Софи Ханна

Комната с белыми стенами

Sophie Hannah

A Room Swept White

© Sophie Hannah, 2010

© Бушуев А. В., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Э», 2016

* * *

Посвящается Энн Грей, которая познакомила меня, помимо других мудрых изречений, с девизом «Ничего не принимай на свой счет, даже если при этом упоминается твое имя». Это посвящение – исключение из данного, в целом здравого правила.

Рей Хайнс

Стенограмма интервью № 1

от 12 февраля 2009 года

(Первая часть интервью – примерно пять минут – не записана на пленку. Рей Хайнс позволила мне начать магнитофонную запись лишь после того, как я прекратил расспрашивать о подробностях ее дела. Я перенаправил нашу беседу на Хелен Ярдли, полагая, что Рей станет говорить более свободно.)

РХ: С Хелен Ярдли я встречалась всего лишь раз. Что вы хотите услышать от меня о ней? Мне казалось, вы хотели поговорить обо мне.

ЛН: Да, очень хочу. А вот вы, похоже, не очень.

(Пауза.)

ЛН: Мне не нужно, чтобы вы рассказали о Хелен что-то конкретное. Я не пытаюсь…

РХ: Я встречалась с ней один раз. За несколько дней до ее апелляции. Все хотели ее освобождения. Не только женщины. Весь персонал тоже. Никто не верил, что она виновна. И всё благодаря вам.

ЛН: Я был всего лишь малой частью общего дела. Там было…

РХ: Вы были лицом общественного мнения, самым громким его голосом. Мне сказали, что вы поможете мне выйти на свободу. Это говорили мои адвокаты, почти все, кто меня окружал. И вы это сделали. Спасибо вам. Благодаря удачному моменту мне было относительно легко и в Дареме, и Геддам-Холле, если не считать нескольких незначительных стычек с идиотами.

ЛН: Удачному моменту?

РХ: К тому времени, когда меня осудили, общественное мнение повернулось в другую сторону. Ваши усилия начали приносить плоды. Дойди мое дело до суда через год, меня оправдали бы.

ЛН: Вы хотите сказать, как Сару?

(Пауза.)

РХ: Нет, я не о Саре Джаггард подумала.

ЛН: Суд на ней состоялся в две тысячи пятом году. Через год после вас. Ее оправдали.

РХ: Я думала не о ней. Я думала о себе, о гипотетической ситуации, если б суд состоялся спустя год.

(Пауза.)

ЛН: В чем дело? Почему вы улыбаетесь?

РХ: Для вас важна коллективная личность. Как и для Хелен Ярдли.

ЛН: Продолжайте.

РХ: Мы. Женщины, освобождения которых вы добивались. Вы говорите «Хелен» и «Сара», как будто они – мои подруги. Я же ничего о них не знаю. Но то малое, что мне о них известно, подсказывает мне, что между нами нет ничего общего, за исключением самого очевидного. Муж Хелен Ярдли не отрекся от нее и никогда не сомневался в ее невиновности. В этом наше отличие.

ЛН: Вы встречались с Ангусом после того, как вышли на свободу?

(Долгая пауза.)

ЛН: Вам, должно быть, трудно говорить об этом… Может, вернемся к Саре и Хелен? Они знают вас не лучше, чем вы – их. И все же из разговоров с обеими я могу сказать вам: они чувствуют тесное родство с вами. Из-за того, что вы называете «очевидным».

(Пауза.)

ЛН: Рей, вы особенная женщина. Ваша трагедия – это нечто, что произошло исключительно с вами. Я это знаю. Я не пытаюсь посягать на ваше право быть личностью. Надеюсь, вы это понимаете. Я просто хочу сказать, что…

РХ: Сару Джаггард оправдали. Ее обвинили в убийстве одного ребенка, не ее собственного. Между мной и ею еще меньше общего, чем между мной и Хелен Ярдли.

(Пауза.)

ЛН: Рей, вы знаете, я бы отлично вас понял, скажи вы, что в вашей жизни были мгновения, когда вы ненавидели и Хелен, и Сару. Они бы поняли это.

РХ: Не понимаю, почему я должна ненавидеть этих двух женщин.

ЛН: Сару оправдали. Ей пришлось пройти через суд, но ей вынесли вердикт – «невиновна». Точно такой же должны были вынести и вам, Рей. Вы же оказались за решеткой, не зная, когда выйдете на свободу. Даже если вы злились на нее, а в минуты отчаяния желали, чтобы ее признали виновной, в этом нет ничего удивительного. Что же касается Хелен… вы сами сказали, что все знали, что она невиновна. Ей разрешили подать апелляцию, когда вас только перевели в Геддам-Холл. Когда вы услышали, что она, в отличие от вас, возвращается домой, вы могли ее возненавидеть, пожелать, чтобы суд отклонил ее апелляцию. Никто не осудил бы вас за такие мысли.

РХ: Я рада, что вы записываете наш разговор. Хочу ясно и четко заявить, для записи, что никогда не испытывала тех чувств, которые вы приписываете мне.

ЛН: Я не…

РХ: Я не злилась на Сару Джаггард за то, что ее оправдали. Даже долю секунды я не мечтала, чтобы апелляцию Хелен Ярдли отклонили. Даже долю секунды я не думала ни о чем подобном. Давайте уясним раз и навсегда. Я никому не пожелала бы быть осужденным за преступление, которого человек не совершал. Я никому не пожелала бы, чтобы его апелляцию отклонили, если человек был осужден за то, чего он не совершал.

(Пауза.)

РХ: Я поняла, что апелляция принята, когда услышала со всех сторон ликующие крики. Все женщины буквально прилипли к телевизору, все замерли в ожидании. Даже надзирательницы.

ЛН: Но не вы?

РХ: Мне не нужно было смотреть телевизор. Я знала, что Хелен Ярдли вернется домой. Это она вбила вам в голову, будто я завидовала ей?

