в порядке, а он врач.

– Хотя пациент сомневался в моих способностях, – сказал сам Кимптон. – Собака неблагодарная!

Я подошел к Пуаро и заговорил с ним шепотом, так, чтобы нас не подслушали:

– Рольф кое-что сказал, и это меня беспокоит. – Я был полон решимости поведать его историю тому, кто отнесется к ней серьезно.

– Подождите, mon ami. Вы были у леди Плейфорд?

– Да. Она в полном порядке. К тому же ее комната как раз через площадку от этой. Пока мы тут возились с Рольфом, ни один человек в здравом уме, всерьез намеренный совершить убийство и выйти сухим из воды, не стал бы этого делать, ведь его наверняка заметили бы. Никто из нас тоже ни на минуту не оставался в одиночестве.

– Убийцам случается работать и в парах, не так ли? – спросил Кимптон, прямо-таки сияя от того, что ему удалось подслушать. Черт бы его побрал!

– С другой стороны, я понимаю ваши сомнения – трудно вообразить, чтобы здесь, в Лиллиоуке, нашлись двое людей, способных достичь такой степени взаимопонимания и единодушия в стремлении к общей цели, – добавил он.

– Продолжайте, Кэтчпул. – Пуаро ответил на фривольность доктора холодным взглядом.

Не было смысла шептать дальше, раз Кимптон все равно все слышал, и я произнес вслух:

– Рольф что-то говорил насчет открытого гроба. Он сказал…

– Одну минуту, пожалуйста. Виконт Плейфорд, доктор Кимптон, могу я попросить вас выйти в сад и продолжить поиски Софи Бурлет и Майкла Гатеркола? Мы до сих пор не знаем, где они и что с ними.

– Сейчас займусь, старина, – сказал Гарри и сразу вышел.

– Я иду спать, – сказала Дорро. – Ужасный был вечер, такой утомительный…

Кимптон возразил Пуаро:

– Пусть местонахождение Гатеркола и Софи неизвестно, но они взрослые люди и вправе быть там, где им захочется. То же касается меня, особенно теперь, когда пищеварительная проблема мистера Рольфа счастливо разрешилась. А я ничего не желаю сейчас так сильно, как удалиться со своей дражайшей в спальню и обменяться с ней на сон грядущий парой милых пустячков. Вы позволите, Пуаро? Странно, почему вам с Кэтчпулом вздумалось вести себя так, словно здесь должны кого-то убить, и уж совсем непонятно, почему мы все должны подыгрывать вам в этой, если мне будет позволено так выразиться, шараде, – впрочем, кажется, я уже выразился.

– Поступайте, как вам будет угодно, месье.

– Ура! Спокойной ночи! – И он, крепко взяв Клаудию за руку, повел ее к выходу.

Я и Пуаро остались с Рольфом наедине. Тот коротко всхрапывал через равные промежутки времени, подрагивая плотно сомкнутыми веками.

Наконец я смог изложить Пуаро то, что Рольф сказал об открытом гробе. Пуаро слушал внимательно. Затем, ни слова не говоря, присел рядом с кроватью на корточки и отвесил адвокату звонкую оплеуху.

Рольф открыл глаза.

– Осторожно, старина, – сказал он.

– Немедленно проснитесь, – приказал Пуаро.

Ответом ему был недоумевающий взгляд.

– А разве я сплю?

– Да, месье. Пожалуйста, больше не засыпайте. Кэтчпул рассказал мне, что вы слышали, как кто-то говорил о вашей смерти и о том, что вас будут хоронить в открытом гробу. Это так? Вы действительно это слышали?

– Да. Вот почему, когда я подумал, что меня отравили… но теперь все уже почти прошло, так что мой низкий поклон доктору Кимптону и его сноровке. Это оказался не яд.

– Пожалуйста, повторите мне слова об открытом гробе, точь-в-точь как вы их слышали, – сказал Пуаро.

– Он сказал, что я должен умереть и что другого выхода нет, и они заговорили о похоронах и про открытый гроб.

– Кто это – «он»?

– Не знаю. Я не разобрал. Голос был мужской – вот и все, что я могу сказать. Он говорил, что я должен умереть. А женщина… – Рольф умолк, нахмурился, потом продолжил: – Да, там определенно была женщина, она его отговаривала. По-моему, только он желал моей смерти.

– Вы узнали женский голос? – спросил Пуаро.

– Нет, к сожалению.

– Когда происходил этот разговор?

Рольф немного смутился, точно ему было неловко предлагать нам еще один неточный ответ.

– Не могу сказать. Сегодня днем. Они разговаривали в утренней комнате, шепотом. И, видимо, не знали, что я сижу в библиотеке с газетой.

– Библиотека находится рядом с утренней гостиной? – уточнил Пуаро.

– Да. Между ними даже есть дверь. Она была приоткрыта. То, что я слышал, было похоже не столько на разговор, сколько на бурную ссору. Женщина не соглашалась с тем, что гроб должен быть открыт. Она сердилась, и тогда он рассердился тоже, и она сказала: «А с нею ты был бы так же жесток или ее ты любил больше?» И тогда он сказал… о боже!

– Что такое, месье?

– Нет, черт меня побери, я все-таки продолжу, – сказал Рольф. – Он стал заверять ее, что она глубоко ошибается и что она его единственная настоящая любовь.

Имена так и заплясали у меня в мозгу – я просчитывал возможные пары. Уверен, что Пуаро тоже. Гарри с Дорро, Клаудия с Рэндлом, Джозеф Скотчер и Софи Бурлет. Эти три пары были очевидны, четвертая складывалась с натяжкой: Софи Бурлет и Майкл Гатеркол. У меня не было никаких причин подозревать романтические отношения между ними; просто они вместе отсутствовали, вот и всё.

– Я очень хорошо помню эту его фразу: «моя единственная настоящая любовь», – повторил Рольф. – И все же странно… Чем дольше я над этим думаю, тем сильнее сомневаюсь: а не почудилось ли мне это все?

Я испугался, как бы Пуаро опять его не стукнул, на этот раз всерьез.

– Почудилось? – зловещим тоном повторил он.

– Да. Понимаете, я помню, как слышал эти слова, но совсем не помню, чтобы я размышлял о том, что слышу. Не помню, чтобы я спросил себя: «Кто бы это мог быть? Может, пойти взглянуть?» А ведь мне наверняка захотелось бы узнать, ведь речь шла об убийстве. С другой стороны, эти романтические бредни, в которые они потом пустились, звучали так глупо и напыщенно, что я, наверное, решил, что и все остальное яйца выеденного не стоит. – Рольф озадаченно смотрел на нас. – А может, я все это выдумал в бреду, от боли?

– Так все-таки выдумали или нет? – спросил я.

– Что? Не знаю! Возможно, меня что-нибудь отвлекло. Что бы это… Да, теперь припоминаю – днем у меня сильно разболелась нога. Я еще подумал тогда, что эти ребята, которые шьют сейчас башмаки, совсем не знают своего ремесла, в тюрьму их сажать за такую работу надо. А ведь я еще помню те времена, когда обувь давала ноге какую-никакую опору. Сейчас уже не то!

Пуаро был явно раздосадован.

– Полагаю, вы никому не рассказали тогда о том, что услышали? – спросил он.

– Нет.

– Почему вы решили, что мужчина и женщина говорят о вас, когда они обсуждали похороны? – продолжал Пуаро. – Кто-то из них произнес ваше имя?

Адвокат даже глаза выпучил от натуги, так он старался вспомнить.

– Нет, кажется, нет. Это я потом решил, что они говорили обо мне, после отравления – когда думал, что меня отравили. Нет, они говорили только «он» или «его», но никаких имен не называли. Так что, наверное, они могли иметь в виду кого угодно. То есть любого мужчину. – Рольф зевнул. – Я с ног валюсь, джентльмены, – от усталости, не от яда. Могу я… как вы на это посмотрите?

– Сейчас мы оставим вас в покое, – сказал Пуаро. – Всего два вопроса, если позволите: кроме болей в животе, у вас были иные причины подозревать, что вас отравили?

– Нет. А что? Вы все же считаете, что это возможно?

– Не могу сказать. Обитатели этого дома мне незнакомы, так же как и я им.

– Наверное, кто-то все-таки мог желать моей смерти, – сказал Рольф флегматично.

– По какой причине?

– Не знаю. Просто, пока живешь, никогда не знаешь, любят тебя или нет. Разговаривают все вежливо, особенно с влиятельными персонами вроде меня.

Пуаро кивнул.

– Мистер Рольф, еще один вопрос – о завещании покойного виконта Плейфорда. Дорро Плейфорд ссылалась на него за обедом.

– Да, и не впервые, далеко не впервые. Это длинная и запутанная история. Может, вам лучше спросить у Гатеркола? Не помню, когда я в последний раз чувствовал себя таким разбитым…

Его веки снова опустились.

– Пусть спит, – сказал я.

Мы с Пуаро вышли из комнаты и закрыли дверь. Я вызвался пойти взглянуть, нашел ли Гарри Майкла Гатеркола и Софи Бурлет.

– Сначала принесите мне стул – с подлокотниками и удобной спинкой, – попросил Пуаро. Я буду сидеть здесь и ждать вашего возвращения, не отходя от спальни мистера Рольфа. Потом вы займете мое место, а я пойду спать. Конечно, я засну сидя, но это уже не важно. Любому, кто захочет войти внутрь, придется передвинуть меня вместе со стулом!

– Войти к Рольфу? Так вы изменили свое мнение о возможной жертве? Думаете, это будет Орвилл Рольф, а не леди Плейфорд?

– Вы же сами слышали слова мистера Рольфа, Кэтчпул. Он ясно сказал: «Он». Человек, от которого хотят избавиться, – мужчина. И к чему все эти разговоры об отравлении, если никакого отравления не было? Возможно, мистеру Орвиллу Рольфу что-то угрожает, я не знаю. Я вообще слишком мало знаю об этих людях, чтобы действовать эффективно. И это меня огорчает.

Я осторожно поинтересовался:

– А что, если Кимптон прав и в Лиллиоуке никто никому не желает зла? Рольф все выдумал насчет открытого гроба – ему могло померещиться, ведь он был в полубреду от боли, он сам так говорил. А леди Плейфорд пригласила нас сюда по какой-нибудь совершенно безобидной причине. Может быть, завтра она возьмет и скажет, что хочет просто посоветоваться с нами по поводу книги, которую пишет…

– Да, ситуация вполне может оказаться более безобидной, чем я ее себе представляю, – отозвался Пуаро. – Завтра, в беседе с леди Плейфорд, я буду настойчиво просить ее открыть нам истинную причину нашего вызова сюда. Но не забывайте, опасность может угрожать не одному человеку, а двум.

Мне понравилось, что он сказал «не забывайте», как будто не сомневался, что я тоже до этого додумался.

Пуаро тем временем развивал свою мысль:

– Если Орвилл Рольф действительно стал жертвой неудачного отравления, – а я все еще не отвергаю такой возможности, – то он в опасности из-за того, что слышал. А если в открытый гроб хотят уложить не мистера Рольфа, то, значит, опасность грозит двоим.

Тут уж я сообразил, к чему он клонит: раз потенциальных жертв может быть две, то не видать мне сегодня своей постели. И я со слипающимися глазами отправился на поиски Майкла Гатеркола и Софи Бурлет.

Глава 12

Указующий перст Софи

Не встретив ни души во всем парке, я с полным правом мог бы сказать, что зря потратил время, если б пронизывающий ветер и проливной дождь, объединившись против меня в темноте, не разогнали мою сонливость.

Возможно, Гарри тоже был где-то там, но я его не видел. Я честно звал в темноте то его, то Гатеркола и Софи до тех пор, пока не охрип окончательно. Но мне так никто и не отозвался.

Наконец я сдался и пошел в дом. Поднявшись по лестнице, я убедился в силе предвидения Пуаро: он заснул в кресле, которое я отыскал для него. Сначала мне даже показалось, что он храпит: басовитый рокот дважды чередовался с тонким пронзительным свистом. Но это была иллюзия: более громкий звук доносился из-за спины Пуаро, то есть из спальни Орвилла Рольфа.

Я не без удовольствия встряхнул Пуаро, и он открыл глаза. Его рука тут же потянулась к усам.

– Ну? – вопросил он.

– Сожалею, но ни Майкла Гатеркола, ни Софи Бурлет я не нашел, – отвечал я. – Виконта Гарри тоже. Вы, случайно, не знаете, он не приходил?

– Не могу сказать, – ответил Пуаро, и я заподозрил, что он уснул, едва я его оставил.

Бельгиец обернулся на дверь у себя за спиной.

– Что за ужасные звуки издает этот мистер Рольф… Прямо как в кошмаре.

– Зато незачем сторожить его дверь. Случись ему перестать дышать, мы узнаем об этом через секунду. И тут же прибежим сюда и схватим убийцу за руку.

Пуаро встал и оттолкнул кресло. Потом он распахнул дверь и вошел в спальню Рольфа.

– Что вы делаете? – зашипел на него я. – Немедленно выходите оттуда!

– Нет, лучше вы входите, – отозвался он.

– Нельзя же говорить в комнате, где спит…

– Я уже вошел и говорю. Хватит ныть. Входите.

Я с неохотой последовал за ним. Как только я оказался внутри, дверь за мной закрылась.

– В любом другом месте нас могут подслушать, – пояснил он. – А мистер Рольф не будет возражать, если мы побеседуем вполголоса рядом с его постелью. Не думаю, что его легко разбудить.

– Пуаро, но нельзя же…

– Итак, адвокат Гатеркол и сиделка Софи испарились. Любопытно. Не исключено, что они любовники. А любовники нередко устраивают совместные заговоры…

– Нет, я в этом сильно сомневаюсь, – возразил я более решительно, чем хотел.

– Почему? Вы ведь их не знаете.

– Я не про заговор. Может, они и замышляют что-нибудь вместе, не могу сказать. Но они точно не любовники… по крайней мере, я так думаю. Не могу объяснить… считайте, что это чутье. К тому же Софи на своего Скотчера прямо не надышится.

– Почему для кого-то может быть важно, в каком гробу хоронить покойника – в открытом или в закрытом? Какая разница?

– Мне приходит в голову только одно объяснение: чтобы кто-то, кто будет присутствовать на похоронах, смог убедиться, что покойный действительно умер или что в гробу лежит именно тот, кто должен там лежать. Если же хоронят в закрытом гробу, то это невозможно.

– Может быть, кто-то сказал потенциальному убийце: я дам тебе денег, если ты его убьешь, но я должен своими глазами видеть его в гробу, убедиться, что он мертв, – предположил Пуаро.

– Я уверен, что все прояснится, когда вы поговорите с леди Плейфорд…

Меня прервал пронзительный вопль, который звучал, казалось, из-под самых моих ног. Вскоре он перешел в истошный визг. Визжала женщина.

Я бросился к двери и распахнул ее.

– Вниз! – крикнул Пуаро, спеша за мной. – Скорее! Не ждите меня, я догоню.

Я побежал, не думая ни о чем, и чуть не упал, споткнувшись. Визг стих на пару секунд, потом начался снова. Его нельзя было слышать без содрогания – казалось, бессловесной твари заживо вырывают сердце, а она вопит в смертельной муке. В промежутке, пока женщина переводила дух, собираясь с силами для новой шумовой атаки, я слышал, как наверху захлопали двери, забегали, переговариваясь, люди.

Одолев спуск, я сразу помчался в гостиную, но она была пуста. Тогда я прислушался и сообразил, что теперь вопли доносятся до меня не так отчетливо, как раньше, когда я еще стоял на площадке лестницы; значит, кричат где-то на другой стороне дома.

Я кинулся назад в холл и увидел Пуаро и Дорро Плейфорд: оба торопливо спускались по лестнице. Я слышал, как бельгиец бросил: «Утренняя гостиная», – и они побежали к столовой. Последовав за ними, я вскоре обнаружил источник звука. Им оказалась Софи Бурлет. Она была в пальто и шляпе. И стояла лицом не к столовой, а к помещению напротив. Я решил, что это и есть утренняя гостиная: та самая, где, если верить Орвиллу Рольфу, некий мужчина и некая женщина напряженно обсуждали проблему открытого гроба.

Слезы текли по щекам Софи, пока она то выла, то визжала, неотрывно глядя в комнату, где ее глазам словно предстал невообразимый ужас. Она загораживала проход, и я не мог понять, что именно она видит. Но, судя по всему, это действительно было что-то немыслимое.

Пуаро был уже рядом с ней.

– Mon Dieu[14], – прошептал он, заглянув внутрь и всеми силами пытаясь сдвинуть визжащую женщину с места. – Не смотрите, мадемуазель. Не смотрите.

– Но… какой ужас! Я не понимаю, зачем… и вообще, кто… – Дорро завертела головой. – Гарри! Гарри! Где ты? В утренней гостиной случилось нечто невыразимое!

Мне наконец удалось пробиться к двери и заглянуть внутрь; то, что я там увидел, превзошло любые мои ожидания. Щадя чувства читателя, я опущу жуткие, омерзительные подробности представшей передо мной картины. Скажу только, что Джозеф Скотчер лежал на полу, рядом со своим инвалидным креслом, странно изогнувшись всем телом. Он был мертв; сомневаться в этом не приходилось – его убили, причем очень жестоко. Возле тела валялась дубинка из темного дерева. Весь ее широкий конец покрывала запекшаяся кровь вперемешку с фрагментами мозга. Красное растекалось по ковру, а череп Скотчера был разбит почти всмятку, так что отчетливо была видна лишь нижняя часть лица да искаженный гримасой рот.

За моей спиной появился Гарри. Он сказал Дорро:

– Я здесь, старушка. Что тут за чертовщина и почему такой визг?

– Чертовщина, – тихо повторил за ним Пуаро. – Вы совершенно правы, виконт. Без черта тут не обошлось. Это его рук дело.

Я вдруг почувствовал, что у входа в комнату уже собрались все, кто был в доме. Люди окружали меня со всех сторон. Сначала Клаудия, Гарри и леди Плейфорд в желтом шелковом халате. Орвилл Рольф и Рэндл Кимптон стояли за ними плечом к плечу. У последнего шевелились губы, словно он что-то говорил – возможно, пытался распорядиться сложившейся ситуацией, – но его слова тонули в общем шуме. Из-за спины леди Плейфорд выглядывали Бригида, Филлис и Хаттон. Дальше всех стоял Майкл Гатеркол. Я обратил внимание, что он тоже был в пальто. Неужели он и Софи все это время были в саду вместе? Может, они и вправду любовники?

Леди Плейфорд стояла, прикрыв ладонью рот, но кричала одна Софи.

– Джозеф! – выла она. – О, нет, нет, нет, мой дорогой Джозеф! – Стряхнув руку Пуаро, она кинулась к убитому и бросилась на колени рядом с его телом. – Нет, нет, этого не может быть, я не верю!

Леди Плейфорд положила ладонь на плечо Пуаро.

– Это правда он, Пуаро? – спросила она. – Точно? Его голова… я хочу сказать, как его можно опознать, когда он в таком виде?

– Это действительно мистер Скотчер, мадам, – ответил Пуаро. – Это его лицо – то, что от него осталось, – и его тело, ведь он был очень изможден. В Лиллиоуке не было второго такого же худого человека.

– Черт бы вас побрал! – рявкнула леди Плейфорд. Но уже через секунду извинилась: – Прошу прощения, Пуаро. Вы ни в чем не виноваты.

Рэндл Кимптон что-то сказал, но я услышал лишь конец фразы:

…алмаза жизни не было – он взят

Проклятой, неизвестною рукой[15].

Наверное, он снова цитировал своего любимого «Короля Джона».

Я оглянулся на Гатеркола. Вид у него был сосредоточенный, но спокойный, а взгляд почти безмятежный. Похоже, случившееся его не слишком огорчило.

– Это она его убила! Я видела!

Услышав это, я снова повернулся к дверям утренней гостиной. Софи – а это кричала именно она – стояла возле трупа на коленях и глядела на нас безумными глазами.

Пуаро шагнул к ней.

– Мадемуазель, прошу вас, подумайте, прежде чем ответить на мой вопрос, – заговорил он. – Вы испытали глубокое потрясение, это понятно, но все же вы должны говорить только правду, а для этого необходимо сосредоточиться на фактах. Вы действительно хотите сказать, что видели, кто убил мистера Скотчера?

– Я видела, как она его убивала! У нее в руках была дубинка, и… этой дубинкой она била его по голове! Била и била, не останавливаясь! Он умолял, а она не переставала! Это она его убила!

– Кто, мадемуазель? Кого вы обвиняете в убийстве?

Софи Бурлет медленно встала. И подняла дрожащую руку с вытянутым указательным пальцем.

Часть II

Глава 13

Явление гарды

Утром прибыли настоящие детективы. В смысле, те, которые служили в полиции графства Корк и могли производить аресты на его территории, а не те, которые, приехав из Англии – или даже из Бельгии, – отирались под видом гостей в доме, где было совершено убийство.

В Свободной Республике Ирландия полиция известна как гарда, иначе гарда шиохана, то есть «хранители покоя». Характер одного из полицейских, присланных из Дублина расследовать насильственную смерть Джозефа Скотчера, подходил к этому названию просто идеально. Сержант Даниэль O’Двайер – круглолицый, как полная луна, в круглых очках, слегка набекрень оседлавших его переносицу – вносил свой посильный вклад в дело сохранения покоя тем, что согласно кивал всякому, кто бы к нему ни обратился. Похоже, что в его репертуаре вообще не было ни одной формы отрицания.

К несчастью, он был лишь подчиненным. Старший, инспектор Артур Конри, был тот еще фрукт. Лет ему было за пятьдесят, он носил челку, которая не свисала ему на лоб, как это обычно свойственно волосам, но торчала над ним недвижно, подобно скальному выступу, а еще он имел привычку слушать, плотно прижав подбородок к груди, и говорить, лишь слегка переменив положение головы.

Первое, что сделал Конри, появившись в Лиллиоуке, прочитал нам небольшую лекцию, которая, вероятно, задумывалась как своего рода визитная карточка, а вышла скорее похожей на строгий выговор.

– Я сюда не напрашивался, – заявил он. – Наоборот, это меня просили. «Кто же, если не ты, Артур, – сказали мне. – Никто, кроме тебя, не справится. Случай сложный, дело важное, а значит, тем более некого послать, кроме тебя». Тогда я поговорил с женой. Надо сказать, она не больше моего хотела, чтобы я ехал в Клонакилти, а я сам, в моем-то возрасте, не жаждал ни такого дальнего пути, ни ответственности, сопряженной с этим случаем, в особенности учитывая все прочие возложенные на меня обязанности.

– Странно, что вы все же оказались здесь, инспектор, – мягко заметил Пуаро.

Сержант О’Двайер согласно кивнул и заметил:

– В самом деле странно, тут вы правы, мистер Пуаро.

Тут выяснилось, что инспектор еще не закончил свою речь.

– Но моя жена сказала мне: «Артур, если хотят, чтобы поехал ты, значит, на то есть причины. Да и, правду-то говоря, кто справится с этим делом лучше тебя? Никто, нет таких!» Как вы понимаете, сам я человек скромный и ничего такого о себе не говорю; это я передаю вам мнение моей супруги. Тогда мы решили посоветоваться с нашим ребятами – их у нас трое, и все уже взрослые…

История о заседании семейного совета Конри в расширенном составе тянулась еще долго, а уж торжественностью изложения она не посрамила бы и похорон монарха. Вкратце ее можно изложить так: Конри-младшие, как и миссис Конри, переживали, как бы груз ответственности не раздавил почтенного главу их семейства, однако сошлись на том, что без его опытного руководства дело распутано не будет, а значит, и правосудие не свершится.

– И вот, – подытожил наконец Конри, – я здесь. И останусь здесь до тех пор, пока это неприятное дело не будет расследовано до конца, а потому настаиваю, чтобы никто из присутствующих сейчас в доме также не покидал его. Те, кого где-то в иных местах ждет служба, могут считать себя в отпуске. Вы все останетесь под этой крышей столько, сколько будет необходимо! Это мой приказ. Кроме того, прежде чем заняться этим делом вплотную, я должен огласить еще одно условие. – С этими словами он поднял вверх правую руку, изобразив ладонью пистолетик: его вытянутый указательный палец смотрел вперед, а отогнутый большой – назад. Нам еще предстояло узнать, что это был один из его излюбленных жестов, которым он подчеркивал особенно важные моменты своей речи. – Порядок действий такой: расследование веду я. Распределяю задания и обязанности тоже я – я один.

О’Двайер закивал вдвое чаще обычного.

– Без моего ведома ничего не предпринимать, – продолжал Конри. – Без моих указаний ничего не делать. Независимых расследований не проводить, собственных идей не высказывать, всем молчать, пока я не разрешу говорить. – При слове «идеи» он сделал странный жест – потряс возле головы руками так, словно сыпал конфетти себе в уши. – Ваша слава бежит впереди вас, мистер Пуаро, и я буду рад, если вы согласитесь сотрудничать со мною в этом деле, но на одном условии: вы будете буквально выполнять все мои указания. Я ясно выражаюсь?

– Разумеется, инспектор. – Меня сразу насторожило, что Пуаро, несмотря на провокацию Конри – а я рассматриваю его наглость именно как провокацию, – предпочел притвориться покладистым и уступчивым; не иначе как что-то затеял.

– Вот и хорошо. Как я уже говорил, я здесь не по своей воле. Если б кто-то, кроме меня, мог взяться за это неприятное дело… Но, увы, таких нет.

– Можно задать вам один вопрос, инспектор? – поинтересовался Пуаро, каждым своим словом и жестом демонстрируя неубедительную – для меня – почтительность; я едва сдерживал смех, глядя на него. – Можно, да? Спасибо большое. Мне бы хотелось знать, намерены ли вы начать следствие с ареста мадемуазель Клаудии Плейфорд? Вам ведь, наверное, сообщили, что сиделка Софи Бурлет…

Инспектор отмахнулся от его слов, как от неприятного запаха.

– У меня нет ни малейшего намерения арестовывать дочь покойного виконта Гая Плейфорда только потому, что какая-то безвестная сиделка бросила ей вздорное обвинение, – сказал он.

Пуаро без комментариев выслушал его ответ.

Конри, не теряя времени, отдал распоряжения. О’Двайеру досталось сидеть в Лиллиоуке и приглядывать за хранителями покоя, которые должны были произвести в доме обыск и собрать отпечатки пальцев и прочие улики. Ждали также полицейского врача, которому полагалось осмотреть мертвое тело Скотчера.

Моя роль – мне ведь тоже пришлось задержаться в Лиллиоуке – сводилась к тому, чтобы не подпускать хозяев поместья, прислугу и гостей близко к гарде и в то же время постараться получить от них всю возможную информацию.

Когда инспектор пролаял мне свои распоряжения, я обнаружил, что киваю головой не хуже О’Двайера. И поневоле задумался, каким был сержант Дэниел О’Двайер, когда только пришел в гарду? Что и говорить, под началом у Конри превратиться в кивающего китайского болвана было легче легкого.

– А мы с вами, мистер Пуаро, возьмем пока сиделку, эту самую Софи, и повезем ее в Баллигуртин, в участок, где вы будете задавать ей вопросы и вытянете из нее, что это за сказка о том, как Клаудия Плейфорд якобы била Джозефа Скотчера дубинкой по голове. Необходимо выяснить, что стоит за этой выдумкой.

– Возможно, ничего, кроме правды, – отвечал Пуаро с самым невинным видом. – Нельзя полностью отвергать такую возможность, несмотря на то что сиделка – девушка не из благородной фамилии. Если позволите, инспектор… Мадемуазель Клаудия самым настойчивым образом отрицает выдвинутое против нее обвинение, что вполне естественно – так поступал бы на ее месте любой человек, не важно, виновный или невиновный, однако меня беспокоит не это, а… как это сказать? Ах да: характер ее отрицания. В нем нет ни страха, ни гнева. И ни тени смущения. Она лишь лукаво улыбается и говорит: «Я этого не делала». Причем говорит так, словно знает – убийство сойдет ей с рук, и в этом-то и есть самая большая загадка! Я не думаю, что она виновна в этом преступлении. Нет, я так не считаю. Конечно, она уверена в себе, bien sыr, но… – и Пуаро покачал головой.

– Незачем даже думать об этом, – возмутился Конри. – Пустая трата времени. Послушаем, что скажет сиделка. Задавайте ей любые вопросы, какие сочтете нужным, Пуаро. Я буду только слушать.

Итак, размышления тоже под запретом, мрачно подумал я. Весьма некстати, ведь тут как раз открывалось обширное поле для всякого рода умопостроений. С тех пор как Софи дрожащим пальчиком указала на Клаудию, она не произнесла больше ни слова, не подтверждая, но и не опровергая свое обвинение. На все вопросы и уговоры она отвечала только слезами, и слез было много.

Забегая вперед, скажу, что Пуаро вернулся из участка в Баллигуртине, кипя от возмущения.

– Инспектор не сказал ни слова, Кэтчпул, – жаловался он мне вечером. – Его вклад в разговор равнялся нулю. Все вопросы задавал я один.

– Что же вам не понравилось? – рискнул спросить я. – Вы ведь всегда стремитесь задавать все вопросы самостоятельно. Кроме того, вы же знали, что таков его план.

– Я не против того, чтобы задавать вопросы. Меня возмутило то, что Конри сказал мне потом: слушать – вот, мол, главная работа. То есть это он работал! В словах, видите ли, иногда бывает ни то, ни сё, – его собственное заявление. Какая глупость! В словах, именно в словах-то как раз и то, и сё! И ведь он сам не видит своей логической ошибки! Что же он слушает, если не слова? Если слушать – важно, то и задавать вопросы – тоже! Кроме того, у меня тоже есть уши! Или он воображает, что если Эркюль Пуаро говорит, то он уже не слышит?

– О господи, Пуаро!

– В чем дело?

– Да, инспектор напыщенный осел, это верно, но в ближайшее время нам все равно никуда от него не деться, так что успокойтесь. Учитесь кивать, как мы с О’Двайером. Ну же, перестаньте пыхтеть и расскажите мне связно, что случилось в Баллигуртине.

По словам Пуаро, разговор с Софи он начал с самых безобидных вопросов, которые вряд ли могли ее напугать, вроде:

– Как вы полагаете, мадемуазель, останетесь ли вы и дальше в Лиллиоуке как личный секретарь леди Плейфорд?

Софи ответила ему удивленным взглядом.

– Я… я не знаю. – Она, Пуаро и Конри сидели в маленькой комнатке с низким потолком, рамы в окнах дребезжали от порывов ветра. («Стены создавали иллюзию того, что мы находимся внутри здания, – жаловался мне Пуаро позже, – именно иллюзию, не больше. Непогода была в одной комнате с нами».)

– Я лишь обратил внимание на то, что вы выполняете при леди Плейфорд работу скорее секретарского, нежели медицинского, характера, вот и всё… О! То есть я хотел сказать, выполняли, до смерти мистера Скотчера. Разумеется, после его кончины вы уже ничего такого не делали, и никто от вас ничего и не ожидал.

Софи почти неслышно ответила:

– Я поняла, что вы имели в виду. – Слезы высохли у нее в тот миг, когда она села в автомобиль, который повез ее в Баллигуртин, и с тех пор девушка больше всего походила на призрака среди живых людей – бледного, лишенного надежды, но смирившегося. Ее платье имело такой вид, словно она спала прямо в нем, не раздеваясь, волосы висели нечесаными прядями. Вообще она была единственным человеком в доме, чья внешность разительно изменилась после вчерашних трагических событий.

– Прав ли я, предполагая, что именно вы стали выполнять всю секретарскую работу для леди Плейфорд, когда болезнь мистера Скотчера вошла в определенную стадию? – переформулировал свой вопрос Пуаро.

– Да.

– И в то же время вы продолжали ухаживать за мистером Скотчером? То есть были секретарем и сиделкой в одном лице?

– Я справлялась.

– Леди Плейфорд уже предложила вам остаться у нее в качестве секретаря?

– Нет. – Софи выдавила это слово после почти минутной паузы, причем с явной неохотой. – И не предложит. Я ведь обвинила в убийстве ее дочь.

– Вы продолжаете настаивать на вашем обвинении против мадемуазель Клаудии?

– Да.

– Пожалуйста, опишите как можно точнее то, что вы видели.

– Зачем? Все равно они скажут, что я ничего такого не могла видеть, потому что этого не было. Да еще начнут говорить, что это я убила Джозефа, все они, даже Эти, – ведь Клаудия ей дочь, а я кто?

– И все же мне хотелось бы выслушать ваш отчет, – повторил спокойным тоном Пуаро. – Что, например, было надето в тот момент на Клаудии?

– Надето? Но… ночная сорочка и пеньюар. Вы ведь сами ее видели, разве нет?

– Видел. Поэтому и спрашиваю. До убийства я видел ее в последний раз минут в двадцать – двадцать пять десятого. На ней было тогда зеленое платье, то самое, в котором она проходила весь вечер. Когда вы закричали и мы все сбежались на ваш крик, было не меньше десяти минут одиннадцатого. Значит, у Клаудии имелось достаточно времени, чтобы переодеться, вполне достаточно. Но пеньюар, в котором она спустилась в утреннюю гостиную, когда вы закричали, был белым. Белоснежным. На нем не было ни пятнышка крови, ни одной капельки. А ведь если кто-то начинает бить кого-то другого дубинкой по голове с таким ожесточением, что кровь заливает ковер у них под ногами, то вряд ли дело может обойтись без брызг на одежде нападающего.

– Я не могу объяснить необъяснимое, – тихо ответила Софи. – Я только пересказываю вам, что я видела.

– На мадемуазель Клаудии были перчатки?

– Нет. Она держала дубинку голыми руками.

– А чья это дубинка?

– Гая – покойного мужа леди Плейфорд. Он привез ее из Африки. Все время, что я живу в Лиллиоуке, дубинка хранится в шкафу, в утренней гостиной.

– Вернемся немного назад, – предложил Пуаро. – Мне бы хотелось услышать о том, что произошло после обеда. Начните с того момента, когда вы и мистер Скотчер остались вдвоем. Пожалуйста, не упускайте ни одной детали. Сейчас нам важно установить точную последовательность событий.

– Мы с Джозефом разговаривали. Так странно было оказаться с ним один на один после того, как он при всех позвал меня замуж… Ему не терпелось услышать мой ответ.

– И вы ему ответили?

– Да. Я без колебаний приняла его предложение. А потом Джозеф хотел говорить со мной о свадьбе и подготовке к ней, о том, как скоро мы сможем сделать то и это, а я только смотрела на него и думала, как он плохо выглядит, как он слаб. Эта история с завещанием совсем его подкосила. Ему надо было отдохнуть. Я это понимала, даже если сам он отказывался. И я сказала ему, что мы поговорим обо всем завтра, ведь я же не знала… – И она умолкла.

– Вы не знали, что завтра для него уже не наступит? – мягко закончил за нее Пуаро.

– Да.

– И вы уговорили его пойти лечь?

– Да. Я помогла ему, а сама вышла в сад.

– Зачем?

– Чтобы никого не видеть. Мне хотелось убежать далеко-далеко, подальше от Лиллиоука, но только для того, чтобы избавиться от боли, не от Джозефа. Его я ни за что не покинула бы. И все же это было непереносимо.

– Вы говорите о его болезни?

– Нет. – Софи вздохнула. – Болезнь не имеет значения.

– Прошу вас, продолжайте, мадемуазель, – настаивал Пуаро.

– Даже если бы мы с Джозефом дотянули до алтаря, что с того? Наша радость все равно была бы скоротечной. Нам не суждено было долгое счастье.

В углу комнаты инспектор Конри, казалось, задался целью раздавить подбородком узел своего галстука.

– Простите меня за нескромность, но скажите, вы плакали, когда гуляли одна по саду? – спросил Пуаро у Софи. – Громко, так, чтобы кто-то мог слышать?

Софи, похоже, удивилась.

– Нет. Я просто ходила, и всё.

– Вы встретили кого-нибудь за пределами дома?

– Нет.

– И ни с кем не шептались?

– Нет.

– Я тоже был в саду, с Кэтчпулом. Мы довольно долго беседовали.

– Я не слышала ничьих голосов, – сказала Софи. – Ветер выл, деревья шумели…

– В котором часу вы вышли из дома и когда вернулись? Вы помните?

– Я вышла вскоре после того, как все покинули столовую – в смысле, все, кроме нас с Джозефом. Который был тогда час, я, к сожалению, не знаю.

– Без пяти минут восемь, – сообщил ей Пуаро.

– Значит, мы с Джозефом должны были выйти оттуда минут в десять девятого, не позже. Еще минут пятнадцать-двадцать ушло у меня на то, чтобы помочь ему приготовиться ко сну, а потом я вышла. То есть, наверное, около половины девятого.

– Значит, вы выходили, как раз когда мы с Кэтчпулом возвращались с прогулки. Мы вас не заметили.

– Но я же не знаю, сколько тогда было на часах. Я говорю приблизительно.

– А когда вы вернулись в дом?

Софи ответила сердито:

– Зачем вы задаете вопросы, на которые сами знаете ответ? Вы же все слышали, как я завизжала. И все сбежались.

– Но я не знаю, как долго вы уже находились в доме, прежде чем начали кричать, мадемуазель. А закричали вы в десять минут одиннадцатого – это я знаю точно.

– Я вошла в дом минут за пять до того, не раньше. И сразу услышала разговор. Никто наверху ничего не слышал, а я услышала сразу, как только закрыла дверь черного хода и ветер перестал выть у меня в ушах. Я узнала голос Джозефа, он молил о пощаде.

– Как именно? – спросил Пуаро.

– О боже, до чего же мне трудно вспоминать об этом! Но я должна, я знаю. Он сказал: «Пожалуйста, перестань! Не надо, Клаудия! Хватит…» Он знал, что она убьет его. Я сама должна была броситься на нее, как только увидела ее с дубинкой, но отчего-то не смогла… А потом, это был такой ужас! Меня точно парализовало, месье Пуаро. Это я виновата в том, что Джозеф умер. Если б я бросилась тогда на Клаудию, то могла бы ее остановить. Я могла бы спасти его.

– Вы слышали только голос месье Скотчера? Клаудия Плейфорд ничего не говорила?

Софи нахмурилась. Вдруг ее глаза расширились.

– Да! Да, она говорила о какой-то Айрис. «Это должна была сделать Айрис» или что-то вроде. С этими словами она замахнулась на Джозефа дубинкой.

– Пожалуйста, припомните поточнее, – попросил ее Пуаро. – Мне очень важно знать, что именно она сказала.

– «Это должна была сделать Айрис» я точно слышала. А потом, кажется: «Но ей не хватило сил. Она позволила тебе жить, и за это ты убил ее». Или, может быть, «она позволила тебе убить ее». Я тогда совершенно окаменела. Могла только кричать. И не… – голос Софи сорвался, и она продолжила шепотом: – Я не попыталась спасти Джозефу жизнь.

– Кто такая Айрис?

– Понятия не имею. Джозеф никогда не говорил о ней.

– Однако Клаудия Плейфорд считает, что он убил эту женщину, – сказал Пуаро.

– Джозеф мухи не обидел бы. Это Клаудия демон.

– Почему вы так долго бродили в ненастную ночь по саду?

– Мне было стыдно возвращаться в дом. Я была сама не своя. «Софи сильная, Софи все может» – такой меня здесь считают. Я всегда рядом, всегда готова позаботиться о Джозефе, о леди Плейфорд, о ком угодно. Мне нужна была передышка, я хотела отдохнуть от той, за кого они меня все принимают.

– Понимаю, – сказал Пуаро. – А что сделала Клаудия Плейфорд, когда покончила с мистером Скотчером?

– Бросила дубинку и выбежала из комнаты.

Инспектор Конри приподнял подбородок и процедил:

– Клаудия Плейфорд и Рэндл Кимптон рассказывают совсем другую историю. По их словам, они были вдвоем в комнате мистера Кимптона с тех пор, как покинули спальню Орвилла Рольфа и до тех пор, как вы закричали.

– Значит, они лгут, – ответила Софи просто.

Глава 14

Два списка леди Плейфорд

Пока Пуаро и инспектор Конри допрашивали в Баллигуртине Софи Бурлет, мы с сержантом О’Двайером находились в кабинете леди Плейфорд в Лиллиоуке. Его хозяйка не спускалась вниз с тех пор, как умер Скотчер. На ее письменном столе я заметил поднос с нетронутым ланчем, а ее лицо осунулось и даже похудело, несмотря на то что после трагедии прошло всего двадцать четыре часа.

– Я вышла из столовой и сразу направилась к себе, – говорила она сержанту О’Двайеру. Ее тон ясно давал понять, что этот вопрос, как и все остальные, которые могут за ним последовать, она рассматривает как досадную помеху. Мне показалось, что в ее голове шла какая-то напряженная мыслительная работа и что любое вмешательство в нее извне должно было представляться ей препятствием на пути к цели. – Ужинать я не стала. Кто угодно наверняка скажет вам это, так почему бы не я сама. Возможно, вам уже все рассказал мистер Кэтчпул.

Я дал понять, что ничего подобного не делал.

– Моя сноха, Дорро, позволила себе замечание, которое очень меня огорчило. Но вы не должны думать о ней плохо. Она хорошая женщина, только слишком беспокойная. В этом доме вообще нет злых или испорченных людей, сержант. Даже моя дочь Клаудия, которая нередко бывает излишне остра на язык… – Тут леди Плейфорд выпрямилась, словно готовясь к тому, что она собиралась произнести. – Так вот, Клаудия такая же убийца, как я – пират. Это абсурд.

– Значит, вы считаете, что Софи Бурлет лжет? – спросил я.

– Нет, – ответила леди Плейфорд. – Софи никого не станет обвинять без оснований, тем более в убийстве. У нее доброе сердце.

– Тогда…

– Я не знаю! Поверьте, я прекрасно понимаю суть проблемы. И продолжаю настаивать на двух вещах – во-первых, моя дочь не убийца, во-вторых, Софи Бурлет не лжет, хотя знаю, что эти факты никак не совмещаются между собой.

– Если позволите, ваша светлость… – Этими словами сержант О’Двайер предварял все свои вопросы. – Вы вернулись к себе – а потом вышли снова или оставались у себя и дальше?

– Я оставалась у себя, пока не услышала, как вдалеке кто-то кричит и как по лестнице бегут люди. До тех пор меня побеспокоил лишь мистер Кэтчпул, который постучал в мою дверь. Он хотел удостовериться, что со мною ничего не случилось.

– Это Пуаро велел мне проверить, всё ли в порядке, – сказал я. – Я выяснил, что в доме находились все, кроме Софи Бурлет и Майкла Гатеркола, а Джозеф Скотчер и Орвилл Рольф, хотя и были у себя, чувствовали себя не самым лучшим образом.

– Если позволите, ваша светлость… Скотчер умирал от брайтовой болезни почек, это верно?

– Совершенно верно.

– И еще, насчет замечания вашей невестки, которое вас расстроило. Я бы хотел услышать, в чем именно оно состояло, с вашего позволения.

– Она сказала, что я принимаю Джозефа Скотчера за моего сына Николаса, который умер в детстве. И назвала Николаса «дохлятиной». Что, в сущности, верно. Только слишком грубо. Это меня и расстроило – не сам факт упоминания о Николасе, а то, что Дорро могла сказать такую гадкую вещь.

– Она сама об этом скоро пожалела, – не сдержался я. – Когда мы пришли в гостиную, она очень расстроилась и все твердила, что не знает, как это у нее вырвалось.

– Понимаю, – произнесла леди Плейфорд задумчиво. – За словами надо следить; нельзя позволять им срываться с языка, как кому-то будет угодно. Что сказал однажды, то уже не возьмешь назад. Мне и самой не раз и не два приходилось переживать очень острые моменты, и все же я никогда не позволяла себе произносить вслух ничего такого, о чем могла пожалеть впоследствии.

– Совершенно с вами согласен, – поддакнул О’Двайер. – Если кто и наделен талантом подбирать слова, так это вы, ваша светлость.

– И все же это из-за меня умер бедный Джозеф. – В ее глазах блеснули слезы.

– Вы не должны себя винить, – вмешался я.

– Тут я держусь того же мнения, что и инспектор Кэтчпул, – сказал О’Двайер. – В кончине мистера Скотчера виноват тот, кто разбил ему голову дубинкой.

– Очень любезно с вашей стороны, джентльмены, но вы никогда не убедите меня в том, что это не на мне лежит вина за его гибель. Это я изменила свое завещание так, что оно просто не могло не спровоцировать убийцу. Это я устроила из него целый спектакль за обедом.

– И все же вы не желали, чтобы Джозефа Скотчера убили часом или двумя позже, и даже в мыслях такого не держали, – заметил я.

– Нет. Больше того, если б кто-нибудь хотя бы намекнул мне тогда на такую возможность, я бы не поверила. И знаете почему? Потому что мотивы совершить это убийство могли быть лишь у тех, кто никогда не пошел бы на такое дело! Мой сын Гарри? Немыслимо! Что до моей дочери, Клаудии… Возможно, вы не верите ей, Эдвард, – я могу называть вас Эдвардом? – но это не ее стиль. Клаудия не может быть убийцей.

– Почему вы так уверены?

– Убийство – последнее прибежище для тех, кто слишком долго – иногда всю жизнь! – подавляет в себе обиду или гнев без всякой надежды дать им когда-либо волю, – сказала леди Плейфорд. – Такой человек подобен бутылке шампанского. С той разницей, что рано или поздно давление изнутри достигает в нем такой стадии, когда либо вышибает пробку, либо сама бутылка разлетается вдребезги. Ярость моей дочери – с которой она, можно сказать, родилась и которая не имеет никаких осязаемых причин в окружающей ее жизни – бурлит в ней постоянно и покамест обретает выход в словесных выплесках, для которых всегда находится вполне достаточная аудитория. Клаудия не закупоривает гнев себе; напротив, она щедро изливает его на каждого, кто встретится ей на пути. Встав поутру с постели, она первым делом выясняет, какую еще несправедливость допустила по отношению к ней судьба, и целый день ходит по дому, осыпая всех упреками и укоризнами. Вряд ли вы могли не заметить этого, Эдвард.

– Ну…

– Хорошее воспитание не позволяет вам произнести это вслух. А между тем Клаудия способна уничтожить целую армию, стоит ей только открыть рот и высказать свое мнение. Зачем ей хвататься за дубинку и бить кого-то по голове? Разве что у нее отнялся бы прежде язык, но такого пока не наблюдается.

– А Дорро? – спросил я.

– Вы спрашиваете, могла ли Дорро убить Джозефа? Смехотворная идея! Разумеется, Дорро сильно разозлилась, узнав, что ее мужу предстоит остаться без наследства, но она женщина боязливая. Больше того, пессимистка. А это значит, что, прежде чем пойти на убийство, она наверняка задумалась бы о неизбежном разоблачении, осуждении и наказании, и страх перед этой неприятной троицей наверняка удержал бы ее от опрометчивого шага. Да и зачем Софи притворяться, будто убийца – Клаудия, если на самом деле это Дорро?

– А как насчет жениха вашей дочери – Рэндла Кимптона? – спросил я.

Леди Плейфорд взглянула на меня с удивлением.

– Зачем Рэндлу убивать Джозефа? Разве что из-за денег, но их у него и так более чем достаточно.

Легко ей было доказывать, что ни один, ни второй, ни третий не могли убить Джозефа Скотчера. Но кто-то его все же убил… Факт оставался фактом.

– Кого вы подозреваете? – спросил я прямо.

– Никого. Подозрение предполагает уверенность, а у меня ее нет. Все, что у меня есть, – это два списка, которые я держу в голове, и ничего больше.

– Два списка?

– В одном списке те, чья невиновность вне всякого сомнения, в другом – все остальные.

– Когда вы говорите «вне всякого сомнения»…

– Я имею в виду, что знаю их характеры.

– С вашего позволения, леди Плейфорд, не могли бы вы огласить оба списка? – попросил О’Двайер.

– Если хотите. Невиновны следующие: Гарри, Клаудия, Дорро, Майкл Гатеркол, Софи Бурлет. Остальные: это – простите меня, Эдвард, – Эдвард Кэтчпул, Эркюль Пуаро…

– Что? Пуаро и я значимся в вашем списке потенциальных убийц?

– Я, конечно, верю, что вы не убивали Джозефа Скотчера, но ведь я не знаю этого наверняка, – нетерпеливо сказала леди Плейфорд. – И не могу утверждать, что ни вы, ни Пуаро не убьете ни при каких условиях. Если вам от этого легче, то я и про себя могу сказать то же самое. При определенных обстоятельствах… К примеру, знай я наверняка, кто убил Джозефа, я бы взяла самый длинный, самый острый нож, который только есть в этом доме, и воткнула бы ему – или ей – в глотку. И сделала бы это с удовольствием!

В дверь постучали.

– Я ни с кем больше не хочу говорить, – сказала леди Плейфорд с такой тревогой, как будто разговор со мной и сержантом О’Двайером сам по себе был достаточным испытанием. – Прогоните их, кто бы это ни был.

Это оказался Хаттон, дворецкий. Трагические события в Лиллиоуке, похоже, развязали ему язык.

– Звонил месье Пуаро, просил передать вам кое-что, мистер Кэтчпул, – зашептал он тревожно, склонившись над моим ухом: видимо, считал, что так его слова вернее достигнут цели. – Он хочет, чтобы вы задали всем в этом доме один вопрос – знают ли они женщину по имени Айрис.

Я подумал – интересно, что об этой инициативе Пуаро думает инспектор Конри.

– Хаттон, Бригида, Орвилл Рольф могли бы – а также и Рэндл Кимптон, только не ради денег, – продолжила леди Плейфорд, когда дворецкий скрылся. – Они тоже в моем списке возможных убийц. Сложнее всего с Филлис. С одной стороны, она обожала Джозефа, обмирала от каждого его слова, так что вряд ли смогла бы причинить ему вред. С другой стороны, соображает она туго, а тупицу всегда легко подбить на что угодно.