ЛН: Нет. Хелен говорила о вас только в положительном ключе…

РХ: Тот единственный раз, когда я встретилась с нею, это было не случайно. Она сама нашла меня. Ей хотелось поговорить со мной перед апелляцией, на тот случай, если она больше не вернется в Геддам-Холл. Она сказала то, что только что сказали вы, – что с моей стороны совершенно естественно завидовать ей и злиться на нее, если она выйдет на свободу, и она не будет осуждать меня за это. Но она хотела, чтобы я знала: придет и мое время: я тоже подам апелляцию и меня оправдают. И тогда я выйду на свободу. Она упомянула ваше имя. Сказала, что вы помогли ей и в равной степени намерены помочь и мне. Я нисколько не сомневалась в этом. Никто не мог усомниться в ваших словах, никто из тех, кто слышал о вас, а кто сейчас о вас не слышал?

(Пауза.)

ЛН: Значит, Хелен все-таки ваш друг.

РХ: Если друг – этот тот, кто желает вам добра, тогда, пожалуй, да. Она сотрудничала с СНРО, требовала моего освобождения. Правда, я не знаю почему. Она ведь была на свободе. Не проще ли было заняться собственной жизнью?

ЛН: А вы бы так и поступили?

РХ: Я пытаюсь это делать. От моей прежней жизни ничего не осталось, но мне хотелось бы попытаться и начать новую жизнь.

ЛН: Конечно, Хелен хочет заняться своей жизнью. Но, будучи жертвой ужасной несправедливости и зная, что вам выпала та же учесть, вам и многим другим… Дорна Ллуэллин все еще в тюрьме.

РХ: Послушайте, я не хочу обсуждать других, договорились? Я не хочу быть в вашей компании жертв судебных ошибок. Я одиночка, что не так уж плохо, если к этому привыкнуть. И если я когда-либо пожелаю скрасить одиночество, пусть это будет мой личный выбор. Я не хочу думать о других женщинах. Так для меня лучше. Это ваше дело, но не делайте его моим.

(Пауза.)

РХ: Не хочу портить ваш праздник, но – справедливость и несправедливость? Их не существует.

(Пауза.)

РХ: Их нет в природе, не так ли? Нет по определению.

ЛН: Я крепко верю в то, что они существуют. Я пытаюсь предотвратить несправедливость и добиться справедливости. Я сделал это главным делом моей жизни, моей работой.

РХ: Справедливость – прекрасная идея, но не более того. Мы – люди – придумали ее, потому что нам хочется, чтобы она существовала, но в реальности ее нет. Послушайте… Говоря специально для диктофона, я держу в руке подставку. Что будет, если я ее выпущу из рук?

ЛН: Она упадет на пол.

(Звук падающей на ковер подставки.)

РХ: Под действием силы тяжести. Мы верим, что она существует, и мы правы. Я могу поднять подставку, и эту, и другую, затем могу отпустить, и все они упадут. Но что было бы, если б одна из них упала, а остальные парили бы в воздухе на уровне глаз или взлетели к потолку? Что если б вы увидели это? Вы продолжали бы верить в существование силы тяжести, если б вещи падали лишь изредка?

ЛН: Мне понятно, что вы пытаетесь сказать, но…

РХ: Иногда с хорошими людьми случается что-то хорошее. А с плохими – плохое. Но это случайность. Неожиданное, непредсказуемое совпадение. Как и в противоположных случаях – когда плохое случается с хорошими людьми.

ЛН: Это то, что я называю несправедливостью – когда система обходится с хорошими людьми так, будто они плохие.

РХ: Справедливость не существует; это выдумка, как и Санта-Клаус.

ЛН: Рей, у нас существует целая система правосудия, чья цель…

РХ: …в том, чтобы эту справедливость утверждать. Я знаю. В детстве я сидела на коленях у человека в бело-красном одеянии. У него была длинная белая борода, и он подарил мне подарок. Но это сказка. Сказка, которая скрашивает людям жизнь. На самом деле это не так. Когда их иллюзии рассыпаются в прах, им становится лишь хуже. Вот почему я пытаюсь думать о том, что мне просто ужасно не повезло, а не как о жертве судебной несправедливости. Зачем мне мучить себя верой в то, что в мире существует некая сказочная добрая сила? Просто она меня не спасла или же не заметила. Нет, спасибо. А люди? Они не совершают несправедливых поступков, состоя на службе у противоположной силы, силы зла. Они просто ошибаются по мере сил – что, в общем-то, не очень хорошо, – а в некоторых случаях даже не прилагают к тому усилий, их поведение отзывается на других людях и… Это я к тому, что жизнь хаотична и неизбирательна. В ней многое происходит просто так, без всякой причины.

(Пауза.)

РХ: Так не лучше ли отбросить справедливость и вместо этого сосредоточиться на истине.

ЛН: Вы верите в истину?

РХ: Абсолютно. Истина всегда существует, даже несмотря на то, что люди верят лжи. Истина в том, что я не убивала моих детей. Я любила их, любила больше, чем вы можете себе это представить, и никогда, никоим образом не причиняла им вреда.

(Пауза.)

ЛН: Я знаю, Рей. А теперь это знают и все остальные.

РХ: Истина в том, что Хелен и Пол Ярдли посвящают все свое время и энергию помощи чужим людям, и, возможно, Сара Джаггард и ее муж, не помню, как его зовут…

ЛН: Гленн.

РХ: Возможно, они такие же. А я – нет. Но это неважно, потому что они оказались вам полезны, они помогли вам воплотить в жизнь ваши цели. Я же вам не нужна, я могу расстроить ваши планы, нечаянно ляпнув что-то такое, что думаю на самом деле.

ЛН: Вы не расстроите моих планов. Напротив. Ваша история…

РХ: Моя история замутит ваши чистые воды. Я – наркоманка, которая однажды солгала в суде или до того, как предстать перед судом… выбирайте сами. Ваш средний телезритель исполнится праведным гневом, услышав о судьбе Хелен Ярдли. Еще бы, как не пожалеть достойную, счастливую в браке женщину, хорошую няню, которую обожают ее подопечные и их родители, и вообще все, кто ее знает… А после нее буду я, и вы тотчас лишитесь зрительских симпатий. Ведь сколько людей до сих пор видят во мне детоубийцу!