– С вашего позволения, еще один вопрос, ваша светлость, – сказал О’Двайер. – О вашем завещании.

– Я его ждала.

– Почему вы решили изменить его именно таким образом, зная, что мистер Скотчер на пороге смерти? Или вы не верили, что ему суждено умереть раньше вас?

– Я уже отвечала на этот вопрос, – сказала леди Плейфорд устало. – Не хочу повторяться. Спросите Эдварда, он знает.

Я кивнул, вспоминая ее впечатляющее выступление накануне вечером. Здоровье тела напрямую связано с состоянием души, а потому мысль об огромном богатстве, которое он может унаследовать в один прекрасный день, могла бы помочь Скотчеру протянуть подольше. Правда, не могу сказать, чтобы это убедило меня тогда, в столовой, да и сейчас тоже.

– Леди Плейфорд, не могли бы вы рассказать нам о завещании вашего покойного супруга, если не возражаете, – нерешительно начал я, в глубине души ожидая, что она прикрикнет на меня и велит не ворошить прошлое, а заниматься настоящим.

– Гая?.. А – это из-за того, что Дорро ляпнула вчера за ужином? Нет, нисколько не возражаю. Решение далось нам с мужем нелегко, но мы оба знали, что это единственный выход. Гарри вы видели. Если б Лиллиоук и все, чем владел Гай, перешло к нему в обычном порядке, то всем в доме и за его пределами заправлял бы не Гарри, а Дорро, и…

Леди Плейфорд внезапно умолкла. Потом, издав нетерпеливый звук, продолжила:

– Ладно, раз начала, так уж закончу, что бы вы обо мне ни думали. Я люблю Дорро, но не доверяю ей. И Клаудия тоже, а ведь Лиллиоук – это и ее родной дом, а не только Гарри. И вообще, если что-то принято делать так, а не иначе, то это еще не означает, что по-другому нельзя. Я – вдова Гая, но это не причина, чтобы оттирать в сторону меня, а заодно и Клаудию. Почему я должна покинуть дом, который люблю, и оставить верховодить тут Дорро? К тому же они с Гарри получают по завещанию отца ежегодную сумму на содержание, которая с лихвой покрывает все их расходы, что бы там ни считала Дорро. Гай согласился со мной, – добавила она напоследок.

Про себя я порадовался, что в моей жизни вряд ли когда-нибудь возникнут подобные проблемы.

– Вам знакома женщина по имени Айрис? – спросил я у леди Плейфорд.

– Айрис?.. Нет. А кто она?

Хотел бы я знать.

– Нет. Я не знаю никакую Айрис.

Прозвучало вполне убедительно. И все же я невольно подумал, что если кто-то в этом доме и может солгать так, чтобы все поверили, то это Этелинда Плейфорд.

Глава 15

Смотреть, слышать и видеть

Пока сержант О’Двайер совещался с врачом из гарды и организовывал своих подчиненных, которые получили задание обыскать Лиллиоук, я отправился на поиски Гатеркола. Мне нужно было поговорить с ним наедине, и я решил, что ничего страшного не случится, если я ненадолго предоставлю сержанта самому себе. Следующим в его списке был Орвилл Рольф. Но именно Рольф, на мой взгляд, не мог убить Джозефа Скотчера. С той минуты, когда я закрыл за собой дверь комнаты секретаря, где оставил его вполне живым, и до той, когда я постучал в дверь Рольфа и застал его в плохом самочувствии, прошло слишком мало времени, чтобы Орвилл успел спуститься со второго этажа на первый, не говоря уже о том, что в таком случае ему пришлось бы пройти мимо меня, а не заметить его было просто невозможно.

Он никуда и не спускался. А после, до той секунды, когда мы с Пуаро услышали первый крик Софи Бурлет, кто-то неотлучно был при самом Рольфе или у его двери – например, Пуаро сидел рядом с ней в кресле.

Поискав Гатеркола в доме, я не нашел его и решил пройтись по саду. Минут десять я шел куда глаза глядят, потом увидел его впереди. Он стоял, погрузив руки в карманы, и глядел на ряд розовых кустов. Я двинулся к нему медленно, чтобы не спугнуть.

Он поднял голову и уже почти улыбнулся мне, но вдруг обернулся и взглянул на дом. Куда он смотрел, на какое-то конкретное окно или на дом в целом? Не знаю.

Постояв лицом к дому несколько секунд, он снова повернулся ко мне. И тут меня посетила интересная мысль. Она пришла ко мне как результат наблюдений за действиями Гатеркола.

– С вами всё в порядке? – спросил он у меня.

– Скажите, вы не будете возражать, если я испытаю на вас одну свою идею? – спросил я. – Она пришла ко мне буквально только что, и я все равно не смогу сосредоточиться ни на чем другом, пока не обговорю ее с кем-то.

– Конечно, пожалуйста.

– Когда вы обернулись сейчас на дом, я вдруг вспомнил одну фразу леди Плейфорд, которую она произнесла, когда мы с сержантом О’Двайером говорили с нею совсем недавно.

– Продолжайте.

– Она спросила: какой смысл Софи Бурлет притворяться, что она видела Клаудию Плейфорд, если на самом деле она видела Дорро Плейфорд?

– Дорро? Не понимаю. Что, кто-то обвиняет Дорро…

– Нет. Как раз наоборот, – заверил я его. – Леди Плейфорд заявила нам, что Дорро в ее списке тех, кто никак не мог совершить это преступление. Тогда она и спросила: зачем Софи Бурлет говорить, будто она видела, как Скотчера убивала Клаудия, если на самом деле это была Дорро? Леди Плейфорд задала этот вопрос так, словно ответ на него настолько очевиден, что и говорить не о чем: «Ну, конечно, она бы так не сказала!» Также решили и мы с сержантом О’Двайером, так думал и я всего минуту назад.

– А как вы думаете теперь? – спросил Гатеркол.

– Пройдемся? – предложил я. Он пожал плечами, но все же пошел за мной.

Я решил, что не будет вреда, если я поделюсь с ним своей идеей. Позже я даже могу рассказать об этом Пуаро.

– Предположим, Софи действительно видела, как кто-то – кто именно, мы пока не знаем, – с силой опустил дубинку на голову бедного Скотчера раз, другой, а может быть, и третий. Это зрелище привело ее в такой ужас, что она подняла крик и кричала не останавливаясь до тех самых пор, пока все обитатели дома не сбежались к ней, узнать, в чем дело.

– Так, по ее словам, и было, – подтвердил Гатеркол, когда мы проходили по лаймовой аллее.

– Вообразите ужас, который охватил ее, когда она увидела, что это происходит с любимым ею человеком. Кто угодно на ее месте визжал бы как резаный.

– Вполне возможно.

– Вообразите еще вот что: в состоянии шока вы поднимаете страшный шум. Вы ничего не можете с собой поделать. Вдалеке уже слышны поспешные шаги и крики: «Что там еще стряслось?» Вы понимаете, что все скоро будут здесь и станут расспрашивать вас о том, что вы видели, вам придется объяснять, что вы стали свидетелем убийства… и тут вас осеняет!

– Что?

– Что вы не можете принудить себя назвать имя того человека, который только что, на ваших глазах, забил Скотчера до смерти, – сказал я. – Потому что этого человека вы хотите выгородить во что бы то ни стало, что бы тот ни натворил. И как вы поступаете? Конечно, лжете, но как можно ближе к правде, и потому называете человека, который вам не нравится и которым вам не жаль пожертвовать – Клаудию Плейфорд, – вместо настоящего убийцы. Эта мысль пришла мне в голову, когда я увидел, как вы подняли голову и взглянули на окно кабинета леди Плейфорд. Я видел, как вы это сделали, понимаете? Бессмысленно говорить мне, что вы этого не делали, потому что я все видел. «Только вот зачем? – недоумевал я. – Неужели он хотел сначала убедиться, что она не смотрит, прежде чем пускаться в разговор со мной?» То же произошло и с Софи Бурлет, – продолжал я. – Она закричала, потому что не могла удержаться, и благодаря ее крикам мы прибежали и узнали об убийстве Джозефа Скотчера, но, раз она кричала, она уже не могла притвориться, будто не видела, кто это сделал. Ведь Софи стояла прямо у входа, а его застывшее тело лежало на полу всего в нескольких шагах от нее! И тогда, не желая называть имя настоящего виновника, она решила солгать и обвинить Клаудию, хотя на ее месте мог быть кто угодно. И тогда ответ на вопрос леди Плейфорд о том, зачем Софи сказала, что видела Клаудию, когда на самом деле это была Дорро, предельно прост: Софи хотела во что бы то ни стало спасти от виселицы истинного убийцу.

Гатеркол внезапно остановился.

– Вы не станете возражать, если я укажу на погрешность в ваших рассуждениях?

– Пожалуйста, продолжайте.

– Если б Софи хотела защитить убийцу Скотчера, она могла вообще не говорить, что видела его. Тот факт, что она нашла изувеченное тело любимого человека, вполне объяснял ее вопли. Никто из нас не усомнился бы, что это было для нее достаточным потрясением.

– Разумеется. Но ей, в ее состоянии глубокого потрясения и даже шока, такое просто могло не прийти в голову.

– Может быть, – согласился Гатеркол неохотно.

– Вы ведь тоже спустились по лестнице? – спросил я у него, когда мы продолжили нашу прогулку.

– Прошу прощения?

– Я имею в виду, когда Софи подняла шум, вы тоже спустились со второго этажа, как и все остальные? Вы появились так внезапно, к тому же были одеты для выхода, насколько я помню. А перед этим я не мог вас найти.

– Я выходил. Прошелся до реки и обратно. Вода меня успокаивает. Вечер вчера был… не очень спокойным.

– Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос: где вы были, когда закричала Софи?

– Возле входной двери. Я только что вернулся из сада. И сразу направился к источнику звука, туда же бежали все. По-моему, я подошел последним.

Сильно волнуясь из-за того, что я собирался сказать дальше, я прикинулся спокойным и спросил:

– Не возражаете, если я задам вам еще один вопрос? Он не выходит у меня из головы со вчерашнего обеда.

– Что вас интересует?

– Когда леди Плейфорд покинула комнату, у вас был такой вид… ну, вы были просто вне себя. Или глубоко несчастны. В общем, мне показалось, что вас что-то расстроило или разозлило. Вот я и подумал…

– Я беспокоился за леди Плейфорд, – сказал Гатеркол. – Она покинула комнату в ответ на злые слова Дорро – совершенно недопустимые, на мой взгляд.

Я ему не поверил. Его голос изменился, когда он отвечал, стал напряженным и не вполне естественным.

– Недопустимые? Дорро и сама скоро в них раскаялась. Она ведь тоже испытала шок и тревожилась за будущее, свое и Гарри.

– Да, – коротко ответил Гатеркол. – Возможно, я слишком строго ее сужу.

Он явно скрывал от меня что-то важное. Чем быстрее он шагал, чем дольше отводил глаза на ходу, тем крепче становилась моя уверенность.

Наконец я решился.

– Слушайте, я ведь работаю в Скотленд-Ярде. Мой долг – подозревать всех, каково бы ни было совершенное преступление. Но в данном случае я выполняю его не до конца: я подозреваю всех, кроме вас.

– Значит, вы поступаете глупо, – отозвался он. – Ведь вы ничего не знаете о моем характере.

– Думаю, кое-что знаю. А еще я думаю, что вы кое-что скрываете, и это кое-что имеет отношение к тому выражению отчаяния, которое я заметил у вас вчера, в столовой…

– Выражению отчаяния!.. Вы просто увлеклись. Может быть, переменим тему?

Чувствуя, что все равно ничего от него не добьюсь, я решил согласиться.

– Скажите, а вам знакома женщина по имени Айрис или, быть может, вы когда-нибудь слышали о ней? – спросил я его.

Вынув из кармана носовой платок, адвокат промокнул им лицо.

– Нет, – сказал он. – Не слышал.

Глава 16

В состоянии меланхолии

Необходимость расспрашивать всех об этой Айрис, которой так интересовался Пуаро, раздражала, особенно потому, что я не знал, зачем она ему понадобилась. Так что, когда О’Двайер, Дорро и Гарри Плейфорды и я уселись побеседовать в библиотеке, я решил первым делом решить вопрос о ней.

– Айрис – красивое имя, – сказал Гарри Плейфорд. – Хотя я лично не знаю ни одной Айрис. А ты, Дорро?.. Хотя погоди-ка! Помнишь ту леди, что делала матери шляпку? Ну, такую, из розового тюля. У нее еще был белый терьерчик – Принц, что ли? Все время тявкал…

Выражение лица Гарри было расслабленным – он явно наслаждался жизнью. Похоже, что даже убийство, случившееся в его доме, никак не повлияло на его настроение. Если он и опасался попасть под подозрение или оплакивал безвременную кончину Джозефа Скотчера, то делал это неявно. Его жена, напротив, суетилась, как перепуганная мышь. Глаза у нее бегали так, что при одном взгляде на нее начинала кружиться голова.

– Ту леди звали Агнес, – сказала она. – Может быть, вас интересует также и Агнес, мистер Кэтчпул? Или вам нужна только Айрис? Кто она такая? Не припомню никого с таким именем. Может быть, Эти говорила когда-нибудь об Айрис? Или она – знакомая Джозефа Скотчера?

– К сожалению, я знаю о ней не больше вас, – сказал я.

Она была права – имя Агнес звучало похоже на Айрис. А вдруг Хаттон неправильно расслышал, что сказал ему Пуаро, и искать на самом деле нужно Агнес? Или Пуаро сам неверно расслышал чьи-то еще слова? Нет, надежнее будет считать, что все расслышали всё правильно.

– Но собаку-то звали все же Принц? – сказал Гарри. – Или Дюк?

Однако Дорро, вместо того чтобы ответить мужу, засыпала меня вопросами, как из пулемета.

– Это правда, то, что говорила Софи? Она действительно видела, как Клаудия убивала Джозефа Скотчера? Должна сказать, что я совершенно не могу представить себе Клаудию за таким делом. К тому же реши она убить, то ни за что не стала бы делать это там, куда кто-то может войти и увидеть. Скажи им, Гарри.

– Что я должен им сказать, старушка?

– Что Клаудия невиновна! И что Софи наверняка лжет!

– Никогда не слышал, чтобы Софи говорила неправду, – произнес Гарри задумчиво. – С другой стороны, моя сестра тоже никогда никого не убивала. И то и другое совсем не в их духе, – заключил он.

– Есть одно обстоятельство, которое, похоже, никому не приходит в голову, кроме меня, – заявила Дорро.

– Расскажите, – попросил я.

– Если Клаудию повесят за убийство, то Гарри останется единственным наследником всего состояния Эти. И я боюсь, что тогда что-нибудь случится уже с ним! Он станет следующей мишенью убийцы. Джентльмены, неужели вы и в самом деле не видите, что творится у вас прямо под носом?

О’Двайер открыл было рот, чтобы ответить, но его голос заглушили какие-то уж совсем безумные бредни Дорро.

– Сначала единственным наследником должен был стать Джозеф Скотчер, но его убили через пару часов после того, как Эти огласила новое завещание! Дальше нам говорят, что Клаудию – подумать только, Клаудию! – застали на месте преступления с окровавленными руками. Кто-то затеял нечистую игру, вот что я вам скажу! И если он добьется своего с Клаудией, то кто же тогда останется? Гарри! Я ни минуты не сомневаюсь в том, что, как только Гарри останется один, этот тип найдет способ с ним разделаться, и мне интересно одно – почему вы до сих пор не выяснили, кто унаследует все, когда ни Гарри, ни Клаудии, ни Скотчера уже не будет?

– Полегче на поворотах, старушка. – Гарри огорошенно смотрел на жену.

– Спросите у Майкла Гатеркола, и все увидите. – Дорро уже неслась вперед на всех парах. – Мне он никогда не нравился. Нисколько не удивлюсь, если в очереди за наследством он окажется следующим. Эти ужасно его любит. Понять не могу, за что. Поговорите с ним, и вы сразу поймете, кто убийца. Это либо он, либо толстый Орвилл Рольф. Толстяки не менее жадны до денег, чем до еды, это почти всегда так. Один из них двоих – убийца, вам надо только выяснить который. Сама-то я не могу – какие у меня возможности? Никаких! А между тем необходимо доказать, что Клаудия невиновна. Ведь как только преступник увидит, что между ним и огромным богатством не осталось никого, кроме Гарри… – С этими словами Дорро уткнулась лицом в ладони и зарыдала, а мы наконец получили желанную передышку от ее красноречия.

Решимость Дорро видеть в Клаудии гарантию безопасности Гарри означала одно: она будет отстаивать невиновность невестки независимо от того, верит она в нее сама или нет. В ее теории было немало слабых мест. Я, конечно, никогда не пробовал себя в роли убийцы, но думаю, что если б попробовал, то точно убрал бы сначала Гарри, а уж потом Клаудию. С сестрой наверняка пришлось бы повозиться, а вот к брату можно подойти и сказать: «Не возражаешь, если я тебя прихлопну, старина?» – а он только одобрительно хохотнет в ответ.

Между тем ладонь Гарри легла жене на локоть.

– Я тут вспомнил старину Принца и подумал, – начал он. – Почему бы нам не завести собаку? Разве не здорово бы было?

Дорро досадливо отмахнулась.

– Где вы были в тот вечер, когда убили Скотчера – с того момента, когда все вышли из столовой, и до того, когда нашли его тело? – спросил я.

– Мы же были с вами! – раздраженно откликнулась Дорро.

– Погодите, – сказал Гарри. – Сначала мать так огорошила нас своей новостью, что долго никто ничего не мог взять в толк. Потом, как и следовало ожидать, началась перепалка, а потом Скотчер окончательно нас добил, сделав предложение Софи. Вот уж этого от него точно никто не ожидал! Ему жить оставалось несколько месяцев, а он, оказывается, думал о том, как бы жениться… Что ж, любовь есть любовь, ничего не попишешь.

– Несколько месяцев? – сказал я. – Я слышал, счет шел на недели.

– Может быть, и так, – сказал Гарри. – С болезнью ведь никогда не знаешь.

– Не могли бы вы подробнее описать… э-э-э… перепалку, виконт Плейфорд? – попросил О’Двайер.

– Э-э-э… ну-у… Скотчер ужасно расстроился.

– Притворился расстроенным, – вмешалась Дорро. – Хотите знать, почему он всегда так заботился о чужом благополучии? Чистое притворство, вот что это было! Эти ничего не видела, но я-то понимала.

– Успокойся, дорогая. Я вовсе не думаю, что…

– Я все видела, Гарри. А ты, как мой муж, не должен сомневаться в моих словах! Джозеф Скотчер был ушлым типом, можешь мне поверить. Это он все подстроил, разыграл как по нотам: прикинулся бессребреником, и ему сразу все принесли на блюдечке с золотой каемочкой. На Эти его притворство действовало как заклинание. Разумеется, он должен был выглядеть расстроенным и даже огорченным после оглашения нового завещания. А что же еще он мог сказать? «Все тип-топ, все идет по плану», что ли? И Майкл Гатеркол одного с ним поля ягода! Вся его верная служба в течение многих лет – одна сплошная корысть, уж можете не сомневаться.

– Дорро, нельзя плохо думать обо всех людях, – сказал Гарри твердо.

– И вовсе не обо всех, Гарри. Взять хотя бы Бригиду Марш. Ей я без тени сомнения доверила бы свою жизнь, не только желудок. Дворецкому, Хаттону, да и этой чертовке Филлис я бы точно доверять не стала, по крайней мере, трижды подумала бы, но Бригида – совсем другое дело. Она – одна на миллион. К тому же я ведь сказала, что Клаудия невиновна. Вот о Рэндле Кимптоне я этого с уверенностью не скажу. Разве мы знаем, какой именно частью состояния семьи Кимптонов он владеет? И я, не колеблясь, скажу, что вполне могу представить себе Рэндла в качестве убийцы. Мои предки, Собриджи, были когда-то крупными землевладельцами. Вы знали об этом, сержант? А вы, мистер Кэтчпул?

Мы молча покачали головами.

– Мой отец ухитрился растратить все, что мы когда-то имели, старый дурень! Гарри имел полное право разорвать нашу помолвку. Будь у него хоть капля здравого смысла…

– И слышать не хочу! – оборвал Гарри. А нам с О’Двайером он заявил: – Рэндл Кимптон никак не мог убить Джозефа Скотчера. Он все время был со мной, Клаудией и Дорро. Мы вместе вышли из столовой, вместе вошли в гостиную. Он выходил оттуда только раз – когда вы, Кэтчпул, позвали его к мистеру Рольфу.

– Но кто знает, что он делал после того, как они с Клаудией поднялись наверх на ночь? – возразила Дорро. – Что мешало ему проскользнуть вниз и убить Скотчера?

– А тебе что мешало сделать то же самое, старушка? – И Гарри широко улыбнулся, словно заработал очко в игре, которую мы затеяли.

– Гарри, ты спятил? Неужели ты в самом деле можешь поверить, что я способна…

– Проломить парню голову дубинкой? Ха! Ничуть! Я только хотел сказать, что, когда ты поднялась наверх, я выходил ненадолго. Пуаро меня просил. Этих нескольких минут тебе вполне могло хватить на то, чтобы сбегать вниз и пришить бедного старину Джозефа. Я, конечно, не считаю, что ты это сделала, просто хочу сказать, что возможностей у тебя было не меньше, чем у Рэндла.

Лицо Дорро исказилось.

– Как мы все это терпим? – прошептала она. – Подозреваем друг друга… словно… словно… – И она стала так быстро и энергично тереть ладонью о ладонь, точно собиралась снять с них кожу. – Я жалею, что столько сейчас наговорила обо всех. Не обращайте на меня внимания, сержант. И вы тоже, мистер Кэтчпул. Конечно, Гарри прав. Рэндл – душка Рэндл!.. О, как ужасно я себя чувствую. Половину всех домашних я только что обвинила в убийстве, а ведь сама ни на грош не верю в их виновность. А мистер Гатеркол – он такой милый, такой здравомыслящий – нет, я, должно быть, ума лишилась, раз думала о нем так плохо. Все дело в том, что я очень боюсь. Я прямо сама не своя от страха. Вы даже не представляете, что такое моя жизнь! Эти – единственная леди Плейфорд, которую так называют и в глаза, и за глаза. Я тоже леди Плейфорд, но разве кто-нибудь когда-нибудь зовет меня так? Куда там! Для всех вокруг я просто старушка Дорро! Я бездетна, а потому не заслуживаю ни внимания, ни уважения. Лиллиоук должен принадлежать нам, мне и Гарри! Это она нарочно все так устроила, чтобы нас унизить! Гаю, проживи он хоть сто лет, и в голову бы не пришло устроить своему сыну такое! Эти его недооценивает – так было всегда. А Гая она просто обвела вокруг пальца… Всё, больше вы от меня слова дурного ни о ком не услышите – у меня слишком доброе сердце, я просто не могу плохо думать о людях, с которыми живу и которых люблю так долго. И, пожалуйста, забудьте все, о чем я вам сейчас говорила. Очень вас прошу.

– Просто невозможно представить, чтобы кто-то в этом доме оказался тайным убийцей, – сказал Гарри.

– И все же кто-то убил Джозефа Скотчера, виконт Плейфорд, – сказал О’Двайер. – Кто-то это сделал, и этот кто-то был в Лиллиоуке прошлой ночью.

По лицу Гарри скользнула тень – призрак гнева, тревоги или еще чего-то, кто знает.

– Да, – вздохнул он наконец. – Как ни крути, а Скотчер был еще жив, когда мы сидели за столом вчера вечером. – И он кивнул, точно подвергая этот неоспоримый факт какой-то своей внутренней проверке. – А потом, всего пару часов спустя, его… короче, его не стало.

– Вот именно, – подтвердил я. – А это значит, что его убил кто-то, находящийся здесь, в этом доме.

– Точно, – согласился Гарри. – Как посмотришь на дело с этой точки зрения, так сразу тянет впасть в меланхолию. Когда с этим будет покончено, нам всем надо будет как следует повеселиться, для бодрости. – И он повернулся к Дорро. – Как тебе моя идея с собакой, милая? Маленькой такой, вроде Принца… или Дюка? В таком доме, как наш, собака просто необходима, иначе тут как-то пустовато. Даже не знаю, почему мать… Впрочем, сейчас она, наверное, слишком занята. А вот когда я был мальчишкой, по дому вечно болталась не одна псина, так другая – так почему бы не сейчас?

Глава 17

Дедовские часы

Следующие два часа О’Двайер и я провели в бесплодных поисках Айрис. Пуаро еще не вернулся из Баллигуртина и не дал нам никаких объяснений, зачем мы ее ищем. Орвилл Рольф не знал ни одной особы по имени Айрис, ни молодой, ни старой; Бригида и Хаттон – тоже.

Но, несмотря на последнее обстоятельство, разговор с двумя старшими слугами поместья Лиллиоук оказался для нас полезен, как никакой другой. Я по справедливости оценил правоту сержанта О’Двайера, когда тот сказал:

– Я почти жалею, что не поговорил с Хаттоном и миссис Марш раньше остальных. Со слов этих двоих у меня сложилась совершенно ясная картина передвижения всех, кто был в поместье вчера вечером.

– Верно – если, конечно, на их свидетельства можно положиться, – сказал я.

– Бригида Марш производит впечатление очень надежного человека. – О’Двайер погладил свой живот. – Если ее слово хотя бы вполовину так же крепко, как ее бульон, то я готов признать ее лучшим свидетелем в мире.

Я ничего не ответил. Бульон, которым накормила нас миссис Марш, возможно, был безупречен, но вот слова… Еще раньше Бригида сказала мне кое-что, чего я так и не понял. Мы повстречались с ней в холле, и она, прищурившись, заявила:

– Я так и знала, что не ошиблась, – вид у вас соответствующий! – Я задал, очевидно, напрашивавшийся вопрос, и она ответила: – Вид человека, который хлещет воду всю ночь напролет! – Она сказала это так, словно обвиняла меня бог весть в каком преступлении – торговле детьми, к примеру, – а потом показала пальцем на свой рот и добавила: – Сухие губы – я отсюда вижу!

И, словно этого было недостаточно, она пустилась в длинный и путаный рассказ о каком-то племяннике, который любил полакомиться леденцами и, доставая их из вазы – семейной реликвии, – уронил эту самую реликвию, а та разбилась на тысячу кусков. Тогда ему пришлось выдумать целую историю насчет вазы – разбитой случайно, – чтобы скрыть от проницательной тетки отвратительное, а главное, умышленное преступление – хищение конфет.

Я не пью по ночам, а потому смысл аналогии, которую она пыталась провести, так и остался для меня тайной; но, прежде чем я успел в этом признаться, она развернулась и затопала назад, в кухню.

– А что вы скажете насчет Хаттона? – спросил я О’Двайера. – Ему вы тоже склонны верить? – Я уже понял, что, если хочешь из него что-то вытянуть, надо спрашивать прямо. Любое утверждение со стороны собеседника вызывало у него лишь одну реакцию – кивок, но стоило задать ему вопрос, и он с готовностью делился своим мнением, как теперь.

– На мой взгляд, инспектор Кэтчпул…

– Зовите меня просто Эдвард.

– Хорошо. Так вот, на мой взгляд, Эдвард, дворецкий не сообщил нам ничего такого, что усилило бы наши подозрения в отношении кого бы то ни было. Тогда как будь он сам убийцей, то наверняка постарался бы бросить на кого-то тень.

– Зато он отметил большое количество уходов и возвращений, – сказал я. – Надо полагать, наблюдать за входной дверью – тоже часть его работы.

И чтобы прояснить картину – прежде всего для себя самого, – я записал все, что рассказал нам о том вечере Хаттон. Опыт работы с Пуаро в Лондоне привил мне вкус к составлению списков. Прочищает мозги, как ничто другое, по-моему.

Что видел Хаттон в ночь убийства:

1. Посреди обеда леди Плейфорд покинула столовую. По всей видимости, сильно расстроенная. Побежала к себе в спальню, закрылась там и, по словам Хаттона, больше в тот вечер не выходила.

2. Затем из столовой вышли Клаудия Плейфорд и Рэндл Кимптон. Сразу за ними – Гарри и Дорро Плейфорд. Все четверо прошли прямиком в гостиную.

3. За ними столовую покинули Майкл Гатеркол и Орвилл Рольф, они тоже вышли вместе. Рольф жаловался на самочувствие. Гатеркол ответил ему, что, отдохнув ночью, тот почувствует себя лучше. Они вместе вошли в гостиную, где только попрощались с остальными, и сразу поднялись наверх. Каждый вошел в свою спальню.

4. Следующими из столовой вышли Эркюль Пуаро и Эдвард Кэтчпул и тут же отправились в сад.

5. Десять минут спустя Гатеркол вышел из своей спальни. Он спустился вниз, надел пальто и покинул дом через черный ход.

6. Минут через десять после ухода Гатеркола из столовой вышли Джозеф Скотчер и Софи Бурлет. Скотчеру, казалось, было не по себе. Софи довезла его в кресле до его комнаты. Устроив его на ночь, она сразу прошла к себе, где надела пальто и тоже вышла в сад.

7. Примерно через четверть часа после ее ухода из сада вернулись Пуаро и Кэтчпул и сразу прошли в гостиную.

8. Примерно без двадцати десять ушел к себе сам Хаттон. Когда старинные часы в холле били десять, он как раз укладывался в постель и бросил взгляд в окно, где увидел Софи Бурлет – она шла через сад по направлению к дому.

9. Десять минут спустя раздался визг. Хаттон набросил халат, вышел из спальни и отправился на звук. В холле он столкнулся с Майклом Гатерколом, который как раз входил в дом через парадную дверь. Вместе они пошли в направлении утренней гостиной, чтобы узнать, отчего такой шум.

– Нельзя исключать из числа подозреваемых Майкла Гатеркола и Софи Бурлет, – сказал О’Двайер. – И он, и она могли сначала убить, потом снова выйти и притвориться, как будто только что вошли.

– А Клаудия Плейфорд? – спросил я. – Бригида Марш клянется, что когда она спешила из крыла для прислуги в утреннюю гостиную, то видела ее с Рэндлом Кимптоном на площадке лестницы, возле кабинета леди Плейфорд, – они спускались вниз, как и все. Непонятно.

– Непонятно что? – спросил О’Двайер.

– Хаттон говорил про часы, которые били в холле, – это напомнило мне о времени, и тут я совсем запутался. Судите сами: Софи Бурлет гуляет в саду. Вот она возвращается в дом – ее видит Хаттон. Войдя, она почти сразу замечает Клаудию Плейфорд: та разбивает дубинкой голову Джозефа Скотчера. Софи поднимает крик. Клаудия бросает дубинку и бежит к площадке лестницы, где ее видит Бригида Марш. Но разве могла Клаудия оказаться на площадке, минуя саму лестницу? По-другому ведь туда никак не попасть.

– Верно, никак, – согласился О’Двайер.

– А между тем Софи продолжает визжать. Наверху Пуаро, я и все остальные распахиваем двери и бежим к той же самой лестнице. Думаю, я прибежал туда первым, но при этом не видел поднимающейся Клаудии Плейфорд, да и на площадке тоже никого не было. И вот вопрос: могла ли Клаудия укрыться в спальне Рэндла Кимптона после того, как Софи начала визжать, и до того, как я распахнул дверь комнаты Орвилла Рольфа и выбежал на площадку?

– Ну и как, могла бы? – с живостью спросил О’Двайер. – Только вы можете ответить на этот вопрос. Или вы хотите сказать, что это невозможно, а значит, она не была внизу и не убивала мистера Скотчера?

– Если я правильно все помню, то… нет. Я бы сказал, что это невозможно. А значит, либо Бригида заблуждается, говоря, что видела Клаудию на площадке лестницы, пока кричала Софи, либо…

– Либо Софи лжет, – закончил О’Двайер.

– Она могла убить Джозефа Скотчера, выйти в сад, чтобы спрятать там одежду, в которой она убивала и которая наверняка была в крови, затем вернуться в дом, позаботившись о том, чтобы ее заметили, а войдя, якобы найти тело и поднять крик, как это сделала бы на ее месте любая невиновная женщина, обнаружившая вдруг труп своего возлюбленного.

– А как насчет Филлис, горничной? – спросил сержант. – Вы знаете, что она была влюблена в мистера Скотчера? Бригида думает, что это она его убила. Так мне и сказала, без обиняков. Признаюсь, ее рассказ о страсти Филлис к безвременно почившему молодому джентльмену впечатлил меня не меньше, чем ее маффины, которые были просто замечательны. Если б Филлис знала, что Скотчер влюблен в Софи, а не в нее, то еще неизвестно, как повернулось бы дело, – слова самой Бригиды. О, эта женщина за словом в карман не лезет. «Это какой же надо быть дурой, чтобы втюриться в человека, который уже одной ногой в могиле, когда в Клонакилти полным-полно здоровых, крепких парней?» И ведь она права! В этой связи мне особенно хотелось бы знать вот что: если Филлис отсутствовала на кухне в то время, когда должна была помогать Бригиде, то где она была? Мистер Хаттон ничего о ней не говорил, как будто она и на глаза ему не попадалась.

– Так давайте найдем ее и спросим, – предложил я.

Глава 18

Безответная любовь

Мы ждали в холле, а Хаттон отправился на поиски Филлис. Наконец они появились: она шла за ним, напряженно ступая и опасливо оглядываясь – ни дать ни взять гладиатор, влекомый на арену. Завидев нас, она встала как вкопанная, шмыгнула носом, переступила с ноги на ногу и заявила:

– Это не я. Ничего плохого я не делала. Ни Джозефу и никому другому!

– Никто вас ни в чем не обвиняет, мисс, – сказал О’Двайер. – Просто мы хотим с вами поговорить, вот и всё.

– Я ни в чем не виновата, – продолжала твердить Филлис. – Чтобы я да кого-нибудь убила? Это кухарка вам сказала, да? Спросите любого, кто меня знает, все вам подтвердят – я не убийца.

– Может быть, поищем для разговора местечко потише? – предложил я.

– Нет. – Филлис даже отпрянула, точно подозревая, что я готовлю для нее ловушку. – У меня дел полно. Или вы думаете, я день-деньской просто так слоняюсь? Спрашивайте, чего вам надо, я отвечу, да и дело с концом. По мне, чем быстрее, тем лучше.

– Вы знаете кого-нибудь по имени Айрис?

– Айрис? – Филлис начала озираться с безумным видом. – Айрис? В жизни ни одной не встречала. Эйлин знала – из Типперери, и Мэвис – она тут работала, в Лиллиоуке, до меня еще. О ком это вы? Что еще за Айрис такая?

– Не важно, – ответил я.

– И не волнуйтесь так, мисс, – сказал О’Двайер. – Мы только хотим узнать, где вы были и что делали в ту ночь, когда бедный мистер Скотчер встретил свою безвременную кончину.

Лицо Филлис скривилось. Она начала всхлипывать и вдруг кучей осела прямо на пол. О’Двайер опустился на корточки рядом с ней.

– Ну, ну, мисс… Вы были неравнодушны к мистеру Скотчеру, верно?

– Я только его одного и любила! Лучше б я умерла вместо него – чес-слово! Пусть меня с ним похоронят!

– Тише, тише, мисс. Вы такая милая молодая леди… Уж наверняка не один славный парень…

– Не говорите так! Не надо! – взвыла Филлис. – Не хочу ни о ком слышать! Повариха мне и так все уши этими другими прожужжала, зудит и зудит целый день! Хотя она права, дура я, дура и есть. Джозеф так славно всегда говорил со мной – просто, по доброте душевной, он ведь со всеми всегда так говорил, это я навоображала… А ведь могла бы и догадаться. Я – служанка, а он – образованный… Только мне хотелось верить, что он может полюбить меня, как я его. А потом я услышала, как он попросил Софи выйти за него, и… и… – Девушка снова залилась слезами.

О’Двайер утешал ее, похлопывая ладонью по спине. Глядя на это, я сразу понял, что он женат. Мой отец тоже всегда так делал, когда хотел успокоить мою мать.

– Вы сказали, что слышали, как Скотчер попросил Софи выйти за него замуж? – спросил я у Филлис.

Она была так расстроена, что и двух слов не могла связать, но ее энергичные кивки нельзя было истолковать двояко.

– Вас ведь не было в столовой, когда Скотчер сделал ей предложение, Филлис. Я был. Сидел за столом, со всеми. А вы вышли из комнаты незадолго до того, как это случилось. Так как вы могли услышать то, что, по вашим словам, вы слышали?

– Подслушивала под дверью, вот как! Но это еще не значит, что я убийца! Конечно, ему лучше жениться на девушке вроде Софи, зачем ему такая, как я, без гроша в кармане…

– Прошу прощения, мисс… – вмешался О’Двайер. – Когда вы подслушивали под дверью, не слышали ли вы, случайно, какие изменения внесла леди Плейфорд в свое завещание?

Филлис потрясла головой.

– Я потом слышала, когда все только об этом и говорили, но как она им объявляла – нет. Я подошла к двери после того, как леди Эти убежала. Вся в слезах, представляете, а ведь она всегда такая спокойная.

– Значит, вы задавали себе вопрос, что ее заставило покинуть гостей и обед? – сказал я.

– Верно. А уж когда я услышала, что они там говорят, я прямо ушам своим не поверила! Джозефу отходило все, что было у леди Эти! Никто этому не обрадовался, а он – меньше всех. И какой тут смысл – взять да и оставить все тому, кто без пяти минут в могиле?

– Никакого, – согласился я с ней.

– А потом я услышала, как Джозеф задал тот вопрос, который разбил мне сердце. Я знала, что Софи ему нравится, – но чтобы настолько? Я же думала, что это на меня он смотрит по-особому. Сколько раз он, бывало, увидит, как я иду через холл, и скажет: «Вот она, Филлис, свет моей жизни». – И девушка, сняв передник, стала промокать им глаза.

– Не все мужчины осмотрительны в своих разговорах с леди, – трезво заметил О’Двайер.

– Филлис, можно задать вам еще один вопрос? – начал я. – Когда вы услышали то, что услышали, вы убежали?

– Да! Мне не хотелось, чтобы меня застали там всю в слезах, да и мистер Кимптон делал всякие гадкие намеки, вот я и убежала.

Мне стало ясно, чьи приглушенные всхлипы и торопливые шаги мы слышали.

– И куда вы направились потом?

– Сначала в кухню, но потом сообразила, что кухарке наверняка будет что мне сказать, а я просто не могла этого вынести. Она бы опять начала попрекать меня моей глупостью и заставлять гулять с ее племянником, Деннисом. У нее, видите ли, планы на меня, а мне ее Деннис не нравится! У него изо рта воняет. Поэтому я пробежала мимо кухни и выскочила через черный ход в сад, а оттуда побежала к реке. Если хотите знать, я сначала думала утопиться. И утопилась бы, да храбрости не хватило. Жалко!

– А что вы стали делать, когда передумали? – спросил я.

– Походила туда-сюда по берегу, потом вернулась в сад. Села в траву у большого пруда, хотела замерзнуть и умереть от простуды.

– Когда вы были в саду, вы слышали разговор двоих мужчин, которые там прогуливались?

– В смысле, вас с мистером Пуаро? – сказала Филлис. – А как же, конечно, слышала.

– Хорошо. Значит, еще одной тайной меньше, – с облегчением сказал я. – И… вы все время плакали?

– Думала, никогда не перестану, – подтвердила Филлис.

– Вы были одна? Видите ли, мы тоже кое-что слышали – сначала кто-то всхлипывал, а потом шептался.

– Это я сама с собой. «Тише, Филлис, ты глупая девочка, перестань», – говорила я себе, но все без толку. Так и не могла остановиться. А потом я услышала, как вы собрались меня искать, и смылась в дом. Сразу пошла к себе, в свою комнату. Там заперла дверь, бросилась на кровать, и плакала, и плакала. А ведь самое плохое тогда еще и не случилось… – Уголки рта Филлис снова поползли вниз, из глаз потекли слезы. – Джозеф тогда еще не умер! Он был жив, а я так горевала из-за того, что он женится на ком-то другом, а теперь… теперь я что угодно бы отдала, лишь бы вернуть его, и пусть женится, на ком хочет…

Я вполне поверил в искренность ее горя и не замедлил высказаться в этом духе, как только девушка нас покинула. О’Двайер сразу со мной согласился.

– Значит, вы склонны вычеркнуть ее из списка?

– Ничего подобного.

– Нет? Но вы же сами сказали…

– Ни о чем не приходится жалеть так глубоко, как о вырвавшемся не ко времени слове – не находите? – сказал я.

И тут же почувствовал себя так, словно впрямую обвинил Филлис в убийстве, хотя единственным моим намерением было не вычеркивать ее раньше времени из списка возможных подозреваемых.

Словно по обязанности, я заявил:

– Конечно, Филлис не убийца. – Хотя никаких подтверждений этому у меня не было.

Глава 19

Две Айрис

Час спустя, так и не найдя Клаудию Плейфорд ни в доме, ни в примыкающей к нему части сада, я решил подняться на самую высокую точку на территории поместья Лиллиоук, которая оказалась к тому же и самой ветреной. Там, на вершине холма, ветер шлифовал кожу, словно наждак. Не знаю почему, но мне вдруг вспомнились слова Филлис о том, что Рэндл Кимптон копировал Скотчера. Я разрывался между двумя предположениями: с одной стороны, Кимптон должен был очень неискусно имитировать Скотчера, чтобы это заметила такая глупышка, как Филлис – а ведь она заметила, – с другой стороны, если бы человек вроде Кимптона взялся кому-то подражать, он сделал бы это куда искуснее.

Да и вообще, они со Скотчером были ничуть не похожи. Более того, в чем-то главном эти двое мужчин были настоящими антиподами. Как мне показалось, главным стремлением Скотчера было всегда, любой ценой, помогать другим лучше думать о самих себе и о жизни в целом, тогда как Кимптон стремился прямо к противоположному – возвышать себя в собственных глазах и тем улучшать свое самочувствие.

Не знаю, сколько я так стоял, погрузившись в размышления, когда позади меня раздался голос: Клаудия.

– Вы меня искали? – спросила она.

– О! – от неожиданности я вздрогнул. Как, черт возьми, она ухитрилась подойти ко мне незаметно? Или она уже была здесь, когда я поднялся? – Да, сержант О’Двайер и я хотели побеседовать с вами.

– Тогда зачем вы прячетесь здесь, где ветер сбивает с ног? Полагаю, вам надо знать, говорила ли Софи Бурлет правду, когда обвиняла меня в том, что я якобы сделала? Вы, разумеется, слышали, как я отвечала на этот вопрос раньше, но вам, конечно, хочется задать мне его лично и проследить, как будет меняться выражение моего лица.

– Да.

Клаудия улыбнулась. Казалось, ей доставляет удовольствие заставлять меня ждать ответа.

– Софи говорит неправду, – сказала она наконец. – Это ложь – если только кто-нибудь другой не надел мое платье, парик и не стоял спиной к Софи все время, пока та смотрела, как он бил Джозефа по голове. Такая возможность не приходила вам в голову?

– Нет. Вам нравился Джозеф Скотчер, мисс Плейфорд?

Она засмеялась:

– Нравился? Вовсе нет. Но я получала от него удовольствие. Я находила его присутствие в нашем доме на редкость занятным. Теперь без него здесь будет совсем тоскливо.

– Вы имеете в виду, что он был талантливым рассказчиком?

– Он по-особому обращался со словами, это верно, но я имела в виду совсем другое – в него были влюблены все, и это было весьма забавно. Филлис пускала над ним слюни, точно слабоумная, Софи обмирала от желания всякий раз, когда он бросал взгляд в ее сторону. Ну и, конечно же, мама. Я с искренним восхищением наблюдала за тем, как Джозеф все это проделал – влюбил их всех в себя и поддерживал иллюзии каждой, сам оставаясь ни чуточки в них не влюбленным. Видите ли, для Джозефа Скотчера знать, что все влюблены в Джозефа Скотчера, было важнее, чем самому испытывать любовь.

– Вы назвали свою мать в числе обожательниц Скотчера, – сказал я. – Хотите сказать, что она испытывала к нему материнские чувства?

– О боже, и вы туда же! Не слушайте вы Дорро с ее теориями. С тех пор как она сама не смогла произвести чадо на свет, дети ей просто мерещатся. Покажите ей вареное яйцо, она вам скажет, что это младенец. Мать, конечно, женщина в годах, но огня в ней еще хоть отбавляй. И Джозефа она любила точно так же, как Филлис или Софи. Конечно, она бы скорее умерла, чем призналась. Она знала, что даме ее возраста полагается испытывать к молодому мужчине материнские чувства, вот и делала вид, будто это они и есть. Не приличия ради, разумеется – мать плюет на любые условности, – просто ей не хотелось стать всеобщим посмешищем. Она ведь очень гордая женщина. – Клаудия прищурилась. – Вижу, я вас не убедила.

– Ну…

– Вы, конечно, заметили, что я люблю ее меньше, чем дочери положено любить свою мать, а потому наверняка спрашиваете себя сейчас, уж не пользуюсь ли я возможностью сказать гадость. Что ж, на вашем месте я бы и сама так решила. Но, уверяю вас, вы заблуждаетесь – просто я здраво оцениваю факты. Возможно, я буду жестока к маме потом, – мне это приятно, не скрою, к тому же она это заслужила, – но сейчас я просто помогаю вам понять истинное положение вещей. Мать была отчаянно влюблена в Джозефа. Иначе зачем ей менять завещание и оставлять ему все до последнего пенни? Человеку, который должен был вскоре скончаться от брайтовой болезни почек.

– Скотчер нисколько этому не обрадовался, – напомнил я. – Скорее, разволновался.

Клаудия издала нетерпеливый звук.

– Да, он притворился, будто он в ужасе, но это была часть его обычного притворства. Да и вообще, что ему, по-вашему, было делать: вскочить с места и кричать «Ура, наконец-то я буду чертовски богат!»?

– Но он мог разбогатеть лишь в том случае, если б леди Плейфорд скончалась раньше него, да и тогда наслаждаться богатством ему пришлось бы всего несколько недель или месяцев.

Клаудия расхохоталась:

– Так все-таки недель или месяцев? Вы, наверное, эксперт по болезни Брайта?

– Вовсе нет.

– Вот видите.

– Огорчение Скотчера, которое вы называете притворным, показалось мне ничуть не менее натуральным, чем огорчение любого человека, которое мне доводилось видеть в жизни, – сказал я.

– Разумеется, – согласилась Клаудия. – Вот почему мне жаль, что его больше нет с нами. Джозеф был волшебник!

– Хотите сказать, лгать было для него второй натурой?

– О нет, все не так просто. Ложь для всех – вторая натура… О, взгляните-ка – месье Пуаро здесь.

Я пригляделся: сквозь заросли боярышника сверху можно было различить поворот подъездной аллеи. Клаудия не ошиблась: Пуаро, инспектор Конри и Софи Бурлет вернулись из Баллигуртина.

– Джозеф действительно был настоящим чудом, – продолжала Клаудия. – Он околдовывал людей одними словами. Будь он сейчас здесь, в считаные минуты убедил бы вас в том, что вы не полицейский из Скотленд-Ярда, а, скажем, укротитель львов, сбежавший из бродячего цирка. Неудивительно, что мать влюбилась в него без памяти. Она ведь тоже живет в мире слов, знаете. А до Джозефа она не встречала никого, кто управлялся бы с ними так ловко, ей под стать.

– Вы знаете женщину по имени Айрис? – спросил я.

– Айрис Гиллоу? – тут же ответила она. – Или Айрис Морфет?

Я захлопал глазами.

– Вы знаете целых двух Айрис! До сих пор никто не мог назвать мне и одной…

– Значит, вы еще не спрашивали у Рэндла? – сказала Клаудия.

– Нет, пока нет.

– Понятно… Айрис Морфет и Айрис Гиллоу – одно лицо. Была одно лицо. Она умерла. Рэндл вам о ней расскажет. Я тоже могла бы, но это его история. И вы должны услышать ее от него самого. Смотрите, а вот и он! – Ее голос прозвучал так, словно сам Спаситель сходил к нам с небес, не более и не менее. Кимптон был еще далеко, но Клаудия, лишь завидев его фигуру, уже едва не прыгала от счастья.

– Что вы обо мне сейчас подумали? – Она взглянула на меня с подозрением. – Может быть, вам трудно поверить в то, что я действительно люблю Рэндла, видя, как я насмехаюсь над людьми и поношу их?

– Мне совсем нетрудно поверить, что вы любите его ровно настолько, насколько считаете нужным показать. Это заметно. Полагаю…

Клаудия склонила голову набок и почти улыбнулась.

– Вы что-то еще хотите спросить?

– Да, при нашей первой встрече вы упомянули, что доктор Кимптон завоевал вашу привязанность дважды.

– Да. А это не так легко.

– Могу себе представить.