ЛН: Именно поэтому вы и должны принять участие в программе, чтобы рассказать правду: вы не лгали, ни на суде, ни до него. Просто вы были травмированы, и вас подвела память, как это обычно бывает с людьми в состоянии сильного стресса. Пусть ваша правда, Рей, прозвучит в этом контексте – в контексте моего фильма, – и люди поверят вам. Обещаю вам, они поверят.

РХ: Не могу. Не хочу. Выключите эту штуку.

ЛН: Но, Рей…

РХ: Выключите.

www.telegraph.co.uk

среда, 7 октября 2009 года, 9.22 по Гринвичу

НЕСПРАВЕДЛИВО ОСУЖДЕННАЯ МАТЬ НАЙДЕНА МЕРТВОЙ В СВОЕМ ДОМЕ

Репортаж Рахили Юнис

Хелен Ярдли, приходящая няня из Калвер-Вэлли, незаслуженно осужденная за убийство двух собственных малолетних детей, в понедельник была найдена мертвой в своем доме в Спиллинге. Тридцативосьмилетнюю миссис Ярдли обнаружил ее муж Пол, сорокалетний кровельщик, когда вечером вернулся с работы. Смерть рассматривается как «подозрительная». Суперинтендант Роджер Бэрроу из полиции Калвер-Вэлли сказал: «Мы ведем расследование, но оно пока находится на начальном этапе. Однако семья миссис Ярдли и общественность могут быть уверены: мы задействуем все имеющиеся у нас ресурсы. Хелен и Пол Ярдли уже прошли через невыносимые страдания. Нам не нужны сенсации. Для нас важно, чтобы расследование этой трагедии было выполнено быстро и профессионально».

В ноябре 1996 года миссис Ярдли была осуждена по обвинению в убийстве своего сына Моргана в 1992 году и сына Роуэна в 1995 году. Мальчики умерли, будучи, соответственно, 14 и 16 недель от роду. Миссис Ярдли большинством голосов жюри присяжных (одиннадцать против одного) была признана виновной и получила два пожизненных срока. В июне 1996 года, будучи выпущенной под залог в ожидании суда, миссис Ярдли родила дочь Пейдж, которую определили в приемную семью, где ее позднее удочерили новые родители.

Во время интервью в октябре 1997 года, в тот день, когда ему стало известно о решении семейного суда, Пол Ярдли заявил: «Сказать, что мы с Хелен убиты горем, – значит ничего не сказать. Потеряв двух детей из-за СВДС, мы лишились и нашей бесценной дочери. Ее отобрала у нас система, которая наказывает безутешные семьи тем, что отнимает у них детей. Кто эти чудовища, наделившие себя правом рушить жизни ни в чем не повинных, законопослушных людей? Им на нас наплевать, так же как и на правду».

В 2004 году после того, как возникли сомнения в честности доктора Джудит Даффи, выступавшей в суде в числе других свидетелей в качестве эксперта, Комиссия по пересмотру уголовных дел, которая рассматривает возможные судебные ошибки, направила дело миссис Ярдли в апелляционный суд. В феврале 2005 года миссис Ярдли была выпущена на свободу после того, как все трое судей апелляционного суда сняли с нее обвинения.

Миссис Ярдли неизменно настаивала на своей невиновности. Муж поддерживал ее в те нелегкие дни, работая, согласно близкому к их семье источнику, «по 20 часов в сутки», чтобы обелить имя жены. Ему помогали родственники, друзья и многочисленные родители, за чьими детьми в свое время присматривала миссис Ярдли.

Журналистка и писательница Гейнор Манди (43 года), которая вместе с миссис Ярдли написала в 2007 году книгу «Только любовь», сказала так: «Все, кто были знакомы с Хелен, знали, что она невиновна. Это была добрая, душевная, отзывчивая женщина, не способная ни на какое зло».

Ключевую роль в кампании по освобождению миссис Ярдли сыграл телепродюсер и журналист Лори Натрасс. Вчера вечером он заявил: «У меня нет слов, способных выразить мою боль и гнев. Возможно, Хелен умерла вчера, однако жизнь у нее отобрали еще тринадцать лет назад, когда признали ее виновной в преступлениях, которых она не совершала, – в убийстве двух любимых сыновей. И, как будто ему было мало тех мучений, которые оно ей уже доставило, государство лишило ее будущего, отобрав у нее единственную дочь».

Натрасс, креативный директор медийной компании «Бинари Стар», лауреат многочисленных наград за документальные ленты о судебных ошибках, сказал:

«В последние семь лет девяносто процентов моего времени я посвятил борьбе за освобождение таких женщин, как Хелен, пытаясь выяснить, почему роковые ошибки случаются так часто».

Мистер Натрасс познакомился с миссис Ярдли в 2002 году в Кембриджшире, когда приехал к ней в женскую тюрьму Геддам-Холл. Вместе они создали инициативную группу СНРО (Справедливость для невиновных родителей и опекунов), первоначально называвшуюся СНМ. Мистер Натрасс рассказывает: «Сначала мы назывались «Справедливость для невиновных матерей» (СНМ), однако вскоре стало ясно, что ошибочно обвиняли и осуждали также отцов и нянь. Мы с Хелен хотели помочь всем жертвам этой вопиющей несправедливости. Нужно было что-то делать. Ведь как можно мириться с тем, что всякий раз в случае необъяснимой смерти ребенка в ней обвиняют невинных людей? Хелен была полна энтузиазма, так же как и я. Еще будучи в тюрьме, она неустанно трудилась, стараясь помочь другим жертвам несправедливости, и продолжила делать это после того, как вышла на свободу. Сара Джаггард и Рей Хайнс, и многие другие женщины получили долгожданную свободу благодаря стараниям Хелен. Ее самоотверженность, ее преданность делу надолго останутся в памяти людей.

В июле 2005 года тридцатилетняя Сара Джаггард, парикмахер из Вулверхэмптона, была признана виновной в непредумышленном убийстве Беатрис Фернис, дочери ее подруги. Беатрис умерла в возрасте шести месяцев, будучи под присмотром миссис Джаггард. Мистер Натрасс сказал: «Оправдание Сары стало тем индикатором, которого я ждал, индикатором того, что к обществу возвращается разум. Люди больше не желали позволять карающему правосудию, полиции, юристам и коррумпированным врачам провоцировать их на охоту на ведьм».