– Ему и в первый раз понадобились годы. Я знала, что рано или поздно приму его ухаживания – ведь я обожала его с той минуты, как впервые услышала, – но мне не хотелось сдаваться слишком быстро; я боялась, что такая готовность с моей стороны может охладить его пыл. А пыл Рэндла – такого умного и целеустремленного мужчины – производит большое впечатление, особенно когда он вкладывает его без остатка в кампанию по завоеванию меня. – Ее улыбка погасла, сменившись более привычным выражением. – Разумеется, я должна была позволить ему добиться своего, и я позволила. Как вдруг пять – нет, почти шесть лет тому назад его поведение со мной заметно изменилось. Казалось, он утратил уверенность в себе – это было омерзительно! Уверенность в себе – основа основ характера такого человека, как Рэндл. Его душа. Без уверенности он не был мне нужен – для меня он как будто перестал быть собой, – и я обратилась к нему с прямым вопросом. «Что произошло?» – спросила я. Он сознался, что не уверен, хочет ли еще на мне жениться. Сомнения! – Клаудия помахала перед моим носом рукой с бриллиантом на пальце. – Тогда я сняла вот это и швырнула ему. И, разумеется, сказала, что не хочу его больше видеть, никогда, до самой моей смерти. И прямо на следующий день увидела его под моим окном. Не, не здесь, не в Лиллиоуке. Я тогда жила в Оксфорде. Кстати, я была одной из первых женщин-студенток этого университета – полагаю, об этом вам никто не говорил? Еще бы; кого, кроме меня, волнуют мои достижения… Итак, я вернулась сюда, скрываясь от Рэндла – он страшно переживал и раскаивался в своем минутном сомнении. «Ну, ну, – подумала я тогда. – Я помогу тебе раскаяться так глубоко, как тебе и не снилось». Это было, когда я только приехала в Лиллиоук. Но Рэндла это не остановило. Он то и дело заявлялся сюда, путался у меня под ногами в гостиной, рыдал и просил прощения, потрясая перед моим носом этим бриллиантом, словно неким амулетом, с помощью которого он надеялся меня околдовать.

Клаудия взглянула на кольцо.

– Жалкое было зрелище. Он был жалок, я так и сказала ему. И вообще, вела себя с ним так грубо и гадко, что он разозлился и стал вести себя как агрессор, настаивая на том, что я зачахну и умру без его любви. Заявил, что мне придется вернуться к нему, ведь он задушит всякого, на кого падет мой выбор. Вот тогда-то, когда он перестал распускать передо мной слюни, а начал диктовать условия, мое сердце смягчилось. Он твердил, что я все равно выйду за него, хочу я того или нет. И я с удивлением поняла, что скорее хочу, чем нет. Рэндл восхитителен, когда свиреп, а я еще никогда не видела его более разъяренным, чем тогда.

Обмен любезностями такого рода, как она описывала, вовсе не казался мне проявлением любви, но мне хватило такта промолчать.

– Значит, вы его простили и заключили вторую помолвку?

– Несколько лет я заставляла его терпеть все муки ада и наконец, да, согласилась. Но его страдания еще не прекращены, о нет. Я пока отказываюсь назвать дату нашей свадьбы. Возможно, что и никогда не назову. В конце концов, разве обязательно в наши дни жениться? – Клаудия рассмеялась, видя мое замешательство, которое я даже не пытался скрыть.

Нимало не заботясь, одобряю я ее или нет, она продолжала:

– Получать удовольствие можно и не будучи замужем, любовь от этого только острее, к тому же изнашивается не так быстро. А еще мы с Рэндлом не можем пожениться, пока я не решу, где нам жить. То есть бо́льшую часть времени – понятно, что дом у нас будет не один. Рэндл ждет не дождется того дня, когда он сможет вырваться из Оксфорда. Он говорит, что найдет работу в графстве Корк и будет жить со мной в Лиллиоуке, но мне как раз нравится Оксфорд. Там, по крайней мере, всегда можно найти себе занятие поинтереснее, чем считать овец и проплывающие облака. А можно попробовать и Лондон – вот это было бы восхитительно! Вам нравится жить в Лондоне?.. Дорогой! Наконец-то!

– Здравствуй, божественное создание. – Кимптон широкими шагами подошел к нам. – Как бы я хотел остаться здесь, с тобой, и провести день, покрывая твое лицо поцелуями… Но не могу. Кэтчпул, поторопитесь, – вас ждут.

– Кто? – спросил я. Что-то в его тоне сразу заставило меня поверить, что дело важное.

– Я, хотя точнее было бы сказать – Джозеф Скотчер. Пуаро, Конри и О’Двайер уже в утренней гостиной – или будут там, когда мы придем.

– В утренней гостиной? – повторил я.

– Да. – Кимптон повернулся на каблуках. Я заспешил вслед за ним к дому.

– Скажите мне спасибо за то, что вас пригласили, – бросил он мне через плечо. – Это надутое насекомое Конри всеми силами старался убедить меня не рассказывать вам и Пуаро мою новость, а говорить только с ним и его полоумным прихлебателем. Я сказал ему: хотите услышать то, что я имею сообщить, – зовите Пуаро и Кэтчпула. Какой смысл распинаться перед аудиторией, где нет приличных мозгов?

– Перед какой аудиторией? Кимптон, о чем вы?

– О чем? Да об убийстве Джозефа Скотчера, разумеется, – сказал он. – Вы сильно заблуждаетесь на его счет – все вы, детективы. Очень сильно заблуждаетесь – и я вам сейчас это докажу.

Глава 20

Причина смерти

Тела Скотчера уже не было в утренней гостиной. Скорее всего, его перевезли в ближайший морг, но когда я спросил об этом инспектора Конри, он ограничился кратким «увезли». После того как Кимптон вынудил его разбавить их маленький междусобойчик мною и Пуаро, инспектор решил мстить, утаивая от нас как можно больше обыденной информации, чем сильно напомнил мне Хаттона, – та же болезнь, только в более опасной, вирулентной, так сказать, форме.

Хотя Скотчера уже увезли, в комнате по-прежнему стояло его кресло, одинокое и заброшенное в отсутствие хозяина. Кровавое пятно на восточном ковре отмечало место, где лежала его голова, вернее, то, что от нее осталось.

Пуаро, инспектор Конри и сержант О’Двайер сидели на стульях подальше от пятна, напряженные, как зрители в ожидании шоу.

– Уверен, что знаю, о чем пойдет речь, – заявил Конри, едва мы с Кимптоном вошли. – И даю вам разрешение говорить на эту тему, доктор Кимптон. Пуаро, Кэтчпул, надеюсь, я могу положиться на вашу профессиональную сдержанность.

Наступив прямо на пятно, Рэндл приблизился к креслу Скотчера и положил на него руку.

– «Я на земле громадной, как на троне, // Теперь сижу со скорбию моей. // Скажи царям, чтоб шли к нему с поклоном!»[16] – пробормотал он.

– Цитата из «Короля Джона»? – поинтересовался Пуаро.

– Разумеется, старина, что еще я мог бы цитировать в такой момент?

– Значит, кресло Скотчера для вас трон?

– Не совсем. Не все следует понимать буквально. Ха! – Глаза Кимптона сверкнули, словно подчеркивая иронию сказанного. – Подумать только, и это говорю я!

– Но ведь Джозеф Скотчер и был в ваших глазах королем – повелителем Лиллиоука? – настаивал Пуаро.

Кимптон едва заметно улыбнулся.

– Наследник королевства Эти, да. Монарх в ожидании престола… А что, мне нравится! Вы правы, Пуаро. Наше небольшое происшествие вполне можно считать случаем цареубийства, хотя в газетах такого, конечно, не напишут.

– Интересно, каким подданным короля Джозефа были бы вы, лояльным или не очень, – подумал Пуаро вслух.

– Долой праздное любопытство, вы, старый корень. Развлекайтесь своими психологическими измышлениями сами. Какой от них вред? А я буду говорить о вещах более приземленных.

– Вот и давайте перейдем к делу, – вставил инспектор Конри.

– Согласен. Итак, вот пятно – взгляните. Не кажется ли оно вам необычным?

– Можете сколько угодно упрекать меня в пессимизме, – произнес О’Двайер, – но мне почему-то кажется, что с ковра его уже не вывести. Придется леди Плейфорд покупать новый.

– О’Двайер, помолчите, – рявкнул Конри.

– О, конечно, – откликнулся сержант с такой готовностью, словно «помолчать» значилось неизменным номером вторым в любом списке его дел.

– У кого-нибудь есть иные соображения? – Кимптон смотрел на меня и на Пуаро. – Хотите подсказку? Ладно, слушайте. Я готов голову дать на отсечение, что это пятно слишком мало для того убийства, с которым мы якобы имеем дело. В него поверили все, кроме меня. Я же усомнился сразу, как только увидел Скотчера лежащим здесь, на этом ковре. Но лишь когда тело унесли, мое сомнение превратилось в уверенность.

– Уверенность в чем? – переспросил Пуаро.

– В том, что Скотчер умер не от удара дубинкой по голове. Да, кто-то действительно размозжил ему череп, но умер он не от этого. Он был уже мертв, когда его били.

– Вот так раз, – тихонько сказал О’Двайер.

– Рискну предположить, что к тому моменту, когда ему нанесли первый удар, он был мертв уже около часа, – сказал Кимптон. – Сержант О’Двайер, разве полицейский врач не сказал вам ничего похожего? Я видел, вы с ним разговаривали. Честно говоря, мне трудно поверить, чтобы человек медицинской профессии мог упустить столь очевидное обстоятельство.

– Доктору Клаудеру не пристало делать какие-либо заявления прежде, чем он проведет вскрытие, – отрезал Конри. Очевидное стремление Кимптона присвоить себе главную роль в расследовании сильно испортило настроение инспектору. – Я не велел ему думать. Предстоит дознание, и поскольку вердикт последнего нам неведом, то нечего и пытаться его предвосхитить, это неприлично.

– Неприлично? – Кимптон громко захохотал, услышав столь комический довод. – Какая чушь – если, конечно, вы не намерены ставить палки в колеса собственному расследованию, инспектор.

Он обошел кресло кругом, встал лицом к Пуаро и сказал:

– Если б Скотчер умер от удара палкой по голове, здесь было бы вдвое больше крови, чем мы видим.

– Может быть, вы хотите сказать, что мистер Скотчер скончался от своей болезни, а убийца пришел его убивать, не зная, что он и так уже умер? – предположил О’Двайер. – Если так – а я буду последним, кто станет отрицать, что странные вещи случаются, причем не так редко, как мы считаем, – то тогда…

– Я уверен, что Скотчер умер не от болезни, – перебил его Кимптон. – Пуаро, вы хорошо помните, что мы видели здесь в ночь убийства? Мы все спустились сюда по лестнице, и нашим глазам предстало страшное зрелище. Скотчера долго били по голове. От черепа почти ничего не осталось, он был полностью разрушен, припоминаете?

– Нижняя часть лица была еще невредима, – сказал я. – Рот искажала ужасная гримаса боли.

– Полный балл, Кэтчпул, – сказал Кимптон. – Я рад, что вы вспомнили про гримасу.

– Mon Dieu, – прошептал Пуаро. – Как я был глуп – как слеп…

– В этом, джентльмены, и состоит моя догадка, – сказал Кимптон. – В ее основе лежат некоторые наблюдения, сделанные мной как врачом-патологоанатомом. Мне не раз доводилось вскрывать тела людей, умерших подозрительной смертью, и писать о них заключения для полиции. Помню один такой случай – убийство, – когда причиной смерти стало отравление. Стрихнином.

Инспектор Конри вскочил со стула, багровый в лице.

– Прекратите это немедленно. Кто здесь главный, я или…

– Жертва отравления стрихнином умирает с жуткой ухмылкой на лице, – произнес Пуаро, не обратив на Конри ровно никакого внимания, точно тот рта не раскрыл. – А я об этом даже не подумал… Je suis imbecile![17]

– Действительно, стрихнин приводит к спазму лицевых мышц, – сказал Кимптон. – Это называют гримасой смерти. А еще говорят, что при отравлении стрихнином люди умирают в жутких конвульсиях, причем спина выгибается так, что голова и ноги рядом упираются в пол. Преувеличение, конечно, но все же доля правды тут есть.

– Тело Скотчера лежало в противоестественном положении, – сказал Пуаро. – Все сходится: выгнутая спина, ухмылка… Я пристыжен тем, что сразу не увидел, что здесь случилось.

– Я тоже не увидел, а ведь я врач, – сказал Кимптон. – Только когда тело увезли и я смог ближе взглянуть на пятно, мои подозрения начали обретать форму.

– Идемте, О’Двайер, – сказал Конри. – Нам с вами не пристало участвовать в этом сомнительном упражнении. – И он строевым шагом вышел из комнаты, укрепив предварительно подбородок в галстучном узле. О’Двайер беспомощно пожал плечами и вышел за ним следом.

– Велите проверить все жидкости в комнате Скотчера, – бросил ему вслед Кимптон. Пуаро и мне он сказал: – Непереносимый болван! Что бы сержанту О’Двайеру не потерять однажды терпение и не раскроить своему начальнику голову топором, а? Будем надеяться, рано или поздно это случится. Ну, ладно, зато теперь мы можем поговорить на свободе… Итак, Скотчер. На дознании нам сообщат, что он умер в результате отравления стрихнином. Однако никто ни слова не скажет нам о том, зачем кому-то понадобилось колотить его палкой по голове уже посмертно. Довольно нерациональная трата времени и сил, по-моему, – убивать того, кто уже и так умер. Ваши соображения, Пуаро? Иначе выскажусь я, если вы не возражаете.

– Мне интересно послушать вас, месье.

Кимптон улыбнулся:

– Обещайте не ловить меня на слове, если я ошибусь.

– Разумеется. Даже Эркюль Пуаро ошибается, хотя и очень редко.

Кимптон подошел к окну и выглянул наружу.

– Думаю, что наша преступница с дубинкой – это Софи Бурлет, – сказал он. – Только так можно объяснить ее горячее желание свалить вину на Клаудию. Наверное, она считала, что сможет обмануть медицинского эксперта. Предположила, что, увидев мозги и кровь на полу, любой врач сочтет причину смерти очевидной и не будет проводить вскрытие. Но тут она ошиблась – непростительная наивность с ее стороны. Как сиделка, обладающая минимумом медицинских знаний, она не должна была оставлять неповрежденной нижнюю часть лица Скотчера. Стрихниновая гримаса – довольно известный феномен.

– А зачем ей вводить кого-то в заблуждение касательно причин смерти? – спросил я.

– Потому… – начал Кимптон, вздохнув так, словно я задал идиотский вопрос, ответ на который был ясен как божий день, – что всякий в этом доме знает – Софи отвечает за все лекарства Скотчера и вообще за все, что он принимает внутрь. Кому, как не ей, было бы легче легкого отправить его на тот свет, добавив в один из его пузырьков чего-нибудь эдакого? А значит, умри он и возникни у кого-то подозрение в том, что его отравили, в убийстве тут же обвинили бы ее. Только у Софи была такая возможность, и не одна.

– То есть, по-вашему, Софи Бурлет сделала две вещи, чтобы отвести от себя подозрение, – сказал Пуаро. – Сначала она разбила Скотчеру голову дубинкой, чтобы скрыть следы истинной причины смерти, которые сразу выдали бы ее как наиболее вероятную убийцу. А затем приняла дополнительную меру предосторожности, свалив все на мадемуазель Клаудию.

– Именно так, – сказал Кимптон.

– Но Софи утверждает, что не только видела, но и слышала кое-что, – возразил ему Пуаро.

– Что она могла слышать?

– Oui. Разговор между мадемуазель Клаудией и мистером Скотчером, который состоялся непосредственно перед тем, как она нанесла ему удар.

У Кимптона вырвался тяжкий вздох.

– Явная ложь, учитывая, что Скотчер был уже мертв. Продолжайте же, Пуаро.

– Софи клянется, что слышала, как мистер Скотчер молил пощадить его, а мадемуазель Клаудия отвечала: «Это тебе за Айрис».

– Айрис? – Кимптон стремительно обернулся. – Айрис Гиллоу?

То же самое имя назвала мне и Клаудия Плейфорд. Кто же это?

– Я не знаю, о какой Айрис шла речь, и Софи Бурлет тоже не знает, – ответил Пуаро.

– Что еще она слышала? – спросил Кимптон.

– Точно она не помнит. Что-то вроде «это тебе за Айрис». И еще: «Но Айрис не хватило сил. Она позволила тебе жить, а ты убил ее». Или что-то вроде. Вам это о чем-то говорит, доктор Кимптон? Кто это – Айрис Гиллоу?

Кимптон опустился в кресло и уронил голову на руки.

– Я все вам расскажу, только, пожалуйста… дайте мне возможность собраться с мыслями, – прошептал он. – Айрис. Сколько лет прошло… Но это невозможно! – Впервые Рэндл показался мне взволнованным и неуверенным. – Клаудия была со мной наверху. Кого бы ни слышала внизу Софи Бурлет, это не могла быть она. Значит, там был еще кто-то.

Пуаро разгладил усы большим и указательным пальцами правой ладони.

– То есть вы не считаете, что Софи лгала, когда говорила, что слышала это? Но если она способна отравить одного человека и тут же свалить вину на другого, то почему бы ей не солгать в такой мелочи?

– В словах, которые она слышала, есть крупица правды, – мрачно сказал Кимптон. Но тут же, словно встряхнувшись, уже совсем другим тоном добавил: – Хотя это еще ничего не значит. Лучшая ложь всегда похожа на правду.

Я давно ждал удачного момента, чтобы задать вопрос, который не давал мне покоя. И вот, кажется, дождался.

– Доктор Кимптон, если ваши подозрения в отношении Софи Бурлет верны, то зачем ей было оставлять нетронутой нижнюю часть лица Скотчера?

– Скорее всего, она намеревалась стереть с него стрихниновую ухмылку, но что-то ей помешало, – сказал Кимптон. – Быть может, она услышала шаги и поняла, что у нее меньше времени для постановки мизансцены, чем она надеялась?

– Возможно, – согласился Пуаро. – Однако главная беда в том, что на данном этапе расследования нельзя отбросить никакую возможность. Доктор Кимптон, если вы считаете, что Софи Бурлет могла убить Джозефа Скотчера, то, прошу вас, скажите, какой у нее был мотив?

– Мотив? – Кимптон фыркнул, точно обсуждение столь низменного предмета, как мотив, было недостойно его внимания.

– Да, мотив. Скотчер сделал ей предложение в тот самый вечер. Зачем же ей было убивать человека, которого она любила и который и так скоро должен был умереть от болезни?

– Я не знаю, и мне плевать, – отвечал Кимптон. – Сначала заставьте ее признаться, а там она сама расскажет вам, зачем ей это понадобилось. Мотив! Вы по-прежнему пребываете в ложном заблуждении, Пуаро, будто поступки человеческих существ поддаются рациональному истолкованию.

– Да, месье.

– А между тем никакой рациональности нет. Логики в поступках не существует. Я – живое тому подтверждение: я пытаюсь уличить Софи Бурлет во лжи и в то же время, неизвестно почему, верю, что ее слова об Айрис – правда. А ведь я куда более рациональный человек, чем многие, смею вас заверить.

– Кто это – Айрис Гиллоу? – спросил я.

Губы Кимптона сжались в тонкую линию.

– Мне очень хочется рассказать вам о ней. И я расскажу – сразу после дознания.

– Почему же не сейчас? – спросил Пуаро.

– Так будет проще, – сказал Кимптон. Он повернулся, чтобы уйти, но остановился в дверях. – Вас ждет сюрприз, джентльмены. Большой сюрприз.

– Под сюрпризом вы понимаете отравление как причину смерти? – спросил я.

– Нет. Под сюрпризом я понимаю нечто совсем другое. Но пока промолчу – вдруг я все-таки ошибаюсь. Хотя вряд ли.

С этими словами Рэндл Кимптон покинул комнату.

Глава 21

Тайна открытого гроба

Утром, после завтрака, Пуаро выразил желание поговорить со мной наедине и предложил прогуляться с ним вдоль реки. Я, по глупости, решил, что мы пойдем туда пешком, но оказалось, что мой спутник вовсе не имел в виду ничего подобного. На берег Арджидина нас должен был отвезти автомобиль, Хаттон уже обо всем позаботился, и меньше чем через час мы будем там.

В назначенное время появился водитель, и мы заняли места в салоне автомобиля. Наш путь оказался непрямым: сначала мы ехали подъездной аллеей, которая петляла, как только могла, а потом и вовсе свернула не в ту сторону, скорее уводя нас от цели нашего путешествия, нежели приближая к ней, хотя пешком от крыльца дома леди Плейфорд до реки можно было дойти за несколько минут. Видя, как обстоит дело, я решил не терять времени даром и сказал Пуаро:

– Вряд ли убийство Джозефа Скотчера как-то связано с новым завещанием. Ведь о нем стало известно только за обедом. А яд в один из его флаконов с лекарствами налили раньше.

– Стрихнин не обязательно был в его лекарстве, mon ami. Он мог оказаться и в его тарелке с супом. Мы не знаем.

– Пусть так, но суп все равно съели раньше, чем леди Плейфорд сообщила свою новость… Нет, мотив наверняка был иной. Если, конечно, убийца не Гатеркол и не сама леди Плейфорд. Никто, кроме них, не знал условий нового завещания до обеда. И вот еще над чем надо подумать: теперь мы уже не можем быть уверены в том, что Орвилл Рольф вне подозрений. Он так же легко может оказаться убийцей, как и любой другой. Больше того, именно он первым заговорил об отравлении. Тема яда присутствовала в его сознании, вот что интересно.

Пуаро улыбнулся.

– Все, что вы сейчас сказали, я уже обдумал, – произнес он, видимо желая сказать мне комплимент. – Но вы совершенно упустили из виду главную загадку этого дела.

– Какую же?

Пуаро показал, что не желает говорить об этом, пока мы не останемся одни, так что конец пути мы проделали в молчании.

Наконец мы прибыли.

– Арджидин, жентмены, – сказал шофер, поворачиваясь к нам и кладя локоть на спинку сиденья. – Пешком дорога короче вчетверо. Мне подождать тута?

Поблагодарив его, мы вышли из машины на берег, где дул сильный ветер. Вода в реке была серой и громко журчала, точно от беспокойства. Я сделал попытку пройтись, но ветер скоро вынудил меня оставить мою затею. Пуаро стоял на одном месте и сосредоточенно смотрел в воду. Так, судя по всему, он представлял себе прогулку.

– Задумайтесь над тем, что сообщил нам Орвилл Рольф, Кэтчпул, – спор о похоронах, который он подслушал, и о том, каким должен быть гроб: открытым или закрытым. Конечно, он мог все это придумать потом, когда был сам не свой, страдая от боли, или просто солгать нам, но я так не думаю. Слишком много совпадений.

– Не понимаю. О каких совпадениях вы говорите?

Маленький бельгиец просиял, когда я признался, что не понимаю его, – в точности, как когда я слово в слово повторил его мысли. Мог бы и определиться уже, каким я нравлюсь ему больше – тупым или умным.

– Джозеф Скотчер умер от яда, – продолжал он. – Зачем же еще бить его дубинкой по голове до полного уничтожения черепа? Например, затем, чтобы, как сказал Кимптон, отвести подозрение от истинного виновника, то есть от Софи Бурлет, из чьих рук секретарь принимал все свои лекарства. Bien sыr, c’est possible, mais…[18] Мне по душе иная возможность.

– Кажется, я понимаю, к чему вы клоните. Когда человек умирает от яда, то его лицо и голова в полном порядке и ничто не мешает похоронить его в открытом гробу. Орвилл Рольф сам так сказал, когда корчился в агонии, думая, что его отравили. И наоборот, если голова человека разбита, как яйцо всмятку, то единственным приемлемым выходом становится гроб закрытый.

– Prйcisйment![19] А Орвилл Рольф ясно слышал, как мужчина сказал – гроб должен быть открыт, и никаких гвоздей. А женщина спорила. Теперь-то вы понимаете, как одно сходится с другим?

– Да. Да, теперь я понимаю. Вот почему женщина – возможно, Клаудия Плейфорд – взяла дубинку и разбила ею голову уже мертвого Скотчера. Она не хотела, чтобы его похоронили в открытом гробу.

Лицо Пуаро приняло отрешенное и задумчивое выражение.

– Помните, как мы гуляли с вами в саду после обеда? – спросил он. – Мы тогда еще задавались вопросом: а что, если леди Плейфорд подозревает кого-то из детей в желании убить ее?

– Очень хорошо помню, – отвечал я.

– Давайте построим теперь иной вариант той же гипотезы. Что, если леди Плейфорд знала, что ее сын, или дочь, или оба вместе задумали убить Джозефа Скотчера или иным образом лишить его жизни? Тогда становится понятным, почему она изменила завещание. Она устроила настоящее шоу, лишив родных детей наследства и передав все Джозефу Скотчеру. Причем в присутствии двух юристов, полицейского из Скотленд-Ярда и прославленного Эркюля Пуаро! – Он даже вскинул руки, говоря это. Я невольно улыбнулся, представив, как речка Арджидин вдруг усмиряет свой пенистый бег, преисполнившись почтения к Пуаро и его величию.

– Все это делает необъяснимые прежде действия леди Плейфорд абсолютно понятными и рациональными. – Бельгиец заходил по берегу реки туда-сюда – крошечными шажками, два шага в одну сторону, два – в другую. Я попытался следовать за ним, но у меня закружилась голова и чуть не заплелись ноги, и я остановился. – Джозеф Скотчер умрет раньше, чем успеет получить наследство, леди Плейфорд это знает, – продолжал он. – Так зачем ей вообще пересматривать свое завещание? Возможно, все дело в том, что она хочет дать своим детям весомый предлог совершить убийство прямо сейчас, в присутствии законников, полицейского и эксперта по распутыванию преступлений? Гарри и Клаудия Плейфорд внезапно оказываются в весьма щекотливом положении. Если они все же приведут в исполнение свой план и убьют Скотчера, то сразу окажутся главными подозреваемыми, ведь новое завещание матери дает им мотив, да еще какой! То же можно сказать и о Дорро Плейфорд, а также, с некоторой натяжкой, о Рэндле Кимптоне.

– Разве леди Плейфорд не могла просто позвать местную полицию и сказать: «У меня есть основания подозревать, что мой сын и моя дочь замышляют убийство моего секретаря»?

– Думаю, что нет, не могла. Не имея неопровержимых улик, разве она рискнула бы на такое обвинение? А вот опутать Гарри и Клаудию по рукам и ногам неоспоримым мотивом, да еще в присутствии других людей, – поступок куда более тонкий.

– Но, как оказалось, неэффективный, – напомнил я. – Джозеф Скотчер ведь мертв, не забывайте. А главное, зачем Гарри, или Клаудии, или кому-то еще рисковать собственной шеей, отправляя на тот свет секретаря, который, как всем хорошо известно, и так скоро умрет от неизлечимой болезни почек? И откуда такое небезразличие, в каком гробу его похоронить – в открытом или в закрытом?

Пуаро повернулся к реке спиной и пошел туда, где нас ждала машина. Он озабоченно возился на сиденье, когда я минутой позже опустился с ним рядом. И только когда машина уже повезла нас назад, к Лиллиоуку, он еле слышно сказал:

– Только узнав тайну открытого гроба, мы поймем, что здесь случилось.

Глава 22

В оранжерее

В доме меня уже поджидал Хаттон, с сообщением.

– Мистер Гатеркол ждет вас в оранжерее, сэр.

Интересно, сохранит ли он привычку говорить так же ясно и понятно, когда тайна убийства Скотчера будет раскрыта, подумал я. Но тут же испугался, что она может навсегда остаться тайной, и спросил себя, разделяет ли Пуаро мои опасения.

– В оранжерее? – переспросил я. Я даже не знал, что в Лиллиоуке есть оранжерея, и уж тем более не знал, как туда пройти, о чем тут же и сказал прямо. Надо же Гатерколу было выбрать такое странное место…

– Следуйте за мной, сэр, – сказал Хаттон, демонстрируя тем самым, что трагические события в доме оказали благотворное влияние на его способность не только связно говорить, но и показывать комнаты.

Оранжерея оказалась просторной деревянной пристройкой, в которой росли лимонные и апельсиновые деревца. Снаружи дул ветер, стояло ненастье, а здесь все цвело и благоухало. Жара, показавшаяся мне сначала приятной, через несколько секунд сделалась почти невыносимой; когда я увидел Гатеркола, тот промокал лоб носовым платком.

– Вы слышали, что дознание по делу об убийстве Скотчера назначено на среду? – спросил он.

– Нет. Кто вам сказал?

– О’Двайер.

– И… вас это беспокоит? – Хотя это и так было очевидно. Гатерколу, судя по всему, было очень не по себе, и не только из-за жары, как мне.

– Инспектор Конри настаивает, чтобы никто из нас не покидал Лиллиоук, – продолжал он. – Но это как-то нездорово – сидеть всем под одной крышей после того, что случилось. И небезопасно. Я боюсь, что… – Он умолк и покачал головой.

Я решил быть смелым.

– Вы боитесь, что на дознании выйдет наружу правда об отравлении? Вы не рассчитывали на то, что это случится так скоро? – Вот так, не в бровь, а в глаз. Конри, если бы он мог сейчас меня услышать, был бы взбешен.

Гатеркол смутился. Причем до такой степени, что, кажется, забыл даже о волнении. А я про себя подумал: «Если Скотчера и впрямь отравили, то явно не Гатеркол».

– Что вы такое говорите? – заговорил он. – Или вы хотите сказать, что Скотчера не только ударили дубинкой по голове, но еще и дали ему яд? Ну, это уж совсем невероятно!

– Да, звучит сомнительно. Людей действительно редко убивают дважды. – Я улыбнулся. – Тут еще ничего пока не ясно. Подождем дознания, тогда увидим. Но ведь вы хотели мне что-то сказать? Хаттон дал мне понять…

– Да. Я хотел с вами поговорить. Мне надо сказать вам кое-что, причем как можно скорее.

– Могу я спросить, почему вы хотите поговорить именно со мной? – спросил я. – Разве не лучше было бы обратиться к инспектору Конри или сержанту О’Двайеру?

Гатеркол посмотрел на меня пронзительным взглядом.

– Только не для меня. Я бы не хотел, чтобы вы сочли меня лжецом, Кэтчпул. Есть некие обстоятельства, причем весьма значительные, которые могут иметь прямое отношение к этому делу. К вам никто больше не обращался?

– Кого вы имеете в виду? С чем обращался?

Адвокат, похоже, даже не услышал моего вопроса.

– Хотя, возможно, лучше нам поговорить после дознания, – сказал он. – Видите ли, я ничего наверняка не знаю. Но, насколько понимаю, я и потом могу ничего не узнать.

– Пожалуйста, объясните, что вас так тревожит, – ободрил его я. – Я помогу вам, если это в моих силах.

Итак, теперь уже двое обещали после дознания пролить новый свет на это дело: Гатеркол и Кимптон. Это показалось мне примечательным. К тому же я считал, что каждому из них есть смысл покаяться уже сейчас, не дожидаясь, когда их вынудят к этому публичные действия.

Гатеркол переминался с ноги на ногу, как медведь на горячей сковородке, ему прямо не стоялось на месте.

– Вы спрашивали меня, чем я был так расстроен тогда, в столовой, незадолго до гибели Скотчера. Я ушел от ответа, не желая, чтобы вы уличили меня в глупой привязанности к совершенно чужим людям. Этелинда Плейфорд мне не родственница. Я – ее адвокат, и все. Ну, то есть не совсем все, – поправился он. – По условиям ее нового завещания я также являюсь ее литературным душеприказчиком.

– Я бы ни в каком случае не счел вашу привязанность глупой, – сказал я ему. – Многие люди любят тех, в чьих жилах не течет ни капли общей с ними крови, куда больше, чем свою семью.

– Как вам известно, у меня нет семьи, – сказал он сухо. – Однако что меня особенно взбесило тогда, за обеденным столом, взбесило так, что захотелось схватить нож и броситься на кого-нибудь из них, – это что никто даже не подумал поинтересоваться здоровьем самой леди Плейфорд.

– Простите, я вас не совсем понимаю…

Тут под моими ногами раздался зловещий треск. Посмотрев вниз, я увидел, что стою каблуком в совке с битым стеклом, который лежал на полу оранжереи. Рядом горделиво высился остов стеклянной банки для варенья. В тот же миг я осознал, чем меня раздражают все эти оранжереи, зимние сады и прочие якобы столь желанные прибавления к дому: их пышные, театральные названия маскируют одну совершенно низменную цель – служить дополнительным хранилищем для разного хлама, выбросить который не доходят руки. Вот если б в обычной комнате кто-то разбил банку, ее вряд ли оставили бы на полу, где она может попасться под ноги незадачливому гостю.

– Разве женщина, которая ничем не больна, станет менять завещание в пользу человека, в скорой смерти которого она практически уверена? – продолжал Гатеркол. – Единственной оправданной причиной такого решения, на мой взгляд, может стать недавно полученное известие о том, что ей самой жить осталось еще меньше. Именно этого я боялся, когда в тот день, у себя в кабинете, она завела со мной разговор о новом завещании. Я был до того встревожен, что даже набрался наглости и прямо спросил ее об этом. Она заверила меня, что чувствует себя не хуже, чем выглядит, и я ей поверил. Мне сразу стало легче. Но никому из них и в голову не пришло поинтересоваться ее здоровьем…

Голос Гатеркола стал громким и жестким.

– Никто не спросил ее об этом! Я едва стерпел, Кэтчпул: перед моими глазами было прямое доказательство эгоизма, себялюбия и никчемности всех, кто ее окружает. Они просто не заслуживают ни ее гостеприимства, ни щедрости. А Скотчер… – Голос Гатеркола налился ядом. – Честное слово, в тот момент я и сам не отказался бы его убить.

– Это вам только кажется, – сказал я ему. – На самом деле убивать – не такое уж приятное занятие.

– Я ничего не ждал от Клаудии, этой маленькой стервы, или от Гарри – тот просто осёл, – но Скотчер ведь производил впечатление умного человека, который к тому же очень хотел, чтобы все верили в его глубокую преданность леди Плейфорд. Однако и он не выразил даже самого поверхностного беспокойства состоянием ее здоровья. Вообще-то я вполне уравновешенный человек, но вчера я готов был взорваться от ярости. Никто из них ее не стоит. – И он тут же добавил: – Не стоил, если говорить о Скотчере.

– Спасибо, что рассказали, – сказал я.

– Ну что вы. – Моя благодарность снова привела его в смущение. – Если я не сделал этого раньше, то лишь потому, что боялся выдать свою… ревность, так это, наверное, называется.

– Вы подумали, что будь вы сыном леди Плейфорд, то больше заботились бы о ней самой, чем о ее наследстве.

– Наверняка! Будь я ее сыном или, на худой конец, секретарем. И, кстати, только один человек на свете виноват в том, что я не ее секретарь, – Джозеф Скотчер.

– Что вы сказали? – переспросил я и рассмеялся, удивляясь про себя – может, я что-то неправильно расслышал? – Секретарь леди Плейфорд? Вы? Но ведь вы партнер в адвокатской фирме.

– Да. Пожалуйста, не обращайте на мои слова внимания, прошу вас.

– Погодите. Вы хотите сказать…

– Нам предстоит обсудить более важные вещи, чем мое отношение к профессии. Я солгал вам. Вам, Пуаро и гарде.

– В чем именно?

Гатеркол посмотрел на меня и расхохотался:

– Видели бы вы сейчас свое лицо… Ждете, что я признаюсь в убийстве? Не волнуйтесь – я не убивал Джозефа Скотчера. Моя ложь имеет отношение только к моему алиби.

– Это когда вы гуляли в саду, один, и вас никто не видел?

– Я был не в саду, и не один, и есть человек, который может за меня поручиться: Этелинда Плейфорд. Я был в ее спальне.

– В ее спальне? Когда именно?

– После того как мы с Рольфом поднялись наверх. Мы попрощались с ним возле его комнаты, и, едва он закрыл за собой дверь, я прошел к леди Плейфорд.

– Чтобы убедиться, что с нею всё в порядке? Что она не приняла жестокие слова Дорро слишком близко к сердцу? – Я знал, что не должен подсказывать ему возможные объяснения.

– Нет. Я пошел к ней потому, что мы так договорились. Еще до слов Дорро. – Ладонь Гатеркола сомкнулась вокруг висящего на ветке апельсина. Он держал его так, словно хотел сначала сорвать, а затем выпустить на свободу, как птицу. От сильного цитрусового аромата и жары у меня закружилась голова.

– Она попросила меня об этом еще во время нашей встречи, до обеда, – сказал Гатеркол. – Она сказала, что вечером ее могут попытаться убить. Ее план – частью которого был я, хотя она составила его без моего ведома, – состоял в том, чтобы лечь спать как обычно. Я же должен был затаиться за толстой портьерой у окна ее спальни и сторожить там, готовый выскочить, если кто-то попытается войти, – сторожить всю ночь.

– Но это невозможно, – сказал я в полной уверенности, что меня дурачат. – Хаттон видел, как вы вышли в сад через десять минут после того, как Орвилл Рольф вошел в свою комнату.

– Ничего подобного, – возразил Гатеркол. – Леди Плейфорд объяснила ему, что в указанный период времени я был у нее, но если его спросят, он должен сказать, что видел меня по пути в сад. Так было условлено.

Я не знал, что думать. Мне очень хотелось ему верить.

– Что ж, полезно знать, что в этом доме не стоит полагаться на слова дворецкого, – сказал я.

– О, Хаттон абсолютно надежен. Он всегда говорит правду, за исключением тех случаев, когда леди Плейфорд просит его сказать что-то другое. Он… – Вдруг Гатеркол умолк и улыбнулся. – Странно, а ведь я совсем не думал о нем, когда говорил об эгоизме всех обитателей Лиллиоука. Я думаю, что Хаттон, на свой скромный лад, любит леди Плейфорд куда больше, чем ее родные дети.

– Это его хорошо характеризует, но мне все же хотелось бы отыскать в этом доме человека, который печется о раскрытии убийства Джозефа Скотчера больше, чем о леди Плейфорд.

– Я не имею права обращаться к вам с такой просьбой, но если б вы могли оказать нам снисхождение и не упоминать о… неточных показаниях Хаттона ни сержанту О’Двайеру, ни инспектору Конри, мы были бы вам очень признательны… я и леди Плейфорд.

Я был рад, что он не просил меня утаить это от Пуаро.

– А как же пальто? – спросил я. – Когда мы все собрались в утренней гостиной, вы были в пальто.

– Был, – подтвердил Гатеркол.

– И все же вы продолжаете настаивать, что никуда не выходили?

Он нетерпеливо фыркнул и заходил около меня кругами.

– Да вы хотя бы представляете, как там дует, у этого окна в спальне леди Плейфорд?

Я, разумеется, заверил его, что совершенно не представляю.

– Она ведь не всех своих гостей приглашает постоять за шторами, когда ложится спать, – сухо добавил я.

– Те, кого она не приглашает, могут считать себя счастливчиками, – с чувством произнес Гатеркол. – Там жутко сквозит, и рама скрипит прямо над ухом. Я, признаться, об этом тоже сначала не подумал, но леди Плейфорд, составляя свой план, все предусмотрела. Она сразу велела мне одеться, чтобы не схватить пневмонию, и я очень благодарен ей за это.

– Понятно. И что же, кто-нибудь подходил к двери леди Плейфорд, пока вы прятались за шторой?

Гатеркол грустно улыбнулся.

– Я так и думал, что вы станете меня проверять. В конце концов, я ведь уже пытался солгать вам однажды, так почему вы теперь должны мне верить? Да, к двери спальни леди Плейфорд кое-кто подходил: вы.

– Тогда я ничего не понимаю. Вы прятались за портьерой, готовый выскочить и наброситься на всякого, кто подойдет к двери. Так почему же вы не бросились на меня, когда леди Плейфорд мне открыла? Откуда вы знали, что я не держу за пазухой вертел для мяса, чтобы проткнуть ей сердце?

Гатеркол отвел глаза в сторону.

– О – я все понял! – сказал я. – Вы знали, что это не я собираюсь ее убить. Иными словами, вы знали, что она ждала вполне определенного человека – и вам известно его имя, не так ли?

Лицо Гатеркола напряглось и помрачнело.

– Пожалуйста, скажите мне сейчас, – взмолился я.

– Вам лучше поговорить с леди Плейфорд, – сказал адвокат. Когда я стал настаивать, он еще несколько раз повторил эти слова и ничего больше не прибавил.

Глава 23

Дознание

Дознание проходило в здании суда Клонакилти – сооружении, равного которому по непривлекательности мне не приходилось видеть еще никогда. В нем пахло уродливыми тайнами, которые слишком долго держали под спудом. По стеклам узких, словно бойницы, окон стекала вода – не от дождя, а от духоты внутри. Я оставался на улице так долго, как только мог, размышляя о разнице между этим строением и Лиллиоуком, где я готов был временно поселиться, даже несмотря на то, что в его стенах недавно совершилось убийство. Здесь же я не согласился бы провести и ночи.

В большой комнате не было стульев, для сидения предназначались длинные деревянные скамьи. Между мной и Пуаро поместились поспешно протолкнувшиеся внутрь здания суда Гарри и Дорро Плейфорд. Бельгиец тоже, вместо того чтобы поотстать и дождаться меня, с готовностью устремился внутрь одним из первых. Сначала меня это раздражало, но потом я вник в его план. Направившись прямиком к леди Плейфорд, он… Бог ты мой, да он прямо-таки оттёр Рэндла Кимптона и уселся рядом с ней! Непривычно было наблюдать в нем такую резвость.

Я улыбнулся, хорошо понимая суть его намерений. Он уже слышал от меня все, что рассказал мне Майкл Гатеркол, включая настойчивую рекомендацию последнего обратиться за разъяснениями к самой леди Плейфорд. Но это оказалось совсем непросто; последняя старательно пряталась от нас все последние дни. И вот наконец она здесь, с нами, как в первый день. Мне было любопытно, насколько детально успеет расспросить ее Пуаро, прежде чем начнется дознание.

В зал уже вошел человек, которого я принял за коронера – у него была маленькая шишковатая голова, сильно напоминавшая земляной орех; рядом с ним шествовал инспектор Конри. За ними шел сержант О’Двайер, который увлеченно болтал с каким-то человеком, чьи редкие, песочного цвета волосы гладко прилизанными прядями лежали у него на макушке, а нижняя губа оттопыривалась так, словно он только что произнес: «Посмотрите-ка на эту язву у меня на десне», и выпятил губу, демонстрируя свою болячку.

Кимптон не удостоил Пуаро и взглядом, усаживаясь позади меня. За минуту до этого подъехала Клаудия Плейфорд в автомобиле, и теперь он смотрел через плечо, протянув руку к ней, как будто для объятия.

– А вот и ты, дражайшая моя, – сказал он, и она бросилась к нему так, словно с их последней встречи прошли недели, а не какие-нибудь полчаса.

Я занял место на скамье позади Пуаро, надеясь, что смогу подслушать его разговор с леди Плейфорд, если ему, конечно, удастся его завести.

Частный сыщик не терял времени.

– Леди Плейфорд…

– Леди Плейфорд, леди Плейфорд! Сколько можно! Когда вы наконец научитесь звать меня Эти?

– Разумеется, мадам. Примите мои извинения.

– Что вы хотели сказать?

– То, что я слышал о местонахождении Майкла Гатекрола в ночь убийства Джозефа Скотчера, – правда?

– А что вы слышали и от кого?

– От самого мистера Гатеркола… правда, не в его собственном изложении. Но его слова… гм-м-м… скажем так, они перелетели дом и опустились мне прямо в уши.

– Облетели дом… Хотя так тоже не говорят. Правильно будет сказать, «они достигли моих ушей непрямым путем», а «облетели дом» только в том случае, если о разговоре стало известно всем его обитателям. Как это может случиться с нашей беседой. Так что вы хотели знать?

– Мистер Гатеркол утверждает, что почти весь тот вечер, когда был убит Джозеф Скотчер, он провел за портьерой в вашей спальне, на тот случай если кто-то ворвется к вам и станет покушаться на вашу жизнь. Он говорит, что почти все время, начиная с того момента, когда они с Орвиллом Рольфом вышли из столовой и прошли наверх, и до того момента, когда раздался первый крик Софи Бурлет, он провел у вас. Также он утверждает, что вы попросили Хаттона солгать и сказать, будто он видел мистера Гатеркола, когда тот возвращался с прогулки в дом, если его об этом спросят.

– Да. Это правда. Не вините бедного старого Хаттона – преданность его когда-нибудь погубит. Мне просто хотелось защитить Майкла, который не сделал ничего дурного. Я ведь знала, что у него есть алиби, вот и подумала – какая разница, какое именно алиби представить полиции, то или это, главное, чтобы оно у него было… Суть в том, что он никак не мог убить Джозефа. – Леди Плейфорд улыбнулась, но уже без прежнего энтузиазма. И вообще, она казалась уставшей, как будто даже необходимость отвечать на вопросы лишала ее сил.

Пуаро погрузился в молчание. Наверное, он так же, как и я, осмыслял ее беззастенчивое признание. Конечно, дама – известная романистка, чьи книги отличает незаурядная фантазия и изобретательность, но ведь не может же она не понимать, что после такого признания любые ее слова трудно будет принять на веру, раз она всегда готова солгать. Я решил, что слава, должно быть, ударила ей в голову; слишком она привыкла быть единоличным арбитром речей, поступков и даже помыслов своих героев.

– Значит, вы подозревали, что заявление о новом завещании, которое вы сделали за обедом, может привести к тому, что у кого-то появится желание вас убить? – спросил ее Пуаро.

– О нет! – И она хихикнула, словно сама идея казалась ей абсурдной.

– Тогда я не понимаю. Мистер Гатеркол говорил…

– Ой, хватит. Перестаньте! – Леди Плейфорд даже руками замахала, будто слова Пуаро были докучливыми мухами, которых она отгоняла. – Вместо того чтобы засыпать меня бесконечными вопросами, дайте мне лучше все как следует рассказать. Я особенно позабочусь о том, чтобы включить в свой рассказ все необходимые подробности, и даже окажу вам дополнительную любезность – организую их в должном порядке.

Тем временем в передней части комнаты человек с оттопыренной губой и песочного цвета волосами подвинул к столу стул и уселся на место коронера. Значит, я неправильно понял: должно быть, он и есть коронер, а второй, с шишковатой головой, наверное, кто-то еще. Кто же? И почему он вошел в зал вместе с Конри и О’Двайером? Это не был полицейский врач – тот, как я заметил, вообще отсутствовал. Я видел его, хотя и мельком, когда он покидал Лиллиоук. Человек этот был весь какой-то взъерошенный, и, судя по тому, что из его карманов и видавшего виды коричневого саквояжа то и дело сыпались какие-то предметы, тот еще растяпа.

На дознание приехали все обитатели Лиллиоука, кроме Бригиды Марш и дворецкого Хаттона. Пуаро и Эти Плейфорд сидели, как я уже говорил, прямо передо мной, остальные разместились сзади – Клаудия Плейфорд и Рэндл Кимптон вместе, возле Клаудии – Филлис Чиверс, а возле Кимптона – Софи Бурлет. Гарри с Дорро заняли заднюю скамью, а… Хм, любопытно. Почему же Майкл Гатеркол и Орвилл Рольф сидят врозь? Неужели поссорились?

Потом я догадался: они как раз сидели рядом, точнее, настолько близко друг к другу, насколько позволяли телеса Рольфа. Это со стороны казалось, будто они нарочно сели, соблюдая изрядную дистанцию.

– Итак, – сказала Пуаро Эти Плейфорд, – я начну рассказывать, хотя нас, скорее всего, прервут. Да, я действительно попросила Майкла оказать мне огромную услугу и провести всю ночь за портьерой в моей спальне. Я попросила его пожертвовать ради меня целой ночью сна, и он был так добр, что согласился, не колеблясь ни секунды. Видите ли, мне казалась вполне реальной, хотя и незначительной возможность того, что кто-то впадет в панику и попытается убить меня во сне. Я, конечно, стара, но умирать пока не готова, хотя бы потому, что у меня есть отличная идея для моей следующей стопки. Сказать какая? Еще не все детали продуманы, но речь пойдет о маскировке.

– Мадам…

– Не полной, только лицо. Скорее всего, при помощи вуали. В общем, сначала кто-то один заподозрит, что за этой вуалью скрывается миссис Такая-то, а затем и остальные начнут подозревать то же самое, но кто-то другой будет лезть из кожи вон, чтобы…

– Мадам, я уверен, что ваша история превосходна, но меня сейчас гораздо больше интересует другая, та, что имела место на самом деле, – сказал Пуаро. – Скажите, вы подозревали, что на вашу жизнь может покуситься какое-то конкретное лицо?

– Да. Я думала о вполне конкретном человеке. Разве для великого детектива так уж трудно угадать его имя?.. Ну же, Пуаро, поднажмите! Хотите подсказку? Пожалуйста: я уверена, что ни Клаудия, ни Дорро не пошли бы на это, хотя обе они меня сейчас ненавидят, а что до Гарри и Рэндла… ну, на Гарри достаточно просто посмотреть, не правда ли? А Рэндл слишком большой противоречник.

– В каком смысле? – спросил Пуаро.

– Ох… – Леди Плейфорд вздохнула. – Какая скука. Видите ли, ему доставляет громадное удовольствие вести себя так, как никто себя не ведет, произносить вслух то, чего никто вслух не произносит, любить то, чего никто не любит. Дело доходит просто до смешного. И не говорите, будто вы не заметили это. Он нападает на психологию только потому, что знает: вы придаете ей чрезвычайно большое значение. Его любимая шекспировская пьеса – «Король Джон»; он даже пожертвовал успешной карьерой, лишь бы не называть своими коллегами тех, кто находит «Короля Лира» куда более достойным звания шедевра, что, разумеется, так и есть! Уж тут двух мнений быть не может.

– То есть вы полагаете, что доктор Кимптон тоже так считает и только притворяется, будто имеет иное мнение?

– Нет. Иначе это не действовало бы ему на нервы. Он и вправду не похож на других людей, причем настолько, что иногда просто плакать хочется. К примеру, он должен был взъяриться на меня из-за завещания – хотя бы потому, что в нем обойдена Клаудия, – а он отнесся ко всему совершенно равнодушно. Он богат, но, не будь у него за душой и пенса, самодовольства ему это не убавило бы. Зато когда однажды на Рождество он получил поздравительную открытку без подписи, и ни по почерку, ни по штемпелю, ни по содержанию не мог догадаться о том, кто ее отправил, он по-настоящему терзался. У него, как говорится, просто ум заходил за разум, и это не пустые слова. Он обегал всех, кого знал – друзей, знакомых, коллег, – и не успокоился, пока наконец не вычислил «злодея».

– Тогда он был доволен?