Вчера миссис Джаггард сказала: «Я не могу поверить, что Хелен больше нет. Я никогда не забуду того, что она сделала для меня, как боролась за меня, как помогала. Даже в тюрьме, не зная, когда ее выпустят, да и выпустят ли вообще, она не жалела времени на то, чтобы писать письма в мою поддержку всем, кто был готов ее слушать. У меня болит сердце за Пола и его семью».

Сорокадвухлетняя Рейчел Хайнс, физиотерапевт из Ноттинг-Хилла, Лондон, была оправдана апелляционным судом, отбыв четыре года в тюрьме за убийство своих детей, сына и дочери. Джулиан Лэнс, адвокат миссис Хайнс, сказал: «Если б не Хелен Ярдли и СНРО, мы никогда бы не получили разрешения на подачу апелляции. Нам не хватало ключевой информации. Активисты СНРО нашли ее для нас. Смерть Хелен стала ударом для всех, кто ее знал, а также невосполнимой человеческой потерей». Получить комментарий миссис Хайнс не удалось.

Пятидесятичетырехлетняя доктор Джудит Даффи, педиатр-судмедэксперт из Илинга, Лондон, выступала в суде по делам миссис Ярдли, миссис Джаггард и миссис Хайнс в качестве свидетеля обвинения. В настоящее время Генеральный медицинский совет, чье заседание состоится в следующем месяце, расследует совершенные ею служебные преступления. Лори Натрасс сказал: «Джудит Даффи навлекла немыслимые страдания на десятки, если не сотни семей, и ее следует остановить. Я надеюсь, что ее имя будет удалено из списка британских патологоанатомов и вычеркнуто из медицинского реестра». В настоящее время мистер Натрасс снимает документальный фильм о судебных ошибках, за которые, как он считает, доктор Даффи несет ответственность.

Часть I

Глава 1

Среда, 7 октября 2009 года

Когда Лори звонит мне, я смотрю на цифры – цифры, которые ничего для меня не значат. Когда я вытащила из конверта карточку и увидела четыре ряда цифр, моя первая мысль была о судоку. В эту игру я никогда не играла и вряд ли когда-либо стану играть, так как терпеть не могу все, что связано с математикой. Тогда с какой стати кто-то прислал мне судоку? Ответ прост: ни с какой. Тогда что это значит?

– Флисс? – слышу я голос Лори. Он громко дышит прямо в трубку. Не дождавшись ответа, снова произносит мое имя. Я с трудом узнаю его голос, со мной как будто говорит чокнутый астматик, из чего я делаю вывод, что дело срочное. Ведь обычно он держит телефон слишком далеко и говорит, как робот на дальнем конце тоннеля.

– Привет, Лори.

Убрав странной открыткой волосы от лица, я оборачиваюсь и выглядываю в окно слева от меня.

Через запотевшее стекло, которое, как ни вытирай полотенцем, все равно запотевает, на другой стороне крошечного внутреннего дворика я отчетливо вижу его в окне. Лори, сгорбившись, сидит за столом. Глаз не видно, они скрыты растрепанной светлой челкой.

Очки соскользнули на кончик носа, галстук он снял, и теперь тот лежит перед ним, как газета. Зная, что мне ничего за это не грозит, я показываю ему язык и делаю пальцами еще более неприличный жест. За те два года, что я работаю с Лори, я ни разу не видела, чтобы он посмотрел в окно, даже когда я, стоя в его кабинете, указала на другую сторону двора, сказав при этом: «Вон там мой стол, на нем тюбик с кремом для рук, фотографии в рамках и горшок с цветком».

Нормальным людям нравятся подобные вещи, едва не добавила я, но вовремя сдержалась.

На столе у Лори ничего нет, кроме «Блэкберри» и его работы – вороха бумаг, папок, крошечных кассет для диктофона, а также мятых галстуков, которые украшают любую поверхность в его кабинете, подобно расплющенным разноцветным змеям. У него толстая шея, абсолютно нетерпимая к галстукам. Не понимаю, зачем ему вообще их надевать, если после прихода на работу они через считаные секунды слетают с него.

Рядом с рабочим столом у него стоит огромный глобус на круглой металлической подставке. Лори вращает его, когда над чем-то усиленно думает или же когда сердит или сильно возбужден. На стенах его кабинета, среди многочисленных свидетельств того, какой он умный, успешный и человечный, – сертификатов, фотографий, на которых он запечатлен во время вручения наград (на них он выглядит так, будто только что закончил школу для неповоротливых увальней, причем улыбка отличника намертво приклеена к его лицу), также висят плакаты с изображениями планет, как индивидуальные, так и групповые: отдельно Юпитер, Юпитер, снятый под другим углом рядом с Сатурном…

Имеется в его кабинете и трехмерная модель Солнечной системы – она стоит на одной из полок, – и с полдесятка зачитанных толстенных книг о космосе. Я как-то спросила у Тэмсин, известно ли ей, почему Лори так интересуется астрономией. Она усмехнулась и ответила:

– Наверное, ему одиноко в нашей галактике.

Я на память помню каждую мелочь в кабинете Лори. Он вечно вызывает меня к себе, задает вопросы, на которые у меня просто нет ответов. Иногда, к тому моменту, когда я появляюсь у него, он забывает, чего от меня хотел. В моем кабинете он был дважды, один раз случайно, потому что искал Тэмсин.

– Ты мне сейчас нужна здесь, – говорит он. – Чем занимаешься? Ты занята?

Поверни голову на девяносто градусов, и ты увидишь, чем я занимаюсь, зануда. Я сижу и смотрю на тебя и твои закидоны.

У меня возникает идея. Цифры на карточке, которую я держу в руках, выше моего понимания. Как и Лори.

– Это ты прислал мне эти цифры? – спрашиваю я у него.

– Какие цифры?

– Шестнадцать цифр на карточке. Четыре ряда по четыре цифры.

– Что за цифры? – спрашивает он более резко, чем в предыдущий раз.

Он хочет, чтобы я зачитала их ему вслух?

– Два, один, четыре, девять…

– Я не посылал тебе никаких цифр.

Как это часто бывает в разговорах с Лори, я чувствую себя полной идиоткой.