– О да. Но я хочу сказать, что нормальный человек на его месте просто взглянул бы на безымянное послание с удивлением и бросил его куда-нибудь в корзинку для бумаг или в ящик стола. Ну, прибавил бы: «Как жаль, я никогда не узнаю, от кого это». И делу конец.

– А вы помните, кто послал мистеру Кимптону ту открытку? – спросил Пуаро.

Леди Плейфорд звонко рассмеялась:

– Ах, Пуаро, вы прелесть… Детектив до мозга костей! Да, представьте себе, я прекрасно помню, как звали того типа – а все потому, что бесстыдно позаимствовала его фамилию для своей тогдашней стопки. Джоузи – Тревор Джоузи. Бывший учитель Рэндла – не в школе, нет, он профессор медицины. У меня он стал Дэвидом Джоузи, машинистом товарного поезда.

Тем временем коронер откашлялся и положил руку на стопку бумаг перед собой. Дознание должно было начаться с минуты на минуту.

Леди Плейфорд склонилась к самому уху Пуаро и торопливо зашептала:

– Позвольте, я все же перескажу вам мою идею – ведь именно вы способны оценить ее, как никто другой. Итак, ребята из полиции подозревают, что леди под вуалью – это миссис Такая-то. Шримп и ее друзья помогают даме скрывать, кто она такая, придумав ей новое имя и целую историю. И она действительно оказывается не миссис Такой-то, которая в это время спокойно проживает где-то еще. Таким образом, выясняется, что Шримп говорила чистую правду, именно когда лгала. Разве не здорово? То есть получается, что правдивость правды особенно бросается в глаза, если замаскировать ее под ложь.

– Я вижу, что, как автор, вы не знаете себе равных, – сказал ей Пуаро. – Но скажите мне вот что: зачем убийце – персонажу какой-нибудь истории – настаивать на том, чтобы его жертву хоронили обязательно в открытом гробу, а не в закрытом?

– Какое интригующее условие, – с энтузиазмом откликнулась сочинительница. – Первое, что мне приходит в голову, – это особая важность лица, хотя, как я отлично знаю, никогда нельзя останавливаться на том, что пришло в голову первым. Лучше спросить себя: как сделать идею еще более захватывающей?

Интересно, подумал я, значит ли это, что леди Плейфорд не могла быть той женщиной, которая, по словам Орвилла Рольфа, отговаривала неизвестного мужчину от похорон в открытом гробу? По крайней мере, сейчас она говорила об этом так увлеченно и простодушно, как будто никогда и думать не думала о гробах, открытых или закрытых.

– От кого мистер Гатеркол должен был защитить вас, леди Плейфорд? – В голосе Пуаро уже звенела сталь.

– От Джозефа, конечно, – сказала она.

– От Джозефа Скотчера?

– Да. Я ведь только что сообщила ему, что он наследует огромное состояние после моей смерти.

– Но…

– Немногие согласились бы завещать все свое состояние тому, кто ради денег готов пойти на убийство, вы это хотите сказать?

Пуаро вынужден был согласиться.

– Вы совершенно правы. – Леди Плейфорд, судя по звукам ее голоса, была чрезвычайно довольна собой.

– Я задаю себе и другие вопросы. К примеру: зачем человеку, который сам при смерти, убивать вас? Ради денег? Сомневаюсь, хотя бы потому, что он не успел бы воспользоваться ими, ведь ему оставалось жить совсем немного. Полагаю, мистер Скотчер получал надлежащий уход и лечение?

– О да. Я позаботилась о том, чтобы у Джозефа было все самое лучшее. Никакие расходы меня не пугали.

– Но тогда у него должны были быть иные причины желать вам смерти. Возможно, он хотел поскорее жениться на Софи Бурлет и оставить ее богатой вдовой?

– Вот и попытайтесь это выяснить; уверена, вам это доставит удовольствие, – был ответ леди Плейфорд.

– Вы же талантливая рассказчица. Разве вам самой не интересно поведать мне обо всем?

– Есть вещи, о которых я смогу говорить только после дознания – когда мы выйдем из зала суда.

Воображаю, как был разочарован Пуаро; я и сам расстроился не меньше. Ни я, ни он не обладали властью принуждать людей говорить с нами о том, о чем они говорить не желали. Конри мог, но кто знает, те ли он вопросы задавал и тем ли людям. Судя по тому, чему я сам был свидетелем, можно предположить, что совсем не те.

Но Пуаро не сдавался.

– Скажите мне всего только одну вещь, – продолжал он. – Почему вы просто не заперли дверь своей спальни, опасаясь Скотчера? Там ведь есть замок, я проверял.

– С удовольствием объясню вам и это, но только после дознания.

– Удивительно!

– Что вас удивляет? – спросила леди Плейфорд.

– То же самое говорят Рэндл Кимптон и Майкл Гатеркол. Все обещают заговорить сразу после дознания. Отчего же не до?

– Это и вправду глупый вопрос, Пуаро. Если б я стала на него отвечать… А! Похоже, сейчас начнется.

Она была права. Человек с оттопыренной губой представился как Тадеуш Койл, коронер, и процедура началась.

Мы внимательно слушали, как факты, до сих пор известные лишь некоторым из нас, становятся всеобщим достоянием. Человек с шишковатой головой оказался начальником полицейского врача и его представителем. Рассеянный мистер Клаудер потерял ключи от своего автомобиля и потому не смог приехать сам, сообщил он.

Скотчер скончался от отравления стрихнином, причем медицинские эксперты гарды считали, что всасывание яда должно было произойти между пятью и семью тридцатью пополудни, в зависимости от дозы. Смерть, по их оценкам, наступила между девятью – девятью тридцатью вечера. Затем мертвого Скотчера привезли в его кресле в утреннюю гостиную, где кто-то разбил ему голову и изуродовал лицо дубинкой, принадлежащей семейству Плейфорд, о чем свидетельствует наличие крови, осколков костей и фрагментов мозговой ткани на орудии.

Коронер выслушал показания Софи Бурлет о том, как она застала Клаудию Плейфорд за нанесением повреждений голове Скотчера, после чего вызвали инспектора Конри для дачи показаний по отпечаткам пальцев. Дубинка, поведал он нам, лишь немного оторвав подбородок от галстука, сплошь покрыта отпечатками, среди которых встречаются и те, что принадлежат Клаудии Плейфорд. Однако есть и другие: Этелинды Плейфорд, Фредерика Хаттона, Филлис Чиверс, Рэндла Кимптона и Гарри Плейфорда. Объяснение этому весьма простое: дубинка давно служила чем-то вроде украшения интерьера и многие обитатели дома в то или иное время прикасались к ней или брали ее в руки.

Среди флаконов в комнате Скотчера лишь один – вот этот, синего стекла – был абсолютно пуст и носил следы присутствия в нем не только безобидного тоника из трав, но и стрихнина, в то время как остальная посуда содержала только тоники и отвары в разном количестве, но ни капли яда.

Я удивился, услышав про тоники: по моим представлениям, флаконам в комнате умирающего полагалось содержать сильнодействующие препараты химического происхождения, а отнюдь не растительные отвары; с другой стороны, болезнь Скотчера могла зайти уже так далеко, что традиционная медицина оказалась перед нею бессильна.

Софи Бурлет показала, что синий флакон был скорее полон, чем пуст, когда она в последний раз давала его содержимое Скотчеру. На вопрос коронера, когда именно это было, она ответила:

– В тот самый день, в день его смерти. Я дала ему две столовые ложки ровно в пять часов. Как всегда.

Это меня тоже озадачило. Верить в эффективность растительных средств – одно, но какая, скажите на милость, разница, в котором часу принимать корень лаванды или настойку эвкалипта?

Наверное, уже тогда меня должно было посетить предчувствие. По крайней мере, Пуаро потом утверждал, что его оно посетило, хотя Рэндл Кимптон, конечно же, сказал бы, что предчувствие – не доказательство.

Коронер постановил, что смерть Джозефа Скотчера наступила в результате действий неизвестного человека или группы людей. Затем, вместо того чтобы объявить дознание законченным, он вдруг встал и прокашлялся.

– Я должен сообщить присутствующим еще одно обстоятельство, которое войдет в официальный отчет сегодняшнего слушания. Тщательно изучив все подробности дела об убийстве мистера Скотчера, расследуемого в данный момент инспектором Конри, я пришел к выводу, что в нем присутствует еще один, весьма странный, и даже, если позволите, таинственный аспект: зачем кому-то понадобилось задувать последнюю искру жизни человека, которому и так уже осталось совсем немного? Я пришел к выводу – к такому же выводу пришел и инспектор Конри, – что мотивом для убийства могло стать новое завещание леди Плейфорд, в котором покойный мистер Скотчер был объявлен единственным наследником. Но это соображение вызвало следующий вопрос: для чего здоровому человеку менять завещание в пользу умирающего? В свете этих двух вопросов, по-прежнему остающихся без ответа, и после долгих и глубоких размышлений я принял решение огласить еще один аспект этого злосчастного дела, который, как мы с инспектором Конри оба считаем, может оказаться важным. Не имея прямого отношения к физической причине смерти мистера Скотчера, он, однако, может иметь непосредственное отношение к делу в целом. И поскольку природа этого обстоятельства, строго говоря, не медицинского, а, скорее, сугубо человеческого свойства, то я решил сообщить его всем заинтересованным лицам сам, не передавая слово присутствующему здесь медицинскому эксперту.

– Господи, ну когда он уже скажет, – нетерпеливо прошептала леди Плейфорд.

«Неужели она знает, что он сейчас скажет?» – подумал я. Похоже было, что да, знает. У меня даже мурашки по коже пробежали, настолько я был в этом уверен.

– Джозеф Скотчер, – провозгласил коронер, – не умирал.

– Что? Не умирал? В каком это смысле? – Первой, естественно, очнулась Дорро. – То есть вы хотите сказать, что он вообще не умер? Но ведь сейчас он мертв или нет? Проглотив яд, он ведь должен был умереть. Так о чем вы говорите?

– Ну, так мы до Рождества здесь просидим, – съязвил Кимптон.

– Прошу тишины! – Коронер был не столько рассержен, сколько озадачен. Похоже, что в ход его дознания впервые вмешивался кто-то из публики. – Председатель здесь я, и никто не имеет права говорить, пока я не дам ему – или ей – слово. Итак, я уточняю: Джозеф Скотчер не умирал до того, как принял стрихнин. Он не страдал брайтовой болезнью почек и вообще ничем не был болен.

– Это неправда! – закричала Софи Бурлет. – Если б доктор был здесь, он подтвердил бы, что это не так!

Мистер Земляной Орех поднялся с места и сказал:

– К сожалению, это чистая правда. Я читал посмертное заключение, подписанное доктором Клаудером, и долго говорил с ним потом. Почки мистера Скотчера были такими же розовыми и упругими, как у любого здорового человека.

– Вот поэтому я и назвал это обстоятельство немедицинским по своему характеру, – объяснил коронер. – Наличествующая смертельная болезнь – одно. Отсутствие таковой – это… гм, отсутствие ее у человека, который долгое время сообщал всем, что болен и обречен, это, я бы сказал, любопытный психологический феномен.

Я обернулся, чтобы взглянуть на реакцию присутствующих, и мне в глаза сразу бросилась злорадная ухмылка Кимптона – наверное, вызванная словами о любопытном психологическом феномене. Встретив мой взгляд, Рэндл расплылся в какой-то совершенно неуместной улыбке; казалось, он прямо вне себя от восторга. Сигнал был ясен: Кимптон все знал заранее и хотел, чтобы я это понял; но к чему так ликовать и упиваться своим торжеством? Разумеется, у него было больше возможностей заподозрить правду, ведь он знал Скотчера много лет, а я – всего один день.

Похоже, что знал не он один: Клаудия рядом с ним тоже сидела с видом торжествующего облегчения. «Наконец-то правда выплыла наружу, – как будто говорило выражение ее лица. – Я ни минуты не сомневалась, что так оно и есть».

Зато Майкл Гатеркол казался скорее виноватым, чем довольным. Он бросил на меня извиняющийся взгляд. «Я тоже знал, – ясно читалось в нем. – Простите, что ничего не сказал вам об этом».

Софи Бурлет сидела абсолютно неподвижно. Тихие слезы стекали по ее лицу. Филлис, Дорро, Гарри и Орвилл Рольф кудахтали, словно потревоженные куры:

– Как… Что… Почему?.. Какого черта?.. – Никто из них не подозревал, что Скотчер вовсе не был при смерти.

Я сидел как громом пораженный, слова коронера эхом отдавались у меня в ушах: «Джозеф Скотчер не умирал. Он не страдал брайтовой болезнью почек и вообще ничем не был болен».

Пуаро, сидя передо мной, тряс головой и что-то шептал. Леди Плейфорд повернулась посмотреть на меня, как я перед этим смотрел на других. Она тоже знала.

– Люди – затейливые маленькие механизмы, Эдвард, – сказала она мне вполголоса. – Во всем мире нет ничего более любопытного, чем они.

Часть III

Глава 24

Софи продолжает обвинять

После дознания Пуаро Софи Бурлет и я поехали с инспектором Конри и сержантом О’Двайером в участок гарды в Баллигуртине. Это предложил сам Конри в присущей ему бестактной манере, едва мы вышли из зала суда. Больше того, он сразу недвусмысленно дал понять, что на сей раз сам будет задавать все вопросы, а нам велел помалкивать.

Однако разговаривать никому, похоже, и не хотелось. На крыльце здания суда мы не обменялись ни словом, даже не взглянули друг на друга. Я тоже молчал, хотя мысли у меня в голове кричали, если можно так выразиться, громче обычного:

Почки Джозефа Скотчера были здоровы, когда он был убит. Розовые, без единого изъяна. Без всяких признаков брайтовой или любой другой болезни, способной раньше времени свести человека в могилу. И все же Скотчера представили мне как человека, которого ждет скорый конец. Он сам говорил со мной о своей близящейся смерти…

Но как это возможно? По какой причине здоровый человек станет притворяться умирающим? Быть может, Скотчера самого ввели в заблуждение – какой-нибудь безответственный, злонамеренный врач? Я тут же вспомнил Рэндла Кимптона. Он был врачом, и в то же время я легко мог описать его и как безответственного, и как злонамеренного. Но он никогда не лечил Скотчера. Кимптон постоянно живет в Оксфорде, в Клонакилти бывает лишь наездами.

И все же мне показалось, что во всем этом брезжит какая-то мысль. Вот только ухватить ее я никак не мог, сколько ни пытался.

Скотчер рассказывал всем, что скоро умрет от болезни. И действительно умер – от стрихнина. После чего ему размозжили голову, чтобы заставить подозревать третью причину смерти.

Сколько же раз должен был умереть Джозеф Скотчер, чтобы доставить удовольствие… кому? Этот вопрос мне самому очень нравился, задавать его я считал полезным со всех точек зрения, хотя и не знал, каких именно. Присутствие Конри, О’Двайера и Софи Бурлет меня положительно раздражало. Мне хотелось поговорить с Пуаро один на один. Я готов был пожертвовать собственной почкой, упругой и розовой, чтобы услышать его соображения по этому поводу.

В участке гарды в Баллигуртине Конри повел нас длинным узким коридором; в конце его оказалась комната; мы вошли, и я сразу почувствовал себя как в школе. Там были стулья, на стене висела доска; не хватало только парт. На сиденье одного стула стояла пыльная стеклянная вазочка с давно увядшими стебельками, перехваченными бледно-зеленой лентой. Воды в ней не было, и потому стебельки давно расстались с венчавшими их когда-то головками. Потолок в одном углу комнаты порыжел от протечки.

– Ну? – выстрелил Конри вопросом в Софи Бурлет. – Что вы имеете нам сказать в свое оправдание? Вы ведь ухаживали за ним, значит, должны были знать, что с ним всё в порядке.

– Ваш доктор Клаудер жестокий человек, – сказала Софи горько. – К тому же отъявленный лгун! Послушать его, так мы с Джозефом могли бы жить долго и счастливо, если б его не убили. Или вы считаете, мне будет легче, если я буду так думать?

Губы под усами Пуаро зашевелились, но с них не сорвалось ни слова. Я догадался, что долго так продолжаться не будет, он наверняка не выдержит и вмешается.

– Доктор Клаудер не лжет, – сказал Конри. – Это вы, мисс Бурлет, лгунья.

– Месье Пуаро, мистер Кэтчпул, скажите же ему! Джозеф умирал от болезни Брайта. В его почках почти не осталось ничего живого. Они должны были стать сморщенными и коричневыми. Они не могли быть розовыми!

– А вы что, своими глазами видели его сморщенные коричневые почки? – спросил Конри.

– Вы же знаете, что нет. Как бы я могла их увидеть? Я ведь не присутствовала при вскрытии.

– Значит, у вас нет никакого права обвинять во лжи доктора, подписавшего протокол.

– Нет, есть! Джозеф умирал. Достаточно было просто взглянуть на него, чтобы понять это! А вы сами видели эти упругие розовые почки? Наверняка нет.

– Вот именно что видел, – сказал Конри. – Клаудер позвал меня сразу, как только вскрыл тело. Я стоял рядом, а он показывал мне, куда смотреть.

Софи открыла рот и тут же закрыла, не сказав ни слова.

– Так что ваш несостоявшийся супруг был бесчестным лжецом, как и вы, мисс Бурлет.

– Я не лгу, инспектор, – сказала сестра. – И у меня есть сердце, в отличие от вас. Пожалуйста, продолжайте высказывать свои соображения, не обращая внимания на мои чувства. Это послужит наилучшей возможной демонстрацией различия между моей и вашей натурами.

– Как долго вы ухаживали за Скотчером? – спросил Конри.

– Два года.

– И все это время он умирал?

– Нет. Сначала надежда еще была… мы много молились за него. А потом, чуть больше года назад… – Софи прикрыла рот ладонью.

– Чуть больше года? Скажите, а вы когда-нибудь читали о том, что такое болезнь Брайта?

– Конечно. Я прочла все, что только смогла найти об этой болезни, чтобы знать, как именно лучше помочь Джозефу.

– Значит, вы пропустили то место, где сказано, с какой скоростью эта болезнь убивает, вступив в конечную стадию? Тот, кто протянет пару месяцев, может почитать себя счастливцем! – Конри повернулся к нам с Пуаро. – Джентльмены, я ознакомился с рекомендациями, которые представила леди Плейфорд мисс Бурлет, когда пришла наниматься на работу. И, должен сказать, они показались мне чрезмерно безупречными. Я заподозрил, что они поддельные.

– Вы смешны, – возразила ему Софи. – Это клевета.

Конри изобразил большим и указательным пальцами пистолет.

– Теперь я знаю, что ошибался, – сказал он. – Я послал из Дублина человека, чтобы он лично познакомился с тем, кто написал эти письма. Так я узнал, что вы – прекрасная сиделка, одна из лучших в своей профессии.

– И в качестве награды вы решили…

– Заткнись! – рявкнул Конри.

О’Двайер буркнул что-то себе под нос. Мне показалось, я услышал слово «ящик».

– Вы что-то хотели сказать? – обратился к нему инспектор.

– О нет, вовсе нет. Я только подумал… Но это не важно.

– Выкладывайте, – рявкнул Конри.

Глядя на начальника с нескрываемым ужасом, О’Двайер сказал:

– В детстве мы с братом вечно дрались, как два крысенка в бочке. Наша матушка спокойно смотрела, как мы пинками и кулаками вышибаем друг из друга всю набивку, но стоило одному из нас крикнуть другому «заткнись», и ее лицо совершенно преображалось. Понимаете ли, она не видела разницы между этим словом и самой грязной бранью. Сэр, клянусь вам, это не имеет ровным счетом никакого отношения…

– Дальше, – настаивал Конри.

– Ну, в общем, нам совсем не нравилось мыть языки с мылом, а говорить друг другу «заткнись» нравилось, даже очень. И тогда мы придумали обходной маневр. Мы говорили: «Закрой ящик без ящика»[20]. И если маме случалось это услышать, то мы всегда могли соврать, будто говорим о ящике стола или комода, который не задвинул кто-то из нас. Но мы-то знали, что это на самом деле означало. «Закрой ящик без ящика» значило просто «заткнись». Просто вы произнесли это слово, вот я и вспомнил.

Я выдохнул – оказывается, я на несколько секунд задержал дыхание.

Конри продолжал вести себя так, словно О’Двайер не сказал ни слова. Он снова обратился к Софи:

– Вы повсюду возили Скотчера в кресле, хотя прекрасно знали, что он может ходить сам. Вы давали ему лекарства, которые оказались вовсе не лекарствами…

– Я не знала! На флаконах были ярлыки, подписанные доктором Джозефа в Оксфорде.

– В Оксфорде? – отозвался Конри таким тоном, словно речь шла о Марсе.

– Джозеф жил там, пока не переехал в Лиллиоук, – пояснила Софи.

– А почему он не нашел себе врача в Клонакилти, когда поселился здесь?

– Он любил своего оксфордского доктора, которого давно и хорошо знал.

– И как его зовут, этого доктора? – спросил Конри.

– Я… я не знаю, – сказала Софи. – Джозеф не любил говорить о нем.

– Еще бы! И как часто он наведывался туда, в Оксфорд?

– Один или два раза в год.

– Вы сопровождали его?

– Нет, он предпочитал ездить один.

– Еще бы, ведь он был отпетый мошенник. – Конри оторвал подбородок от груди, чтобы запастись воздухом для следующей атаки, после чего с удвоенной энергией продолжал плющить галстучный узел. – Хорош умирающий: чтобы передвигаться из комнаты в комнату, ему, видите ли, нужна была сиделка с инвалидным креслом, а в Оксфорд, на встречи с несуществующим врачом, он запросто ускакивал сам, что твой заяц! И тот же врач присылал ему флаконы с лекарствами, в которых на поверку оказалась сущая чепуха. И вы продолжаете отрицать, что все это время знали правду?

Софи поглядела ему прямо в глаза.

– Я знала правду тогда и знаю ее сейчас. Джозеф умирал от брайтовой болезни. Он ни за что не стал бы мне лгать.

– Не только стал бы, но и лгал, – отвечал ей Конри. – В этом у меня нет ни малейшего сомнения. А вы, продолжая лгать мне, помогаете убийце скрыться от правосудия.

– Напротив. – Софи встала. – Я ведь рассказывала вам о том, что своими глазами видела, как Клаудия Плейфорд раз за разом опускала дубинку на голову Джозефа, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво с торчащими из него осколками костей. Я сразу прямо сообщила вам имя убийцы, а вы ее до сих пор не арестовали. И теперь вы еще удивляетесь, что я не верю словам вашего доктора? Вердикту вашего такого правильного дознания? Да мне вас почти жаль.

И Софи стала медленно наступать прямо на инспектора Конри.

– Если вы действительно хотите поймать убийцу Джозефа, то слушайте, что я вам скажу, потому что больше я повторять не буду. Я слышала, как Джозеф говорил с Клаудией Плейфорд, хотя, по-вашему, он уже час как был мертв от стрихнина. Он не был мертв! Он был жив! И молил Клаудию не убивать его, когда она стояла над ним с занесенной дубинкой. Не стану отрицать, возможно, стрихнин уже был в его организме, но отчет доктора Клаудера, который читали на дознании, просто не может быть правдой. Почему вы доверяете человеку, чья рубашка вечно застегнута не на те пуговицы? Чьи шнурки волочатся за ботинками, а вещи вываливаются из карманов на ходу?

Конри повернулся к О’Двайеру.

– Выведите отсюда эту лгунью, – сказал он.

Глава 25

Шримп Cеддон и ревнивая дочь

Обратный путь в Лиллиоук отнюдь не доставил нам удовольствия, хотя мы и проделали его в автомобиле. Я сидел позади Пуаро, напротив Софи Бурлет. Шел дождь, небо стало свинцово-серым. Быстро темнело. Когда я в Лондоне, ночи меня не беспокоят; там они проходят почти незаметно. В большом городе человека никогда не покидает чувство, что новый день только и ждет момента, чтобы начаться, причем не особенно терпеливо. А в Клонакилти все наоборот: там среди белого дня вдруг возникает подозрение, что ночь притаилась буквально за поворотом и вот-вот выскочит оттуда и поглотит свет.

Пуаро за моей спиной непрерывно ерзал, то и дело поправляя детали своей одежды или усы. Каждый раз, когда автомобиль подскакивал на очередной кочке, маленький бельгиец поднимал руку к усам и заботливо укладывал на место волоски, которые вовсе и не думали топорщиться. Наконец он заявил:

– Мадемуазель, могу ли я задать вам один вопрос?

Несколько секунд ушло у Софи на то, чтобы разбить тот кокон молчания, которым она себя окружила.

– В чем дело, месье Пуаро?

– Мне очень не хотелось бы усугублять ваши несчастья, однако есть вещь, которую мне очень важно знать. Как бы вы описали ваши отношения с мадемуазель Клаудией?

– Они сошли на нет с тех пор, как я обвинила ее в убийстве.

– А до тех пор? Она вам нравилась? Вы – ей?

– Вам следовало бы начать с последнего вопроса. Я еще не успела определиться, нравится она мне или нет, когда обнаружила, что сама вызываю у нее живейшую неприязнь, причем, очевидно, со всех точек зрения. Так что… мне было нелегко заставить себя хорошо думать о ней с тех пор и вести себя соответственно.

– То есть вы хотите сказать, что вы пытались.

– Да. Клаудия, несмотря ни на что, обладает рядом замечательных качеств. К тому же крайне неудобно жить под одной крышей с тем, кто тебя не выносит. А я всегда считала, что лучшее средство против чужой неприязни – это неуклонное дружелюбие и великодушие. Я всегда пользовалась им, и не было случая, чтобы оно не сработало.

– Но не с Клаудией, верно?

– К сожалению, вы правы. Она решила презирать меня из принципа.

– Какого принципа? – спросил Пуаро.

– Леди Плейфорд хорошо отнеслась ко мне с самого начала и вскоре, можно сказать, привязалась. Мы с ней обе любили Джозефа и часто обсуждали, как о нем лучше позаботиться. Это только укрепляло нашу обоюдную привязанность.

– А Клаудия ревновала?

– Думаю, она видела во мне ту хорошую дочь, какой никогда не была для собственной матери.

– Клаудии нравился Скотчер? – спросил я.

– Ей определенно было приятно, когда он был рядом, – сказала Софи. – Он и еще Рэндл Кимптон, которого она обожает, – ни к кому, кроме них двоих, она никогда не выказывала никакого интереса.

– Почему же тогда мадемуазель Клаудия убила мистера Скотчера, если ей было приятно его общество, как вы говорите? – спросил Пуаро.

Софи зажмурилась:

– Я и сама себя все время об этом спрашиваю… вы даже не представляете, как часто! И не нахожу ответа. Кажется, у нее не было на это причин… ну, не считая того упоминания о некой Айрис. Кстати, вы уже выяснили, кто это и кем она приходилась Джозефу? Он никогда не говорил мне о ней.

– Как вы думаете, предложение, которое сделал вам мистер Скотчер, могло иметь какое-то отношение к убийству? – спросил Пуаро. – И снова это наводит меня на мысль о ревности. Ревность – очень опасное чувство.

– Нет. В романтическом смысле Клаудия нисколько не интересовалась Джозефом. Рэндл Кимптон – вот кто для нее и солнце, и месяц, и звезды в небе. Ни один мужчина, кроме него, ее не привлекает. – Софи прикусила губу. И сказала: – Я знаю, вам может показаться, будто я сама себе противоречу, но… По-моему, Клаудия ревновала вовсе не ко мне. Она, конечно, старалась убедить себя в том, что я – ее главная проблема, однако все дело в том, что у нее есть другая соперница, куда более могущественная, чем я.

– Кто? – спросили мы с Пуаро хором.

– Шримп Седдон. Главная героиня всех книг леди Плейфорд. Подозреваю, что Клаудия с самого детства обижалась на свою мать за то, что та любит свою Шримп и проводит с ней столько времени. Стоит только послушать, как леди Плейфорд говорит о своих романах, чтобы понять: ничто на свете не привлекает ее так сильно, как сочинительство. Но Шримп – литературный персонаж, ей никак не отомстишь, а значит, Клаудии во что бы то ни стало нужно было найти предмет, на котором она могла выместить свои детские обиды. Им и стала я.

– Мадемуазель, позвольте задать вам еще один вопрос, – сказал Пуаро. – Не могли бы вы сейчас подробно, шаг за шагом описать, как именно вы обнаружили тело Джозефа Скотчера – что вы увидели, когда вернулись в дом в тот вечер?

– Я ведь уже все рассказала, – ответила Софи.

– Прошу вас.

– Ну, я вошла. Услышала громкие голоса, мужской и женский. Пошла в утреннюю гостиную, откуда они доносились. Увидела Клаудию и Джозефа. Джозеф стоял на коленях и молил о пощаде.

Тот самый Джозеф, который примерно за час до этого умер от стрихнина, напомнил себе я.

– А Клаудия тем временем говорила про эту Айрис: «Это должна была сделать она, но не сделала, и ты убил ее», или что-то в таком роде. Тут я завизжала, Клаудия бросила дубинку и убежала через библиотеку. Почему я снова должна вспоминать весь этот ужас?

Я невольно возгордился, когда Пуаро задал Софи вопрос, который услышал от меня:

– Клаудию Плейфорд видели на верхней площадке лестницы с Рэндлом Кимптоном, когда весь дом сбегался на ваши крики, мадемуазель. Мне известен лишь один путь, каким она могла там оказаться, – взбежав по лестнице еще до того, как начали распахиваться двери. Вы, случайно, не слышали ее шагов по ступенькам? Мне думается, что вы должны были ее слышать, когда она покинула библиотеку. В холле на полу плитка, ковра нет. Да и вам могла прийти в голову мысль, что убийца вашего возлюбленного не должна скрыться. Так что вас могли бы заинтересовать ее дальнейшие передвижения.

Глаза Софи забегали, когда она погрузилась в раздумье.

– Нет, – сказала она наконец. – Я ничего не слышала. Клаудия, конечно, должна была побежать наверх, но… я этого не помню. Я вообще не слышала ничего, кроме своих криков.

Глава 26

Определение знания по Кимптону

Едва мы подъехали к Лиллиоуку, Софи Бурлет выскочила из автомобиля так решительно, словно подозревала, что мы с Пуаро сговорились удержать ее там помимо ее воли, и побежала к дому.

– Все изменилось, Кэтчпул, – с тяжелым вздохом произнес Пуаро, когда мы с ним выбрались на холодный воздух.

– Верно. Пара упругих, розовых почек, и никуда от этого не денешься.

– Кстати, насчет никуда не денешься… Что бы ни говорил теперь инспектор Конри, я должен просить вас задержаться в Лиллиоуке до тех пор, пока я не распутаю это дело. Ваше присутствие благотворно влияет на мои мыслительные процессы. Я готов попросить за вас ваше начальство в Скотленд-Ярде, если это поможет.

– Не надо. Я остаюсь. – Я решил не говорить ему, что уже звонил начальнику сегодня утром, прямо перед дознанием, и что одного упоминания имени Эркюля Пуаро было достаточно для получения желаемого результата. Да мне и самому не хотелось никуда уезжать прежде, чем загадка убийства Джозефа Скотчера будет разрешена.

– Я разберусь в этом деле, Кэтчпул! Можете не сомневаться.

– Я и не сомневаюсь. – Моя вера в Пуаро не уступала не только моему неверию в Конри, но и вере маленького бельгийца в самого себя.

Маленький бельгиец вздохнул:

– Этот случай полон явных противоречий. Сначала Скотчер умирал от болезни Брайта – но нет! Его отравили. Мы верили в две вещи касательно Джозефа Скотчера. Eh bien, обе оказались неправдой.

Я даже не знал, о чем собираюсь спросить, пока слова сами не сорвались у меня с языка:

– Айрис Гиллоу – что, если это она ключ ко всему?

– Что вы о ней знаете? – спросил Пуаро.

– Только то, что Рэндл Кимптон должен сказать нам, кто она такая, – да и то лишь потому, что мне кажется, без нее эта задачка не сойдется с ответом.

– Не совсем так, – раздался голос позади нас, когда мы уже стояли у входной двери.

Я обернулся. Это был Кимптон; он шел к нам, держа руки в карманах длинного серого пальто.

– Я не отрицаю, что Айрис Гиллоу принадлежит важная роль, но не значительная. Тут есть разница. Может быть, войдем? Я обещал рассказать вам все после дознания, а мы и так уже потеряли много времени.

В доме, куда мы вошли, не горела ни одна лампочка; было темно, как в пещере.

– «Брожу я по челу у ночи черной, // Чтобы тебя сыскать»[21], – отчаявшимся тоном сказал Кимптон. – Только у нас еще не ночь, и очень хотелось бы видеть, куда ставишь ноги.

Очутившись в библиотеке, мы сразу зажгли свет, и Пуаро сказал:

– Доктор Кимптон, вы ведь знали, не так ли?

– Что знал?

– Что мистер Скотчер не был при смерти в момент убийства. Что он не страдал не только от брайтовой болезни почек, но и ни от какой другой болезни.

– Что ж… все зависит от того, как вы понимаете знание.

Мы ждали, что он скажет дальше. И Рэндл, казалось, тоже ждал, глядя на нас со своей неизменной очаровательной улыбкой. Через пару секунд он сменил ее на хмурое выражение лица.

– Сильное подозрение – еще не знание, это подтвердит вам любой детектив. Но я вижу, что данная линия расследования не представляет для вас интереса, а потому оставлю ее. Да, я знал, в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Я не верил, что Скотчер умирает, не верил, что у него непорядок с почками. Никогда не верил.

– Почему же вы не сказали мне об этом сразу, месье?

– Сразу после убийства Скотчера или сразу после вашего прибытия в Лиллиоук?

– После убийства, – сказал Пуаро.

– Принцип сохранения энергии.

– Не могли бы вы объяснить, что вы имеете в виду?

– Мне не хотелось ни вступать с вами в спор, ни тратить время на уговоры, – сказал Кимптон. – Думаете, вы поверили бы мне на слово, если б я заявил, что умереть от болезни почек Скотчеру грозит не больше, чем мне или вам? Мало есть любителей убеждать всех встречных и поперечных в том, что им предстоит отправиться к праотцам в самом непродолжительном будущем, если на самом деле ничего такого не предвидится. Я же знал, что вы сразу пойдете к Софи или к Эти и станете расспрашивать их о здоровье Скотчера, а они тут же уличат меня во лжи. И что бы вы сказали тогда: «Ну, вы и фантазер, доктор Кимптон. Но это уже слишком. Нельзя же быть таким жестоким», – или еще что-нибудь в таком духе. Однако позвольте вам заметить, Пуаро: в массе нормальных людей, которым и в голову не придет наговаривать на свое здоровье, всегда найдется один, кто именно так и поступит, сколь бы невероятным это ни казалось. Зато теперь нам с вами не о чем спорить: правда и так вышла наружу. Наконец-то.

– А как же мадемуазель Клаудия? Она верила в болезнь Скотчера?

– Клаудия? – Кимптон рассмеялся. – Ничуть. Также и Эти, и Софи, и Хаттон, и вообще все, у кого есть хотя бы капля мозгов.

– Софи Бурлет только что уверяла меня, что Скотчер был при смерти, – возразил ему Пуаро. – Она говорит, что полицейский врач солгал о состоянии его почек. Что вы скажете на это, мистер Кимптон?

– Чушь собачья. Как врач, я могу вам сказать, что любая сиделка – хотя Софи, на мой взгляд, вовсе не любая, а одна из лучших в своей профессии, – так вот, любая сиделка, проводя с больным столько времени, сколько проводила со Скотчером она, помогая ему буквально во всем, рано или поздно поймет правду о состоянии его здоровья. Вы, Пуаро, не врач и не профессор медицины, это видно, – так позвольте, я объясню вам суть: Скотчер любил поговорить о своей надвигающейся кончине, и он был худ. Это и делало его похожим на умирающего. Ни упадок сил, ни боль никогда не овладевали им настолько, чтобы он забыл об остроумии, предупредительности и такте. Спросите любого врача или медсестру о том, как ведут себя умирающие, и вы услышите, что обычно им не свойственна особая любезность. Скотчера же постоянно заботило лишь одно – как понравиться всем и каждому.

Кимптон выдвинул стул из-за блестящего от полировки круглого стола и сел.

– Софи Бурлет далеко не дура, – продолжал он. – Она проницательная и чуткая женщина. Она прекрасно знала о мошенничестве Скотчера, что не мешало ей любить его. А теперь она лжет, спасая его репутацию.

– А виконт Плейфорд с супругой? – спросил Пуаро.

– Гарри и Дорро? О, эти двое наверняка верили Скотчеру, можете не сомневаться. Как и тупица Филлис.

– Я не понимаю, – сказал Пуаро. – Если леди Плейфорд знала о том, что Скотчер бесстыдно ее обманывает, то почему она не уволила его?

– А! Вот отличный вопрос! Задайте его ей. Интересно было бы послушать, что она скажет.

– А вы сами никогда ее об этом не спрашивали? А Клаудия, ее родная дочь, тоже не спрашивала?

– Нет. Никто из нас не касался этой темы.

– Почему же?

– По разным причинам. Назову вам мою. Тщательно взвесив ситуацию, я решил, что Эти ничуть не глупее меня. Значительную часть каждого дня она проводила в обществе Скотчера. А значит, у нее были и возможность, и средство заподозрить его во лжи; более того, я уверен, что она так и сделала. И какой же тогда смысл говорить ей о том, что я разделяю ее подозрения? Ведь видно было, что она решила не отказываться от услуг Скотчера, несмотря на его обман, и продолжала говорить с нами о его болезни как ни в чем не бывало, а значит, с моей точки зрения, сама стала обманщицей. Она зашла еще дальше – наняла Софи Бурлет, чтобы та денно и нощно смотрела за всеми нуждами этого мнимого больного. То есть она уже не просто покрывала его ложь, но активно сотрудничала с ним в ее нагромождении! О нет, бросать ей вызов в такой ситуации – увольте. Эти защищала бы его, как львица – львенка, и ополчилась бы против меня. А это, в свою очередь, ужасно расстроило бы Клаудию. Она любит третировать мать, но сама не понимает, сколь сильно влияние Эти на нее. Я уверен, что она никогда не выйдет замуж за человека, которого не одобряет ее мать.

– А по какой причине мадемуазель Клаудия сама не заговорила с леди Плейфорд об обмане Скотчера?

– Спорт. – Кимптон ухмыльнулся. – Все, что делает Клаудия, она делает из спортивного азарта. Буквально обожествляет две вещи: власть и драму. В этом отношении она – точная копия самой Эти. И, уж поверьте, ее намеки были достаточно прозрачны, чтобы мать поняла – она все знает.

– Ага! – торжествующе вскричал Пуаро. – Значит, Клаудия знала, а вы – только догадывались?

Кимптон устало вздохнул:

– Вы разочаровываете меня, Пуаро. Как Клаудия могла знать больше, чем я? У нее были свои подозрения, из них она и исходила. Только представьте, что в один прекрасный день за завтраком, в присутствии Эти и всей честной компании она заявила бы Скотчеру: «Твоя болезнь, старина, одно большое притворство!» Что, как вы думаете, последовало бы за этим? Скотчер и его союзники по обману стали бы утверждать, что она не права, я и Клаудия утверждали бы обратное, но дальше этого дело все равно не пошло бы. С одной стороны, мы ничего не могли доказать; с другой, если б обман был разоблачен, то в повседневной жизни Лиллиоука не осталось бы больше ни тайн, ни загадок и застольные разговоры, лишившись интриги, сделались бы банальными, как везде. Более того, у Клаудии не было бы оснований скользить по дому с грозным видом человека, готового выбросить семейный скелет из шкафа и устроить грандиозный скандал. По-моему, Эти этого боялась, что и давало Клаудии определенную власть над ней. А моя возлюбленная обожает власть. Вы понимаете, о чем я, Пуаро? А вы, Кэтчпул? Надо полагать, наши здешние порядки кажутся вам весьма странными.

– Ничуть не более странными, чем порядки в иных домах, – возразил Пуаро.

– Ну, это вряд ли, – сказал Кимптон с некоторым нажимом, точно предупреждая. – Скажите-ка, часто ли вам случалось встречать людей, которые убеждали бы всех, что со дня на день умрут, пребывая при этом в полном здравии?

– И зная о своем здоровье? Нет, таких я не встречал.

– Ну вот.

– Зато несколько лет назад я знал одного преступника, который прилагал все старания к тому, чтобы никогда не играть в шахматы…

– Так вот, я хочу сказать, что человек, который убил Скотчера… – прервал реминисценции Пуаро Кимптон, – …не является действительной причиной его смерти. Он умер потому, что опрометчиво пригласил смерть себе в компаньонки еще при жизни. Я убежден в этом так, как никогда ни в чем не был убежден раньше. Смерть не подстерегала его, не шла за ним по пятам – напротив, долгое время она обходила его стороной, но он так усердно раздражал ее, так старательно дергал наживку из лжи у нее перед носом, что она в конце концов не удержалась и взяла свое – его жизнь. Таково мое мнение.

– Звучит не слишком научно, – сказал Пуаро.

– В этом я с вами соглашусь, – ответил Кимптон. – Надо полагать, во мне еще говорит страстный поклонник Шекспира. А тут, как назло, еще и Айрис… Это ее вина, что я никогда не смогу говорить о Скотчере объективно.

– Айрис Гиллоу? – уточнил Пуаро.

– Да. – Кимптон встал и снова отошел к окну. – Хотя, когда я впервые ее увидел, ее звали Айрис Морфет. Рассказать вам о ней?

Глава 27

История Айрис

Я встретил Айрис Морфет, когда учился в Оксфорде. Там же и тогда же я повстречал Джозефа Скотчера. Добавлю даже, хотя это не имеет никакого значения, что я повстречал их обоих в один день, с небольшим интервалом; правда, они познакомились друг с другом позже.

Жалею ли я о том, что они узнали друг друга? Непростой вопрос! Такой же непростой, как выбор между существующим настоящим и тем, что когда-то казалось возможным будущим. Очень трудный выбор.

В колледже моя комната и комната Скотчера располагались дверь в дверь. Мы с ним и познакомились, выйдя как-то одновременно на площадку и столкнувшись нос к носу, знаете, как движущиеся фигуры в старинных башенных часах! Скоро мы стали друзьями. Скотчер безбожно льстил мне, а я, испорченный, эгоистичный юнец, жадно поглощал эту лесть. И чувствовал, что стать его другом – это еще самое меньшее, что я могу для него сделать. Рискую показаться чрезмерно самодовольным… но все же скажу: я уже тогда понимал, что он жаждет обладать всем тем, что было дано мне: богатством, красотой, уверенностью.

Вы, конечно, скажете, что Джозеф тоже был хорош собой? Смазлив, не более того – слишком мелкие черты лица для мужчины. Уверенности ему тоже было не занимать, скажете вы? Возможно, но только не в те дни! Тогда он был робким, как мышонок! И слушал меня открыв рот. Со временем я заметил, что немало моих выражений перекочевало в его словарный запас. И не только выражений – однажды я услышал, как он пересказывает нашему общему другу один забавный инцидент, случившийся с ним в усадьбе Севен Оукс, графство Кент, – действительное происшествие, бывшее, правда, со мной, а не с ним. Я рассказал о нем Скотчеру, а тот, не зная, что я рядом, от первого лица пересказал все общему знакомому.

После того случая я стал подозревать, что не все, что он говорит о себе, – правда. Чья это бабушка уронила однажды сеточку для волос в рисовый пудинг – его или кого-то другого? Чей родной дом вместе со всеми памятными с детства вещицами погубило наводнение – Джозефа Скотчера или того вокзального носильщика, что подносил ему чемоданы на днях? Да и было ли оно вообще, наводнение? Как знать?

Что? Нет, я никогда не говорил ему об этом. Даже не знаю. Наверное, мне было его жаль. И еще я надеялся, что по большей части он все же говорит правду, а в тот раз, присвоив себе мою выходку в Севен Оукс, просто увлекся – случай и впрямь был уморительный!

Ну и, конечно, на меня действовала его лесть. Как-то раз я написал для своего тьютора одну работу, так Скотчер, прочитав ее, буквально пришел в восторг. Он даже попросил у меня позволения сделать с нее копии – за свой счет – с тем, чтобы отослать их своей матери и брату, которые, по его словам, будут рады ее прочесть. Мне самому тот фрагмент показался довольно путаным и бессвязным, но несколько недель спустя Скотчер сообщил мне о письме брата, в котором тот высказывал мнение, что никогда не читал столь прекрасной прозы, как этот отрывок, а что до логичности аргументации и интеллектуального блеска…

Джентльмены, прошу вас обратить внимание на этого брата, поскольку о нем еще зайдет речь в моем рассказе. Его зовут Блейк. Он и наш Скотчер выросли в Малмсбери, причем Джозеф был старшим из них двоих – вот, в сущности, и все, что мне довелось узнать о своем новом друге из Оксфорда, поскольку тот делался удивительно сдержанным и немногословным, как только речь заходила о нем или о его семье. Тогда у меня сложилось впечатление, что его родные почти лишены средств, и он стыдится их, хотя теперь, по прошествии времени, я не могу вспомнить, говорил он что-нибудь такое или нет. Вполне возможно, что этот пробел в моих сведениях о нем позднее на свой лад заполнило мое воображение.

Мы были знакомы со Скотчером уже месяца два, когда он вдруг завел разговор о своем здоровье. Он как раз только вернулся от своего врача – по крайней мере, так он утверждал, – и сообщил, что у него плохая новость: какие-то проблемы с почками, причем настолько серьезные, что могут оказаться смертельными. Разумеется, моя жалость к нему мгновенно усилилась! Да и кто на моем месте испытал бы иное чувство? Еще бы, пока я тут ухаживаю за очаровательной Айрис Морфет…

Однако я ведь собирался рассказывать вам о ней, а не о нем, верно? Не о Скотчере. Беда в том, что обычно чужие романтические истории быстро приедаются, а я был тогда совсем другим человеком. К тому же мне прямо-таки не терпится перейти к самому интересному. Но для этого надо сначала заложить основу.

Я был влюблен в Айрис, а она – в меня, вот и все, что тут можно сказать! Она не была красавицей, как Клаудия, не обладала той быстротой и гибкостью ума, которые я нахожу столь неотразимыми в моей нынешней возлюбленной, ни ее острым язычком. Моя дражайшая напоминает красивого хищного зверька, вроде норки, верно? Обожаю хищников! Айрис была, как это принято говорить, хорошей девочкой и очень доброй к тому же. У нее были полные алые губы, не нуждавшиеся ни в какой краске, цвет лица безупречной мраморной статуи и огненно-рыжие волосы. При этом в ней было нечто успокаивающее. От нее всегда исходили покой и умиротворение, однако в ней присутствовала и страсть: она словно бросила вызов огню и приручила его. Юному Рэндлу Кимптону она казалась воплощенной женственностью. Опять же в отличие от Клаудии.

Я убежден, что Клаудии лишь по чистой случайности досталось при рождении тело красивой женщины, в душе она – истинный император Нерон, жестокий, жаждущий лишь мести. Она бывает по-настоящему счастлива, только обнаружив, что мир допустил по отношению к ней очередную чудовищную несправедливость – а это случается регулярно, как восходы и закаты. Айрис была совсем иной: она радовалась улыбке, доброму слову, редко сердилась, почти никогда не раздражалась.

Вам может показаться странным, что в разное время жизни меня привлекали две столь не похожие друг на друга женщины. Ничего удивительного. Как всем известно, противоположности притягиваются – с другой стороны, приятно иногда встретить точную копию себя в женщине. Клаудия как раз и есть моя копия, причем в ней воплощено все то, что я сам в себе с наслаждением порицаю. В самом деле, разве может быть что-нибудь приятнее?

Кажется, я шокировал вас, джентльмены? Прошу прощения. Все дело в моем неустанном стремлении к правде. Если человек знает правду о себе, значит, он должен быть в силах высказать ее целиком в любое время. Заметьте, я говорю сейчас вовсе не о добродетели – кто знает, что это такое? – а именно о правде, без знания которой мы обречены влачить свои дни во тьме. И это возвращает меня к теме Скотчера.

Новость, которую он привез от своего врача, со временем только крепла. Вскоре в Оксфорде уже многие знали о неудовлетворительном состоянии его почек, но я, как самый близкий к нему в те дни человек, наблюдал его особенно пристально. Что? О да, он уже свел знакомство с Айрис, давно. И, кстати, несправедливо по отношению к ней утверждать, будто я был в те дни самым близким к Скотчеру человеком. Айрис куда больше моего интересовалась его больными, слабеющими почками. Она вечно охала над ним – наш бедный, больной друг, – приносила ему то одно, то другое, забрасывала его благоразумными советами: быть мужественным и надеяться на лучшее, однако не забывать о здравом смысле; развлекаться и наслаждаться жизнью, но не чересчур – и так далее, ad nauseam[22]. Дело дошло до того, что я уже слышать не мог о Скотчере с его проклятыми почками.

Но, будучи человеком наблюдательным, я не мог не заметить, что и самые никчемные почки на этом прекрасном острове – точнее, на том прекрасном острове, ведь речь идет об Англии – никогда не мешали Скотчеру получать то, чего ему особенно хотелось. А вот выполнять скучные, повседневные обязанности мешали, да еще как! Однако не стану утомлять вас подробностями. Скажу лишь, что у меня возникли определенные подозрения. Я поделился ими кое с кем из друзей и университетских чиновников, но быстро понял, что неудобная правда никому не интересна – кроме того, что я мог доказать? Скотчер к тому времени уже завел обыкновение подкатываться со льстивыми речами ко всем, кто встречался ему на пути, а не только ко мне, и поэтому никто не хотел думать о нем плохо. Плохо думать – как же! Люди даже не догадывались, что Джозеф Скотчер здоров как бык и при этом лицемерно обводит всех вокруг пальца. Нет, они хотели видеть в нем сходящего в могилу святого.