У него есть дурацкая привычка: он говорит одно, но впечатление такое, будто он хотел сказать нечто прямо противоположное. Вот почему, хотя Лори говорит, что не посылал мне никаких цифр, у меня такое ощущение, что скажи я ему вместо «два, один, четыре, девять» «три, шесть, восемь, семь», он бы ответил, «да, это был я».

– Выбрось в мусорку, что бы это ни было, и, как только сможешь, давай ко мне! – обрывает он меня прежде, чем я успеваю ему что-то ответить.

Крутясь в кресле на колесиках из стороны в сторону, я наблюдаю за ним. В этот момент даже дебил наверняка посмотрел бы через двор, чтобы проверить, как я выполняю его распоряжение. Чего я, конечно, не делаю: не выбрасываю открытку в мусорницу, не вскакиваю на ноги. Все это Лори увидел бы и сам, если б повернулся в мою сторону, но он это не делает. Вместо этого он оттягивает воротник рубашки, будто ему нечем дышать, и смотрит на закрытую дверь своего кабинета, ожидая, когда я в нее войду. Он хочет, чтобы это произошло, и потому ждет, что оно произойдет.

Я не могу оторвать от него глаз, хотя, по идее, чисто физически вполне способна это сделать. Как сказала однажды Тэмсин, Лори легко представить со стрелой в шее. Его привлекательность имеет мало общего с его внешностью, скорее с тем, что он – ходячая легенда в человеческом обличье. Представьте себе, что вы прикасаетесь к легенде. Представьте…

Я вздыхаю, встаю и, выходя из кабинета, натыкаюсь на Тэмсин. На ней черный джемпер, белая вельветовая мини-юбка, черные колготки и высокие белые сапоги. Тэмсин ни за что не наденет вещь, если та не черная и не белая. Как-то раз она пришла работу в платье с синим рисунком и весь день чувствовала себя не в своей тарелке. Эксперимент больше не повторялся.

– Лори ждет тебя, – сообщает она; вид у нее нервный. – Прямо сейчас. А меня ждет Раффи. Не нравится мне сегодняшняя атмосфера. Что-то тут не так.

Я не заметила. Я много чего не замечаю, когда нахожусь на работе. Кроме одного.

– Думаю, это как-то связано со смертью Хелен Ярдли, – говорит Тэмсин. – Похоже, ее убили. Никто мне не говорил, но к Лори этим утром приходили два детектива. Из Управления уголовных расследований, а не обычные бобби.

– Убили? – Я машинально чувствую себя виноватой, затем злюсь на себя. Я не убивала ее. Мы с ней даже толком не знакомы. Ее смерть не имеет ко мне никакого отношения.

Я встречалась с ней лишь раз, несколько месяцев назад. Мы перебросились всего парой слов. Ах, да, еще я приготовила ей кофе. Она приходила к Лори, он же прибегнул к своему обычному трюку – испарился без следа, перепутав понедельник со средой или май с июнем. Точно не помню, почему его не было, хотя, по идее, он должен был находиться на месте.

Как, однако, неприятно думать, что женщина, с которой я встречалась и разговаривала, возможно, стала жертвой убийства. Тогда мне показалось странным, что я разговариваю с той, что сидела в тюрьме за убийство, тем более что выглядела она такой приветливой и нормальной. «Это всего лишь женщина по имени Хелен», – подумала я тогда, но по какой-то причине мне от этого стало только хуже. У меня испортилось настроение, и я была вынуждена немедленно уйти с работы. Я проплакала всю дорогу до дома.

Неужели то, что Лори позвал меня к себе, как-то связано с ее смертью? Не дай бог…

– Что ты знаешь про судоку? – спрашиваю я у Тэмсин.

Она оборачивается ко мне.

– Ровно столько, сколько мне нужно. А почему ты спрашиваешь?

– Там ведь, кажется, нужно размещать цифры в квадрате?

– Да, это как кроссворд, только вместо букв цифры. Вроде бы так. Или же пустая сетка и ее нужно заполнять цифрами… Спроси кого-нибудь, у кого есть ковры с орнаментом, а дом пропах освежителем воздуха.

Она машет рукой и, шагая к кабинету Раффи, кричит через плечо:

– И кукла, чьей юбкой прикрыт в уборной рулон туалетной бумаги.

Из своего кабинета, держась обеими руками за дверной косяк, как будто надеется заслонить своим телом ядреный запах табачного дыма, высовывается Майя.

– А тебе известно, что такие вязаные куклы, которыми прикрывают рулон туалетной бумаги, многие люди коллекционируют? – произносит она. Впервые с тех пор, как я ее знаю, она не улыбается, не пытается меня обнять, погладить, назвать «душечкой». Интересно, чем это я ее обидела?

Майя – управляющий директор, но предпочитает, чтобы ее называли «наша главная начальница». Это прозвище она придумала себе сама, и всякий раз произносит его со смешком. На самом деле она лишь третья в иерархии руководства нашей компании. Лори как креативный директор обладает верховной властью. За ним с небольшим отставанием идет Раффи, финансовый директор. Оба тайком контролируют Майю, позволяя ей верить в то, что она и впрямь самая главная.

– Что это? – кивает она на карточку в моей руке.

Я снова смотрю на карточку и, наверное, в двадцатый раз читаю цифры.

2 1 4 9

7 8 0 3

4 0 9 8

0 6 2 0

Сетка, как сказала Тэмсин. Нет тут никакой сетки, поэтому вряд ли это судоку, хотя расположение цифр и правда напоминает сетку. Но как только клетки заполнили цифрами, а линии убрали…

– Попробуйте догадаться, – говорю я Майе. Я даже не думаю показывать ей карточку. Майя любит демонстрировать показное дружелюбие, особенно к нижестоящим работникам вроде меня, но на самом деле ей на всех наплевать, кроме себя, любимой. Она задает правильные вопросы – громко, чтобы все слышали, что вы ей небезразличны, – но если ей ответить, она лишь растерянно заморгает, как будто ее ввели в состоянии комы. Вот и сейчас она то и дело оглядывается через плечо, из чего я делаю вывод, что ей не терпится вернуться к своей зажженной сигарете, не иначе как десятой из тридцати, которые она выкуривает за день.