Я ничего не сказал об этом Айрис, и напрасно, но она вечно твердила мне, что надо быть мягче, добрее – иными словами, больше походить на нее.

Как-то раз я проследил за Скотчером, когда он пошел якобы на встречу со своим лечащим врачом. И нисколько не удивился, обнаружив, что он и близко не подходил к больнице или консультации. Вместо этого он встречался с женой мастера… нет, не скажу, какого колледжа, не хочу доставлять этой леди неприятности. В общем, пока все думали, что Скотчер консультируется со специалистом по болезням почек – мужчиной, – он не без приятности проводил время, прогуливаясь с чужой женой по ботаническому саду и нашептывая ей разные любезности.

По наивности я решил, что раз он так занят этой женщиной, то Айрис ему безразлична, – и ошибся. Я долго не делал Айрис предложение. Как последний дурак, я все тянул да откладывал, дожидаясь какого-то знака, что это самая подходящая девушка для меня. Вообразите же мое потрясение, когда в один прекрасный день она заявила, что Джозеф Скотчер предложил ей стать его женой и она согласилась! Скотчеру она нужна больше, чем мне, объясняла она со слезами. Ведь я силен, а он так слаб.

Вы спросите меня, поделился ли я с ней тогда моими сомнениями. Нет, не поделился. Я молчал о них и раньше, так что заявить о них во всеуслышание теперь казалось мне недостойным поступком, который наверняка поставит под сомнение и мою честь, и мои намерения. Айрис решила бы, что я нарочно приготовился очернить Скотчера в ее глазах. Мне не хотелось унижаться, к тому же, как я уже говорил, никаких доказательств у меня не было. А что, если я все же ошибаюсь? Ну и дураком же я тогда буду выглядеть! Какой человек в здравом уме станет так лгать про свое здоровье, твердил я себе.

Честно говоря, я был так зол на Айрис, что мне даже нравилась мысль о том, что ей предстоит выйти за настоящего шарлатана. Они со Скотчером друг друга стоят, говорил я себе.

А Скотчер полностью сдался на мою милость. Одно мое слово, заявил он, и он скажет Айрис, что не может на ней жениться, хотя они отчаянно влюблены. Ха! И я поймал его на слове. «Да, мне очень хочется, чтобы ты разорвал вашу помолвку и вернул мою девушку мне», – сказал я ему. Видели бы вы его лицо. Он стал заикаться. Плести что-то о том, что я, дескать, плохо подумал, а подумав, пойму, что не смогу быть по-настоящему счастлив с женщиной, которая мне изменила, и с кем – с моим лучшим другом…

Он был прав. Я сказал ему, пусть он забирает себе Айрис и будет счастлив с ней, если сможет. Что до меня, то я больше не хочу иметь с ними ничего общего. И я сдержал слово. Больше я с ними не виделся никогда, ни вместе, ни по отдельности, не считая редких случайных встреч в городе.

Несколько месяцев спустя я получил письмо от Айрис. Она писала, что больше не помолвлена со Скотчером, хотя, конечно, не надеется, что я прощу ее и приму назад. Я не ответил. Но в глубине души мне было интересно, уж не стала ли она подозревать его так же, как подозревал я. В ее письме было что-то неясное о подорванном доверии… впрочем, подробностей я не помню. Я разорвал ее письмо в клочки и сжег их в огне камина.

Вскоре после этого я получил еще одно послание – от Блейка, младшего брата Скотчера, который просил меня о встрече. Разве я мог ему отказать? В конце концов, кому, как не родному брату, знать, болен Скотчер на самом деле или нет, подумал я.

Блейк Скотчер назначил мне встречу в таверне «Скачки». Я отверг его выбор – жуткое местечко! – и предложил кофейню на Куинс-лейн. Он согласился, мы сговорились о времени.

Не знаю, как и описать вам то, что тогда случилось. В конце концов, важна ведь не только сама история, которую рассказывает человек, но и то, как он ее рассказывает. Однако иногда приходится наугад выбирать свой путь и надеяться, что кривая куда-нибудь да вывезет.

В общем, когда я пришел в кофейню, он уже ждал меня там. Помню, я сразу подумал: «Надо же, какое сильное сходство, только у этого волосы темнее да акцент грубее. Сразу видно, что они оба из одной семьи, только почему же этот не стрижет бороду?» И в самом деле, вид у нее был устрашающий: рыжая посредине, к краям она сходила в седину. Пират, да и только!

Однако все мысли об излишках волосяного покрова на лице моего собеседника улетучились у меня из головы, едва я услышал от него, что его брат Джозеф умирает и единственное его желание перед смертью – получить мое прощение. Он очень сожалеет, что позволил своей дружбе с Айрис зайти так далеко, зная, что эта девушка – моя невеста, ну, или почти невеста.

Я спросил, от чего он умирает – от болезни почек? Брат ответил мне, что да. Я спросил его, сколько тому еще осталось, и он ответил: «Месяцы. В лучшем случае, год».

Скажу вам честно – в первый и последний раз в жизни я не знал, что делать. Я понял, что ошибся в Скотчере, что я заблуждался на его счет, так заблуждался, что сильнее нельзя. Конечно, братская верность – это одно, но ни один человек в мире, если только он человек чести, не согласится сказать о своем брате, что тот умирает, если на самом деле это не так.

«Хотя погоди-ка, – сказал я себе, – заступничество брата еще не подтверждение правды. В конце концов, если один Скотчер оказался мошенником, то почему бы его брату не быть вторым?» И я сразу понял, что моя предыдущая гипотеза была чистой химерой.

Пока я обдумывал все это, Блейк Скотчер вдруг заговорил быстрее. «С чего бы это?» – удивился я.

Поймите, я рассказываю вам эту историю именно так, как она происходила со мной, однако это трудно. Все равно я должен постараться.

Итак, впечатление было такое, будто братец Блейк занервничал, но почему? Неужели моя задумчивость показалась ему слишком долгой и глубокой? Или он шел на встречу со мной, полагая, что я брошусь за ним к смертному ложу Скотчера с криками «Все прощено!», и его смутило отсутствие подобной реакции?

– Если вы в силах переступить через себя и нанести Джозефу визит, то, может быть, согласитесь написать ему? – продолжал между тем братец Блейк, который с каждым новым словом тарахтел все быстрее. – Я не смею обращаться к вам с подобной просьбой, но для него это было бы такое облегчение. Если вы не можете сказать ему, что прощаете его, то, может быть, хотя бы пожелаете ему спокойного перехода в мир иной? Только если это не затруднит вас, конечно. Вот, возьмите мою визитку. Вы можете направить письмо на мой адрес, я сам передам его Джозефу.

И в эту минуту Блейк Скотчер исчез, словно его никогда и не было на свете. Что, в сущности, чистая правда!

Не смотрите на меня так, джентльмены. Если б я сразу все объяснил, то разрушил бы драматический эффект повествования. А мне хотелось, чтобы вы прожили это событие вместе со мной, так, как я проживал его впервые. Представьте теперь, что испытал я, когда Блейк Скотчер протянул мне свою визитку и манжет на его руке поехал чуть-чуть вверх, обнажив ту часть запястья, которая отличалась цветом от кисти руки, лица, шеи. Борода, смуглая кожа, грубый голос обманули меня, но чем дольше я сидел и думал о случившемся, тем крепче становилась моя уверенность в том, что человек, покинувший кофейню на Куинс-лейн, никакой не Блейк Скотчер, а его беспутный старший брат – ложный Блейк, как я не раз называл его с тех пор, причем с большой теплотой, поверьте. Глаза, очертания фигуры, шея… Ну, конечно, это был сам Скотчер! Джозеф Скотчер. Если я не распознал его раньше, то лишь потому, что на десять тысяч человек едва ли найдется один, кто додумается сыграть роль родного брата с целью подтвердить выдуманную им же самим сказку о собственной кончине.

Несколько месяцев спустя до меня дошел слух, что Айрис вышла за парня по фамилии Гиллоу, Персиваль Гиллоу – нездоровый выбор, что и говорить: все в один голос твердили, что ее муженек вечно пьян, во хмелю поднимает на нее руку и недалек тот день, когда все это плохо кончится. Вне всякого сомнения, Гиллоу просто разжалобил Айрис примерно так, как до него это сделал Скотчер.

Айрис еще раз написала мне, уже после свадьбы, и снова просила о встрече. По ее словам, ей нужно было что-то обсудить со мной. Я вновь не ответил. Через две недели после того письма я услышал о ее смерти. Она упала под колеса поезда, в Лондоне. Ее муженек был с нею на месте преступления – или несчастного случая, кому как больше нравится. Поговаривали, что это сам Гиллоу ее туда толкнул, однако полиция решила, что им нечего ему предъявить. В настоящее время мистер Гиллоу обитает в работном доме городка Абингдон, что под Оксфордом. Очаровательное местечко, я уверен!

Вот, собственно, и весь мой рассказ. От вашего внимания наверняка не укрылся тот факт – он стал очевиден с самого начала, – что единственный человек, у кого в этом доме могла быть причина убить Джозефа Скотчера, должен быть кем-то особенным.

Я этого негодяя не убивал. И Клаудия тоже – а значит, Софи Бурлет лжет. И по моей версии развития событий, это делает ее убийцей. Хотя все-таки странно – подожди она совсем немного, и вышла бы за Скотчера, а там осталась бы богатой вдовой. Но Скотчера больше нет, состояние снова уходит к Гарри и Клаудии, а Софи остается ни с чем. С другой стороны, если она невиновна, то зачем ей лгать и обвинять Клаудию?

Чертовски странно – иначе не скажешь.

Глава 28

Возможность ареста

Назавтра инспектор Конри и сержант О’Двайер прибыли в Лиллиоук еще до девяти утра. Нас с Пуаро вызвал Хаттон – но не в гостиную, где мы могли бы побеседовать все вчетвером, а прямо к входной двери. По всей видимости, инспектор Конри намеревался вести разговор на крыльце.

– Я пришел проинформировать вас – из чистой любезности, заметьте, – о том, что я вскоре произведу арест по делу об убийстве Джозефа Скотчера, – начал он.

Пуаро выпрямил спину и шагнул вперед. Конри отступил, глядя себе под ноги с таким видом, словно во что бы то ни стало желал соблюсти между собой и бельгийцем дистанцию вполне определенного размера.

– Значит, вы считаете, что Софи Бурлет виновна в этом преступлении? – спросил Пуаро.

– Да, – сказал Конри. – С самого начала так считал.

– Инспектор, позвольте мне обратиться к вам с просьбой, – сказал Пуаро. – Я твердо убежден в невиновности сиделки. И надеюсь вскоре получить доказательства. Тем временем умоляю вас…

– Вы хотите попросить меня, чтобы я не арестовывал ее, – сказал Конри.

– Да – по крайней мере, не сейчас.

– Если бы вы не перебивали меня, а слушали внимательно, то уже знали бы, что я приехал сюда не за мисс Бурлет.

– Нет? – Пуаро взглянул на меня, заметно озадаченный. – Вы сказали, что приехали произвести арест, инспектор. Я предположил…

– Ваше предположение неверно. Я приехал арестовать мисс Клаудию Плейфорд.

– Что? – не сдержался я. – Но ведь вы только сейчас говорили, что подозреваете мисс Бурлет.

Конри кивнул О’Двайеру, и тот сказал:

– Нет никаких свидетельств того, что мисс Бурлет нанесла хотя бы малейший вред Скотчеру. В случае с мисс Клаудией они есть, и нам необходимо произвести арест.

– Какие свидетельства? – взорвался Пуаро. – Против Клаудии Плейфорд абсолютно ничего нет!

Я стоял позади него и, боясь, что от возмущения он может нечаянно нырнуть со ступенек вниз, готовился его подхватить.

– Существуют показания Софи Бурлет, которая утверждает, что видела, как Клаудия Плейфорд наносила удары дубинкой по голове Скотчера, невзирая на мольбы последнего о пощаде, – сказал О’Двайер.

– Nom d’un nom d’un nom![23] – Пуаро повернулся к Конри: – Инспектор, прошу вас, разъясните мне эту чушь!

– Я не обязан ничего вам разъяснять, мистер Пуаро. Это расследование веду я. А вы – всего лишь гость в доме, где произошло убийство. Как и ваш друг, Кэтчпул.

Я обратился к О’Двайеру:

– Софи, возможно, видела, как Скотчера били по голове дубинкой, но мы же с вами знаем, что умер он не от этого. Он умер от отравления стрихнином, по крайней мере на сорок минут раньше. Так что даже если Софи Бурлет видела, как Клаудия Плейфорд раскроила ему череп…

– Инспектор, я очень вас прошу, – сказал Пуаро. – Подумайте, прежде чем предпринимать что-нибудь. Почему вы вдруг решили арестовать женщину, которую не считаете виновной в этом убийстве, основываясь на показаниях именно той, кто, по вашему мнению, и есть убийца? Никогда в жизни я еще не видел ничего более бессмысленного!

– Клаудия Плейфорд – дочь виконта и сестра виконта, – заявил Конри.

– Именно так – и по этой самой причине вы не захотели арестовать ее в первый раз, когда только приехали в Лиллиоук. Вы тогда сказали: «Я не собираюсь арестовывать дочь виконта Гая Плейфорда на основании диких обвинений, которые бросает ей какая-то сиделка». А теперь вы именно это собираетесь сделать!

– Теперь – это не то же самое, что тогда, – сказал Конри. – Если мы арестуем Клаудию Плейфорд, то события начнут развиваться быстрее и мы скоро узнаем, кто убил Джозефа Скотчера. О’Двайер тоже считает, что это правильное решение.

– Да, – подтвердил сержант. – Вот как я вижу это дело: Софи Бурлет лгунья, а возможно, и убийца, но она видела, как мисс Клаудия напала на Скотчера с дубинкой в руках. А ведь никто больше не пришел и не сказал, что видел с дубинкой в руках кого-то другого, верно? Значит, если кого-то и могли видеть за этим занятием, то только мисс Клаудию. Надеюсь, вы понимаете мою мысль?

– Надеюсь, что нет, сержант, – сказал Пуаро. И посмотрел на меня с тоской в глазах. Я понял, чего он хочет: чтобы я продолжал разговор. Здесь я мог справиться и в одиночку. Ни интуиция, ни оригинальность мышления тут были ни к чему: все, что от меня требовалось, – это твердо придерживаться очевидных фактов.

– Вы совершаете большую ошибку, – обратился я к хранителям покоя. – Во-первых, вы полагаете, что тот, кто набросился на Скотчера с дубинкой, и тот, кто его отравил, – одно лицо, но нет никаких причин придерживаться такого мнения. В столь неординарном случае, как этот, невозможно вообще ничего предположить, не зная заранее мотива – или даже мотивов, если на то пошло. Зачем кому-то убивать Скотчера? И зачем ему хотеть, чтобы причиной смерти считали удары, нанесенные дубинкой по голове, а не яд? Исходя из этого, можно предположить, что мы говорим о двух разных людях. Я бы даже рискнул утверждать это! А что до вашего заявления, О’Двайер, о том, что никого, кроме Клаудии Плейфорд, не застали на месте преступления с дубинкой в руках, то и его можно оспорить, причем совсем с другой точки зрения!

– Вот послушайте: никого больше не обвинили в избиении Скотчера и не застали за этим действием. Это означает лишь одно: остальные либо принимали в нем участие, либо нет. Однако мы знаем, что версия, по которой это сделала Клаудия Плейфорд, полна несоответствий. Скотчер не мог умолять пощадить его; он был уже мертв. Если Софи говорит правду, то как Клаудия Плейфорд могла оказаться на площадке, где ее видели остальные, если никто не видел, как она бежала по лестнице наверх? И почему на белом пеньюаре, в котором Клаудия, по словам Софи, избивала Скотчера, нет ни капли крови?

Я сделал паузу, чтобы перевести дух, и продолжил:

– Джентльмены, Клаудия Плейфорд – единственный персонаж в истории об убийстве Скотчера дубинкой, в истории, которая, как мы знаем, от начала до конца шита белыми нитками. Разве для вас не очевидно, что именно поэтому она меньше чем кто-либо подходит на роль убийцы?

– Кэтчпул прав, джентльмены, – торжественно подтвердил Пуаро. – Прошу вас, не производите этого ареста. Мне уже известно гораздо больше, чем перед дознанием, – серые клеточки Пуаро, они не бездельничают! – и все же картина еще не полна. Я должен предпринять путешествие в Англию. Есть люди, с которыми мне необходимо побеседовать – и Кэтчпулу тоже. Он будет задавать вопросы тем, кто остается здесь, в Лиллиоуке.

– Когда я снова вернусь в Клонакилти, то, если удача будет на моей стороне, я буду знать все. Прошу вас, инспектор… дайте мне всего несколько дней, и никого не арестовывайте до моего возвращения. Любое действие, совершенное без серьезных на то оснований, может привести к катастрофе.

– Англия? – заворчал Конри. – Ни под каким видом! Запрещаю!

О поездке в Англию я тоже слышал впервые; до сих пор мне казалось, что с позавчерашнего дня Пуаро если и продвигается куда-то, то лишь в своих мыслях. Мне будет сильно не хватать его здесь, в Лиллиоуке, но ничего, придется выдержать в одиночку, раз ему так надо туда съездить.

Пуаро ответил на грубость Конри довольно кривой усмешкой:

– Инспектор, как долго вы еще собираетесь… держать нас здесь под домашним арестом? Или вы подозреваете в убийстве меня, Эркюля Пуаро? Bien! Я лишь хотел оказать вам помощь в этом деле. Но если она вам не нужна, я никуда не поеду!

– Инспектор Конри, к сожалению, я вынужден возразить моему доброму другу, – вмешался я. – Если он испытывает необходимость ехать в Англию, то пусть едет. Пуаро не из тех, кто носится с места на место, доводя себя и других до полного изнеможения без причины. Он вообще предпочитает решать любую поставленную перед ним задачу, сидя в уютном кресле и сопоставляя все имеющиеся факты. Уверяю вас, он ни за что не решился бы на поездку, не будь она совершенно необходима. А поскольку сам он слишком скромен, чтобы изложить вам все как есть, позвольте мне сделать это за него: если сейчас он не поедет, то какая-то жизненно важная информация останется неизвестной. Убийство Джозефа Скотчера так и не будет раскрыто, и вам придется с пустыми руками возвращаться в Дублин, к начальству, которое, разумеется, вас не похвалит. И как вы полагаете, они посмотрят на ваши действия, когда узнают, что вы отказали в содействии великому Эркюлю Пуаро? Не лучше ли будет вернуться в Дублин победителем и заявить, что вам удалось заручиться помощью знаменитого бельгийского детектива и что ваша вера в него полностью оправдалась?

Подбородок Конри едва не вдавил узел его галстука в грудную клетку.

– Хорошо, – процедил он через минуту-другую. – Можете ехать.

– Merci[24], инспектор.

Однако благодарный взгляд Пуаро был устремлен на меня. Конри перехватил его и заявил:

– Но только не ходите ко мне плакать, когда у вас ничего не выйдет, и мы все же арестуем Клаудию Плейфорд по обвинению в убийстве! Вам следует стыдиться той тактики, к которой вы прибегли сегодня. Предупреждаю – второй раз со мной такое не пройдет.

– О какой именно тактике вы говорите? – нарочито холодно и сухо спросил я. – Мы пользовались лишь логикой и простым здравым смыслом.

– Оставьте, Кэтчпул, этих двоих все равно не переспоришь, – шепнул мне Пуаро, пока Конри и О’Двайер снова усаживались в автомобиль, который доставил их в Лиллиоук. – Прибегать к здравому смыслу всегда кажется постыднейшей из тактик тому, кто сам не наделен им от природы.

Глава 29

Визит в работный дом

К концу следующего дня мне позвонили.

– Это я, Кэтчпул, – ваш друг Эркюль Пуаро.

– К чему такая официальность, Пуаро? Я и так узнал ваш голос. Да и Хаттон, когда пришел звать меня к телефону, с непривычной для него словоохотливостью сразу предупредил меня, что это вы. Ну, как встретила вас Англия?

– Теперь, когда меня переселили в другую комнату в отеле и подле меня стоит un sirop[25], можно сказать, что неплохо. Первый номер, в который они пытались меня поселить, был дурно обставлен. Обычно я не склонен жаловаться на недостатки временного жилья…

– Ну, конечно же, нет. – Однако про себя я улыбнулся. – Так и вижу, как вы стоически переносите лишения.

– …Однако, вернувшись сегодня от тунеядцев, я особенно остро нуждался в уюте.

Затертое разговорное словцо в сочетании с безукоризненным континентальным выговором Пуаро рассмешило меня. Казалось, он выбрал его нарочно, чтобы посмотреть, какое оно произведет впечатление в устах такого человека, как он.

– Каких еще тунеядцев? Вы что, наведались в работный дом? В какой и зачем вас туда понесло?

– Об этом я и расскажу вам через минуту, но сначала скажите мне, Кэтчпул, как ваши дела? Чем вы заняты с тех пор, как я покинул Лиллиоук?

– Я. Да так… всем понемножку. Сегодня вот славно выспался после обеда. Отдохнул замечательно. А вообще… стараюсь держаться подальше от остальных. Без вас тут стало совсем мрачно. Когда вы вернетесь?

– Так я и знал! Немедленно прекратите это, избегать остальных! Наоборот. Пользуйтесь любым предлогом, чтобы завести разговор – с кем угодно, в том числе со слугами. Говорите сами, но больше слушайте и запоминайте, что вам говорят, каждое слово. Чем дольше люди говорят, тем больше они выбалтывают. Не тратьте времени даром, Кэтчпул. Берите пример с меня – у меня ни один миг не пропадает понапрасну. Я постоянно говорю, но при этом внимательно слушаю.

– Где, в работном доме?

– Да. В том, что в Абингдоне, под Оксфордом. Где теперь обитает вдовец Персиваль Гиллоу. У меня состоялся весьма содержательный разговор с ним по поводу гибели его жены, Айрис Гиллоу. А когда я закончу свои дела в Оксфорде – что будет еще не так скоро, – поеду в Малмсбери.

– Малмсбери? Это еще зачем?..

– Там родился Томас Гоббс – вы этого не знали, Кэтчпул? Автор «Левиафана».

Я не знал.

– А какое отношение имеет «Левиафан» к убийству Джозефа Скотчера?

– Никакого. Зато к нему имеет самое непосредственное отношение другое литературное произведение. О да.

– Что вы такое говорите, Пуаро?

– Все в свое время, mon ami. Позвольте, я сначала расскажу вам о мистере Гиллоу.

Я подтянул к телефону стул и сел, чтобы послушать историю с комфортом.

Появление в работном доме Пуаро – человека с положением в обществе, да еще и элегантного донельзя, – похоже, рассмешило Перси Гиллоу не меньше, чем меня. Он усмехнулся, когда в его тесную, узкую комнатенку ввели такого неожиданного гостя, и сказал:

– Нечасто к нам залетают такие птицы. Что, шли на вечеринку, да адресок перепутали?

– Я приехал поговорить именно с вами, месье. Надеюсь, вы не против?

– А чего мне возражать? Это вам тут не по себе, а я привычный. Что, стены страшные? Ну, да, облезли малость, так это не беда – подкрасить чуток, и опять как новые. Тесновато здесь, это правда, но ничего, ко всему привыкаешь. Зато жрачка стала лучше, верно вам говорю. И в кино нас водят раз в неделю – а вы не знали, да?

– Звучит очень обнадеживающе. Скажите, месье… вы были женаты на девушке по имени Айрис Морфет?

– Был. – Гиллоу, похоже, приятно удивился тому, что Пуаро, столь невежественный в нюансах жизни работного дома, располагает кое-какими сведениями из его собственной биографии. – Точно, она за меня вышла. Я ведь тогда был джентльмен не хуже всякого – да, да, вот вы не верите, а я правду говорю. Я вообще в любые сапоги втаптываюсь, какие на меня ни надень. А это для человека главное. Однако чудно́, что вы пришли спрашивать об Айрис. Она ведь умерла. И замуж за меня не собиралась.

– Почему вы так считаете?

– Любила-то она другого: Рэндла Кимптона. Сроду это имя не забуду. Упустила она его, своего милого, – другой рассказал ей жалобную сказочку, она и заслушалась, уши развесила, а своего упустила, а вернуть потом так и не смогла. А уж как все это случилось, тут она схватилась за первого попавшегося, да только попался-то ей я: Персиваль Гиллоу, эсквайр! – Он широко ухмыльнулся, обнажив почерневшие обломки зубов, и вынул из кармана табакерку с самоцветами на крышке. Кончики его пальцев цветом не отличались от ее содержимого.

– Я знаком с доктором Кимптоном, – сообщил ему Пуаро.

– Он вам, стало быть, про меня и рассказал? Про нас с Айрис? Поэтому вы здесь?

– Доктор Кимптон упоминал, что о смерти Айрис ходили разные слухи – якобы она не случайно оказалась под колесами паровоза.

– Он-то тогда врачом еще не был.

– Так как же умерла Айрис, мистер Гиллоу? – терпеливо переспросил Пуаро.

– Ясное дело, не случайно. Убили ее. А Кимптон что говорил?

– Предположил, что это вы могли столкнуть жену под поезд.

– Ха, как бы не так. – Перси Гиллоу, нисколько не оскорбленный тем, что кто-то считает его убийцей, продолжал загружать табак себе в нос. – Ее убила баба в мужском платье. Переодетая! Я им так и сказал – полиции-то, – но они только глянули на меня и сразу перестали слушать. И то, чего путного услышишь от типа вроде меня?

– Значит, вы все видели? Вы видели ту переодетую особу, которая столкнула вашу жену под колеса поезда? – переспросил Пуаро.

– Нет, сэр. А видел я вот что. Сначала я видел, как упала Айрис – бам-м! Я ничего не мог поделать. Ее прямо как бросило вперед. А паровоз-то был уже на подходе. Вот и смял ее, как бабочку. – Гиллоу покачал головой и показал на табакерку. – Ее подарок. Конечно, она мне ее не в тот день подарила. Но все равно, как на табакерку посмотрю, так ее вспомню. Добрая она была, Айрис. И умная – жаль только, что, как до мужиков дело доходило, она про ум-то свой забывала. То же и у меня с бабенками. Мы с ней в этом были два сапога пара, я и Айрис. Да только она того не понимала, все рвалась куда-то.

– Понимаю. Значит, вы увидели, как она упала, а потом…

– Я отвернулся. Не мог смотреть прямо на рельсы, вот и повернул голову в сторону, смотрю – а там он. А лучше сказать, она. Костюм мужской, шляпа. И борода – посредине рыжая, а по краям седая. Прямо как у пирата. Короче, маскировка что надо, да только меня не обманешь.

– Борода, как у пирата. Это интересно, – проговорил Пуаро.

– Только она отвалилась, – сказал Гиллоу.

– Кто – она?

– Борода. Прямо у меня на глазах, хоп, и упала! Сам-то я никогда бороды не носил, но знаю, что эти штуки просто так не падают. Вот тогда я и понял, что это баба, только переодетая. Она подхватила свою бороду и тут же сделала ноги – все равно как расписалась – я, мол, виновата. Но это если меня спросить, а полиция, та не спрашивала: видят – парень залил в себя многовато эля, и профессии у него нет, и жена только что под поезд упала; так попробуй докажи им чего!

И Пуаро понимающе кивнул, хотя, при всем своем незаурядном воображении, он никак не мог представить себя в подобной ситуации.

Глава 30

Больше, чем любовь

Следующее утро в Лиллиоуке я, памятуя настойчивые рекомендации Пуаро, начал с поисков леди Плейфорд. Оказалось, что она тоже ищет меня, а когда наши пути все же встретились, приписала это себе как личную заслугу.

– Эдвард! Наконец-то я вас нашла! Вы вчера говорили с Пуаро по телефону? Он не сказал вам, когда его ждать назад, в Лиллиоук? Забавно, я ведь едва знаю его, но он уехал, и дом без него сразу как-то опустел – вы почувствовали?

Она была в длинном кимоно с замысловатым узором из бледно-голубых, оранжевых и золотистых линий. Великолепное одеяние, оно навело меня на мысли о «Микадо», оперетте Гилберта и Салливана. Клаудия вспоминала ее, когда Джозеф Скотчер сделал предложение Софи Бурлет, а совсем недавно выяснилось, что они, подобно комическим влюбленным, могли бы жить долго и счастливо, поскольку Скотчер отнюдь не был при смерти, и жили бы, наверное, если бы его не убили.

Предоставив себя в полное распоряжение леди Плейфорд, я сообщил ей, что Пуаро вернется так скоро, как только сможет.

– Скорее бы, а то придется мне занести его имя в мою маленькую черную книжечку. – С этими словами она взяла меня под локоть и повела через холл. – Вообще-то она существует только в моей голове, эта книжечка. Так я называю список тех, кто кровно меня обидел и кого я не прощу ни за что на свете! О, я ничего не забываю, поверьте. И вы хорошо сделаете, Эдвард, если позаботитесь о том, чтобы ваше имя никогда туда не попало.

– Буду считать это делом всей моей жизни.

Она засмеялась.

– Куда мы идем? – спросил я.

– В утреннюю гостиную.

Я остановился и отнял у нее руку.

– В утреннюю?..

– Да. Я решила, что нам лучше поговорить там.

– Но…

– Там нашли тело Джозефа?

– Да. – Пойти туда с Рэндлом Кимптоном, чтобы поглядеть на пятно на ковре, – это одно, ведь оно есть только там, но поговорить с леди Плейфорд мы могли в любом другом уголке ее дома.

– Ковер уже убрали, – сказала она. – Гарда разрешила. Из Артура Конри я могу вить веревки, если захочу. Я просто сказала ему, что он, конечно, имеет полное право запрещать мне менять в моем доме ковры, и очень хорошо, что нам всем теперь нельзя дышать свежим воздухом, и уж тем более абсолютно логично держать нас тут, в четырех стенах – он тут же стал тих и кроток, как овечка. Так что ковер вчера унесли. И, обещаю, в утренней гостиной мы не найдем ни следа убийства.

– Ясно.

Она посмотрела на меня сурово.

– Это просто комната в моем доме, Эдвард, причем именно та, где по утрам бывает больше солнца. И я не намерена превращать ее в святилище смерти, хотя мне не больше вашего хочется идти туда сейчас. Но придется. А еще мне придется повторять эту процедуру изо дня в день, до тех пор, пока я не привыкну.

– Это, несомненно, самый мудрый подход к делу, – согласился я.

– К тому же, как мы теперь знаем, Джозеф умер совсем в другом месте.

И я последовал за ней в утреннюю гостиную. Входя, я ожидал увидеть там голый пол, но обнаружил новый ковер: сине-зелено-белый, со сложным узором из деревьев и птиц.

– Садитесь, Эдвард. – Леди Плейфорд указала на стул, который она выбрала для меня. Он стоял дальше остальных от места, где еще недавно лежал Джозеф Скотчер с разбитой головой; спасибо и на этом. Сама она опустилась в шезлонг напротив.

– Вам есть о чем меня спросить, а мне есть что вам рассказать, – начала она. – Приступим? Все дело в том, что я сама, в кои-то веки, попала в историю, да такую, каких поискать, но я ни с кем не могла ею поделиться. Теперь, когда Джозефа больше нет, а дознание подтвердило мои давнишние подозрения в том, что он ничем не болел и уж, конечно, не был при смерти, я могу говорить свободно. Мне нечего больше скрывать. Какое же это облегчение!

– Могу себе представить, – отозвался я с готовностью.

– Еще недавно я считала, что эта история никогда не найдет своего слушателя, – продолжала леди Плейфорд. – Я решила сохранить все в тайне, чтобы не порочить доброе имя Джозефа, но теперь, когда он мертв – убит, – я обязана рассказать вам все. У меня просто нет выбора, если я хочу, чтобы убийцу поймали. Но сначала скажите мне вот что, Эдвард: насколько подробно вы помните разговор, который шел за столом в день убийства?

– Думаю, что бо́льшую часть я помню, – сказал я.

– Хорошо. Тогда вы наверняка не забыли, чем я объяснила свой странный поступок. Действительно, с чего бы мне лишать собственных детей наследства и оставлять все какому-то секретарю? Я сказала, обращаясь в присутствии всех вас к Джозефу, – сказала, возможно, даже вот этими самыми словами, ведь я заранее готовила свою речь: «Хорошие врачи знают, что жизнь души напрямую связана с жизнью тела, то есть психология способна порой влиять на физиологию». Я говорила, что хочу дать Джозефу новую цель в жизни – огромное состояние – в надежде, что воспрянувший дух окажет свое влияние на тело и вылечит его недуг. Вы это помните?

– Да.

– Хорошо. Еще я сказала, что больше не доверю Джозефа его врачу, а на следующий же день повезу его к моему, лучшему из лучших. Кстати, это правда – у меня замечательный врач. А вот все остальное, к моему стыду, было ложью. Точнее говоря, ложью, которая имела все шансы стать правдой. Я ведь ничего наверняка не знала. В этом и заключалась моя дилемма, понимаете?

– Честно говоря, не очень, – сознался я.

– Я действительно не хотела больше предоставлять врачам Джозефа делать с ним, что им вздумается, – при условии, конечно, что эти врачи существовали на самом деле, а не только в его воображении. И я действительно собиралась повезти его к моему замечательному доктору утром – если бы за ночь не случилось ничего такого, что изменило бы положение вещей, – а у меня было предчувствие, что непременно что-то случится. – Леди Плейфорд моргнула и добавила: – Хотя, конечно, у меня и в мыслях не было, что Джозефа убьют. Если бы я подозревала такую возможность, то не стала бы ничего устраивать – никакого нового завещания, никакого объявления за обедом. И вот за эту ошибку я никогда себя не прощу. Какое чудовищное самомнение с моей стороны – воображать, будто я могу предвидеть все последствия своих действий.

– В смерти Скотчера виноват лишь его убийца, – сказал я ей.

Она улыбнулась:

– Это глупость, но глупость приятная, а потому я сделаю вид, что верю.

Я молча ждал, когда она заговорит снова. Наконец она вздохнула – шумно, как паровоз, выпускающий пар, и продолжила:

– Я не верила в смертельную болезнь Джозефа. Ну, может быть в самом начале, когда он только рассказал мне о ней, – тогда я огорчилась, очень огорчилась. Я ведь быстро к нему привыкла. И не просто привыкла. Не прошло и двух дней, как он появился в Лиллиоуке, а я уже горячо благодарила всевышнего за то, что он послал его мне. Вы успели хоть раз поговорить с ним, Эдвард? Тогда вы знаете, о чем я: с ним у меня всегда было такое чувство, словно он понимает меня лучше всех на свете и любит, как никто никогда не любил.

– Да, он действительно показался мне очень добрым человеком, который заботился о других, – сказал я.

– Верно, а еще он был прозорлив, – добавила леди Плейфорд. – Каждый раз, беседуя с ним, я ощущала, как он словно отпирал магическим ключом мое сердце, мой ум и показывал мне мои собственные мысли, ту мудрость, о которой я сама даже не подозревала. Вздумай кто-то другой полновластно хозяйничать в моей голове и моем сердце, я сопротивлялась бы, как тигрица, но Джозеф так хорошо меня понимал. Как никто. И он был умен! С ним всегда было интересно. Его общество стимулировало. О чем бы он ни завел речь – а, надо сказать, его мнение далеко не всегда совпадало с мнением окружающих, – я всегда обнаруживала, что разделяю его идеи. Он всегда точно знал, что сказать, а главное как.

Она продолжала:

– Знаю, это прозвучит глупо, Эдвард, но иногда мне и впрямь казалось, будто кто-то взял у меня кусочек моей души, чтобы сотворить Джозефа. Когда он только появился тут, в Лиллиоуке, я едва находила в себе силы общаться с другими. По сравнению с ним все были просто скучны.

Леди Плейфорд побарахталась в шезлонге и села прямо.

– Все это я говорю вам сейчас вот зачем: не удивляйтесь тому, что услышите дальше. Когда Джозеф впервые сказал мне, что у него серьезные проблемы с почками, я была поражена. До тех пор я ничего такого за ним не замечала – он прекрасно справлялся со своими обязанностями, да и выглядел неплохо. Услышав, что болезнь угрожает его жизни, я страшно испугалась. Я была в отчаянии! У меня нет слов, что описать мои тогдашние чувства. Мысль о том, что я могу его потерять, была просто нестерпима.

Она на миг умолкла и прикрыла глаза. То, что казалось ей нестерпимым тогда, стало реальным теперь. Мне пришло в голову, что существует большая разница между реальностью и мыслью: мысль можно прогнать, в реальности приходится жить.

– Я немедленно наняла ему лучшую сиделку, какую могла найти: Софи. Много раз пыталась устроить ему встречу с моим личным врачом, но Джозеф не соглашался. Вот почему, когда он пришел ко мне с известием о том, что болен болезнью Брайта и она уже вошла в завершающую стадию, я… у меня уже были кое-какие подозрения, скажем так. И все равно, даже несмотря на сомнения, я была глубоко тронута отсутствием в Джозефе всякой заботы о себе. Казалось, его по-настоящему волнует лишь одно: как утешить меня. Он уверял меня, что он борец по натуре и что твердо намерен оставаться со мной так долго, как только это будет возможно. Я тогда подумала: «Как этот бедный умирающий мальчик может быть настолько добр и бескорыстен, чтобы тревожиться обо мне, а не о себе? Он, должно быть, святой!» Наверное – хотя мне и стыдно признаваться в этом теперь, – я вполне могла подумать: «И как только я смела усомниться в нем? Изображать недомогание – одно, но разве здоровому человеку хватит духу притворяться безнадежно больным, умирающим?»

Конечно, здравый смысл во мне возобладал, но гораздо позже. И тогда я поняла, что Джозеф вполне может позволить себе изображать святого и думать исключительно о том, какое впечатление он производит на меня, ведь у него нет ровным счетом никаких причин волноваться за свое здоровье.

– Когда вы начали подозревать, что он лжет вам о своей болезни? – спросил я.

– Я бы не сказала, что он лгал. Лгу я, когда мне так удобно, – в случае с Эдит Олдридж, например, когда я сказала, что послала ей письмо с благодарностями, но оно, должно быть, затерялось где-то по дороге. Это была чистая неправда, и я сама это знала. А Джозеф, по-моему, совсем не понимал, когда лжет – ну, или не до конца понимал. Он убеждал самого себя в том, что каждое его слово – правда.

– Значит, вы полагаете, он и себя убедил в том, что болен?

– Нет, не совсем так. Я просто хотела сказать… В его обмане всегда было больше вдохновения, чем холодного расчета. Мне кажется, в его жизни – или в нем самом – было нечто такое, что внушало ему глубокое отвращение, вот он и стремился уйти в другой, выдуманный мир, в котором ему было легче. И я уверена, что он сам изо всех сил старался поверить в свою выдумку именно для того, чтобы жить и действовать по ее законам. Вы меня понимаете?

– Не слишком.

Леди Плейфорд покачала головой:

– Я и сама не до конца понимаю. И все же мне кажется, что я знала Джозефа лучше других: в смысле, настоящего Джозефа, а не того, который утонул в своих фантазиях и мечтах и сам забыл, какой он – настоящий. Вряд ли вам довелось встретить такого человека, как он, Эдвард. Если бы довелось, вы бы понимали. Готова поклясться, что это себя Джозеф старался обмануть, обманывая других. Вот почему я не могу судить его строго. Причиной его поступков была глубоко скрытая духовная потребность особого рода. Мне не терпится обсудить это с Пуаро, ведь психология – его конек.

– И все же, когда вы начали подозревать, что Скотчер вовсе не так болен, как желает казаться? – перефразировал я свой вопрос.

– Не могу сказать точно, но, думаю, недели через две-три после того, как он сообщил мне об этом. Все началось с того, что он из-за какого-то пустяка отменил встречу со своим лечащим врачом – для человека, страдающего тяжелым недугом, такое поведение показалось мне более чем странным. А еще он никогда не испытывал упадка сил. Я наблюдала за ним, сравнивала его поведение с поведением других молодых мужчин – Рэндла, Гарри – и не находила никаких существенных различий. Да, он был болезненно худ, но есть люди, которые всю жизнь остаются такими, и ничего с этим не поделаешь. Причем многие из них едят как кони, хотя по ним и не скажешь. Такой организм. Потом был другой случай, когда Джозеф отправился в Англию на встречу с одним известным врачом – по его мнению, ради консультации у такого специалиста стоило ехать в такую даль. Его объяснения нисколько меня не убедили! Зачем куда-то ехать, когда есть врачи и поближе, которых можно посещать чаще? И почему ни один из них никогда не приходил к нему сюда, в дом?

А еще Эдвард отказался сообщить мне имя этого английского светила и менял тему разговора, стоило мне завести о нем речь. Случайно в одно время с ним в Англии была и Клаудия – она ездила в Оксфорд навестить своих друзей, а заодно предаться любимой забаве: напоминать Рэндлу Кимптону о том, что ему никогда больше не заслужить уголка ни в ее сердце, ни в доме; что тоже было чистым притворством, как выяснилось!

Одним словом, Клаудия видела Джозефа в десять минут четвертого пополудни в тот самый день, когда он должен был посещать доктора. Вместо этого он спокойно пил чай в обществе женщины с черными волосами и одной густой черной бровью поперек лба, – это слова Клаудии. Хотя кому хочется изображать страшилище в наши дни, когда так легко все это поправить, ума не приложу. К тому же женщина была гораздо старше Джозефа. Так что это было не любовное свидание, не думайте. Клаудия увидела их вдвоем через окно отеля «Рэндолф». Женщина ела булочку.

– И вы, услышав о встрече Скотчера с этой женщиной, сделали вывод… Какой вывод вы сделали? И как он был связан с его болезнью?

– Он называл мне время своего визита к доктору – три часа ровно. Однако всего десятью минутами позже его видели в отеле «Рэндолф». И если вы думаете, будто я решила: «Ну и что, значит, он провел у врача всего пять минут, а еще за пять добежал до отеля», то вы сильно ошибаетесь. Как только Клаудия позвонила мне из того же отеля – портье в «Рэндолф» любезно позволил ей воспользоваться телефоном, – я попросила ее соединить меня с главным управляющим, чтобы я могла задать ему несколько вопросов. Вскоре он сообщил мне, что чайный столик на двоих был заказан ровно на три часа человеком по имени Джозеф Скотчер!

– Понимаю. То есть когда Клаудия увидела их с той женщиной, они уже десять минут мирно сидели за чашкой чая.

– Вот именно. Разумеется, будь за столиком Джозефа мужчина, я бы могла предположить, что его врач – большой оригинал и назначает пациентам встречи в лобби отелей, а не у себя в смотровой, но это совершенно точно была женщина. А значит, Джозеф солгал мне о цели своей поездки в Англию.

– Потрясающе, – сказал я. – Зная, как он вам дорог, убедить вас в том, что скоро он падет жертвой смертельной болезни… и продолжать громоздить одну ложь на другую!

– Вы правы, но я отнюдь не была потрясена, – сказала леди Плейфорд. – Моей главной реакцией, наступившей уже после того, как я утвердилась в мысли, что Джозеф не только не при смерти, но даже не болен… нет, вообще-то реакций у меня было несколько. Сначала я испытала облегчение: значит, я его не потеряю! Он будет жить! – Ее глаза наполнились слезами. – Не могу даже спокойно вспоминать свои тогдашние эмоции. Простите. – Она достала из кармана кимоно носовой платочек и приложила его к глазам.

– Не стоит извиняться, – сказал я.

– Вы очень добры, но я терпеть не могу выставлять свои чувства напоказ. Предпочитаю беспристрастный анализ демонстрации. И, кстати… тогда я не только радовалась и ликовала, но и сгорала от любопытства. Зачем человек, который запросто мог влюбить в себя кого угодно, выбрал такую странную линию поведения? Одним словом, я была заинтригована и благодарна ему за это.

– Благодарны?

– Вас это удивляет? У моих родителей я была единственным ребенком. Они были тихими, скучными людьми. Так что в детстве, когда мне хотелось, чтобы случилось какое-нибудь необычайное происшествие, я выдумывала его сама. Плюшевых медведей я превращала в разбойников, а кукол – в героев и в тишине детской разыгрывала между ними драмы, о которых не знал никто, кроме меня. С тех пор я непрерывно сочиняю – характеры и события, тайны и любовные истории. Со временем, уже став взрослой, я неоднократно встречала куда более интересных людей, чем мои папа с мамой, – и все же никто из них не привлекал меня так, как персонажи, которых я создавала сама. Пока…

Казалось, она хотела, чтобы я закончил ее фразу.

– Пока вы не повстречали Скотчера? – предположил я.

Она кивнула:

– Джозеф озадачивал и интриговал меня сильнее, чем любая тайна, которую я могла выдумать сама. О да, я была ему благодарна. Знаете, во всем, что с ним связано, был привкус чего-то страшноватого и волнующего. И я с радостью окунулась в его игру! Но самое удивительное, что меня поддержала Софи! Она подыгрывала Джозефу, притворявшемуся смертельно больным человеком, потому что влюбилась в него и не хотела разоблачать его ложь. Как и я, Софи старалась его защитить. Подумайте, какой непоправимый вред нанесла бы его репутации правда, откройся она вдруг!

– Многие решили бы, что поделом ему, – сказал я. Должен признать, что в тот момент я и сам чувствовал себя одним из этих многих. – Кстати, Софи Бурлет до сих пор настаивает на том, что верила ему – то есть верит. И даже обвиняет во лжи полицейского доктора.

Леди Плейфорд ответила:

– Софи просто не хватает смелости признать себя соучастницей обмана, да еще такого серьезного. Спорю на что угодно, она раскусила своего пациента уже через неделю после того, как приехала в Лиллиоук. Но нет, она никогда не сознается. Ведь правда оскорбляет ее гордость, и поэтому она будет настаивать на лжи. Запомните, Эдвард, мало кому нравится чувствовать себя замешанным в чем-то хотя бы отдаленно предосудительном, люди вообще не любят непредсказуемости. Иными словами, почти все боятся почти всего – никогда не забывайте об этом! Лишь писатели и художники в силах справиться с пугающей двусмысленностью бытия, да еще люди с наклонностями к игре в воров и полицейских[26]. Уверена, что Эркюлю Пуаро такая игра пришлась бы по вкусу.

– А Софи Бурлет знала, что вы знаете правду о Джозефе Скотчере? – спросил я.

– Искренне надеюсь, что она причисляла меня к одураченному большинству, – ответила леди Плейфорд; уголки ее рта изогнулись было в лукавой улыбке, но тут же вновь опустились. – Иначе к чему мне было тратить деньги на постоянную сиделку для человека, который ничем не болен?

В самом деле, к чему? Я не стал задавать ей этот вопрос. Леди Плейфорд явно считала, что уже дала на него вполне исчерпывающий ответ, и я не стал ее разубеждать, хотя мне ее мотивы казались совершенно неудовлетворительными. Больше того, бредовыми.

– Но Клаудия, разумеется, угадала правду, и Рэндл тоже. Я очень опасалась, что рано или поздно кто-нибудь из них проболтается, причем так, чтобы застать Джозефа врасплох. Конечно, Клаудии доставляло большое наслаждение изводить его своими намеками, но так не могло продолжаться вечно, к тому же я видела, что ее словесные уколы раз от раза делаются все болезненнее. Страх перед правдой и толкнул меня на то, чтобы изобрести мой гениальный план.

Лицо леди Плейфорд исказилось от горя.

– Только он оказался вовсе не гениальным. Тщеславная старая дура, я вообразила, что могу контролировать всех и вся. Сидела бы лучше и помалкивала – может, тогда Джозеф был бы сейчас жив.

– Что это был за план? – спросил я. – Или он заключался только в том, что вы хотели показать Джозефа своему врачу?

– О нет, не только. Далеко не только.

Мне так не терпелось услышать продолжение, что я попросил ее рассказать и остальное.

Глава 31

План леди Плейфорд

– Кэтчпул, это я, Эркюль Пуаро.

– Ни за что не догадался бы, старина. Особенно учитывая, что вчера вы звонили почти в это же время… Дайте-ка я угадаю – у вас под рукой опять стаканчик sirop?

– Ах, если бы… Нет, mon ami. Я нахожусь в больнице.

Я тут же сел прямо.

– Господи, как это случилось? С вами всё в порядке? В какой больнице, где? В Оксфорде?

– Oui. Я ожидаю встречи с одним известным врачом. Но не беспокойтесь, друг мой. Я здесь не потому, что со мною что-то случилось. Я здесь, чтобы задавать вопросы.

– Понятно. – Я даже хохотнул, так мне полегчало. – И эта знаменитость наверняка почечный специалист.

– Почки его интересуют не больше, чем любая другая часть человеческой анатомии.

– О! Так это не врач Скотчера… Если он вообще у него был, – поспешно добавил я. Сознание нередко забывает последние, самые свежие факты и по привычке тянется к старым, тем, которые не прошли проверку действительностью.

– Я здесь не затем, чтобы беседовать о Джозефе Скотчере, меня интересует совсем другая тема, – сказал Пуаро. – О, здравствуйте, доктор!

– Что, он уже прибыл?

– Нет, это другой врач, он только что вошел… пожалуйста, не вешайте трубку, Кэтчпул.

Вот так; наш разговор всего минут пять как начался, а я уже запутался в докторах. Всего их, если я прав, трое: тот, который лечил Скотчера (при условии, что он вообще существовал), тот, которого в данную минуту дожидался Пуаро, и тот, который только что вошел в комнату, где сейчас находился маленький бельгиец.

Я слушал и ждал.

– Вот как… благодарю вас, доктор, – говорил на том конце Пуаро. – Я просил сестру сообщить вам, что мне предстоит длительная беседа с моим другом Эдвардом Кэтчпулом, инспектором Скотленд-Ярда. Да, вы правы, это совершенно приватный разговор. Нет ли здесь другого кабинета, которым вы могли бы воспользоваться, пока… есть? Очень хорошо! Merci mille fois[27].

– Пуаро, вы что, выжили какого-то беднягу из его собственного кабинета?

– Не важно, Кэтчпул. Я сгораю от нетерпения – расскажите мне все, что вам удалось узнать.

– Правда? – Я вздохнул; задача мне предстояла не из легких. – Ладно, только сначала я спрошу вас кое о чем. Ваш отель в Оксфорде – как он называется?

– «Рэндолф».

– Как странно… Почему-то я так и думал.

– Это имеет какое-то значение?

– Никакого, просто история, которую я собираюсь вам рассказать, произошла именно там.

– Так рассказывайте, – нетерпеливо потребовал Пуаро.

Я начал собирать воедино все, что услышал от леди Плейфорд, но на середине прервался и взмолился в отчаянии:

– Пуаро, вы должны сами поговорить с ней. Она так рассказывает… в ее устах любая история словно оживает, а каждое слово обретает особый смысл. А я говорю плоско и неинтересно.

– Не беспокойтесь, mon ami. Я вполне представляю, как именно те же факты прозвучали бы в изложении леди Плейфорд. Мой мозг добавит вашему рассказу красок и… рельефности, если хотите.

Отбросив сдержанность, я продолжал. Мой голос уже изрядно хрипел, когда я добрался до слов:

– …И тогда я спросил ее, весь ли это был план: показать Скотчера доктору. А она ответила, что нет. И то, что она рассказала мне потом… совсем уже ни в какие ворота не лезет.

– Рассказывайте же, рассказывайте, – снова подстегнул меня Пуаро.

– Видите ли, оказалось, что Майкл Гатеркол хотел поступить к леди Плейфорд в секретари. Именно так он и Скотчер… Хотя погодите, дайте-ка мне подумать. Не знаю, может, начать лучше не с этого.

– Юрист Гатеркол? Просился на должность секретаря к романистке?

Отчитываясь перед Пуаро, я ощущал себя незадачливым толмачом. Говорить от первого лица, словно я и есть леди Плейфорд или играю ее на сцене, было бы для меня несравнимо легче, и едва я это понял, как тут же решил: если когда-нибудь я стану писать отчет об этих загадочных событиях, то так и поступлю – в конце концов, читатели заслуживают лучшей участи. А бедняге Пуаро пришлось довольствоваться версией попроще.

– Теперь настало время ввести в мою историю Майкла Гатеркола, – сказала мне тогда леди Плейфорд. – Он мой юрист и отлично знает свое дело, однако он не всегда был партнером в одной из самых блестящих юридических фирм Лондона. Это я попросила Орвилла Рольфа принять Майкла к себе, причем принять всерьез, и Орвилл – чья семейная фирма, «Рольф и сыновья», занималась еще делами моего мужа и моего отца – не подвел.

Я познакомилась с Майклом, когда он написал мне, что хотел бы занять должность моего личного секретаря в ответ на объявление, которое я поместила в газетах. Он служил тогда клерком в одной юридической конторе, где человек его ума и образованности был совершенно не к месту. Но он, со своей всегдашней неуверенностью, похоже, готов был протирать там штаны до конца жизни. И, может быть, так бы и случилось, не попадись ему однажды на глаза то мое объявление. В детстве он так любил мои книги, что не смог устоять перед искушением и написал мне. Не хочу хвастаться, но из его первого письма у меня сложилось впечатление, что только мои книги помогли ему удержаться на плаву в самый трудный период его жизни. И, конечно, я пригласила его на собеседование.

Джозеф Скотчер тоже прислал письмо, в котором выражал желание занять ту же должность. Безупречно вежливое, оно, однако, было далеко не столь личным. Еще не видав их в глаза, я уже знала, что предпочту Майкла, но мне все же хотелось поговорить с обоими прежде, чем принимать окончательное решение, поэтому я пригласила их в Лиллиоук. Увы, им пришлось ждать куда дольше, чем следовало, и все из-за Хаттона, будь он трижды неладен! Весь тот день дворецкий упорно что-то от меня скрывал, чем довел меня едва не до кондрашки, – ведь я решила, что это что-то имеет отношение к Майклу и Джозефу, а если так, то мне просто необходимо было выяснить все еще до начала нашей беседы. Но оказалось, что дело было всего лишь в настройке – или как там это еще называют – всех часов в доме, запланированной на следующий день. Я так разозлилась на моего злосчастного дворецкого, что добрых полчаса не могла успокоиться, до того мне хотелось его удушить! Одним словом… случилась непредвиденная заминка, во время которой Джозеф и Майкл сидели у дверей моего кабинета и беседовали. Долго. Скоро вы поймете, почему это имеет такое значение.

Первым вошел Джозеф. У меня просто нет слов, чтобы описать, какое он произвел на меня впечатление. Каждая его фраза была полна Шримп и ее приключениями – казалось, он знает мои книги наизусть, и не просто читает их, а еще и размышляет над ними, – и по поводу всякой из них у него была какая-нибудь теория. Он словно заглянул в самую глубину моего творческого «я» и увидел там то, о чем я и сама не подозревала.

И я выбрала Джозефа. Любой на моем месте поступил бы так же. Вы тоже, Эдвард. Он мог убедить кого угодно в чем угодно, ему просто нельзя было противиться. Мне было больно отпускать его от себя в тот день; хотелось, чтобы он оставался подле меня непрерывно, но надо ведь было соблюсти формальности, этикет и так далее. Короче, пришлось отпустить Джозефа домой, за вещами, и выслушать наконец Майкла, раз уж я заставила его притащиться в Клонакилти из самого Лондона.

Увы, должна признать, что я почти не слушала Майкла, едва замечала его присутствие. Он нервничал и произвел не лучшее впечатление. Я же была слишком занята составлением письма, которое мысленно уже готовилась отослать Джозефу. Да, ведь мой выбор был сделан еще до того, как Майкл вошел в комнату. Гатеркол – милый человек и заслуживает лучшего. Он не блестящ, в отличие от Джозефа, зато абсолютно надежен. Нет, скажу больше: он именно надежен, а Джозеф, при всем своем блеске, никогда не был таким.

Итак, я наняла Джозефа секретарем, а Майклу выдала своего рода утешительный приз. Мне стало его жаль, вот я и шепнула пару слов на ушко Орвиллу Рольфу, и результат превзошел все мои ожидания. После этого я прочно забыла о Майкле Гатерколе на несколько лет, пока не сострила однажды по поводу Шримп в присутствии Джозефа. Шутка была совсем простая – всякий, кто читал хотя бы один мой роман, просто не мог ее не понять. Ну, вы-то, Эдвард, конечно, не читали?.. Как, неужели? Почему же вы раньше не сказали?.. Ну, ничего. Вот сейчас мы на вас и проверим. Если я скажу вам: «крышка от молочной бутылки», что еще придет вам в голову, кроме настоящей крышки от бутылки? Ну вот, видите! Так я и думала. В каждой, абсолютно каждой моей книге Шримп повторяет эту шутку. Но Джозеф, совершенно очевидно, не понял моей остроты, и это меня удивило, ведь я ясно помнила, как во время интервью он вспоминал эту самую шутку.

Я смутилась. И захотела проверить Джозефа еще, для чего не раз бросала ему скрытые намеки на те или иные события, происходившие в моих книгах, и каждый раз, при всей его обычной восприимчивости, он явно не ощущал подвоха в моих словах. Тогда мне стало совершенно очевидно, что книг моих он не читал, ни одной, хотя сам клялся и божился, что прочел их все до единой, зачитывал их до дыр, посылал друзьям и родственникам, покупая дополнительные экземпляры, раздаривал незнакомым людям на улицах, хотел основать новую религию с текстами о Шримп в качестве священных, – тут я, конечно, преувеличиваю, но, честное слово, не так уж сильно.

И как только мне стала ясна вся фальшивость Джозефа, который обманывал меня и в отношении моих книг, и в отношении своего здоровья, меня посетила еще одна мысль. Точнее, некое воспоминание всплыло из самых отдаленных глубин моего мозга. Я действительно слышала шутку про молочную бутылку, когда беседовала с двумя молодыми людьми, решая, кого из них взять к себе на работу. Да, слышала, но не от Джозефа, а от Майкла. К несчастью, в тот миг я так увлеклась Джозефом, что приписала замечание Майкла не тому человеку. Очень несправедливый поступок с моей стороны. Хотя и абсолютно непреднамеренный. Я забеспокоилась… и задумалась…

На следующий день я написала Майклу и попросила его приехать. Он приехал. Я забросала его вопросами. В романе «Шримп Седдон и крашеное яйцо» какую черту характера считает самой важной отец Шримп? В «Шримп Седдон и каске пожарника» что придает шарфику миссис Орански особый запах? И так далее. На все вопросы Майкл ответил правильно. Тогда я спросила его, помнит ли он, что происходило между ним и Джозефом, пока они ждали перед дверью вызова в мой кабинет. Он явно смутился, но я потребовала, чтобы он рассказал все. Тут правда и вышла наружу – не настолько привлекательной и яркой, как она прозвучала из уст Джозефа, но все идеи, которые он представлял в моем кабинете как свои, были на самом деле теориями Майкла. Это Майкл наизусть знал все приключения Шримп; а Джозеф лишь повторил то, что тот, по доброте душевной и по наивности, рассказал ему в минуту ожидания.

Я была в ужасе. Вы, конечно, считаете, что мне следовало тут же уволить Джозефа, выгнать его окончательно и бесповоротно, но у меня не было ни малейшего желания так поступать, даже после того, что я узнала. И еще, Эдвард, вы не учитываете первейшую страсть человека – любопытство. Что проку в жизни, если в ней нет места тайне и ее разгадке? Поэтому я продолжала спрашивать себя – кто он, этот блестящий молодой человек? На самом ли деле его имя Джозеф Скотчер или он лишь выдает себя за него? Почему он считает, что легче прожить тому, кто все время выдумывает, не говоря ни слова правды? Мне хотелось ему помочь. Потому что при всей фальшивости Джозефа одно в нем было неподдельно: он и в самом деле каждую минуту своей жизни здесь старался, из кожи вон лез, чтобы я была довольна, счастлива, чтобы мне не было скучно. Казалось, его заботит только мое благополучие. Нет, я отнюдь не была готова расстаться с ним.

Но прежде мне следовало загладить свою вину перед Майклом. И я сказала ему, что с этих пор он будет моим юристом. Тогда моими делами занималась другая фирма, но я не питала к ней особой привязанности и рада была все изменить. Услышав такую новость, Орвилл Рольф решил учредить новое предприятие и пригласил Майкла в компаньоны. Так и возникла фирма «Гатеркол и Рольф». Моя совесть в отношении Майкла снова была чиста. А еще я решила отныне и всегда обсуждать свои литературные идеи только с Майклом и никогда с Джозефом. Итак, с этим делом было покончено.

Оставалось придумать, как помочь Джозефу… Это было сложнее. Мне не хотелось ни обвинять его, ни уличать в обмане; не хотелось, чтобы он в страхе бежал из Лиллиоука куда глаза глядят. Напротив, я желала, чтобы со мной он чувствовал себя совершенно раскованно… а значит, приходилось продолжать притворство. Пока я ломала голову над тем, как помочь ему, не навредив его репутации, и никак не могла ничего придумать, у меня мелькнула идея нового завещания… Я ухватилась за нее, как утопающий хватается за соломинку.

Нет, я совсем не хотела оставлять ни с чем Гарри и Клаудию. Если б все пошло так, как я задумала, то ситуация с Джозефом скоро разрешилась бы и я спокойно составила бы третье завещание. В нем я поделила бы все, что мне принадлежит, на три равные доли. Одну треть получил бы Гарри, вторую – Клаудия, а третью разделили бы между собой Майкл и Джозеф. Дорро, конечно, ворчала бы, кошелка неблагодарная, как будто треть моего состояния – это пустяк или у них с Гарри семеро по лавкам!..

Мое второе завещание, по которому все отходило Джозефу, могло сработать двумя возможными способами. Если Джозеф и впрямь оказался бы болен, то радостная перспектива получения богатого наследства должна была взбодрить его физическое тело и заставить его сопротивляться болезни еще некоторое время. А если нет? Что ж… тогда все было бы сложнее. Не беспокойтесь, Эдвард, сейчас я все понятно объясню. Кстати, это основное критическое замечание, которое я слышу в адрес своих книг – что они якобы излишне замысловаты! Чушь и чепуха! Будь они просты, люди ведь догадывались бы обо всем сразу, не правда ли? А этого нельзя допустить. Сожалею, но я не пишу для идиотов и никогда не буду писать, вот так. Я пишу для тех, кто с радостью поднимает перчатку интеллектуального вызова.

Так вот, свой план касательно Джозефа я выстроила именно так, как обычно выстраиваю сюжеты своих книг. Сочинять сюжет – это искусство не хуже всякого другого, и, смею надеяться, что за долгие годы практики я в нем изрядно поднаторела. Вижу, вам уже не терпится услышать, что же я придумала. Сейчас я расскажу…

Прежде всего я поменяла условия своего старого завещания и довела это до сведения всех, кто был в доме. Вообразите себе, как был потрясен Джозеф – он ведь положил столько сил, убеждая всех, что вот-вот умрет от болезни Брайта. И тут я объявляю его богатым наследником и говорю, что уже завтра повезу его к моему доктору. Он просто должен был запаниковать, верно? Отказать мне он не может, по крайней мере, не теперь: вдруг я опять передумаю и изменю завещание так, что ему ничего не достанется, разве можно идти на такой риск? Знаете, я давно уже заметила, что все люди – и честные, и нечестные – одинаково охочи до больших сумм, к тому же подкрепленных изрядными земельными наделами. Но мой доктор с одного взгляда на него определит: «Абсолютно здоровый молодой человек!» И тогда все раскроется! И его с позором выгонят из Лиллиоука! То есть я, конечно, ни за что бы так не поступила – но ведь он этого не знал, правда? Он-то считал, что обманул меня своими баснями.

До визита к доктору остается всего день, то есть считаные часы, и за это время Джозефу надо придумать, как вывернуться из ловушки, которую он сам для себя расставил. По моим представлениям, у него оставалось лишь два выхода: либо убить меня, либо прийти и честно мне все рассказать. Что?.. Ну, конечно, я бы его простила! Целиком и полностью. Что?.. Нет, никаких маленьких черных книжечек для Джозефа! Если б он наконец решился быть абсолютно искренним со мной, то я наверняка излечила бы его ум от той болезни, которая заставляла его выдумывать всю эту ложь.

Я вижу, вы не спрашиваете меня, простила бы я его или нет в том случае, прокрадись он в мою спальню и попытайся удушить меня струной от фортепиано! А я бы простила. Точно знаю. Мы все способны на не самые лучшие поступки, когда нас загоняют в угол. И если б Джозеф, услышав мое новое завещание, впал в такое отчаяние, что обратился бы к убийству как к последнему средству, то это была бы моя вина. Правда, даже в таком случае умирать не входило в мои планы, поэтому я и попросила Майкла Гатеркола провести ночь за портьерой в моей спальне, чтобы он мог остановить Джозефа, если тот все-таки придет меня душить.

Вы должны понять, Эдвард, что присутствие Майкла было необходимо не столько ради меня самой, сколько ради Джозефа. Именно ради него. Представьте себе такую сцену: Майкл выскакивает из-за портьеры и выхватывает из рук Джозефа нож или пистолет, или что там еще. Я сажусь в постели, и Майкл рассказывает мне, что случилось. Как повел бы себя Джозеф, пойманный на покушении на свою работодательницу, которая всегда была ему искренним другом? А вдруг он наконец покаялся бы и попросил прощения за свою ложь, и вот тогда я смогла бы ему помочь…

Понимаете, обычно те люди, которые лгут так же легко, как дышат, никогда в этом не признаются. Они прикрывают одну ложь другой, продолжая громоздить неправду на неправду. На мой взгляд, это уже не моральная проблема, а что-то вроде болезни рассудка. Я вижу, что вы не согласны со мной, Эдвард, и все же я в данном случае права, а вы неправы. Одним словом… поймать Джозефа за попыткой совершения преступления – вот единственный способ заставить его отказаться от обмана, думала я. Потому что в таком случае он был бы поставлен перед выбором – разъяснить всю подоплеку своих действий и быть уличенным во лжи или же продолжать стоять на своем, то есть на желании убить меня ради наследства, и быть обвиненным в попытке совершения убийства. Любой на его месте предпочел бы первое, ведь даже самый закоренелый обман не карается так сурово, как убийство. У него могло даже возникнуть желание доказать мне, что он не бесчувственный убийца, которому не терпелось поскорее разделаться со мной, чтобы добраться до моих денег. И тогда, как только он рассказал бы мне все, мы вместе – он и я – обратились бы к тому несчастью, которое снедало его так долго. С моей помощью Джозеф Скотчер снова стал бы тем, кем ему было предначертано стать от рождения. А теперь… Мой сюжет не удался, как мы теперь знаем. Мне и в голову не могло прийти, что кто-то… кто-то… поднимет руку на моего милого Джозефа.

Должна сказать, Эдвард, что я не предполагала найти в вас такого черствого слушателя. Как вы не можете понять, что для меня Джозеф был кем-то вроде волшебника? Он пришел и разом изменил всю мою жизнь, не пользуясь для этого ничем, кроме слов. Даже его несуразная ложь, когда я раскусила ее, показалась мне продолжением его чудес. Ага – вы смущены… Уверена, что, когда я объяснюсь до конца, вы будете смотреть на меня как на сумасшедшую. Хотя, может быть, так оно и есть, кто знает?.. Так вот: Джозефу удалось победить серьезнейшую болезнь, от которой нет лекарства. Лучшие врачи, светила медицинской науки отступились перед грандиозностью задачи – найти лекарство от брайтовой болезни почек, – а Джозеф Скотчер, мой преданный, мой талантливый секретарь справился! Понимаете? Он вылечился от болезни Брайта тем, что никогда ее не имел… Не надо! Не говорите мне, что оказаться лжецом и излечиться от болезни Брайта – не одно и то же! Я знаю это не хуже вас. Просто объясняю вам, что была глубоко несчастна и изнывала от страха потерять моего дорогого Джозефа, а потом узнала, что он не умирает и, скорее всего, ничем не болен. Для меня это было равносильно тому, как если б он был при смерти и излечился. Равносильно в смысле метафорическом, а не фактическом.

Ну вот, теперь вы осуждаете меня, Эдвард! Наверное, вы и на Джозефа сердитесь за то, что он сумел провести вас за то короткое время, что вы его знали. Пожалуйста, попытайтесь понять: он не лгал ни вам, ни мне, вообще никому. Он просто… видоизменял правду, потому что так ему было комфортнее. Только вот я никогда уже не узнаю почему. Никогда не доберусь до сути этой загадки.

Глава 32

Украденная лошадь

– Когда я впервые заподозрил честность и порядочность Скотчера, точнее, отсутствие таковых? – повторил Майкл Гатеркол.

Наш разговор состоялся на следующий день. Мы покинули Лиллиоук и добрались аж до отеля «О’Донован», в Клонакилти. До чего же приятно было сидеть и пить чай там, где на нас не могла напасть оскорбленная Клаудия или нервозная Дорро! В гостиной отеля «О’Донован» пахло сыростью, а мебели в нее напихали столько, что повернуться было негде. Шторы давно утратили первоначальный цвет, зато чай и пирожки были просто изумительны, да и я, честно говоря, готов был устроить свое седалище хоть на деревянном ящике в сарае, лишь бы провести пару часов среди людей, которые не насмехались и не издевались друг над другом поминутно. Судя по всему, Гатеркол разделял мои чувства: вокруг нас точно поднялся какой-то мрачный, тяжелый занавес, дав нам дышать свободно. Здесь, в этой затрапезной гостинице, он даже держался увереннее, чем всегда.

– Прекрасно помню самый момент, когда это случилось, – продолжал он. – Хотя долгое время я не отдавал себе в этом отчета. Зато теперь отдаю. Скотчер сказал кое-что об одной из книг леди Плейфорд – мы с ним ждали, когда она нас примет, – и все перепутал. Он спросил меня: «В какой книге крадут скаковую лошадь? Я все время забываю ее название». Мне это уже тогда показалось странным, ведь всего пару минут назад он заявил, что знает все книги леди Плейфорд буквально наизусть, и я ответил ему, что я тоже, а кроме того, в серии о Шримп нет романа, в котором речь шла бы о похищении лошади, и он не мог не понимать, что я это знаю. И лишь много времени спустя я догадался, что он тогда затеял. Он знал, что я сочту его оговорку ошибкой, пусть и странной. Ни один цивилизованный человек не набросится на того, кого он видит впервые, со словами: «Это ложь. Вы лжете». И сначала я действительно решил, что он просто ошибся.

– И вы его поправили?

– Да, попытался. Я рассказал ему, что единственная книга о Шримп, в которой вообще фигурирует лошадь, это «Шримп Седдон и путешествие вокруг света». Там есть один тип, сэр Сесил Деверо, кораблестроитель, а у него есть лошадь по кличке Сапфир, и Шримп разгадывает загадку, когда понимает, что мистер Бранкатизано, итальянец, неверно произносит это слово: не сапфир, а сапферо, отчего оно становится похожим на «Сферу», название судостроительной компании сэра Деверо, и из-за него начинается большая путаница и много мелких неприятностей.

– А знаете, мне кажется, что именно эту книгу о Шримп я читал, – сказал я ему.

– Она одна из лучших.

– Там еще есть один мерзкий тип по фамилии Хиггинс, который под конец падает в море и там пропадает, да?

– Совершенно верно! – Гатеркол улыбнулся. – Вот видите, вы уже знаете о книгах леди Плейфорд больше, чем знал Скотчер тогда. Теперь-то я понимаю, что этот дурацкий вопрос о лошади он задал мне именно затем, чтобы вызвать меня на разговор. Я его поправил, завязалась беседа, и я рассказал столько, что он смог выдать себя за лучшего в мире знатока похождений Шримп Седдон. А знаете, как он отреагировал, когда я объяснил ему все и про Сапфир, и про Сферу, и про лорда Деверо? «Ах да – конечно». Вот тогда-то мысль о том, что он не столько странный малый с дырявой памятью, сколько мошенник, и забрезжила у меня впервые. Но лишь едва забрезжила, поймите. Ведь честный человек в таком случае говорит что? «О господи, я совсем все перепутал. И как это я мог забыть?» В то время как брошенное Скотчером «конечно» предполагало, что он знает все сам, только слегка забыл. Как бы не так! Всякий, кто действительно читал «Вокруг света», ни за что не переврал бы сюжет таким странным способом.

Похоже, что Гатеркол собирался говорить еще, и я ждал. Молоденькая официантка подошла и спросила, не хотим ли мы еще чаю, и я сказал, что хотим.

– Но было уже поздно. Я пересказал Скотчеру достаточно книг леди Плейфорд да еще прибавил к пересказам кое-какие свои идеи по поводу ее творчества. И когда настало время мне идти к ней на собеседование, она почти не задавала мне вопросов. Я только сидел и слушал, как она восхищается Скотчером – какой он умный, да какой восприимчивый, да как это проницательно с его стороны подметить и то, и это и в композиции, и в тематике ее романов, и так далее. Нет нужды говорить, что в ее словах я узнавал свои теории, высказанные мною Скотчеру чуть более часа тому назад. Кстати – я не сказал? С ним она говорила целый час, со мною – всего минут двадцать.

– Но… разве вы не рассказали леди Плейфорд обо всем, что произошло у дверей ее кабинета? – спросил я.

– Нет. Я не большой любитель выставлять других в невыгодном свете – но с тех пор я не раз упрекал себя за это; ведь, смолчав, я не защитил леди Плейфорд от этого мошенника, Скотчера. Правда, я сомневаюсь, что она бы тогда меня послушала.

– Точно не послушала бы, – заверил я его.

– Одним словом, после того короткого интервью меня отослали прочь, а Скотчер получил работу. И вдруг четыре года спустя – нет, почти пять – леди Плейфорд снова вызывает меня сюда и говорит: «Я не дала вам шанса, Майкл. Теперь я это вижу. Поэтому я хочу, чтобы вы стали моим юристом и впредь занимались только моими делами – так я намерена загладить допущенную несправедливость!» Разумеется, я был в восторге. Хотя она и так уже устроила меня в контору к Орвиллу Рольфу, сразу после того, как я не стал ее секретарем.

– Да, она мне говорила.

– Я ей всем обязан. – Гатеркол нахмурился. – Просто всем. А еще она сказала в тот день, что, хотя я для нее просто юрист, не более того, однако все свои писательские идеи она отныне и всегда будет обсуждать только со мной – со мной, и больше ни с кем. Это подчеркнутое «больше ни с кем» даже навело меня на мысль, уж не имеет ли она в виду Скотчера. И вот… много лет спустя моя догадка подтвердилась. «Ты для меня номер первый» – вот что она имела тогда в виду. По крайней мере, я так считаю. Скотчер продолжал оставаться ее секретарем, но когда ей нужен был совет о книге, она обращалась только ко мне. Всегда.

Я кивнул, понимая, как это важно для Гатеркола.

– А еще в тот день она рассказала мне о болезни Скотчера – правда, очень необычным образом. Видите ли, она не сказала: «Он умирает», а «Джозеф говорит, что он умирает».

– Видимо, так она хотела дать вам понять, что не верит ему и сомневается в его словах.

– Да, и, к стыду своему, должен сказать, я не сдержался, – продолжал Гатеркол. – Вы сочтете меня мелочным, но я был абсолютно уверен, что и за пять лет на посту секретаря леди Плейфорд Скотчер по-прежнему не прочел ни одной ее книги. Он легко мог наверстать пробелы в знаниях, получив это место, но даже не подумал сделать это. Предпочел и дальше дурачить всех. Полагаю, он просто упивался своей нечестностью, хотя, конечно, никаких доказательств этого у меня нет, только ощущение. Помните, в тот вечер, за обедом, он так небрежно выдал разгадку «Дамы в костюме» Пуаро, который ее не читал?

– Разумеется, помню, – ответил я. – Как тут забудешь?

– Уже одно это показывает, до какой степени Скотчеру были безразличны книги леди Плейфорд! И вообще, тот, кому действительно нравятся детективы, ни за что не станет вот так с наскоку открывать разгадку, чтобы не портить другим удовольствие от чтения. А как вам понравился его совет Пуаро читать книги леди Плейфорд вразброс, а не в хронологическом порядке, потому что это, видите ли, приближает их к реальной жизни? Опять же у меня нет доказательств, но Джозеф постоянно поражал всех какими-то идеями насчет романов леди Плейфорд, которые никак не могли принадлежать ему самому. Я сильно подозреваю, что он заимствовал их из писем, которые потом уничтожал.

– Писем к леди Плейфорд? – переспросил я.

– Ну да – как ее секретарь, Джозеф обязан был регулярно просматривать всю ее корреспонденцию. И письма, которые она получала от читателей, попадали сначала к нему и только потом к ней. Издатели пересылали их сюда мешками. А Джозеф просто купался в этом море – пока его притворная болезнь не зашла слишком далеко и его не заменила Софи. Моя неблагородная догадка состоит в том, что письма, в которых выражались наиболее неортодоксальные взгляды на Шримп и ее похождения, он припрятывал, вызубривал наизусть, а оригиналы сжигал. Помню, как-то раз я вошел в гостиную и застал его у камина – он сидел и бросал в огонь какие-то бумаги. Увидев меня, вздрогнул, а потом забормотал какую-то невнятицу о бесполезных писульках.

– Вы упомянули, что не сдержались, когда услышали от леди Плейфорд о предполагаемой смертельной болезни Скотчера, – напомнил я. – В чем же заключалась ваша несдержанность?

– В чем?.. Ах да, конечно. Я тогда сказал: «Прошу прощения, леди Плейфорд, но что это значит: “Джозеф говорит, что он при смерти”? Так при смерти он или нет?»

– И что она вам ответила? – спросил я.

– Она грустно улыбнулась и сказала: «В том-то и дело, Майкл. В том-то и дело, что это никому не известно».

Глава 33

Две правдивые вещи до завтрака

Пуаро вернулся два дня спустя, утром. Я спал, когда меня разбудил отрывистый стук в мою дверь. Я встал, накинул халат и пошел открывать – на площадке лестницы стоял Пуаро.

– Вы вернулись! Ну, слава богу.

Судя по всему, мое приветствие доставило ему несказанное удовольствие.

– Oui, mon ami, я вернулся. Мы можем сделать еще один шаг вперед. Что нового удалось вам узнать с нашего последнего телефонного разговора?

Я пересказал ему свою беседу с Гатерколом. Потом спросил, нашел ли он то, что искал, в Малмсбери.

– Да, я узнал там много важных и интересных вещей, однако ничего нового – все это я подозревал и до приезда туда. Одевайтесь, mon ami. Я жду вас в библиотеке, продолжим наш разговор. Я оставил там копию «Короля Джона», которую читаю в последнее время.

– Зачем? – «Король Джон» – уж не в нем ли, по мнению Пуаро, кроется разгадка убийства Джозефа Скотчера?

– Доктор Кимптон старается привлечь наше внимание к этой пьесе с того самого дня, как мы сюда прибыли, – сказал он. – А вы сами не пробовали ее читать в мое отсутствие?

– Нет. Но почитал бы, если б вы попросили.

– Ничего страшного, mon ami. – С этими словами Пуаро повернулся ко мне спиной и стал спускаться по лестнице.

Поспешно одевшись и умывшись, через двадцать минут я разыскал его внизу, в библиотеке. Он сидел в уютном уголке, в кресле; рядом на столике лежал «Король Джон».

– А вот и я, – сказал я. – Ну, рассказывайте: почему именно Малмсбери?

– Потому, что там живет мать Джозефа Скотчера. Я нашел ее с помощью местной полиции.

– Как она выглядит?

– Интересный вопрос. Неужели вы не считаете, что родная мать Джозефа Скотчера должна походить на белокурого ангела? И вы абсолютно правы. Вид этой женщины отнюдь не радует глаз. Прежде всего у нее… – Пуаро показал пальцем себе на переносицу.

– Широкая бровь, пересекающая лоб? – высказал я догадку.

– Да. Прямо как… усы, только не под носом, а над ним! – Пуаро, похоже, был в восторге от удачно найденного сравнения. Я невольно улыбнулся, глядя на него. – Как вы узнали, mon ami?

Я рассказал ему то, о чем не упомянул по телефону: про замечание Клаудии Плейфорд о женщине, с которой встречался в отеле «Рэндолф» Скотчер, и про ее большую, черную бровь.

Пуаро негодующе вскинул руки.

– Разве я не велел вам сообщать мне все, до мельчайших подробностей? А вы упустили такую важную деталь! Sacrй tonnerre![28]

– Я нечаянно, – ответил я, не желая чувствовать себя нерадивым там, где я, напротив, прилагал все усилия, чтобы помочь. – А вот вы умышленно утаили от меня причину, по которой вы ездили в ту больницу, а заодно и имя известного врача, с которым вы там встречались. Кстати, сколько пациентов скончалось в коридоре, когда вы реквизировали для разговора со мной его приемную?

– Скончались? – Пуаро недоуменно нахмурился. – Никто там не скончался. Зато я сделал пару замечательных открытий. Сейчас я вам о них расскажу. Начнем с Блейка Скотчера, младшего брата Джозефа. Он существует.

– Значит, это все-таки он, а не переодетый Джозеф Скотчер встречался с Рэндлом Кимптоном в кофейне на Куинс-лейн? – спросил я.

– Напротив, теперь я совершенно уверен, что это был переодетый Джозеф. И даже если я ошибаюсь и это все же был кто-то другой, то все равно никак не Блейк Скотчер, младший сын Этель Скотчер из Малмсбери.

– Почему вы так уверены?

– Потому что Блейк умер в возрасте шести лет, от инфлюэнцы.

– Боже мой!

– Миссис Скотчер, которой уже довелось потерять одного сына, узнав о кончине второго, едва не помешалась от горя. Усугубляемого, кстати, чувством вины, которое она испытывала перед Джозефом в последнее время. В детстве она не уделяла ему достаточно внимания, сообщила она мне. Ведь он всегда казался таким довольным и счастливым, в то время как его брат, Блейк, рос болезненным и требовал постоянной заботы. На него вечно нападала то одна хворь, то другая.

– Вот это да!

– Oui. Вот и пусть доктор Кимптон говорит после этого, что психология ничего не объясняет.

– Что еще вам удалось узнать от миссис Скотчер?

– От нее – ничего. Зато много любопытного от других людей. Я побывал в Баллиол-колледже Оксфордского университета, где учились Скотчер и Кимптон и где они, кстати, познакомились. А вы знаете, что Скотчер, до того как поступить секретарем к леди Плейфорд, был, если так можно выразиться, «шекспироведом»?

– Что? Как Кимптон, прежде чем начал изучать медицину?

– Prйcisйment. В Баллиоле многие их хорошо помнят. И, по общему мнению, Скотчер прямо-таки боготворил Кимптона, подражая ему во всем.

Значит, Филлис ошиблась только в направлении подражания: как всякая влюбленная женщина, она сочла свой идеал оригиналом, а Кимптона – всего лишь имитатором; а было как раз наоборот.

– Наверное, Кимптон поэтому бросил литературу и занялся медициной, – сказал я. – Вполне естественно, особенно после того, как Скотчер увел Айрис прямо из-под его носа. Что, если дело тут вообще больше в Кимптоне, чем в ней?

– Вы хотите сказать, что Скотчер не столько хотел увести у него девушку, сколько стать самим Рэндлом Кимптоном? Разумеется, нельзя стать тем, кем ты не являешься, но, имея подле себя Айрис, он мог чувствовать, что это хотя бы отчасти возможно?

– Да, что-то в этом роде. Если Айрис понадобилась Скотчеру только потому, что она была девушкой Кимптона, и если он занялся изучением Шекспира в подражание Кимптону, то это не могло его не бесить. Кому понравится такое бесстыдное копирование? Да и заявление Кимптона о том, что он оставил литературу в пользу медицины якобы потому, что коллеги осуждали его увлечение «Королем Джоном», с самого начала показалось мне вздором.

– Но ведь Скотчер мог последовать за ним и в медицину, non? И, вероятно, последовал бы, не приди ему в голову идея получше. Когда Айрис, как выражаетесь вы, англичане, «выпала из обоймы», Кимптон перенес все свое внимание на ослепительную мадемуазель Клаудию Плейфорд, гордую и недоступную красавицу, к тому же дочь виконта. Он прилагает массу стараний и в конце концов добивается своего: непокорная гордячка соглашается стать его невестой. Скотчер, который вращается с Кимптоном в одних кругах в Оксфорде, узнает, что его бывший друг добился-таки расположения молодой красавицы, – и тут, как будто нарочно, ее мать, известная романистка, дает объявление о том, что ищет секретаря… о да, такая возможность не могла не показаться Скотчеру более соблазнительной, чем занятия медициной. Кстати, о медицине… – Пуаро покачал головой.

– Так скажете вы наконец, у кого вы были?

– Когда мы разговаривали с вами по телефону, вы сказали, что у Скотчера могло не быть никакого врача. Так вот, он действительно не был при смерти и не имел никаких серьезных болезней, но, живя в Оксфорде, у врача все же наблюдался. Я посетил этого человека у него дома. И то, что он мне рассказал, буквально потрясло меня. Многое сразу стало мне абсолютно ясно. Правда, возникла одна проблема: все, что теперь стало так ясно… к несчастью, оно же совершенно невозможно.

– Объясните, пожалуйста, – попросил я, ни на что особенно не надеясь.

– Сейчас не время для объяснений, Кэтчпул. Сейчас Пуаро должен как следует подумать. Советую и вам сделать то же самое.

– Что стало вам ясно, Пуаро, и в каком своем аспекте эта ясность является невозможной? О чем вы призываете меня подумать?

К моему удивлению, он ответил, причем с охотой:

– Как все соединить, вот над чем. Софи Бурлет клянется, что Джозеф был жив и молил о пощаде до того самого момента, когда Клаудия Плейфорд накинулась на него с дубинкой. Однако на дознании нам сообщили, что смерть наступила значительно раньше, причем от яда. При этом Кимптон с Клаудией утверждают, что оба были наверху, когда Скотчера избивали дубинкой в утренней гостиной. Больше того, кухарка Бригида видела их вдвоем на верхней площадке лестницы, когда все мы спешили вниз, привлеченные криками Софи. Но… если мое предположение о том, кто именно и почему убил Джозефа Скотчера, верно, то тогда Софи говорит правду и она действительно видела то, что, по ее словам, она видела. Ей просто незачем лгать.

– Пожалуйста, поделитесь со мной вашими соображениями, – сказал я.

– Дайте мне закончить, Кэтчпул. Если моя теория о том, кто и почему убил Скотчера, верна, то у Клаудии были все основания разбивать уже мертвому Скотчеру череп дубинкой.

– Неужели?

– Oui.

– Вы хотите сказать, что у нее были причины желать, чтобы Скотчера похоронили в закрытом гробу?

– Нет. К его похоронам все это не имеет никакого отношения. А вот к мадемуазель Клаудии имеет, причем самое непосредственное, почему у нее и были основания проломить череп уже мертвому Скотчеру. Однако нет никакого смысла в том, что Скотчер, которому полагалось тогда быть уже мертвым от стрихнина, был, оказывается, жив и молил о пощаде! Так кто же тут лжет? Софи Бурлет? Нет, не думаю. Клаудия Плейфорд? Нет! Будь Скотчер жив, у нее не было бы ни малейших оснований нападать на него с дубинкой, и она этого не сделала бы.

– Китайская грамота какая-то, – сказал я.

С этими словами я встал, подошел к окну и открыл его. Вид ровного зеленого газона в раме деревьев немного успокоил меня; я уже давно обнаружил, что, слишком заглядевшись в оживленные зеленые глаза Пуаро, я неизменно утрачиваю душевное равновесие.

Поразмыслив, я продолжил:

– Из того немногого, что мне удалось уразуметь, получается, что вы верите Софи Бурлет, но и Клаудии Плейфорд тоже?

– Да, я верю сиделке Софи. Но и находки дознания я также не подвергаю сомнению.

– В таком случае представляется вполне очевидным, что… – Я сделал паузу, не зная, какие подобрать слова. – Когда человек уверен, что две взаимоисключающие вещи – правда, то не следует ли ему, не отрицая правдивости одной из них, спросить себя, нет ли какого-то третьего обстоятельства, о котором он еще не успел подумать и которое могло бы примирить два вышеназванных?

Судя по мине, которую скорчил Пуаро, он в этот момент скрипел зубами, хотя этого не было видно из-за усов.

– Прекрасная идея, Кэтчпул, однако ни одно обстоятельство в мире не докажет, что Джозеф Скотчер мог быть и жив, и мертв в одно и то же время.

– Разумеется. Говоря о двух взаимоисключающих вещах, я имел в виду совсем другое: то, что Софи Бурлет не лжет, в чем вы, кажется, убеждены, и что у Клаудии Плейфорд не было бы никаких оснований разбивать Скотчеру череп, если б он не умер.

– Кэтчпул! – закричал Пуаро, сильно напугав меня.

– Да? С вами всё в порядке?

– Замолчите. Закройте окно! Подите сюда и сядьте. – Он был необычайно взволнован. Я вернулся к своему стулу и сел, как мне было велено, надеясь, что не успел позволить себе слишком большую вольность.

Пять минут мы сидели молча. Время от времени губы Пуаро двигались. Я мог поклясться, что в какой-то момент слышал, как он бормочет про себя:

– Закрой ящик без ящика, – но он этого не подтверждает…

Я ждал. Становилось скучно. Я уже готов был возмутиться, когда Пуаро встал, подошел ко мне, взял мою голову обеими руками и крепко поцеловал в макушку.

– Mon ami, даже не догадываясь о том, какое именно действие возымеет ваша подсказка, вы помогли мне решить задачку! Я в долгу перед вами, в большом долгу. Наконец-то мозаика сложилась!

– Вот и отлично, – холодно сказал я.

– Однако я все же позволю себе небольшое замечание… я не понимаю, абсолютно не понимаю, как можно, сказав то, что сказали вы, продолжать не видеть очевидного… Ну, ничего! Нам надо спешить. Сообщите инспектору Конри, что Пуаро готов! Потом найдите Софи Бурлет и приведите ее в утреннюю гостиную, поскорее. Торопитесь, Кэтчпул!

Глава 34

Мотив и возможность

Три часа спустя мы с сержантом О’Двайером наконец привели всех в гостиную. Собравшиеся были напряжены и начали огрызаться друг на друга еще прежде, чем Пуаро заговорил. Инспектор Конри злился, что упустил главную роль. Он даже забыл о своей идее-фикс – раздавить подбородком галстучный узел – и сидел, свесив голову набок под таким углом, что любому, кто не был знаком с его привычками, могло показаться, будто у него сломана шея.

Кроме Конри, О’Двайера, Пуаро и меня, в комнате присутствовали: леди Плейфорд, Гарри с Дорро, Рэндл Кимптон с Клаудией, Майкл Гатеркол и Орвилл Рольф, Софи Бурлет, Хаттон, Филлис и кухарка Бригида, которая и взяла слово, не дожидаясь приглашения.

– Что это еще за новости? – обратилась она ко всем, сердито оглядывая всех по очереди. – Я среди дня сложа руки не сижу! Еда сама не приготовится! Надеюсь, никто не собирается держать меня тут долго? Или вам поголодать захотелось? Если нет, то так и скажите, я пойду. – Ее мускулистые руки, сжимавшие подлокотники кресла, казалось, готовы были в любую секунду выбросить из него ее тело.

На что Клаудия возразила:

– Я станцую голой перед Букингемским дворцом, если вы докажете, что весь ланч с обедом в придачу не был готов у вас еще от пяти до восьми часов утра, а, Бригида? Ну же, признайтесь!

– О! Бригида, умоляю вас, скажите, что не был! – И Кимптон подмигнул кухарке, которая лишь неодобрительно хмыкнула в ответ. – Я уже бегу наниматься к Его Величеству в главные садовники!

– Леди и джентльмены. – Пуаро встал на середине комнаты и поклонился. – Я задержу вас ничуть не дольше, чем это необходимо. Доктор Кимптон, буду премного благодарен, если вы не станете меня перебивать. То, что я собираюсь сообщить вам сейчас, чрезвычайно важно.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, старина, – сказал Рэндл. – Скажу только одно слово в свою защиту, пока вы не начали: при всех мыслимых толкованиях слова «перебивать» вы должны согласиться, что перебил я не вас. Когда я заговорил, вы еще даже не открыли рта и не успели попросить всеобщего нераздельного внимания. Здесь у меня… – тут Кимптон устроил целое представление, пересчитывая собравшихся по головам, – …целых четырнадцать свидетелей, которые подтвердят мои слова в случае надобности. Однако я вас понял, Пуаро. Можете начинать, и я надеюсь, что вы раскроете нам тайну убийства Джозефа Скотчера.

– Таково мое намерение, для этого я и пригласил вас сюда.

Пока шел этот обмен репликами, я стоял рядом с Пуаро у холодного камина и гадал, что же он собирается нам сообщить.

– Это убийство – далеко не первое в моей практике, – начал он. – И, однако, именно оно оказалось наиболее прямолинейным. Я бился, ища ответы на столь многие вопросы, а решение оказалось потрясающе простым – настолько, что эта простота меня даже тревожит.

– Мы вашей тревоги пока не разделяем, – заявила Клаудия. – Может быть, когда вы сообщите нам о своих открытиях, мы и поделимся с вами своей точкой зрения, есть тут из-за чего тревожиться или нет.

– Не перебивай, дражайшая, – шикнул на нее Кимптон.

– Вы считаете это дело прямолинейным, Пуаро? – Голос леди Плейфорд донесся из конца комнаты, где она сидела подле французского окна. – Человека находят с разбитой головой, на дознании выясняется, что умер он от стрихнина, а вы называете преступление прямолинейным?

– Да, леди Плейфорд. Преступление замышлялось логичное и даже, я бы сказал, изысканное. Однако действительность, как всегда, внесла свои коррективы. Убийца вынужден был приноравливаться к меняющимся обстоятельствам и непредвиденным поворотам событий. Все пошло не так, как он рассчитал, но если б изначальный план удался… – Лицо Пуаро помрачнело. – Когда зло становится методичным, опасность, которую оно представляет для всех, возрастает. Причем возрастает многократно.

Я вздрогнул. И почему ни Хаттон, ни Филлис не догадались растопить камин? День выдался холодный, давно таких не было.

– Расследуя убийство, следует прежде всего обращать внимание на возможность и мотив, – продолжал Пуаро. – Начнем с возможности, это проще. Сначала может показаться, что убить Джозефа Скотчера мог любой из нас, кроме инспектора Конри, сержанта О’Двайера и Кэтчпула. Оставим в стороне тему раздробленного черепа; к ней мы вернемся позже, а пока займемся самим убийством. Мы знаем, что следы стрихнина были обнаружены в синем флаконе в комнате Скотчера; также нам известно, что каждый вечер, в пять, Джозеф Скотчер принимал из этого флакона лекарство – или предполагаемое лекарство – в присутствии Софи Бурлет. Не был исключением и тот вечер. Смерть была вызвана отравлением стрихнином, как все мы слышали на дознании.

Послышался согласный шепот.

– За исключением трех вышеназванных персон, любой из вас мог в течение дня войти в комнату Скотчера и влить яд в синий флакон, – сказал Пуаро. – Теперь перейдем к мотиву. Почти у каждого из присутствующих была причина желать Скотчеру смерти. Если позволите, я начну с вас, виконт Плейфорд.

– Что? – Гарри поднял голову и в явном замешательстве оглядел комнату, но тут же вспомнил про манеры. – Конечно, старина. Всегда рад помочь. Валяйте. С удовольствием.

– Как шестой виконт Клонакилти, вы, естественно, предполагали унаследовать какую-то часть состояния вашей матери. Любой сын на вашем месте ожидал бы того же. Однажды вы уже пережили разочарование несправедливыми условиями завещания отца – по крайней мере, ваша супруга явно была ими разочарована. И вот за обедом вы слышите, что вам не достанется совсем ничего, что вас обошел Джозеф Скотчер. Однако, если его вывести из числа наследников…

– Конечно, Гарри ждал своей справедливой доли! – воскликнула Дорро. – Разве нет, Гарри? Какой сын на его месте не ждал бы?

– И вы, мадам, как супруга виконта Плейфорда, тоже питали определенные надежды. – Пуаро улыбнулся. – Что принадлежит мужу, то принадлежит и жене. Следовательно, у вас также был мотив для убийства. Однако осмелюсь предположить, что ваш мотив и мотив вашего мужа сильно разнились. В вашем случае все начинается с завещания и кончается им же – страх перед бедностью, неуверенность в будущем диктуют вам необходимость позаботиться о том, чтобы деньги попали к вам. Но с вашим мужем все совсем не так.

– Не так? Скажите на милость! – перебил Гарри. Он и Дорро удивленно переглянулись. – Ну, давайте, выкладывайте! Что там еще у меня за мотив, чтобы отправить к праотцам старину Скотчера?

– Вы знали, что будет с вашей женой, если Скотчер поправится, – сказал ему Пуаро. – Знали, что это завещание сведет ее с ума, что она станет просто невыносимой. Вы боялись, что до конца дней будете обречены выслушивать от нее упреки и жалобы по поводу этого злосчастного завещания и ваших стесненных обстоятельств. Эта перспектива, а также недостаток средств даже на самые скромные удовольствия, которые могли бы скрасить ваш досуг, приводили вас в ужас.

Дорро вскочила.

– Да как вы смеете говорить обо мне такие вещи? Гарри, сделай же что-нибудь. Какая чушь! Если яд положили во флакон до пяти… но ведь мы с Гарри узнали о новом завещании только за обедом, а его подали в семь!

– Пожалуйста, сядьте, мадам. То, что вы говорите сейчас, абсолютно верно, но прошу вас, помните: пока речь идет только о мотиве.

– Спасибо, что хотя бы допускаете возможность моей правоты! – рыкнула Дорро, как тигрица, явно не испытывая ни малейшей благодарности.

Пуаро снова обернулся к Гарри – иметь дело с ним было проще во всех отношениях.

– Виконт Плейфорд, я продемонстрировал вам, что и у вас, и у вашей супруги мог быть мотив. Однако вы не убивали Джозефа Скотчера. Ни вы, ни ваша жена.

– Точно! – Гарри кивнул. Потом протянул руку и с сердечным: – Ха! Все хорошо – о-хо! – похлопал супругу по коленке.

– Мадемуазель Клаудия… – продолжал меж тем Пуаро.

– Неужели я следующая? Как интересно!

– Несмотря на помолвку с доктором Кимптоном, завещание матери и для вас могло стать существенным мотивом. Возможно, вам не нужны ни деньги, ни земля, но вы – человек, коллекционирующий несправедливости. К примеру, вам представляется несправедливым тот факт, что ваш младший брат унаследовал отцовский титул. А почему не вы, не старшая сестра? И после этого еще узнать, что Джозеф Скотчер претендует на то, что вы считаете своим по праву…

– Можете не продолжать, – скучающим голосом перебила его Клаудия. – Разумеется, мотив у меня был – это и так очевидно! Только я в таком случае убила бы не Джозефа, а мать. В самом деле, разве это его вина, что она переписала завещание? А виновных надо подбирать с особым тщанием, верно?

– Нет, тщательность в отборе необходима при любых обстоятельствах, – откликнулся вдруг Кимптон.

– Остается вопрос приведения в исполнение, – продолжила Клаудия. – Ой! – Она хихикнула. – Я не то имела в виду – не приговор. Я о планах. Если б я планировала преступление, в нем никогда не смешались бы воедино смерть от яда и разбитый череп. А тот, кто это затеял, свалил все в одну кучу. И испортил все представление, вот что я вам скажу.

– Ложь! – Софи Бурлет буквально выплюнула это слово. – Я сама видела тебя с дубинкой в руках!