Иной раз, проходя мимо ее кабинета, Лори кричит: «Рак легких!» Остальные же делают вид, будто верят уверениям Майи, что она-де бросила курить несколько лет назад. Легенда гласит, что однажды она даже расплакалась и попыталась сделать вид, будто из ее кабинета струятся не клубы табачного дыма, а пар от чашки с горячим чаем.

Впрочем, никто из нас никогда не видел ее с сигаретой в руке.

– Я поняла, как ей это удается, – заявила на днях Тэмсин. – Она держит сигарету с пепельницей в нижнем ящике стола. Когда ей хочется затянуться, она засовывает голову полностью в ящик… – Видя мое скептическое отношение к ее гипотезе, Тэмсин добавила: – В чем дело? Самый нижний ящик в два раза больше двух верхних, туда легко можно сунуть голову. Не веришь? Тогда предлагаю тебе тайком пробраться в ее кабинет и…

– Уговорила! – оборвала я ее. – Мне не терпится совершить карьерное самоубийство, роясь в письменном столе управляющего директора.

– Тебе это ничем не грозит, – возразила Тэмсин. – Ты ведь ее малышка, или ты забыла? Можно сказать, фетиш. Она будет любить тебя, что бы ты ни натворила.

Однажды, без всякой иронии и в моем присутствии Майя назвала меня «малышкой нашей «Бинари Стар». Тогда-то я и начала беспокоиться о том, что она не воспринимает меня серьезно как продюсера. Теперь я знаю, что так оно и есть.

– Кому какое дело…

Тэмсин стонет всякий раз, стоит мне упомянуть об этом.

– Мне кажется, в наши дни мы придаем слишком большое значение тому, чтобы нас принимали серьезно.

Майя быстро теряет ко мне интерес и, ограничившись коротким «пока, куколка», удаляется в свое задымленное прокуренное логово. Меня это полностью устраивает. Я не напрашивалась в объект ее несостоявшихся материнских желаний.

Спешу по коридору к кабинету Лори. Стучу в дверь и одновременно вхожу. И застаю его за тем, как он правой ногой вращает глобус. Лори тотчас прекращает это занятие и моргает, как будто пытаясь вспомнить, кто я такая. Похоже, он уже мысленно проговорил все, что хотел обсудить со мной, я же согласилась со всем тем, с чем должна была согласиться, и, возможно, уже удалилась или умерла – не исключено, что разум Лори перенес меня в такое далекое будущее, в котором он даже не знаком со мной. Мозг у него работает быстрее, чем у других людей.

– Тэмсин сказала, что Хелен Ярдли убили. – Прекрасно, Флисс. Затронь тему, которую тебе меньше всего хочется обсуждать, почему бы нет?

– Ее застрелили, – бесстрастно произносит Лори и вновь начинает вращать ногой глобус, пиная его так, чтобы тот крутился быстрее.

– Какой кошмар, – говорю я. – Так оно еще тяжелее… То есть если бы она умерла сама… Было бы легче пережить, я имею в виду.

Пока говорю, я понимаю, что совершенно не знаю, как следует выражать соболезнования по поводу такого рода утраты. Лори общался с Хелен Ярдли каждый день, часто даже по несколько раз в день. Я знаю, насколько важна для него СНРО, но откуда мне знать, как он относился лично к Хелен… Переживает он ее смерть как товарищ по общему делу или же в его отношении есть нечто большее?

– Она умерла не сама. Ей было всего тридцать восемь. – Ярость в его глазах еще не нашла выхода в его голосе; голос звучит так, будто он цитирует заученные наизусть строки. – Кто бы ни был убийца – его вина частичная. Ее убила целая цепочка людей, в том числе Джудит Даффи.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому кладу ему на стол карточку.

– Кто-то прислал мне вот это. Пришла по почте сегодня утром, в соответствующем конверте. Ни пояснительной записки, ни письма, ни указания на то, от кого это.

– На конверте тоже были цифры? – Каким-то волшебным образам у Лори проснулся интерес.

– Нет…

– Ты сказала про «соответствующий конверт».

– Да, дорогой на вид – слегка желтоватый и тисненый, как открытка. Адресован «Флисс Бенсон»; значит, он от кого-то, кто меня знает.

– С чего ты это взяла? – удивился Лори.

– Иначе пославший его человек написал бы «Фелисити».

– Твое имя Фелисити? – прищурившись, спрашивает он.

Это имя стоит в титрах каждой программы, которую я делаю. Это имя Лори видел в моей анкете и в сопроводительном письме, когда я обратилась в «Бинари Стар» в поисках работы. Видел, а потом забыл. В хороший день Лори заставляет меня чувствовать себя невидимкой, в плохой – будто меня вообще не существует.

Я делаю то, что всегда делаю, когда нахожусь в его кабинете и есть вероятность того, что я расстроюсь: я не свожу глаз с миниатюрной модели Солнечной системы, стоящей на полке, и списка планет: Меркурий, Земля, Венера, Марс…

Лори берет карточку и, пробормотав нечто невнятное, швыряет ее в корзину для мусора в дальнем углу. Карточка пролетает мимо моего уха, едва не задев меня.

– Это бумажный хлам, – поясняет он. – Рекламная листовка, на которую зря потратили древесину.

– Но цифры написаны от руки, – возражаю я.

– Забудь, – обрывает меня Лори. – Мне нужно поговорить с тобой кое о чем важном. – Затем, словно только что заметив меня, он ухмыляется и добавляет: – Через минуту ты полюбишь меня.

От неожиданности у меня едва не подкосились ноги. Он никогда еще в моем присутствии не произносил слова «любовь». Это я могу сказать с абсолютной уверенностью. Мы с Тэмсин как-то рассуждали о том, слышал он это слово когда-нибудь, любил ли кого-то и признает ли существование любви.

Через минуту ты полюбишь меня. Неужели он имеет в виду любовь в физическом смысле? Я представляю себе секс на столе и Лори, которому наплевать на огромное окно, в которое любой, у кого кабинет на другой стороне дворика, может увидеть нас. Представляю, как сама нервничаю по причине недостатка интима, но не протестую, так как не хочу его расстраивать… Стоп. Живо прекрати эту чушь. Я выбрасываю эту картину из головы, прежде чем она успевает там застрять. Не дай бог, я рассмеюсь или закричу, и Лори потребуют объяснить, что со мной.