– О боже… Неужели все начинается сначала? – Клаудия подняла глаза к потолку. – Я не убивала Джозефа – скажите ей это еще раз, Пуаро, ради всего святого. – Софи она сказала следующее: – Я всегда дорожила его компанией, ты ведь знаешь. К тому же во мне слишком силен инстинкт самосохранения, он никогда не даст мне убить, если я не буду совершенно уверена в том, что меня не поймают. Задумай я убить кого-нибудь – вообще-то пора уже перестать давать волю воображению, а то как бы и впрямь не соблазниться, столько подходящих кандидатур кругом, – так вот, задумай я кого-нибудь убить, то сделала бы это так, чтобы и на секунду не попасть под подозрение. А если б это оказалось невозможным – что ж, пришлось бы оставить мерзавцу жизнь, как бы ни претило мне мое милосердие.

– Твои речи разят наповал, дражайшая моя! – Кимптон одобрительно захлопал в ладоши. Майкл Гатеркол с выражением отвращения на лице отвернулся.

– Клаудия Плейфорд не убивала Джозефа Скотчера, – объявил Пуаро. – Переходим к Рэндлу Кимптону.

– Ага! Надо послушать, – сказал Кимптон.

– У вас, месье, было больше причин желать смерти Джозефу Скотчеру, чем у кого-либо другого, и все они весьма убедительны. Для начала Скотчер украл у вас первую любовь, Айрис Морфет; под конец едва не увел у всех из-под носа еще и состояние леди Плейфорд. Какая несправедливость! В то время, как ваша будущая жена, которой вы преданы и душой, и телом, оставлена вовсе без наследства! Уже одно это могло стать вполне достаточным мотивом для вас, не говоря уже о случае с Айрис Морфет.

– Совершенно достаточным, – легкомысленно согласился Кимптон.

– Однако поговорим пока об Айрис, – продолжал Пуаро. – По вашим словам, она покинула вас ради того, чтобы выйти замуж за Скотчера, но этого не произошло. Напротив, ее отношения со Скотчером полностью прекратились. Можно долго гадать, как и почему это получилось, но факт остается фактом: наверняка мы ничего не знаем. Твердо известно лишь одно: позже она раскаивалась в своем решении, но безрезультатно. Обратно вы ее не приняли.

– А вы, окажись вы на моем месте, приняли бы? Женщину, которая один раз уже покинула меня, причем ради человека куда более низкого положения? Человека, который подражал мне во всем, усваивал мои слова и жесты, чтобы добиться популярности у окружающих? Не знаю, чего вы добиваетесь, перетряхивая эту старую историю, Пуаро. Мне нечего больше сказать вам об Айрис. Я думал, разговор у нас пойдет о том, почему именно я, а никто другой, прикончил Скотчера.

– Именно это я и пытаюсь рассказать вам, mon ami. Прошу вас, наберитесь терпения. Когда вы отвергли Айрис, она вышла замуж за Персиваля Гиллоу, человека сомнительной репутации и без всяких видов на будущее. Не прошло и года, как она умерла. Упала под поезд, так вы мне сказали.

– Совершенно верно, – коротко подтвердил Кимптон.

Пуаро, стоявший до сих пор со мной бок о бок, начал прохаживаться по комнате.

– Умно – изобретательно – вы сообщили мне две вещи сразу: первое – мистер Гиллоу был неприятный тип и второе – полиции не удалось доказать, что это он толкнул свою жену под поезд. Вы хотели, чтобы я решил, будто гибель Айрис либо дело рук ее мужа, либо несчастный случай. Однако сами вы так не думали.

– Неужели? – Рэндл улыбнулся. Он пытался разыгрывать безразличие, но не убедил меня своим спектаклем.

– Доктор Кимптон, не забывайте, я был в Англии. И говорил там со многими людьми, включая офицера полиции, который расследовал смерть Айрис Гиллоу. Он и рассказал мне о ваших визитах к нему и о том, что вы настаивали: это Джозеф Скотчер убил ее, когда она узнала, что он вовсе не болен, как притворялся, и пригрозила раскрыть его тайну. Испугавшись возможного разоблачения, он от нее избавился – вот в чем вы подозревали его тогда и подозреваете по сей день, не так ли?

– Что ж, да – подозревал и подозреваю. Значит, вы встречались с инспектором Томасом Блейкмором? В таком случае он должен был вам сказать: никаких улик убийства найдено не было, отсюда и вердикт – смерть по неосторожности.

– У меня есть к вам один вопрос, доктор Кимптон, – сказал Пуаро. – Если вы считали, что Айрис убил Скотчер, то почему хотели, чтобы я подозревал Персиваля Гиллоу?

– Подумайте сами, Пуаро. Где же ваша знаменитая психология, почему она еще не подсказала вам ответ на столь несложную загадку?.. Не догадались? Ладно, я вам скажу. В Оксфорде, когда я был еще молод, полон нерастраченной энергии и оптимистически верил в людей и их природу, я потратил немало сил, желая убедить всех доверчивых глупцов в том, что Скотчер их дурачит. Я ни минуты не сомневался в том, что Скотчер лжец и симулянт, что он ничем не болен физически, – и, естественно, пытался доказать это другим людям. И что же? Меня самого едва не подвергли остракизму! Скотчер потрудился не меньше моего, убеждая всех в серьезности своего состояния. Он даже устроил двоим-троим влиятельным знакомым встречу со своим лечащим врачом – без сомнения, подставным, как и тот братец, которым он угостил меня. Обе роли – и врача, и брата – исполнил не кто иной, как сам Джозеф Скотчер, бородатый и смуглый, по крайней мере, до запястий.

– Рэндл, но почему я до сих пор ничего не слыхала об этой истории? – воскликнула леди Плейфорд.

– Слушайте теперь и узнаете, – ответил ей Кимптон. – Таким образом, Скотчер и этот его фиктивный врач позаботились о том, чтобы ваш покорный слуга сделался крайне непопулярен в Оксфорде. А я не люблю быть непопулярным и ненавижу, когда меня обводят вокруг пальца. Однако именно это тогда со мной и произошло, а все потому, что люди обычно терпеть не могут тех, кто подносит им горькую пилюлю правды, зато превозносят тех, кто пичкает их подслащенным обманом. Никто не хотел верить, что добрый, самоотверженный Джозеф Скотчер, которого все просто обожали – еще бы, он ведь так усердно льстил всем и каждому! – на самом деле провел их, как детей; не хотели верить и не верили. Все просто! «Кому придет в голову наговаривать на себя такое?» – недоуменно вопрошали они и успокаивались, убежденные сорвавшейся с их уст банальностью.

Вскоре я понял, что моя кампания за раскрытие и признание того, что я считал правдой, ни к чему не приведет, – продолжал Кимптон. – А я из тех, кто, раз приняв решение, исполняет его, Пуаро. И я решил никогда больше не пытаться убеждать кого бы то ни было в том, что Скотчер лжец. В конце концов, я сделал все возможное, чтобы открыть людям глаза на его истинную природу – и потерпел неудачу. Что ж, значит, так тому и быть. Пусть он живет или пусть пойдет и повесится, дело его, а я умываю руки, думал тогда я. Эти, вы спросили, почему я никогда вам об этом не рассказывал. Вот поэтому. До сегодняшнего об этой истории не слышал никто, даже Клаудия. Хотя она, конечно, о многом догадалась сама, особенно когда Скотчер, едва появившись в Лиллиоуке, начал угощать всех сначала сказкой о своей мнимой болезни, а потом и о скорой смерти от нее. Только глупец мог не видеть, что Скотчер вовсе не тот инвалид, каким хочет казаться, а моя драгоценная далеко не глупа.

Она поделилась со мной своими подозрениями. Я, разумеется, признался, что полностью разделяю их, но и тогда не рассказал ей все. Напротив, я позволил ей думать, что сам лишь недавно заподозрил Скотчера в обмане.

Вы, Эти, столь же умны и наблюдательны, как ваша дочь. Дни шли за днями, не принося никаких видимых признаков ухудшения здоровья Скотчера – вам приходилось верить ему на слово. «Я так ослабел… Мне необходимо отдохнуть…» Кто угодно может сказать такое! Но разве вы выгнали его после этого на улицу, где ему было самое место?

– Не выгнала, – гордо отвечала леди Плейфорд.

– Нет. И не только не выгнали, но даже наняли ему сиделку, – сказал Кимптон. – Вы изменили свое завещание в его пользу. Вот до чего сильны оказались чары, которыми он опутывал людей. Вы не только не пытались изобличить его, вы подыгрывали ему, сделавшись добровольной пособницей его обмана. О, вы играли с наслаждением! Впечатляющее было зрелище, но, должен вам заметить, и отвратительное.

Кимптон повернулся к Пуаро:

– Я позволил вам считать, будто возлагаю вину за смерть Айрис на Перси Гиллоу потому, что стоило мне хотя бы намекнуть на Скотчера, и я снова вернулся бы к тому же, с чего начинал когда-то в Оксфорде, – к попыткам убедить всех, что Скотчер негодяй, каких мало. Вы бы возразили мне: «Но, Кимптон, даже если он лгал всем насчет своей болезни, это еще не делает его убийцей». Сама перспектива подобного разговора представлялась мне настолько утомительной, что, сознаюсь, я выбрал легкий путь. Я знал, вы сразу поверите, что никчемный тип вроде Гиллоу мог убить свою жену. Кроме того, я надеялся, что вы возьмете на себя дальнейшее расследование смерти Айрис и докажете, что это сделал Скотчер или, наоборот, что он этого не делал. Ведь если кто-то и способен установить теперь истину, то только вы.

– Не уверен, что столько лет спустя это под силу даже мне, – ответил Пуаро. – Если вы надеялись на твердые доказательства…

– Иные мне не нужны, – возразил Кимптон решительно. – И знаете что еще? Прежде чем сдаться, я предпринял еще одну, последнюю попытку установить истину. Я нанял парня вроде вас, Пуаро, – детектива. Заплатил ему, чтобы он несколько недель ходил по пятам за Скотчером. Все это время тот и близко не подходил ни к одному врачу, не говоря уже о больнице, а между тем он старательно убеждал меня в том, что был у доктора тогда-то и тогда-то. Я мог поделиться этой информацией с нашими общими знакомыми – но знаете, что я услышал бы от них в ответ? Что негодяй – это я, раз установил слежку за своим другом, пусть даже бывшим. Они сказали бы, что нанятый мною шпик снабжает меня неверной информацией, и вообще, если Скотчер не встречался в означенный период с докторами, то это еще не значит, что он не болен. И были бы абсолютно правы! С такими аргументами не поспоришь! Человек действительно может стоять одной ногой в могиле и тем не менее пропускать визиты к врачу. Вот когда я понял, что могу потратить сотни фунтов на слежку и детективов и все равно никогда не получу прямых улик, способных убедить кого бы то ни было, включая и меня самого.

– Вернемся к вашим мотивам убийства Джозефа Скотчера, – сказал Пуаро. – Мне кажется, что к уже имеющемуся списку мы можем прибавить еще два: не только месть за похищение Айрис, но и месть за ее гибель, а также за то, что ваш соперник одержал над вами верх по всем статьям. Ложь Скотчера обманула всех. В то время как ваши попытки сделать известной правду встретили очень холодный прием.

– Подождите, – сказал Кимптон. – Прошу меня простить, но я запрещаю вам добавлять к вашему списку месть за смерть Айрис. Похоже, что вы меня совсем не знаете! Я бы никогда не позволил себе убить человека лишь на основании подозрения в том, что он мог совершить некий проступок, сколько бы сильным оно ни было. «Мог совершить» – еще не доказательство. По крайней мере, для меня. Точно так же я не знал наверняка, лжет Скотчер или нет, говоря о своей болезни. Я лишь подозревал обман, как я уже давно и безуспешно пытаюсь вам объяснить.

Пуаро кивнул:

– Очень хорошо. Но, помимо этого, в моем списке есть еще один пункт, и он не вызывает сомнений: Джозеф Скотчер, тот, кому вы не доверяли, кого подозревали и считали мошенником и шарлатаном, никак не желал оставить вас в покое. Я побывал, как я уже говорил, в Оксфорде. И обнаружил, что не только вы оставили в свое время литературу и занялись медициной: Скотчер, прежде чем занять пост секретаря леди Плейфорд, также занимался Шекспиром. Уж не это ли заставило вас бросить первое призвание и обратиться к медицине, доктор Кимптон? Скотчер избрал вас образцом для подражания, он стремился прибрать к рукам все, что было вашим, он хотел стать вами настолько, насколько это возможно, и тогда вы решили оставить ему Шекспира, а сами ринулись совсем в другую профессиональную область, куда, по вашему мнению, не мог последовать за вами Скотчер. Здоровый человек, который пытается убедить всех в том, что он умирает, к медицине и близко не подойдет. Вы ведь так думали?

– Ничего подобного никогда не было, – отвечал Кимптон. – Но, должен заметить, в вашем изложении все так подходит одно к другому, а главное, звучит так правдоподобно. И все же нет – навязчивое желание избавиться от Скотчера никак не повлияло на мое решение заняться медициной.

– И все же такое желание у вас было, – настаивал Пуаро. – После истории с Айрис вы встретили Клаудию, и это стало для вас новым началом. Вы познакомились с ее матерью и братом, с семьей, с которой надеялись вскоре породниться, и тут на сцене появился… Джозеф Скотчер собственной персоной! В роли личного секретаря леди Плейфорд! Тут вас, наверное, и посетила впервые мысль о том, что, куда бы вы ни направились и чем бы ни занялись, Скотчер будет преследовать вас всегда и всюду. Что вы обречены снова и снова наблюдать, как с ним все носятся и верят в его ложь! И оксфордская история повторится еще не один раз. Не знаю, как вам, доктор Кимптон, а мне кажется, что это превосходный мотив для убийства.

– Согласен, – отозвался Кимптон. – Очко в вашу пользу, Пуаро. Вы ведете счет? Сколько еще мотивов у вас в запасе?

– Количество не имеет значения. Мы ведь с вами не играем в настольную игру.

– Возможно… однако я уже начинаю испытывать чувство вины за то, что незаслуженно долго удерживаю ваше внимание – ведь это не я убил паразита.

Тут в дальнем конце комнаты поднялась со своего места леди Плейфорд.

– Мне грустно слышать, как Джозефа называют мошенником и шарлатаном, Пуаро, – заговорила она. – А теперь мы узнаём, что он изучал Шекспира только для того, чтобы быть похожим на Рэндла? Да разве вы не видите, вы все, что бедный юноша действительно был очень болен? Не физически, но психически! И его просто недопустимо судить по тем же критериям, что и обычного человека, не имеющего сходных проблем.

– Надо же, как удобно, – вставил Кимптон.

– Позвольте мне оставить пока тему доктора Кимптона, – сказал Пуаро. – У него много убедительных мотивов, больше, чем у кого-либо еще. Однако мы не должны забывать о том, что он, как человек строгого научного знания, которому посвятил свою жизнь, наверняка научился и выдержке, и самоконтролю. Другой на его месте мог поддаться мстительной страсти и совершить убийство; но Рэндл Кимптон не таков – он не стал убийцей, ни когда Айрис Морфет покинула его ради Джозефа Скотчера, ни позже. Гордость не позволяет ему наносить удары исподтишка. Это не его стиль!

Кимптон расхохотался:

– Пуаро, беру назад все свои пренебрежительные слова о вашем методе. Да здравствует психология – вот что я говорю теперь!

– Итак… – Маленький бельгиец обвел взглядом комнату. – Мы переходим…

Глава 35

Все могли, никто не убивал

– Среди нас есть трое, у кого не было никаких причин убивать Джозефа Скотчера: это мистер Хаттон, миссис Бригида Марш и мистер Орвилл Рольф. Их можно элиминировать сразу.

– А-лими-что? – переспросила Бригида. – Неужто английских слов больше не осталось?

– Я говорю, мадам, что вы Джозефа Скотчера не убивали.

– Вот тебе и раз – я тут сижу битый час, развесив уши, и что же слышу? «Вы никого не убивали, мадам». Прямо-таки я без вас не знаю! Или вы думаете, сегодняшний обед от этого будет лучше? Хватит уже кормить нас баснями о том, чего не было! Взяли бы да рассказали лучше, что стряслось! А то разглагольствуют тут… это как если б я взяла да заказала мяса на дюжину блюд, которые и не думала готовить!

– Бригида, не грубите месье Пуаро, – сделала ей замечание леди Плейфорд; однако голос ее прозвучал рассеянно, словно ее мысли витали где-то далеко от гостиной, и выговора не получилось.

– Тогда отпустите меня к моему супу с горошком! – последовал гневный отклик. – Чего и удивляться, что с кухни вещи пропадают, когда меня там нет целыми днями!

С этими словами она устремила на меня пронзительный взгляд такой силы, словно именно я был главным виновником этих пропаж. Я задумался, вспомнив историю о ее племяннике – похитителе конфет… Тогда она, кажется, тоже на меня сердилась. Неужели и впрямь подозревает, что это я таскаю кухонную утварь? С чего бы это, ведь я к кухне близко не подходил…

– Поговорим пока о Софи Бурлет и Филлис Чиверс, – продолжил Пуаро.

– Я? – Филлис задохнулась от возмущения. – Зачем обо мне говорить? Я ничего такого не сделала!

Софи, съежившись, сидела в кресле и не протестовала.

– Мотив мадемуазель Филлис вполне ясен: подслушивая во время обеда под дверью, она услышала, как Джозеф Скотчер сделал предложение сиделке Софи Бурлет. Ревность – могучее чувство, оно легко может толкнуть и на убийство.

– Я этого не делала, клянусь! – Филлис вскочила, вцепившись обеими руками в юбку. – Никого я не убивала! А если б и убила, так ее, а не его!

– Вот как, – произнес Пуаро. – Вы просто читаете мои мысли. Ревнивая женщина скорее убьет другую женщину, свою соперницу в любви, чем мужчину, ее драгоценный объект. Филлис Чиверс – не исключение. Джозефа Скотчера убила не она. Что касается Софи Бурлет, то каков мог быть ее мотив? Она любила Скотчера – это очевидно. Я понял это сразу, едва увидел их вместе. Однако, возможно, зная, что он скоро умрет, и веря в такую возможность…

– Софи не хуже всех нас знала, что Скотчер ничем не болен, – вмешалась Клаудия. – Глупо, что она до сих пор притворяется, как будто его доброе имя еще можно спасти.

Софи сидела не двигаясь. И молчала.

– Зная, что человек, которого она любит, скоро умрет от страшной болезни, или, напротив, понимая, что он ничем не болен и будет притворяться до конца своих дней, вынуждая тем самым к притворству и ее, Софи Бурлет могла дойти до той степени отчаяния, когда убийство представляется единственным выходом, – сказал Пуаро. – Не исключено также, что любовь Софи к Скотчеру была столь сильна, что его обман она восприняла как предательство и потому решила его убить.

– Ни одна из этих теорий не кажется мне достаточно убедительной, – сказал Рэндл Кимптон. – Обе слишком расплывчаты. И все же это наверняка сделала именно Софи, иначе зачем ей лгать про Клаудию, дубинку и остальное?

– Эта теория недостаточно убедительна, доктор Кимптон, потому что Скотчера убила не Софи.

– Что? – переспросил Кимптон, глядя на Клаудию. – Да ладно вам, старина, это наверняка ее рук дело.

– А если не ее, то чьих же? – раздраженно спросила Клаудия.

Софи встала. Сегодня, впервые со дня смерти Скотчера, она аккуратно оделась, причесала и убрала волосы – и стала почти похожа на себя прежнюю.

– Я должна сделать одно признание, – заговорила она. – Прошу прощения, месье Пуаро, за то, что перебиваю вас сейчас. Я должна была сказать вам об этом сразу – мне так жаль, что я этого не сделала! Но я не сказала вам ни тогда, ни потом, в Баллигуртине, ни сейчас, пока мы делали эксперимент в утренней гостиной…

– Эксперимент? – подхватила леди Плейфорд таким тоном, точно услышала непристойность, которая испокон веков не звучала и не должна была звучать в стенах ее дома.

– О нем я расскажу несколько позже, – ответил ей Пуаро. – Прошу вас, продолжайте, – снова обратился он к Софи.

Та стояла, выпрямив спину, сплетя пальцы сложенных поверх юбки рук. Вся ее поза наводила на мысль о прилежной ученице, которая вышла на сцену, чтобы исполнить соло в школьном концерте.

– Я солгала вам кое в чем важном. Я знаю, многие здесь решат, что тот, кто солгал однажды, солжет еще тысячу раз, однако я привыкла быть честной. И не люблю лгать. Но иногда… В общем, я тут кое-что подсчитала, и мои подсчеты привели меня в панику.

– Что вы там такое бормочете, вы, чертова кукла? – спросил Кимптон.

– Хотите, я расскажу за вас? – предложил вдруг Пуаро. – Вы будете говорить сейчас о белом пеньюаре Клаудии Плейфорд, не так ли?

От удивления Софи раскрыла рот.

– Как вы узнали? Вы же не могли этого знать!

– Пуаро знает все, мадемуазель. Я спрашивал вас – это был один из первых вопросов, которые я вам задал, – во что была одета Клаудия Плейфорд, когда вы видели, как она била Джозефа Скотчера дубинкой по голове. И вы сказали мне, что на ней был белый пеньюар поверх ночной сорочки. Я сразу понял, что это неправда. В белом пеньюаре она сошла вниз, услышав ваши крики. Я сам видел его – на нем не было ни капли крови. А я всегда замечаю любые несовершенства костюма. И сразу сказал себе тогда: «Софи Бурлет лжет – либо о том, что Клаудия Плейфорд била Скотчера по голове, либо о том, во что она была одета».

– Я видела ее, – прошептала Софи. – Чем угодно клянусь.

– Да, вы ее видели, – согласился Пуаро. – В том же зеленом платье, что и за обедом, n’est-ce pas? Однако вы помнили, что, когда она вновь появилась внизу, вместе со всеми, кто сбежался на крик, на ней был белый пеньюар. Вы не понимали, когда она успела сходить наверх, переодеться, спрятать испачканное зеленое платье и вновь спуститься. И решили солгать, на всякий случай.

– У меня просто в голове не укладывалось! – воскликнула Софи. – Как Клаудия могла быть в утренней гостиной в платье, а уже через минуту-другую стоять в холле в пеньюаре? Прошло ведь совсем немного времени – я визжала, да, но недолго: двери наверху захлопали почти сразу. У нее просто не было времени, чтобы переодеться. Я сразу поняла, что мне никто не поверит, если я скажу, что видела ее внизу в зеленом.

– И вы, чтобы не показаться лгуньей, солгали, – сказал Пуаро. – Я не раз сталкивался с этим удивительным феноменом. Но это не страшно. Вы просто прибавили к расследованию лишнюю деталь, вот и всё. Теперь, когда она устранена, вся картина предстала перед нами в своем изначальном варианте. И она очень напоминает вашу историю, сержант О’Двайер, ту, где «закрой ящик без ящика», помните? Но стоит убрать ящик – эту маленькую деталь, которую вы с братом придумали для того, чтобы избежать неприятностей, и остается простое и ясное – «заткнись».

– Пуаро, что вы такое несете? – не выдержала леди Плейфорд. – При чем тут какой-то ящик и какое отношение брат О’Двайера имеет к убийству в моем доме?

– Никакого – совершенно никакого. Я лишь хотел сказать, что стоит убрать из рассказа Софи Бурлет одну крохотную, незначительную деталь, как сразу становится ясно, что именно она так настойчиво пыталась нам сообщить: она своими глазами видела две вещи, которые, взятые вместе, исключают одна другую.

– Прошу меня простить, – громко сказала Клаудия. – Но, может быть, кто-нибудь объяснит мне наконец, зачем мне понадобилось разбивать голову трупу? Все, что нам тут рассказывают, конечно, безумно интересно, но надо же время от времени добавлять в эту мешанину хоть каплю здравого смысла.

– Простите меня за ложь, – продолжала Софи Бурлет. – Если б я только знала… но ведь это было еще до эксперимента.

– Что все-таки за эксперимент такой? – сказал Кимптон. – Боюсь, что мое терпение лопнет с минуты на минуту. Пуаро, если Софи не убивала Скотчера, то кто же тогда убил?

– Всё в свое время, доктор Кимптон. Майкл Гатеркол. – Пуаро повернулся к юристу. – Вы завидовали Джозефу Скотчеру с тех пор, как леди Плейфорд назначила его своим секретарем. Вы тоже хотели получить эту должность, но вас обошли. Хуже того, Скотчер воспользовался вашими знаниями, чтобы завоевать расположение романистки. Так что и вы могли убить из ревности. Точнее, из других, альтруистических побуждений, ведь вы по природе добрый человек и искренне беспокоитесь за других. Вы могли убить Джозефа Скотчера из-за леди Плейфорд, чтобы защитить ее от него. Вы прекрасно видели, что он за человек, но считали, что она этого не видит. Вам казалось, что она, не замечая опасности, которую представляет собой Скотчер, опрометчиво позволяет ему оставаться в своем доме, в лоне своей семьи.

Гатеркол вздохнул.

– Он был опасен, – сказал он. – Простите меня, леди… Эти. Но таково мое мнение о нем. И я отдал бы что угодно, лишь бы увидеть, как он пакует чемоданы.

Леди Плейфорд побледнела:

– Что ты говоришь, Майкл? Это ты его убил?

– Что? – Гатеркол смутился. – Нет! Конечно же нет. Ничего такого я не делал. Месье Пуаро…

– Не волнуйтесь, месье. Это правда: месье Гатеркол не убивал Джозефа Скотчера.

– Что ж, я рада это слышать! – сказала леди Плейфорд. – Но, Пуаро, единственный человек, о котором вы еще не говорили, – это я. – Голос ее прозвучал разочарованно, как у человека, который купил билеты на новую пьесу, а те оказались подделкой.

– Вы правы, леди Плейфорд. Остались только вы, покровительница Джозефа Скотчера, поднимающая свой голос в его защиту, даже когда все остальные молчат.

Эти Плейфорд вздохнула:

– Какой же вы ловкач, Пуаро. Настоящий фокусник. Но я вас раскусила. Сейчас вы будете долго говорить обо мне и Джозефе – о том, как я его обожала, о горе, которое мне причинила его кончина, – и все это таким тоном, что все будут ждать неумолимого «но», которое грянет, точно гром, за всем этим. «Но это она убила его, потому что…» Только никакого «потому что» не будет, верно? Вы прекрасно знаете, что я не убийца. По крайней мере, я на это надеюсь.

Она посмотрела на него с сомнением.

– Я пригласила сюда вас – и Кэтчпула, – потому что читала, как блестяще вы распутали убийство в отеле «Блоксхэм». Я слышала, что вы – лучший из лучших. Как вам известно, я боялась покушения на свою жизнь…

– Вашу жизнь? – встряла Дорро. – Но ведь это Скотчера…

– Не надо повторять мне, Дорро, что Джозефа убили, а меня – нет. Я и так прекрасно это знаю. – Леди Плейфорд сделала глубокий вдох. Мне и Пуаро она сказала: – Я надеялась, что Джозеф использует свой шанс и придет ко мне с повинной, вместо того чтобы убивать меня в присутствии двух лучших детективов Англии. Майкл за портьерой в моей спальне был далеко не единственной мерой безопасности; второй моей предосторожностью были вы.

– Эти, я требую, объяснитесь! – не унималась Дорро. – Какая портьера? Какой Майкл? Мистер Гатеркол?

– Ой, да заткнись ты, Дорро, – бросила ей свекровь. И, слабо улыбнувшись, добавила: – Хоть с ящиком, хоть без ящика, как знаешь.

– Леди Плейфорд, вы ведь обожали Джозефа Скотчера, – сказал Пуаро. – И, вне всякого сомнения, отдали бы за него жизнь. Вы любили его больше, чем родных детей, больше, чем преданного друга мистера Гатеркола…

Я едва сдержал раздражение. Скотчер мертв, лесть и хула ему одинаково безразличны; но почему Пуаро совершенно не думает о живых – как после этого будут они дальше смотреть друг другу в глаза, строить свои отношения? Распутывать убийства – дело, конечно, похвальное, но зачем объяснять членам и без того несчастной семьи, насколько они все безразличны друг другу?

– Леди Плейфорд, если б вам предстояло провести всю жизнь в далекой ссылке, куда за вами мог последовать лишь один человек, я уверен, что вы избрали бы Джозефа Скотчера, – продолжал неумолимый Пуаро. – Но при этом вы умная женщина. И не могли не видеть, как он лгал вам каждый день своей жизни, как бессовестно пользовался вашей добротой. Неужели такая женщина, как вы – гордая, властная, привыкшая полной мерой воздавать каждому негодяю и проходимцу за его грехи в своих романах… неужели вы могли оставить без наказания бесконечную ложь Скотчера?

Эти Плейфорд вяло взмахнула рукой.

– Будет вам, Пуаро, – сказала она. – Вам ли объяснять мне, что в жизни концы порой сходятся с концами далеко не так красиво, как в книгах. В настоящей жизни та самая гордая женщина, которая на бумаге регулярно бросает негодяев в тюрьму, где оставляет их гнить до скончания могилы – дважды в год, без осечки! – любила блестящего молодого человека, который беззастенчиво лгал ей изо дня в день, и все ему прощала! Такую историю в роман не вставишь. Концовка неудовлетворительная.

– Вы хотите сказать, что в жизни не все так логично и понятно, как в романах. Обычно это действительно так, – поддержал ее Пуаро. – Но только не в нашем случае. Убийство Джозефа Скотчера – по крайней мере, его изначальный замысел – отличается такой кристальной чистотой и ясностью мысли, какая не всякому романисту по плечу.

Глава 36

Эксперимент

– Bon. Теперь я расскажу вам о точности, с которой было задумано убийство Джозефа Скотчера, чтобы вы могли разделить мое восхищение.

Скотчер совершил убийство: он убил Айрис Гиллоу. Какой у него был мотив? Совершенно очевидный: она заподозрила его в том, что он выдумал свою болезнь. Не надо говорить мне, доктор Кимптон, что у меня нет доказательств ни того, что Скотчер действительно убил Айрис Гиллоу, ни того, почему он это сделал. Я еще не все сказал. Подождите, когда я доберусь до улик, хотя вы, без сомнения, сочтете их косвенными и ничего не доказывающими.

Долгое время о преступлении Скотчера никто не знал. Никто не мог доказать, что это он толкнул Айрис Гиллоу под поезд. И все же расплата настигла его, причем с удивительной точностью. Дело в том, что Джозеф Скотчер был убит по той же самой причине, что и Айрис Гиллоу. И снова я повторю: Айрис Гиллоу была убита потому, что заподозрила – Скотчер вовсе не умирает. То же и Джозеф Скотчер: его убийца подозревал, что он вовсе не умирает. Столь абсолютное совпадение трудно даже представить! Скотчера убили потому же, почему сам он много лет назад вынужден был убить. То есть мотив все время оставался один, менялось лишь отношение Скотчера к нему: в одном случае он был субъектом, а в другом – объектом.

– Нет, нет, нет, – возразил Кимптон. – Тут ваше суждение подводит вас, Пуаро. Прежде всего, как подозрение в том, что Скотчер не при смерти, могло стать мотивом для его убийства? Многие из нас разделяли это подозрение, но никто ведь его не убивал.

Пуаро улыбнулся и ничего не ответил.

– А что до того, что он убил Айрис, поскольку она не верила в его близкую смерть… многие не верили. Однако Скотчер почему-то убил именно Айрис, а не меня, к примеру.

– Это интересное замечание, доктор, – согласился Пуаро. – Я не могу быть уверен, но считаю, что Скотчер больше боялся Айрис Гиллоу, чем вас. Вы ведь сами говорили, что вам не удалось убедить никого в Оксфорде и что со временем вы оставили попытки. Однако представьте, что бы произошло, если б вас вдруг поддержала Айрис…

– Ясно. Очко в вашу пользу, – сказал Кимптон. – Если б подозрения выражала добросердечная Айрис, а не беспощадный Рэндл, к ней многие прислушались бы. Но послушайте, то, что вы говорили раньше о мотивах убийства Скотчера…

– Теперь я объясню суть того эксперимента, на который ссылалась Софи Бурлет, – сказал Пуаро. – Все вы слышали, как она говорила о проблеме времени – и впрямь, неразрешимая, кажется, загадка! Если мы допустим, что она говорит правду, то, с ее точки зрения, все выглядело так: она видит, как Клаудия Плейфорд, все в том же зеленом платье, что и накануне, набрасывается на Джозефа Скотчера и бьет его дубинкой по голове. Софи визжит, и Клаудия, бросив дубинку, убегает наверх через библиотеку. Совсем скоро вниз начинают сбегаться люди, посмотреть, почему такой шум. И среди них Клаудия, в белом пеньюаре и ночной сорочке!

Когда я впервые услышал такое изложение событий, и именно в этой последовательности, я сразу подумал: «Но это же невозможно». Задумайтесь, друзья мои, сколько времени нужно, чтобы, пройдя через библиотеку, добраться хотя бы до самой лестницы, не говоря уже о том, чтобы подняться по ней на второй этаж…

Мы с Кэтчпулом разговаривали наверху, когда закричала Софи Бурлет. Вы все прекрасно видите, что у Кэтчпула длинные ноги. Увы, я не обладаю такой же быстротой движений, зато он сорвался с места и побежал сразу, едва раздался первый крик. Однако по пути вниз он не встретил Клаудию Плейфорд, которая поднималась наверх в зеленом, забрызганном кровью платье. Но если моя гладко развивающаяся теория была верна – а у меня было предчувствие, что я не ошибся! – это должно было случиться! Эта проблема, эта загадка долго не давала мне покоя. И вот, когда я наконец понял, что этому может быть только одно объяснение, я провел эксперимент.

Софи Бурлет все время утверждала, что сначала она услышала мольбы Джозефа Скотчера пощадить его и непонятные слова Клаудии Плейфорд о женщине по имени Айрис, и только потом дубинка в руках Клаудии обрушилась на его голову, заставив Софи завизжать. Основываясь на сделанном мною выводе, который представлял собой единственно возможное решение проблемы, я заподозрил, что воспоминания Софи сильно пострадали от потрясения и горя. Потому что так, как она описывает, быть просто не могло. Но как теперь помочь ее памяти восстановиться?

– Позвольте один вопрос, – перебил его Кимптон, – когда вы говорите «помочь ее памяти восстановиться», вы имеете в виду «дать лгунье шанс сказать наконец правду, не потеряв при этом лицо»?

Но Пуаро, проигнорировав его, продолжал:

– Эксперимент проходил так. Софи стояла у входа в утреннюю гостиную. По моей просьбе она надела пальто и шляпу, чтобы как можно точнее воссоздать события той ночи. А мы с Кэтчпулом воспроизвели тот самый разговор, который она слышала из уст Клаудии и Скотчера в вечер убийства. Кэтчпул играл роль Скотчера, а я – Клаудии.

– Вам следовало пригласить меня, – сказала Клаудия. – Я куда лучше исполняю роль Клаудии Плейфорд, с вашего позволения, – уж, по крайней мере, не хуже, чем пожилой коротышка со смешными усами. Подумать только, какая наглость!

– Я держал дубинку в руках, – продолжал Пуаро. – Кэтчпул умолял пощадить его: «Пожалуйста, перестань! Не надо, Клаудия! Хватит…» – а я говорил: «Это должна была сделать Айрис – но ей не хватило сил. Она позволила тебе жить, и за это ты убил ее». То есть повторил те самые слова, которые слышала Софи. Затем я занес дубинку и с силой опустил ее вниз – она замерла в дюйме от черепа Кэтчпула. И тут я повернулся, чтобы взглянуть на Софи. Как я и надеялся, мадемуазель решительно потрясла головой. «Нет, – сказала она мне. – Нет, не так все было». Мадемуазель, быть может, вы не откажетесь рассказать нам теперь, как именно это было? Леди и джентльмены, то, что вам предстоит услышать сейчас, – истинная правда. Прошу вас, отнеситесь к ней со всем вниманием.

Софи сказала:

– Сначала все было совсем не так. А потом вдруг встало на свои места, и оказалось совсем не похоже на то, что я рассказала полиции, и во что верила сама… что я сама считала правдой. Спор и избиение происходили не по очереди. Я говорила, что сначала он умолял, а потом она била – я была в этом уверена, но я заблуждалась! Как человек, привычный к аккуратности, в своих воспоминаниях я причесала события, придала им определенную упорядоченность, которой на самом деле не было. На самом деле я с первой секунды видела, как Клаудия бьет Джозефа по голове… той штукой. Когда я появилась, это уже происходило! Я пришла почти под самый конец. А еще оно происходило – то страшное нападение, я имею в виду – одновременно с разговором. А ведь голова Джозефа была почти полностью разбита! Значит… – Софи беспомощно поглядела на Пуаро.

Он подхватил ее слова.

– А это значит, что человек, который кричал: «Пожалуйста, перестань! Не надо, Клаудия! Хватит…», никак не мог быть Джозефом Скотчером. Последний, как мы знаем, был уже мертв, отравлен стрихнином, да и вообще трудно быть столь красноречивым с размозженной головой. Следовательно… голос, который слышала Софи, принадлежал другому мужчине, и он призывал Клаудию к сдержанности. Этот мужчина не хотел, чтобы она превратила голову Джозефа Скотчера в кашу.

– Мужчина? – Казалось, это предположение разозлило Кимптона. – Какой мужчина? Вы что, хотите сказать, что Клаудия влюблена в кого-то другого?

– Я ни слова не сказал о любви, – ответил Пуаро.

– Не будь смешон, Рэндл, – отвечала ему Клаудия. – Влюблена? Я не ускорила бы шага ради того, чтобы предотвратить падение чрезвычайно тяжелого объекта на голову кому угодно, кроме тебя. Ты же знаешь.

– Софи Бурлет допустила другую ошибку, – продолжал Пуаро.

– Да, налила стрихнин в синий флакон для так называемого лекарства. – Кимптон хохотнул, очевидно довольный последними заверениями Клаудии. – И ее за это повесят. Верно, Пуаро?

– Нет, неверно. Как я уже говорил, Софи Бурлет не убивала Джозефа Скотчера.

– Да, и то же самое вы сказали обо всех нас, но кто-то его все-таки убил, – резонно заметил Кимптон.

– Он еще не говорил этого обо мне, – скорбным тоном сказала леди Плейфорд. – Хотя я, конечно, тоже не убивала. Больше того, любой из вас, кто заявит, что это сделала я, навсегда разобьет мне сердце.

– Вы, леди Плейфорд, невиновны, – сообщил ей Пуаро.

– Благодарю вас. Да, я невиновна.

– Пуаро, это уже слишком! – вскричал Кимптон.

– Мы требуем, чтобы вы рассказали все немедленно, – заявила Дорро.

– Что я и делаю. Могу я продолжать? Merci. Итак, вторая ошибка Софи Бурлет заключалась в том, что она думала, будто начала кричать, когда Клаудия Плейфорд ударила Джозефа Скотчера по голове. Неверно! Помните, мы уже установили, что Софи вошла в дом и заглянула в утреннюю гостиную, когда избиение Скотчера было в разгаре, и одновременно шел услышанный ею диалог. Мужчина, к которому обращалась Клаудия, был Софи не виден. Надо полагать, он стоял в неосвещенной библиотеке. Софи не помнит, была ли дверь между двумя помещениями в тот момент открыта или закрыта. Скорее всего, открыта. Надеюсь, всем понятно, что если б Софи закричала сразу, как только увидела ту сцену, то она наверняка не услышала бы разговор, ведь от ее крика и покойник мог проснуться, да простится мне такое выражение.

Итак, вот что тогда случилось: Софи, онемев от потрясения, наблюдает, как Клаудия Плейфорд бьет по голове Джозефа Скотчера. В то же время до ее ушей доносится фрагмент разговора между Клаудией и неким мужчиной, который, очевидно, стоит в темной библиотеке и прекрасно видит все, что происходит в утренней гостиной. Тут Клаудия замечает Софи и бросается бежать, а с нею, скорее всего, и неизвестный мужчина. Все время, пока те двое бежали до лестницы и затем наверх, Софи в ужасе смотрела на разбитую голову и судорожно изогнутое тело возлюбленного. Прошло несколько минут; человек в состоянии шока не может судить о времени точно. Клаудия и мужчина, с которым она спорила, успели добежать до лестницы, подняться по ней и скрыться наверху. И только тогда – не раньше – Софи вышла из ступора, словно из кошмара, с той только разницей, что кошмар для нее как раз начался. Она поняла, что тело у ее ног – это не видение, не сон, а страшная, трагическая реальность. И тогда она закричала. А тем временем наверху Клаудия поспешно переодевалась из зеленого платья в белый пеньюар.

Когда сегодня сержант О’Двайер прибыл в Лиллиоук, я сразу задал ему вопрос: находили его люди в саду или где-либо в доме зеленое платье со следами крови? Ничего такого они не нашли. Значит, местонахождение платья Клаудии Плейфорд, в котором она совершила нападение на Джозефа Скотчера, остается тайной.

– Теперь я все так ясно помню, – со слезами сказала Софи. – Даже не знаю, почему с самого начала все было по-другому. Помню, что мне было холодно, очень холодно, несмотря на то что я стояла в доме в пальто и шляпе. А еще у меня было такое чувство, будто я провалилась в темный узкий тоннель, только он шел вниз, а не вперед, значит, это был не настоящий тоннель. В нем было темно и тихо, и я была там одна, наедине со своими мыслями о Джозефе, о том, как оказалось, что он не лгал, говоря о своей скорой смерти, и о том, что его больше нет, но этого не может быть, потому что это не может быть правдой. Я не могла позволить, чтобы это оказалось правдой! Пока я думала об этом, я не кричала. Я закричала потом, когда тишина вокруг показалась мне слишком пугающей.

– Прекрати свое нытье, хватит, – резко перебила ее Клаудия. – Все это не отвечает на вопрос: кто убил Джозефа и почему? Быть может, дело пойдет скорее, если я скажу, что это правда? Да, я была в тот вечер в утренней гостиной, и да, это я размозжила голову бедолаге Джозефу. Довольны?

– Что? – Кимптон был, похоже, шокирован. – Дражайшая, о чем ты?

– Но я все же не убивала Джозефа. Ведь так, Пуаро?

– Non. Его убили не вы, мадемуазель.

– Тогда кто же? – Кимптон вскочил, злой не на шутку. – Во имя всего святого…

– Вы его убили, доктор Кимптон, и вы сами прекрасно это знаете. Джозефа Скотчера убили вы.

– Я? Ха! Вздор, старина, полная бессмыслица. Тридцати минут не прошло с тех пор, как вы говорили, что это сделал не я, – неужели забыли? Или у вас такие же проблемы с памятью, что и у Софи?

– Память любого человека несовершенна, месье. Память Пуаро – в наименьшей степени. Вы не совсем точно приводите мои слова. Я говорил, что у вас было множество мотивов, а еще что многие на вашем месте поддались бы искушению и убили из мести. Но я добавил, что это не про вас – вы никогда не стали бы убивать из мести. И это правда: вы не поддались страстям. Ваше преступление – убийство Джозефа Скотчера – было спланировано вами много лет назад. Спланировано тщательно, рационально, в полном соответствии с законами логики. Я бы даже сказал… научно.

– Как все здорово, а? Какой я, должно быть, умный убийца!

– Планирование убийства потребовало от вас труда и дисциплины, – продолжал Пуаро. – Ведь оно представляло собой – будем и дальше пользоваться этим словом – эксперимент.

Кимптон снова сел.

– Вы меня не убедили, – сказал он. – Пока. Но мне уже интересно, и я хотел бы послушать дальше.

Вряд ли я смог бы вести себя с таким апломбом, если б меня во всеуслышание обвинял в убийстве человек, известный как лучший детектив в мире, – ну, разве что был бы уверен, что он блефует. Однако Кимптон был не из тех, кто показывает свою слабость.

– Я много раз прочел вашу любимую шекспировскую пьесу: «Короля Джона», – продолжал Пуаро. – Она меня заворожила. Это она помогла мне встать на верный путь и пролила на него свет.

– Рад, что вы сочли ее настолько достойной внимания, – отвечал Кимптон.

– Видите ли, с какой бы стороны я ни смотрел на это дело, спор об открытом гробе, подслушанный Орвиллом Рольфом, никак ни с чем не вязался. Согласно тому, что услышал мистер Рольф, суть спора состояла в выборе между открытым гробом и закрытым.

– Именно так, – подтвердил Орвилл Рольф.

– Bon. Как-то днем, обдумывая многочисленные мотивы доктора Кимптона – ведь он дольше всех знал Скотчера, – я вспомнил одну вещь, которой прежде не придавал значения. За обедом, когда Скотчер был так взволнован вестью о завещании леди Плейфорд, доктор Кимптон протянул свой стакан с водой Софи Бурлет и велел передать его Скотчеру, чтобы тот выпил. Леди и джентльмены, зачем он это сделал, когда перед Джозефом Скотчером стоял его собственный стакан, полный или едва початый? Ведь, когда мы садились за стол, у каждого прибора стоял стакан с водой. Первое блюдо подали, когда леди Плейфорд только объявила о своем решении, а на первое был суп. Суп – влажная пища; мало кто запивает его большим количеством воды.

– Ну и ну! – выкрикнул вдруг Гарри Плейфорд. Все даже подпрыгнули от неожиданности, как если бы по комнате вдруг прогалопировала зебра. Однако никто ничего не сказал, и только Дорро велела ему успокоиться и вести себя тихо.

Пуаро продолжал:

– Рэндл Кимптон – чрезвычайно умный и решительный человек. Он способен принимать решения и действовать молниеносно. Убийство Скотчера он планировал много лет, продумывал разные комбинации, подбирал условия и вдруг, совершенно неожиданно для себя, очутился в компании людей, многим из которых оказывалась выгодна смерть Скотчера. Кимптон не знал, что леди Плейфорд переменит свое завещание в его пользу, а она так и поступила, завещав секретарю все, чем владела сама. Какой полицейский при таких условиях откажется поверить, будто Дорро и Гарри Плейфорд не устояли перед искушением? Или что Майкл Гатеркол не убил беднягу Джозефа из ревности, желая избавить леди Плейфорд от последствий ее собственной опрометчивости?

Кимптон понял, что момент настал. И пока взгляды всех присутствующих были устремлены на Скотчера и леди Плейфорд – главных действующих лиц развернувшейся драмы, – он потихоньку опустил руку в карман пиджака и достал оттуда стрихнин. Яд был в маленьком пузырьке, скорее всего. Зачем он носил яд при себе, спросите вы? Не знаю, но могу предположить: если яд при нем, никто не натолкнется на него случайно, роясь в его вещах.

Под столом он вскрыл яд, который был в пузырьке или в ином контейнере. Зажав его в ладони так, чтобы никто не видел, одним ловким движением опрокинул его в собственный стакан, прикрыв всю операцию от любопытных глаз другой ладонью, а затем передал стакан Софи.

– Но… о! – не удержался от восклицания я.

– В чем дело, Кэтчпул? – спросил Пуаро.

– Стрихнин ведь, кажется, горький. Вы помните, как Скотчер сказал: «Ой, как горько», после слов Дорро о том, что кто-то гниет в земле? И Дорро тут же ответила: «Мне тоже»?

– Вы хорошо сделали, что вспомнили этот обмен репликами, mon ami. Вы правы. Не в привычках Скотчера было прямо критиковать других. Как раз наоборот: он искусно льстил всем, кто только попадался ему на пути. Так не логичнее ли будет предположить, что, сказав: «как горько», он имел в виду не слова Дорро, а то, что ему поднесли в стакане? – И, не дожидаясь всеобщего ответа, Пуаро заключил: – Я уверен, что речь шла именно о воде, о горькой воде с привкусом стрихнина.

А теперь вернемся к шекспировскому «Королю Джону», которого столь часто и охотно цитирует доктор Кимптон. Когда мы все бросились в утреннюю гостиную и обнаружили там мертвого Джозефа Скотчера, доктор Кимптон произнес несколько слов. Возможно, их слышал не один я. Мне показалось, что это был фрагмент цитаты: «…он взят проклятой, неизвестною рукой». Я решил, что это наверняка из «Короля Джона», как все цитаты доктора Кимптона. Я был прав: не только в том, что это была цитата из Шекспира, но и в том, что я слышал лишь ее конец. Доктор Кимптон говорил негромко, и его слова затерялись в общем шуме. Целиком же они звучат так: «В пустом ковчеге алмаза жизни не было – он взят проклятой, неизвестною рукой». Пустой ковчег, леди и джентльмены. Вы понимаете? Ковчег, о котором говорит поэт, – это не ящик и не шкатулка, это само мертвое тело!

Пуаро был возбужден, как никогда раньше. Я не знал, что думать. Понимая его слова в целом, я терялся в догадках о том, какое отношение они имеют к преступлению.

– Это Рэндл Кимптон говорил об открытом гробе, когда его подслушал Орвилл Рольф, – продолжал меж тем Пуаро. – Он спорил с Клаудией Плейфорд. Мистер Рольф услышал, как кто-то говорит, что некий человек должен умереть. «Гроб должен быть открыт, и никаких гвоздей», – сказал он затем, а женщина не соглашалась. Сам Джозеф Скотчер – точнее, тело Джозефа Скотчера – и было тем гробом, на который ссылался доктор Кимптон. Он использовал это слово в том же смысле, в каком поэт говорил о ковчеге, – в качестве метафоры человеческого тела. А сказать он хотел вот что: есть лишь один способ узнать наверняка – точность, как вы помните, всегда была пунктиком доктора Кимптона, – болен Скотчер болезнью Брайта или нет. Только один, леди и джентльмены… открыть его тело, точно шкатулку – или гроб, – для чего надо устроить подозрительную смерть, за которой наверняка последует вскрытие. Только оно позволит врачу заглянуть внутрь Джозефа Скотчера и объявить: «У этого человека были абсолютно здоровые почки». Так все и получилось, в полном соответствии с планом доктора Кимптона.