– Ты хотела бы стать богатой? – спрашивает меня Лори.

* * *

Разговоры с Лори утомляют меня. Причина частично состоит в том, что я никогда не знаю, как ему отвечать. Всегда есть правильный ответ и неправильный – для Лори мир поделен на черный и белый, – но он никогда не даст вам ключик к разгадке. Кроме того, он пугающе непредсказуем в отношении буквально всего. Исключение составляет лишь то, что Лори называет «охотой на ведьм», имея в виду матерей, чьи дети умерли в колыбели. Тут он непоколебим, чего не скажешь о прочем.

Должно быть, это как-то связано с его блестящим оригинальным умом. С другой стороны, это делает адски трудной жизнь любого, кто тайно пытается порадовать его, стараясь угадать, чего, собственно, он от них ждет, но при этом выглядеть так, будто они сами себе хозяева и делают то, что захотят, и вообще им наплевать, что о них подумают. Однако, если хорошенько поразмыслить, вряд ли таких много. Возможно, только я одна.

– Не нуждаться в деньгах – да, хотела бы, – наконец, признаюсь я. – Про богатство не скажу, сумасшедшие деньги мне не нужны. Хотелось бы иметь побольше, чем у меня сейчас, но меньше чем… ну, ты сам знаешь.

Я несу чушь, потому что не готова к такому повороту разговора. Я его не предполагала. Я живу в Килберне, в темной квартире с низким потолком и одной спальней в цокольном этаже, под квартирами людей, у которых в каждой комнате звукоусиливающие деревянные полы. Потому что положи они на пол ковры, и это поставило бы под сомнение их принадлежность к верхнему слою среднего класса. Порой мне кажется, что они едва ли не каждый вечер прыгают по своим гостиным на тренажерах «кузнечик», изводя меня постоянным стуком. У меня нет никакого внешнего пространства, лишь прекрасный вид на безукоризненно ухоженную лужайку с розовыми кустами, принадлежащую владельцам тренажеров. Я же в моей квартирке, которую купила четыре года назад, не могу позволить себе даже влагоизоляцию. Звучит забавно, но при этом я не зациклена на богатстве.

– Наверное, я не отказалась бы от хороших денег, – отвечаю я. – При условии, что они достаются не за что-то сомнительное, вроде работорговли.

Я прокручиваю в голове мой ответ. Надеюсь, он прозвучал в меру амбициозно, но в то же время принципиально.

– А если б ты могла делать мою работу и зарабатывать столько же, что и я? – спрашивает Лори.

– Как я могу делать то, что ты…

– Можешь. И будешь. Я ухожу из компании. С понедельника ты занимаешь мою должность креативного директора и продюсера. Мне здесь платят сто сорок штук в год. С понедельника ты начнешь получать эти деньги.

– Что? Лори, я…

– Может, официально и не с понедельника. Не исключаю, что тебе придется подождать повышения зарплаты, – но фактически с понедельника…

– Лори, прекрати! – Раньше я никогда на него не кричала. – Извини, – бормочу я. От неожиданности я на секунду забыла, кто он, и кто я. На Лори Натрасса никто ни разу не посмел повысить голоса. С понедельника ты на моем месте. Не иначе как это шутка. Или он что-то перепутал. Такой, как он, может легко что-нибудь перепутать. – Но это ведь полная чушь, – говорю я.

Я – креативный директор «Бинари Стар»? Я ведь самый низкооплачиваемый работник компании. Тэмсин, помощница Лори, и та зарабатывает больше меня. Я делаю программы, заниматься которыми остальные считают ниже своего достоинства, – о враждующих соседях и бесполезности желудочных бандажей. Эти темы интересны не только мне, но и миллионам зрителей. И пусть коллеги считают меня поставщицей дешевых сенсаций, затесавшейся среди сонма создателей серьезной кинодокументалистики, меня это не трогает. Раффи называет мои программы «милыми пустячками».

Нет, это все-таки шутка. Подвох. Неужели я должна сказать «о, да, конечно», а затем с идиотским видом наблюдать, как Лори заливается смехом?

– Что происходит? – резко спрашиваю я.

Он тяжело вздыхает.

– Я перехожу в «Хаммерхед». Мне сделали предложение, от которого я не могу отказаться, – примерно такое же, какое я сейчас делаю тебе. Дело не в деньгах. Просто мне пора. Я уже засиделся на одном месте.

– Но… ты не можешь уйти, – говорю я, чувствуя при этой мысли пустоту. – А как же фильм?

Он не уйдет, не закончив его. Ни за что на свете. Даже такой тип, как Лори, которого невозможно понять, время от времени оставляет подсказки, что заставляет биться его сердце. Если только эти подсказки не были кем-то подброшены, чтобы нарочно ввести меня в заблуждение, во что верится с трудом, ибо по большей части они прозвучали из уст самого Лори. Жить со скоростью сто двадцать ударов сердца в минуту вместо обычных шестидесяти его заставляет фильм, над которым он работает. Фильм о трех случаях смерти младенцев: дела Хелен Ярдли, Сары Джаггард и Рейчел Хайнс.

Все сотрудники «называют» его просто «фильм», как будто это нечто единственное, над чем работает компания, единственное, что мы делаем или будем делать. Лори трудится над ним с незапамятных времен. Он настаивает, что все должно быть сделано идеально, и вечно меняет свое видение того, что это значит. Предполагается, что лента будет двухчасовой. На Би-би-си Лори сказали, что он может выбрать любое время для ее показа, что просто неслыханно!

Вернее, неслыханно для всех, кроме Лори Натрасса, ибо он – божество в мире телевидения. Пожелай он снять пятичасовой фильм, который потеснил бы новости – шестичасовые и десятичасовые, – руководство Би-би-си облизало бы ему ботинки и сказало: «Да, маэстро».

– Фильм снимешь ты, – заявляет он с уверенностью человека, который побывал в будущем и знает, что случится. – Я по электронной почте сообщил всем, кто имеет к нему отношение, что начатое мною продолжишь ты.