Мне вспомнилось выражение злорадного торжества, которое я заметил на лице Рэндла во время дознания, когда коронер объявил правду о болезни Скотчера. Тогда я решил, что он просто радуется, что раньше меня пришел к какому-то выводу. Теперь я понял, как я ошибался: в тот миг, когда коронер произнес слова «розовые, упругие почки», Кимптон получил единственное надежное – по его стандартам – подтверждение тому, что он подозревал и раньше.

– Доктор Кимптон был почти уверен в том, что Скотчер – лжец, – продолжал Пуаро. – В этом состоянии почти уверенности он пребывал много лет. Как умный человек, он понимал, что в науке и в медицине возможны аномалии. Большинство людей с больными почками не живут так долго, как Скотчер (те, кому удается избежать смерти вначале, обычно все же умирают несколько лет спустя), однако случаются и ремиссии, прогнозы меняются, поэтому никогда нельзя полностью исключить аномалию, размывающую, казалось бы, незыблемое правило. К тому же, кто знает, вдруг у этой конкретной аномалии есть вполне естественное, но неведомое пока науке объяснение?

Но кое-что Рэндл Кимптон знал наверняка. Он знал, что Скотчер забрал у него Айрис, что он последовал за ним сначала в шекспироведение, а затем и в семейство Плейфордов, утвердившись в качестве личного секретаря в Лиллиоуке, родном доме той самой женщины, которую Кимптон планировал назвать своей женой. Также он верил, что Скотчер убил Айрис Гиллоу, когда та стала подозревать его во лжи, но доказать это он не мог. Как не мог доказать и то, что это сам Скотчер явился к нему в кофейню на Куинс-лейн под видом своего умершего брата, чтобы, пользуясь чужой личиной, повторить ему все ту же ложь о своем здоровье. Все это сводило с ума Кимптона, который к тому времени был одержим Скотчером не меньше, чем Скотчер – им самим. Кимптон был убежден, что тот выдумал себе болезнь почек, чтобы привлечь внимание Айрис и тем самым увести ее у него. И ему хотелось знать наверняка, прав ли он. Хотелось так сильно, что желание переросло в потребность. Ему необходимо было разгадать загадку Джозефа Скотчера. Но еще больше ему необходимо было знать, убил Джозеф Скотчер Айрис Гиллоу или нет. Ведь если по какой-то причудливой игре природы Скотчер не лгал о своем здоровье, то ему не было нужды убивать Айрис, боясь разоблачения, потому что тогда его не в чем было разоблачать!

Наконец, ко всему этому добавилось еще одно, последнее соображение: он никогда не поймет вполне историю собственной жизни, если не узнает правду о здоровье Скотчера. И какой же вывод он сделал? Вот какой: Рэндл Кимптон решил, что он должен знать правду, всю и без всяких оговорок. А достичь этой цели можно было только одним путем: через вскрытие. Ни при каких других обстоятельствах человек не может заглянуть внутрь другого человека и увидеть его почки – упругие и розовые или же сухие, сморщенные и потемневшие. Итак… Джозеф Скотчер должен был умереть при сомнительных обстоятельствах.

Дорро Плейфорд нетерпеливо фыркнула.

– Я не понимаю, о чем вы! Уж не хотите ли вы сказать, что…

– Я хочу сказать, мадам, что Рэндла Кимптона подтолкнул к убийству Джозефа Скотчера вовсе не избыток эмоций. Не ревность, не ярость, не жажда мщения – хотя, вне всякого сомнения, и эти чувства обуревали доктора Кимптона все годы, что он ломал голову над тайной Джозефа Скотчера. Но не из-за них он стал убийцей. Это убийство – научный эксперимент. Оно было совершено ради открытия истины, можно сказать, из научного любопытства. То есть, попросту говоря, данное убийство преследовало лишь одну цель – вскрытие.

Глава 37

Пуаро выигрывает вчистую

Хотя у меня не было ни улик, ни доказательств, но, едва Пуаро смолк, я понял все так ясно, словно увидел собственными глазами. Убийство ради вскрытия. Убийство ради вердикта патологоанатома. Даже странно, что такое загадочное преступление свелось всего к нескольким словам, не правда ли?

Откровение за откровением продолжали затоплять мой мозг. Ну, конечно; как же я раньше не догадался? Конечно, это был Кимптон – человек науки, человек, превыше всего ставящий факты и улики и насмехающийся над психологией. Кто еще мог это сделать?

Несколько минут в комнате стояла мертвая тишина. Никто не двигался с места. Затем Пуаро обратился к Кимптону:

– Вы прекратили изучать Шекспира не из-за обиды на коллег, которые считали вашу любимую пьесу слишком слабой, – сказал он. – И даже не из-за Скотчера, который выбрал ту же специальность, что и вы. Нет – вы обратились к медицине потому, что в мозгу у вас созрел блестящий, как вам представлялось, план: вы станете врачом. Одержимость Скотчером довела вас до того, что вы даже не задумывались, сколько лет на это понадобится. Вы решили при первой же возможности занять должность, которая позволит вам заниматься вскрытием трупов в случаях подозрительных смертей, и жить как можно ближе к местам, где будет обитать в тот момент Скотчер. Тогда вы смогли бы убить его, предварительно подготовив себе надежное алиби, с тем, чтобы он в конечном итоге попал на ваш анатомический стол, где вы, в конце концов, и установили бы непреложную истину. Именно аутопсия была центральным звеном вашего плана, и насколько же более полным было бы ваше удовлетворение, доведись вам совершить ее своей рукой…

Сначала все складывалось как нельзя лучше для вас – прошло совсем немного лет, а вы, благодаря своим способностям и решительному настрою, уже стали тем патологоанатомом, к которому регулярно обращалась за консультацией полиция города Оксфорда, где все еще проживал Скотчер. И вдруг все пошло наперекосяк, верно? Ваша новая пассия, Клаудия Плейфорд, с которой вы обручились совсем недавно, внезапно сообщила вам, что Скотчер скоро будет жить и работать здесь, в Лиллиоуке. Представляю, в какой вы были ярости.

– Отличная работа, старина, – сказал Кимптон. – Наверное, теперь я должен подтвердить, что находился именно в том состоянии духа, какое вы мне приписываете? Так вот, я подтверждаю. Это неожиданное известие действительно привело меня в неописуемую ярость. И если кто-нибудь может превратить психологию в науку, то это именно вы, Пуаро.

– Рэндл, он же обвиняет тебя в убийстве! – воскликнула Клаудия. – Разве ты не будешь отрицать это?

– Нет, дражайшая моя. Прости, но он прав во всем. Пуаро выиграл у меня вчистую. А я не из тех, кому доставляет удовольствие лишать человека заслуженной победы.

– Вот как? Ну а я, значит, из тех. – И Клаудия смерила Пуаро холодным взглядом. – Вы правы, говоря о Рэндле как о талантливом и целеустремленном человеке, и все же ни один мужчина не сравнится в решимости с по-настоящему целеустремленной женщиной. Я бы никогда не оставила попыток смыть с себя подозрение, обвини меня кто-нибудь в убийстве. Никогда, слышите!

– Мне кажется, Пуаро еще не закончил, дражайшая. Но, раз уж ты подняла эту тему… как ни больно мне выражать свое несогласие с тобой, моя божественная девочка, я все же должен признать, что наши представления о том, что значит «смыть с себя подозрение», несколько расходятся.

Несмотря на хвалебные эпитеты, которыми Кимптон уснащал свою речь, голос его оставался столь же суровым, как и лицо. А его глаза больше не мерцали, то ярко вспыхивая, то приглушая свой огонь в такт словам; нет, они застыли, и взгляд их был неподвижен и дик.

– Прошу всех присутствующих верить мне на слово, что недостаток решимости – не моя слабость, – сказал он. – Однако я предпочитаю смотреть фактам в лицо. Убийство может сойти с рук лишь в одном случае – когда саму возможность его совершения невозможно доказать. Когда картина преступления так и остается запутанной и неясной. Когда никто, даже сам Пуаро с его буйной фантазией, не в силах заподозрить истинного виновника; когда его причастность к совершённому убийству отметается с самых первых шагов раз и навсегда, и никогда потом ни подозрение, ни даже тень вины не пятнают его честное имя. Таково было преступление, которое я планировал совершить. Но стоило Пуаро обвинить меня, и я сразу понял, сколько ошибок наделал. Да, я еще могу спасти свою жизнь, наболтав кучу чепухи и вывернувшись из создавшейся ситуации. Но ничто уже не спасет мой план. И потому я выбираю единственную прямую дорогу, которая мне еще осталась: полное признание. Убил ли я Джозефа Скотчера? Да, это я его убил.

– Доктор Кимптон, вы не ошиблись, говоря, что я еще не кончил, – сказал Пуаро, по-видимому еще не настроенный уступить сцену другому. – Так на чем я остановился? Ах да; я как раз добрался до проблемы, с которой вы столкнулись, когда Скотчер получил место секретаря леди Плейфорд. Если его больше не будет в Оксфорде, то как вы, убив его, добьетесь возможности лично вскрыть его труп?

– Да, именно об этом я сразу и подумал, – подтвердил Кимптон. – И некоторое время пребывал в унынии по этому поводу.

– Так вот из-за чего вы разорвали тогда помолвку с Клаудией, – вырвалось у меня вдруг; я не сдержался и произнес свою мысль вслух. Пуаро не давал мне слова, но ничего, придется ему потерпеть, решил я. – Клаудия, вы говорили, что ваша первая помолвка кончилась, когда Кимптон вдруг засомневался, действительно ли он хочет жениться на вас. Это привело к разрыву. Вы говорили, что это случилось пять… нет, почти шесть лет тому назад. А Джозеф Скотчер именно шесть лет жил и работал в Лиллиоуке. – Я повернулся к Кимптону: – Готов поспорить на что угодно, ваши сомнения относительно женитьбы на Клаудии возникли, когда Скотчер стал личным секретарем леди Плейфорд.

– Вы абсолютно правы, – с холодной вежливостью отреагировал Кимптон. – Я был вне себя от злости, узнав, что Скотчер, этот жалкий червяк, пролез и сюда, в Лиллиоук! Я сходил с ума от ярости! И неудивительно. Во-первых, как смогу я, патологоанатом из Оксфорда, вскрыть Скотчера, если тот укрылся в Клонакилти? Долгие годы учебы, вся моя медицинская подготовка… Нет, я не отказался от мысли когда-нибудь убить негодяя, напротив! Но больше всего в тот момент мне хотелось сорвать его планы. Как вы понимаете, он ничего не знал о моих планах отнять у него жизнь, зато прекрасно знал, что я собираюсь жениться на моей драгоценной. Даже после Айрис – после всего, что он со мной сделал, – ему еще было мало; он по-прежнему искал возможности утвердиться на территории, которая по праву была моей, и только моей.

Не знаю, чего ради он хотел оказаться в Лиллиоуке – чтобы позлить меня или просто чтобы быть рядом; от наших общих друзей в Оксфорде до меня доходили слухи, что Скотчер продолжал говорить обо мне как о своем ближайшем друге, хотя я избегал его уже много лет. Но для меня это было уже не важно. Я осознал, что у меня есть еще масса времени, чтобы убить его, а затем уложить на анатомический стол – не в Оксфорде, так здесь, в Клонакилти; я знал, что без труда получу работу в графстве Корк, если понадобится, ведь я наглядно превосхожу всех в своей профессии, а между тем мне хотелось, чтобы Скотчер помучился. Я рассудил, что, разорвав помолвку с Клаудией, одним ударом порву всякую связь между собой и Лиллиоуком, и тогда Скотчеру придется признать, что зря он доставил себе столько беспокойства.

Кимптон сжал кулаки у себя на коленях.

– Я был глуп. Безумен. Вот что происходит, когда человек позволяет чувствам, а не холодному расчету править своими действиями. Я мгновенно пожалел о своей поспешности. Я быстро понял, что Скотчер снова добился своего – лишил меня общества женщины, которую я любил. Да будет вам известно, леди и джентльмены, что никому не позволено дважды поступить так с Рэндлом Кимптоном и уйти от наказания. Так что победа осталась за мной; думаю, вы с этим согласитесь.

– Ваше определение победы я нахожу довольно странным, – заметил Пуаро.

– Да, мое определение победы не вполне обычно, – отозвался Кимптон. – Я и сам необычный человек… Так на чем я остановился? Ах да – я преклонил колени и умолял мою божественную принять меня снова.

– А я отказала, – перебила его Клаудия. – С большим удовольствием.

– Но ты не отказалась вступить со мной в переписку касательно моей низости и твоей непогрешимости, дражайшая моя. – Кимптон повернулся к Пуаро: – Из писем Клаудии я узнал, что Скотчер возвращался в Оксфорд, по крайней мере, однажды. Значит, нетрудно будет устроить так, чтобы он сделал это снова. А уж убить его в Оксфорде я смогу легко – так я думал, – практически без всякого риска. Хотя можно и наоборот: переехать в Корк, втереться в доверие к местной полицейской и медицинской братии… К тому же это был бы прекрасный способ снова завоевать Клаудию: покинуть свой привычный мир ради того, чтобы обитать вблизи нее, довольствуясь лишь скромными крохами внимания, которые она соблаговолит бросать мне иногда, словно объедки со своего стола цепному псу.

Все вы, конечно, знаете, что моя драгоценная была настолько добра, что дала мне второй шанс. – Кимптон тепло поглядел на Клаудию. Та отвернулась. – В тот судьбоносный день, до того самого момента, когда яд из моего кармана перекочевал в мой стакан, я пребывал в нерешительности касательно того, где мы будем жить с Клаудией, когда поженимся, и где я убью Скотчера: в Оксфорде или здесь, в Клонакилти, где, как я думал – да простит мне инспектор Конри, – гарда сможет распознать убийцу, только если он сам прикует себя наручниками к ограде ее участка и будет с утра до ночи вопить: «Это сделал я!»

Но самая большая моя проблема состояла вовсе не в выборе между Англией и графством Корк. Боюсь, что тут я ничуть не оригинален: меня занимала старая как мир дилемма, встающая перед любым потенциальным убийцей, – как убить, оставшись неузнанным? Сначала мой план казался мне великолепным, однако безупречный и почти безупречный не есть одно и то же. Вы знаете, как меня раздражает неопределенность, Пуаро. И все же, к стыду своему, вынужден признать: я никак не мог определиться. Я не знал, как мне убить Скотчера и остаться вне подозрений. Вот почему… дата свадьбы оставалась не названа и место жительства не выбрано.

– И вдруг в тот вечер, который вы сами назвали «судьбоносным» – quelle bonne chance![29] – подхватил Пуаро, – леди Плейфорд объявляет о своих новых завещательных распоряжениях, и, случись Скотчеру умереть в ближайшее время, подозреваемых будет сколько угодно! Вряд ли еще когда-нибудь вам представится такая великолепная возможность затеряться в толпе потенциальных убийц! Яд у вас, как всегда, с собой, и вы действуете быстро…

– Да, – подтвердил Кимптон. – Вот, подумал я, та гарантия, та дополнительная страховка, которой я искал так долго. Кому придет в голову подозревать в убийстве самого богатого человека в доме, когда его окружает толпа обездоленных родственников? Ну что ж… «Как часто повод к злым делам дает одна возможность сделать злое дело!»[30] Нет, даже не старайтесь угадать, откуда это, Пуаро, приз вы все равно не получите! «Пусть мне самому не доведется делать вскрытие, как я ожидал, – думал я, – однако его наверняка сделают другие, а я узнаю результат и с ним необходимый мне ответ. Ведь состоится дознание, на котором я буду присутствовать». Не всегда все идет точно, как задумано, иногда приходится и приспосабливаться, верно?

– Конечно, – сказал Пуаро. – Но вы, и приспособившись, продолжали рассуждать очень хитро.

– Вы слишком добры. Я торопился. Действовал под влиянием импульса. И допустил серьезную ошибку. Столько лет планировать убийство и наконец совершить его перед свидетелями – какая глупость!

– Нет, вы действовали умно, – настаивал Пуаро. – Чтобы привести к смерти, стрихнин должен находиться в организме жертвы несколько часов. Кто знает, сколько именно? Кто может сказать, сколько яда вы вылили в стакан жертвы? В тот же вечер, позже, вы прокрались в комнату Скотчера и опорожнили свой пузырек в его синий флакон с лекарством, а потом опустошили его. Вы знали, что это будет выглядеть так, как если б яд побывал в этом флаконе, а потом был вылит, чтобы избежать подозрения. В результате все поверили, что Скотчер принял яд с лекарством, которое Софи Бурлет дала ему в пять часов. А значит, убить его мог кто угодно – по крайней мере, так казалось сначала.

– Изобретательность – мое второе «я», – пробурчал Кимптон. Его прежняя уверенность заметно пошла на убыль.

– Нет, доктор Кимптон. Как раз тут вы поступили не изобретательно, а глупо. Вы верно заметили, что если яд попал во флакон до пяти часов, то убийцей мог быть кто угодно… но у кого мог быть тогда мотив? Только у вас, у человека, чью первую любовь украл Джозеф Скотчер! Ведь леди Плейфорд огласила новое завещание только за обедом в тот вечер. Подбросив ложную улику, вы, таким образом, выдали себя как единственного настоящего подозреваемого.

– Чепуха! – бросил небрежно Кимптон. – Чистый вымысел! Кто угодно мог знать о завещании Эти еще до того, как она его огласила. Она сама могла рассказать о нем кому угодно, она ведь обожает секреты – а что это за секрет, если им ни с кем нельзя поделиться? Или убийца мог выведать эту информацию не вполне законным путем… Эти ведь не за одну минуту все придумала – нет, она планировала свой шаг недели, а то и месяцы. Вот почему я был вполне уверен, что новое завещание – самый вероятный мотив. Но даже если нет, то выбора у меня все равно не было. Как вы сами заметили, Пуаро, Скотчер объявил всем за обедом, что вода в стакане показалась ему горькой. Правда, Дорро решила, что это замечание адресовано ей, но меня это нисколько не успокоило. Вы верно подметили, старина, – стаканы были наполнены водой еще до того, как мы сели за стол. Так зачем мне понадобилось предлагать свой стакан с водой Скотчеру, если перед ним стоял точно такой же? И ведь все видели, как я это сделал! Я боялся, что со временем кто-нибудь из вас об этом вспомнит и увидит связь между моим поступком и замечанием Скотчера про «горечь». Мне казалось, любой сразу догадается, что… ну, что это сделал я, что я виновник.

Кимптон вздохнул:

– Полагаю, сознание своей вины выдает человека всего вернее. Но я надеялся сделать свою вину чуть менее очевидной и принял меры. Убедившись, что все разошлись по своим комнатам – все, кроме Пуаро, который, по одному ему известной причине, предпочел беспробудно храпеть в кресле на лестничной площадке, – я прокрался к Скотчеру в спальню и вылил остатки яда в его флакон, который, как я знал, содержал в себе ежедневное пятичасовое снадобье. Затем избавился от своего стакана из столовой, чтобы никто не смог отыскать следов яда в нем. Я отыскал его на кухне, разбил, а осколки подбросил в оранжерею, где еще раньше заметил разбитую банку и какое-то стекло.

– Так это вы стащили у меня стакан! – объявила Бригида Марш во всеуслышание. – А я-то была уверена, что это мистер Кэтчпул. – Примечательно, что смотрела она при этом именно на меня, а не на Кимптона, и отнюдь не добрым взглядом.

Тут я все понял: она заметила отсутствие стакана и по какой-то известной лишь ей причине решила, что это я взял его наверх, чтобы пить из него воду ночью. Вероятно, на эту мысль ее навели мои сухие губы – хотя и тут она ошиблась, губы у меня абсолютно нормальные, и я готов доказать это кому и когда угодно.

Как бы то ни было, Бригида, видимо, обыскала мою комнату и, не найдя стакана, решила, что я его разбил и выбросил – отсюда и анекдот о вороватом племяннике, который таскал из буфета конфеты и разбил вазу.

Пуаро отвечал Кимптону сурово:

– Я, может быть, и храпел на лестничной площадке, как вы выразились, однако не все разошлись по своим комнатам в ту ночь, доктор. Кэтчпул был в саду, искал мистера Гатеркола и мадемуазель Софи, которые отсутствовали одновременно. Он или они все могли вернуться в дом в любую минуту. И они действительно вернулись, хотя и немного позже. Вот вам уже три свидетеля, которые могли видеть вас в ту ночь выходящим из комнаты Скотчера или направляющимся в оранжерею, чтобы выбросить осколки. Вы не так умны, как вам кажется.

– Но это же очевидно. – Кимптон всплеснул руками. – А вот вы оказались куда умнее, чем я себе представлял. Насчет гроба – великолепная догадка!

– Верно, – согласился Пуаро. – Многое стало проясняться у меня в голове именно в тот миг, когда я понял истинный смысл метафоры, которой воспользовался автор «Короля Джона», – добавил он. – «Если ковчег – не вещь, а человек, то что за спор подслушал тогда мистер Рольф?» – задался я вопросом. Теперь я готов дать на него ответ. Спорили Рэндл Кимптон и Клаудия Плейфорд. Она знала, что ее жених намерен убить когда-нибудь Скотчера, и, боясь за него, пыталась отговорить его от этого поступка. Он сказал: «Ковчег[31] должен быть открыт – другого пути нет», – иными словами, «я должен убить Скотчера, иначе мне не успокоиться». На что она возразила: «Ничего подобного».

– И я была права, – сказала Клаудия. – Все уже и так пошло наперекосяк – за три дня до убийства, если быть точной. Я нашла стрихнин. Рэндл небрежно скинул пиджак, и чертов пузырек выпал из кармана. До этого я оставалась в блаженном неведении касательно его безумных планов. Поделись он ими со мной раньше, я бы уже давно высказала ему все, что я о них думаю. А я думаю, что это было чистое безумие – поступок свихнувшегося школяра.

– Чертовское невезение, что пузырек выскочил тогда из моего кармана, – сказал Кимптон. – Лучше б ты ничего об этом не знала, дражайшая моя. Знаешь, мне кажется, не узнай ты обо всем, я бы выпутался.

– Рэндл солгал, когда я спросила его, что там, – продолжала Клаудия. – Я видела, что он лжет. А когда я дала ему понять, что от меня так просто не отделаешься, он вынужден был рассказать мне правду. Так я все и узнала: и про Айрис Гиллоу, в девичестве Морфет, уроженку Оксфорда; и о том, как Джозеф впервые притворился смертельно больным много лет назад, и о том, как он сыграл роль собственного брата, чтобы придать видимость достоверности своему обману. Ну и, разумеется, о планах Рэндла совершить идеальное убийство.

То, что я услышала, сильно меня напугало, а это, смею вас заверить, бывает не каждый день. Мне вовсе не улыбалось, чтобы Рэндл рисковал своей шеей, да и вообще, во всей этой затее не было ровным счетом никакой надобности! Ведь и так было совершенно очевидно, что Джозеф отнюдь не умирает! И незачем было убивать его, чтобы доказать это.

– Я не мог ей объяснить, насколько мне было необходимо это доказательство, Пуаро, – сказал Кимптон. – Вот почему я рад, что вы меня поняли.

– Я с ума сходила от беспокойства и совсем забыла об осторожности, – сказала Клаудия серьезно. – Как я могла быть настолько глупа, чтобы обсуждать это дело в доме, где нас мог подслушать кто угодно… И подслушал! Орвилл Рольф. Я думала, что шекспировской метафоры хватит, чтобы пустить пыль в глаза кому угодно. Я ошибалась. Я виновата, Рэндл.

– Нет, моя драгоценная. Тут никто не виноват, кроме меня. Будь мой план и в самом деле так хорош, как я думал, мне не пришлось бы два года носить в кармане пузырек с ядом – по крайней мере, я мог бы положить его в другое, более надежное, место.

– Мадемуазель Клаудия, а вы в тот вечер заметили, что проделал со своим стаканом воды мистер Кимптон, прежде чем передать его Софи Бурлет для мистера Скотчера? Вы ведь тогда уже знали, что он носит с собой яд, как я понимаю.

– Да, знала, но я не видела, чтобы он клал что-то в стакан.

– Когда же вы узнали, что отравление произошло? – спросил ее Пуаро.

– Позже, в тот же вечер. После ужина и после всех волнений, которые доставил нам пищеварительный тракт мистера Орвилла Рольфа, мы с Рэндлом пошли спать. Вот тогда-то он и рассказал мне, что сделал с водой. Джозеф наверняка уже мертв, сказал он, утром найдут его тело, а пока надо пойти, прибрать стакан. У него щербинка на ножке, так что узнать его будет совсем нетрудно. А еще надо добавить стрихнин в один из якобы лекарственных пузырьков в спальне Джозефа. Тогда все поверят, что отравление произошло куда раньше, чем на самом деле.

Клаудия встала и направилась туда, где сидела леди Плейфорд.

– Я просто дымилась от гнева, мама, – сказала она, обращаясь к ней. – Ведь я не только попросила Рэндла оставить даже саму мысль об убийстве Джозефа, я приказала ему сделать это – в тот же день, еще до обеда. Но он меня не послушал! И все ради дурацкого заключения патологоанатома, в котором для нас не было ровным счетом ничего нового… Ради него он пошел на риск угодить на виселицу и оставить меня одну. Ладно, подумала я тогда. Он у меня узнает, что будущий муж Клаудии Плейфорд не имеет права оставлять без внимания ее приказы, это не сойдет ему с рук. И я сказала: иди, занимайся своими стаканами и бутылками. Едва он вышел из комнаты, я прокралась следом за ним на лестницу. Несколько минут спустя я слышала, как он вышел из спальни Джозефа и притворил за собой дверь, – значит, дело с отравлением кончено, сказала я про себя. Судя по затихающему звуку его шагов, я решила, что он идет в кухню искать стакан. И тогда я рискнула пойти в спальню Джозефа, зная, что не застану там никого, кроме самого Джозефа… И не надо смотреть на меня так, словно ты не представляешь, что было дальше! Он был мертв, я это видела. Валялся, как дохлятина, выражаясь словами Дорро. Я всунула его в инвалидное кресло, прикатила в утреннюю гостиную, вывалила на пол и, вооружившись папиной дубинкой, постаралась сделать так, чтобы план Рэндла потерпел катастрофу. Он не послушался меня, когда я просила его оставить свою глупую манию открыть тело Джозефа Скотчера, точно шкатулку? Отлично! Так вот, я накажу его, сделав причину смерти настолько очевидной, что никому и в голову не придет думать о вскрытии, – Рэндл не получит того, чего он больше всего жаждет, и поделом! Зато научится слушать меня в будущем.

Клаудия остановилась, чтобы перевести дух.

– Я не понимала, что любая насильственная смерть автоматически влечет за собой вскрытие. Рэндл сказал мне об этом потом, когда мы помирились. Да, слышишь, мы поцеловались и помирились! Я дала ему понять, что не прощу его никогда, хотя и люблю его. Я вообще не умею прощать. Одним словом, вот причина, по которой я размозжила череп уже мертвого человека. И знаете что, Пуаро? Мне это даже понравилось – понравилось разбивать череп Джозефу Скотчеру, до того я была вне себя от злости! Я была зла на Рэндла за его одержимость Джозефом и этим дурацким доказательством, которого он добивался всю жизнь; я была зла на Джозефа за то, что он заварил всю эту кашу своим бесполезным враньем; но больше всего я злилась на саму себя – за то, что продолжала любить Рэндла и слушать байки Джозефа даже тогда, когда мне самой стало ясно, что без них обоих моя жизнь была бы куда лучше!

– Как же твои слова ранят мне сердце, дражайшая моя, – сказал Кимптон со вздохом. В первый раз он не казался мне ни самодовольным, ни решительным.

– А что было после того, как вы добавили яд в синий флакон и избавились от стакана? – спросил его Пуаро.

– Я вернулся к себе в спальню. Я ожидал застать там Клаудию, но она словно испарилась. Я искал ее везде и нашел в утренней гостиной, где она с яростью колотила по голове мертвого Скотчера, громко понося его на чем свет стоит. Я умолял ее остановиться – именно это и услышала Софи. Да, я действительно стоял в библиотеке, дверь которой была открыта. Мне не хватило мужества подойти ближе. Нет, не из-за крови и прочей грязи. Вы будете смеяться, Пуаро, но именно тогда, когда я увидел Клаудию, которая возилась с мертвецом, увидел кровь, которая текла на пол, услышал, как она разговаривает с ним – с мертвым! – именно тогда я понял, что мой план – мой чудный план – испорчен окончательно и бесповоротно. Я стоял, смотрел и чувствовал, что ноги отказываются меня нести – как к этой страшной сцене, так и прочь от нее. Это был самый ужасный миг всей моей жизни, ее надир. «Надо все исправить, – подумал я. – Замести следы, насколько можно». Не для того я столько лет трудился и соблюдал осторожность, чтобы увидеть на виселице любовь всей моей жизни! Тут я услышал, как хлопнула входная дверь, и понял, что в дом кто-то вошел. – Он смерил Софи Бурлет ледяным взглядом, точно переделка, в которой он теперь оказался, была делом ее рук, а не его собственных.

– Пуаро, вы должны рассказать нам, как вы все это узнали, – потребовала леди Плейфорд. – Я оценила роль «Короля Джона» и метафоры ковчега в этом деле, но неужели это все ниточки, какие у вас были?

– Нет, не все, – ответил ей Пуаро. – Я разыскал в Оксфорде доктора, который был одно время врачом Джозефа Скотчера. Он и снабдил меня кое-какими весьма любопытными фактами. Первый из них заключается в том, что Скотчер, насколько ему известно, никогда ничем не болел. Второй – Айрис Гиллоу посетила его всего за два дня до своей смерти. И она хотела знать, на самом ли деле Скотчер страдал серьезной болезнью почек, которая в один прекрасный день должна была положить конец его жизни. Доктор, как ему и положено, ответил, что не вправе разглашать информацию подобного рода. Однако после ее визита он сам связался со Скотчером и спросил, почему молодую леди мог заинтересовать столь странный предмет. Два дня спустя Айрис Гиллоу умерла – ее убил Скотчер, замаскировавшись той самой бородой, которую он уже надевал однажды, чтобы изобразить собственного брата Блейка и одурачить Рэндла Кимптона.

Также я побывал в другом медицинском учреждении и поговорил с другим врачом, неким доктором Джоузи – одним из тех, кто обучал вас медицине, доктор Кимптон. Он помнит вопрос, который вы задали ему буквально в первый день учебы, – существует ли визуальное различие между здоровой почкой и больной и может ли патологоанатом увидеть его при вскрытии. Ему показался очень необычным столь конкретный интерес у начинающего медика. Стоит упомянуть и о том, когда именно вы решили оставить изучение шекспировских пьес и переключиться на врачевание. Вы подали заявление на медицинский факультет на пятнадцатый день после смерти Айрис Гиллоу. Это событие послужило своеобразным катализатором ваших эмоций, оно заставило вас понять, что вы не успокоитесь, пока не будете знать всей правды о здоровье Скотчера.

Вот, собственно, почти всё. Но, прежде чем закончить, скажу, что мой друг Кэтчпул оказал мне неоценимую помощь в расследовании этого дела. Видите ли, существовала одна маленькая деталь, которая никак не желала становиться на место, сколько я над ней ни бился, и портила всю картину, а именно: как мог Джозеф Скотчер быть мертвым и умолять пощадить его в одно и то же время? И тогда Кэтчпул подсказал мне одну здравую мысль. Он посоветовал мне найти то, что примирит между собой эти несовместимые обстоятельства! Если Скотчер был уже мертв, а Софи Бурлет утверждает, что она слышала то, что слышала, это означает… что говорил тогда вовсе не Скотчер! И вот тут все сошлось, все детали мгновенно заняли свои места и вместе стали отчетливо указывать на Рэндла Кимптона. Осталась лишь одна маленькая шероховатость, признаюсь, не вполне понятная даже для меня. Быть может, доктор Кимптон…

– Спросите и услышите, – сказал тот. – Нет, я никого не цитирую. Вас, наверное, интересует судьба зеленого платья? Куда оно подевалось?

– Мне тоже хотелось бы это знать, – тихо сказала Клаудия. – Это было мое любимое платье.

– Я прямо-таки горжусь тем, как удачно я его спрятал, – сказал Кимптон. – Платье было все в крови, а по дому сновала гарда, суя свой нос во все углы. Но тут сама Судьба смилостивилась надо мной и послала мне блестящую идею. Я понял, где то единственное место, заглянуть куда им точно не придет в голову.

– И где же оно? – спросил Пуаро.

– Сумка – растрепанный кожаный мешок, принадлежащий полицейскому врачу-растяпе, – сказал ему Кимптон. – Тому самому, который так основательно задевал куда-то свои ключи от машины, что не смог приехать на дознание. Я подумал, что гарда вряд ли будет обыскивать его пожитки, и не ошибся. Я разорвал платье на куски и запихнул их на самое дно сумки. Увидев, что там лежит еще, я понял, что наш Клаудер не из тех, кто регулярно вытряхивает содержимое своего саквояжа на стол и сортирует его, отделяя зерна от плевел. Каких только отбросов и остатков там не было! Настоящий филиал мусорной кучи. Так что, я уверен, окровавленные зеленые лохмотья останутся in situ[32], разве только вы, инспектор Конри, прикажете ему вытащить их на свет божий.

Конри оскалился, глядя на Кимптона, но ничего не сказал.

– Я должен был догадаться, – пробурчал меж тем Пуаро. – Докторская сумка – ну, конечно! Где же еще?

Кимптон достал из кармана своего пиджака крохотный пузырек, вытащил пробку и залпом проглотил содержимое.

– Все полезное приобретайте в двойном объеме – мой вам совет, Пуаро. Запас карман не тянет.

Я коротко вскрикнул, то же сделали остальные. Я увидел, как сильно вздрогнул Гатеркол. Леди Плейфорд у окна завизжала.

– Нет! – завопила Дорро. – Ох, какой ужас! Я этого не вынесу. Разве нельзя ничего сделать, чтобы… – Она не закончила.

– Снова ты сдаешься, – тихо сказала Кимптону Клаудия. – Так тому и быть. Пойдем наверх, дорогой. Это ведь разрешается, не правда ли, Пуаро? Мне кажется, почтенная публика видела достаточно мрачных зрелищ, не будем пытаться развлечь ее еще одним.

– Тебе лучше оставить меня одного, дражайшая моя.

– Ничего подобного, – сказала Клаудия.

– Рэндл, подожди… – дрожащим голосом заговорила леди Плейфорд. – Я хотела сказать… до чего же странно, как сильно люди отличаются друг от друга. Для тебя тайна Джозефа Скотчера раскрыта, а для меня… твой поступок запечатал ее навеки. Мы все знали – те из нас, кто дал себе труд наблюдать, – что Джозеф не говорит правду о своем здоровье. Но мы не знали одного – почему и что с этим можно сделать. Мне глубоко безразлично, какие у него были почки – упругие или ссохшиеся, розовые, черные или фиолетовые в желтую полоску! Я хотела знать о его надеждах и страхах, о его любовях и неудачах, а главное, билось ли еще под нагромождениями лжи честное человеческое сердце и можно ли было дать ему второй шанс! И вот, из-за тебя, я уже никогда этого не узнаю. Нет, я ни в чем тебя не упрекаю. Просто мне ни за что не понять человека, который пожертвовал столь многим ради скучного, никому не нужного доказательства.

Кимптон на минуту задумался.

– Да, – сказал он наконец. – Да, я понимаю, что ты можешь смотреть на дело и с такой точки зрения. Но у меня была своя. Наверное, именно поэтому тебе нравится сочинять романы, а мне – устанавливать факты. Увы, я должен заметить, что в моих глазах превосходство моего собственного подхода остается незыблемым. В конце концов, не будь в жизни твердых, неопровержимых фактов, люди давно бы уже стали верить во всякую чепуху, а что до выдуманных историй – они все друг друга стоят. – Он повернулся к Клаудии: – Пойдем, дражайшая моя. Настало время удалиться.

Рука в руке, они покинули комнату.

Эпилог

Наутро мы с Пуаро стояли у дома и ждали машину. Трудно было поверить, что мы наконец покидаем Лиллиоук. Что-то в этом роде я произнес вслух, но ответа не получил.

– Пуаро? С вами всё в порядке?

– Я думаю.

– О чем-то серьезном, судя по всему…

– Не особенно. Но интересном.

– И что же это?

– Нас с вами пригласили в Лиллиоук в качестве своеобразной страховки. Леди Плейфорд считала, что никто не осмелится совершить преступление, пока в доме находится сам Эркюль Пуаро! Любому хватит ума повременить. Но кое-кто все же осмелился – Рэндлу Кимптону не хватило ума. И вот он мертв. А ведь он мог и подождать. Всего неделя, и Пуаро уехал бы! Одна неделя вряд ли остудила бы его навязчивое желание распахнуть ковчег тела его давнего соперника! Так почему же Кимптон не подождал?

– Он увидел свой шанс и принял необдуманное решение… – Я нахмурился. – Пуаро, вы как будто жалеете, что убийство не сошло ему с рук.

– Кэтчпул, не глупите. Конечно, я рад, что преступник не ушел от наказания, но… Я не рад тому, что он меня недооценил. Что он не принял решения отказаться от убийства практически на глазах у Пуаро… Разве он ничего не слышал о моих достижениях? Думаю, что слышал, и все же они не произвели впечатления на него. Он смеялся над моими методами…

– Пуаро, – твердо сказал я, а сам подумал, что, похоже, навязчивые идеи бывают не у одних убийц.

– Да, mon ami?

– Рэндл Кимптон мертв. Может показаться легкомыслием с моей стороны описывать ситуацию в подобных выражениях, но все же… вы выиграли, а он проиграл.

Пуаро улыбнулся и потрепал меня по руке:

– Спасибо, Кэтчпул. Это никакое не легкомыслие. Вы правы: я выиграл, а он проиграл.

Тут меня осенило, что в этом деле есть и другие проигравшие, причем не так заслуженно, как Кимптон, и их мне гораздо больше жаль. Возможно, моим чувствам нет оправдания, но мне все же казалось, что, какой бы лжи ни нагромоздил вокруг себя Джозеф Скотчер и какие бы дурные поступки ни совершил, в глубине души он хотел быть достойным человеком, а может быть, и стал бы им когда-нибудь. В Оксфорде он повстречал блистательного Рэндла Кимптона, который буквально вскружил ему голову, настолько, что Скотчер захотел делать с него свою жизнь. В стремлении подражать своему кумиру он зашел так далеко, что сначала похитил возлюбленную Кимптона, потом скопировал его профессию и, наконец, последовал за ним в лоно семьи Плейфордов – однако чего он никогда не пытался копировать у Кимптона, так это его жестокость, самодовольство и пренебрежение чувствами и мнениями других людей.

Мне не хотелось думать, что именно Скотчер, по всей вероятности, убил Айрис Гиллоу. В его словах, обращенных ко мне в тот вечер, который стал для него последним, было столько душевной теплоты и заботы, сколько я не получал никогда в жизни – ни от кого. Знаю, что никакими словами нельзя оправдать убийство. И все же его слова для меня больше, чем пустой звук.

– Полагаю, что в ожидании автомобиля мы можем развлечься обсуждением одного вопроса, который пока остается без ответа, – сказал Пуаро.

– Я и не знал, что такие еще остались, – честно признался я.

– Почему Скотчер сделал предложение Софи Бурлет сразу, как только узнал о новом завещании леди Плейфорд?

– О. Да, похоже, вы правы. Я действительно не знаю ответа на этот вопрос. – И едва удержался, чтобы не добавить: «Как, вне всякого сомнения, не знаете его и вы». Вряд ли Эркюль Пуаро обрадуется повторной недооценке его способностей, да еще и со стороны близкого друга.

– У меня есть кое-какие предположения, – сказал маленький бельгиец. – Одно из них заключается в том, что, оказавшись внезапно единственным наследником огромного состояния леди Плейфорд, Скотчер испугался. Быть может, он хотел рассердить ее или заставить ревновать, надеясь, что тогда она заберет свои благодеяния назад. И, возможно, думал, что поспешная помолвка с сиделкой позволит ему достичь этой цели.

– Почему-то мне это представляется сомнительным, – сказал я.

– Хорошо, вот вам теория попроще: Скотчер хотел наказать леди Плейфорд. Ведь она причинила ему серьезные неудобства, изменив свое завещание таким образом. Он боялся, что кто-нибудь в Лиллиоуке непременно захочет разоблачить теперь его обман, и винил в этом свою хозяйку. И он объявил о своей любви к Софи Бурлет в тот самый миг, когда ему полагалось выражать нежнейшую благодарность леди Плейфорд, чем лишил свою благодетельницу того, что было для нее всего важнее: своего внимания. Она вдруг оказалась не единственным человеком в доме, к которому он был неравнодушен.

– Что ж, эта теория кажется мне убедительнее первой, однако я все же сомневаюсь, – сказал я. – Но раз уж мы строим гипотезы, то как вам мой вариант: Скотчер предложил Софи руку и сердце, чтобы она молчала о его притворной болезни. Раньше он льстил ей так же, как льстил Филлис, и этого было достаточно. Однако, если она знала, что он вовсе не умирает, и вдруг услышала, что леди Плейфорд оставляет все свое имущество бедному, больному Джозефу… порядочная девушка вроде Софи вполне могла почувствовать себя обязанной во всем признаться. То, что прежде она могла оправдывать как простое чудачество, теперь представало ее глазам как настоящее мошенничество. Вы же помните, леди Плейфорд никому не призналась, что знает правду; напротив, она предпочитала делать вид, что верит сказкам о брайтовой болезни.

– И Скотчер мог решить, что при таких условиях сделать предложение Софи будет единственным способом гарантировать ее молчание и дальше, – подхватил Пуаро. – Да, это хорошая мысль. Но я все же предпочитаю другую. По-моему, лучшая теория состоит в том, что Джозеф Скотчер просто любил Софи Бурлет.

– Это тоже теория? А я думал, что это официальная версия.

Пуаро проигнорировал мой вопрос.

– Страх перед разоблачением, а то и перед неведомым убийцей, который не захочет видеть его единственным наследником всего состояния Плейфордов, потряс Джозефа Скотчера настолько, что он даже стал вести себя более естественно, чем всегда. Возможно, он просто любил эту женщину, которая принимала его таким, каким он был, не задавала никаких вопросов и без единой жалобы выполняла всю его работу для леди Плейфорд, хотя он вполне мог делать ее и сам. Возможно, он уже давно любил Софи, просто никогда не говорил об этом серьезно; ведь ему легче было лгать о чем угодно. До того вечера. И только в кризисный момент он почувствовал, насколько это для него важно – рассказать о своих чувствах.

– А вы, оказывается, сентиментальны, Пуаро. – Я улыбнулся. Наверное, то же можно сказать и обо мне, но именно в тот миг я особенно остро понял, как дорог мне мой маленький бельгийский друг.

– Эдвард!

Я обернулся, услышав голос Гатеркола. Тот стремительно шагал к нам.

– Думал, я вас уже не застану, – сказал он.

– Мы еще здесь.

И тут из дома выскочила леди Плейфорд, прямо в кимоно. Ее лицо было бледным, фигура осунулась, и она вдруг показалась мне куда старше, чем я думал о ней до сих пор. Но, несмотря ни на что, ее лицо цвело почти маниакальной улыбкой.

– Пуаро! Не смейте удирать, не дав мне запустить в вас коготки! Мне надо задать вам столько вопросов о моей текущей стопке, а Майкл что-то ужасно бестолков сегодня, верно, Майкл? Он совсем меня не слушает… Пуаро, помните сюжет с переодеванием, о котором я вам рассказывала? Вот послушайте, что я придумала! Что, если речь пойдет не о банальной перемене одежды или гриме, а об уродстве, повреждении лица? Только не носа – бог с ним, с носом! В моем нынешнем романе и так что-то очень много носов, а я терпеть не могу повторяться. Пусть это будет, например, заячья губа, только что исправленная или… о, вот это мысль! созданная – да, пусть она будет созданная. Но только кому это может понадобиться? И неужели все мои сюжеты теперь будут держаться на пластических операциях? Не хотелось бы. К тому же не надо пугать читателей, они ведь дети… Хотя, по-моему, дети сейчас растут чрезмерно изнеженными, вам не кажется? С людьми иногда случаются ужасные вещи, и чем раньше дети будут об этом знать, тем лучше для них!

Гатеркол и я обменялись улыбками и отошли в сторону.

– Я вам завидую, вы вернетесь в Лондон, – сказал он. – Боюсь, что леди Плейфорд сейчас сама не своя. Хотя притворяется, будто всё в порядке.

– Это заметно, – сказал я. – Как долго вы еще пробудете в Лиллиоуке?

– Не знаю. Хочу пока сам приглядеть тут за всеми. За Клаудией, к примеру… Вряд ли леди Плейфорд сможет сейчас ей помочь, как и она – леди Плейфорд, а я постараюсь поддержать их обеих, как смогу.

Мы обменялись визитками и пожали друг другу руки. Подъехал автомобиль, и я услышал, как леди Плейфорд говорит:

– О, это умно. Чертовски умный ход. Видимо, у меня не будет иного выхода, кроме как посвятить эту стопку вам, Пуаро.

Когда шофер уже открывал перед нами дверцу авто, она вдруг повернулась ко мне и сказала:

– До свидания, Эдвард, и благодарю вас. Мне жаль, что я вас разочаровала.

– Вовсе нет.

– О да, я же вижу. Тем, что никого не убила.

– Я никогда не считал вас убийцей, леди Плейфорд.

– Считали, увы. Только вы один и считали. – На миг ее лицо затуманилось, но та же безумная улыбка скоро растопила печаль. – Знаете что, вы можете говорить об этом совершенно свободно, я не сержусь. И незачем чувствовать себя виноватым. Вы и так ведете безгрешную жизнь. Слишком безгрешную, увы. – И она схватила меня за локоть. – Я уже старуха, но, будь я молода, как вы, я наслаждалась бы жизнью на свой лад, и плевать хотела бы на то, что обо мне подумают. Эту жажду жизни вы во мне и почуяли – не спорьте. Потому вы и заподозрили меня в убийстве. Понимаете? – Ее глаза сверкнули странным повелительным блеском.

Я ничего не понял и не хотел понимать – слишком путано и загадочно звучали ее речи.

– Леди Плейфорд, уверяю вас…

– О, все это ни к чему, незачем. – И она отмахнулась от моих слов, точно расчищая место своим. – Эдвард, могу я просить вас об одолжении? Вы не станете возражать, если когда-нибудь я сделаю вас персонажем своей очередной книги?..

Примечания

1

По-английски первая часть слова «ринопластика» и слово «носорог» звучат и пишутся одинаково – rhino. – Прим. пер.

2

Мой дорогой друг! (фр.)

3

Да (фр.).

4

Нет (фр.).

5

Здесь и далее: об этом рассказывается в романе С. Ханны «Эркюль Пуаро и Убийства под монограммой».

6

Да, да, конечно (фр.).

7

Ладно (фр.).

8

Добрые друзья (фр.).

9

Слова hirsuite (волосатый) и her suit (ее костюм) по-английски произносятся одинаково.

10

Не так ли? (фр.)

11

Ничего подобного (фр.).

12

У. Шекспир «Король Джон», пер. А.В. Дружинина.

13

Там же.

14

Бог мой (фр.).

15

У. Шекспир «Король Джон», пер. А.В. Дружинина.

16

У. Шекспир «Король Джон», пер. А.В. Дружинина.

17

Я идиот! (фр.)

18

Что ж, это вполне возможно, однако… (фр.)

19

Вот именно! (фр.)

20

Игра слов. Английское выражение shut up, кроме значения «заткнуться», имеет также значение «плотно закрыть».

21

У. Шекспир «Король Джон», пер. А.В. Дружинина.

22

До тошноты (лат.).

23

Проклятие! (фр.)

24

Спасибо (фр.).

25

Зд.: стаканчик ликера (фр.).

26

Полицейские и воры – английский аналог игры «казаки-разбойники».

27

Тысяча благодарностей (фр.).

28

Гром и молния! (фр.)

29

Какая прекрасная возможность! (фр.)

30

У. Шекспир «Король Джон», пер. А.В. Дружинина.

31

В английском языке слово casket имеет все эти значения – шкатулка, ковчег, гроб.

32

На месте (лат.).

Content

Софи Ханна
Эркюль Пуаро и Шкатулка с секретом

Благодарности

Часть I

Глава 1 Новое завещание

Глава 2 Нежданная встреча

Глава 3 Особый интерес к смерти

Глава 4 Нежданный поклонник

Глава 5 Слезы до обеда

Глава 6 Объявление

Глава 7 Реакция

Глава 8 Прогулка по саду

Глава 9 «Король Джон»

Глава 10 Открытый гроб

Глава 11 Подслушанный разговор

Глава 12 Указующий перст Софи

Часть II

Глава 13 Явление гарды

Глава 14 Два списка леди Плейфорд

Глава 15 Смотреть, слышать и видеть

Глава 16 В состоянии меланхолии

Глава 17 Дедовские часы

Глава 18 Безответная любовь

Глава 19 Две Айрис

Глава 20 Причина смерти

Глава 21 Тайна открытого гроба

Глава 22 В оранжерее

Глава 23 Дознание

Часть III

Глава 24 Софи продолжает обвинять

Глава 25 Шримп Cеддон и ревнивая дочь

Глава 26 Определение знания по Кимптону

Глава 27 История Айрис

Глава 28 Возможность ареста

Глава 29 Визит в работный дом

Глава 30 Больше, чем любовь

Глава 31 План леди Плейфорд

Глава 32 Украденная лошадь

Глава 33 Две правдивые вещи до завтрака

Глава 34 Мотив и возможность

Глава 35 Все могли, никто не убивал

Глава 36 Эксперимент

Глава 37 Пуаро выигрывает вчистую

Эпилог

Примечания