Нет. Этого не может быть.

– Я дал им твои координаты, рабочий и домашний телефоны…

Я не хочу иметь с этим ничего общего. Я не могу. Открываю рот, чтобы выразить протест, но тотчас же вспоминаю, что Лори не знает мой… вообще-то здесь этого не знает никто. Я отказываюсь воспринимать это как секрет. Я не дам чувству вины взять надо мной верх. Я не сделала ничего дурного. Это не может быть наказанием.

– Можешь рассчитывать на полную поддержку со стороны Майи и Раффи. – Лори встает из-за стола и подходит к высокой стопке коробок с папками. – Вся необходимая информация тут. Можешь не перетаскивать их к себе в кабинет. С понедельника будешь сидеть здесь.

– Лори!..

– Ты будешь заниматься фильмом, и ничем другим. Пусть тебе ничто и никто не мешает – и, самое главное, эти прилипалы. Я буду в «Хаммерхеде», но всегда готов помочь, если…

– Лори, перестань! Какие прилипалы? Ты имеешь в виду полицию? Тэмсин сказала, что ты разговаривал с ними сегодня утром…

– Они хотели знать, когда я в последний раз видел Хелен. Мол, были ли у нее враги… «Да вся прогнившая судебная система, не говоря уже о вас», – сказал я. Черт, даже не успел напомнить им, что обвинения в убийстве, выдвинутые против Хелен, были сняты с нее апелляционным судом этой же самой системы, – говорит он. – Они спрашивали про фильм. Я сказал, что с понедельника им занимаешься ты.

– Ты сказал им прежде, чем сообщил мне? – Мой голос срывается на писк. Мой желудок сжимается, и к горлу подкатывается комок тошноты. Несколько секунд я не осмеливаюсь открыть рот. – Ты отправил сообщение всем по электронной почте, что я… Когда? Когда ты это сделал? Кто эти «все»?

Я до боли вонзаю ногти в мякоть ладоней. Еще секунда, и самообладание изменит мне. Нет, только не это, так не должно быть…

Лори похлопывает по верхней коробке с папками.

– Все имена и контакты ты найдешь здесь. Жаль, что у меня нет времени пройтись по ним вместе с тобой. Но бо́льшая часть сведений говорит сама за себя. Если вдруг сюда вновь нагрянут ищейки, отвечай, мол, снимаешь документальный фильм про женщину-врача, которая задалась целью извратить правосудие, и про трех женщин, чью жизнь она разрушила. Это никак не связано с расследованием смерти Хелен. Они не смогут тебе помешать.

– То есть полиция против того, чтобы этот фильм был снят? – Все, что говорит Лори, лишь еще больше портит мне настроение. Даже больше, чем обычно.

– Они этого пока не сказали, но обязательно скажут. Они станут нести всякую чушь о том, что ты компрометируешь их…

– Но ведь я не… Лори, я не хочу эту работу! Я не хочу делать твой фильм. – И для пущей ясности добавляю: – Я отказываюсь. Говорю твердое «нет».

Вот, уже лучше. Я снова владею собой.

– Нет? – Лори отступает и пристально разглядывает меня: мол, откуда это взбунтовавшееся существо? Ранее такое послушное, наверняка думает он… что же пошло не так? Он смеется. – Ты отказываешься от денег в три раза больше тех, что имеешь сейчас, и от предложения карьерного роста? У тебя не всё в порядке с головой?

Он не может меня заставить – это невозможно. Есть вещи, которые кто-то физически может заставить другого человека выполнить. Работа над документальной лентой к их числу не относится. Мысль об этом придает мне спокойствия.

– Я никогда не снимала таких фильмов, – отвечаю я. – Это не мое. Неужели тебе не хочется помочь полиции выяснить, что случилось с Хелен?

– Местные копы неспособны найти даже гребаные теннисные мячи в Уимблдоне.

– Ничего не понимаю, – говорю я. – Если ты собрался в «Хаммерхед», почему не заберешь с собой фильм?

– Би-би-си дало заказ «Бинари Стар», а не лично мне. – Лори пожимает плечами. – Фильм не мой. Я его теряю. Такова цена, которую я плачу за уход. – Он слегка подается вперед. – Единственный способ не потерять его окончательно – передать его тебе и работать вместе с тобой из-за кулис. Твоя помощь нужна мне здесь, Флисс. Тебе достаются все лавры, ты получаешь мои деньги…

– Но почему я? Ведь у тебя есть Тэмсин. Она – ходячая энциклопедия судебных ошибок. Нет таких подробностей, которых она не знает. Почему ты не пытаешься навязать это повышение по службе ей?

До меня доходит, что Лори всегда смотрел на меня свысока. Как ты смотришь на то, чтобы стать богатой? Он вечно стонет, что с трудом платит ипотеку за пятиэтажный дом в Кенсингтоне. А ведь он из реально богатой семьи. Готова спорить на все, что у меня есть – а это гораздо меньше того, что есть у него, – что он считает свое жалованье в «Бинари Стар» приемлемым, но не более того. Предложение, которое ему сделали в «Хаммерхеде» и от которого он не мог отказаться, наверняка будет покруче ста сорока тысяч в год. Зато для такой нищебродки, как я, сто сорок кусков в год – это предел всех и всяческих фантазий… Я резко останавливаюсь. До меня доходит: а ведь Лори абсолютно прав, так что с моей стороны глупо придираться к нему.

– Тэмсин – ассистент продюсера, а не продюсер, – говорит Лори. – Ладно, считай, что я этого не говорил.

Сначала мне кажется, что это он про повышение, которого я не хочу. Но затем понимаю, что он ждет, когда я с ним соглашусь, прежде чем сказать мне что-то еще. Я киваю.

– Тэмсин увольняют. Сейчас с ней разговаривает Раффи.

– Что?! Ты шутишь. Скажи, что ты шутишь.

Лори отрицательно качает головой.

– Они не могут взять и просто так от нее избавиться! Не могут, хотя бы потому, что…

– Так сейчас везде. Компании затягивают пояса, экономят на чем только можно.

– Кто принял такое решение? Было голосование? – Я отказываюсь поверить, что «Бинари Стар» оставляет меня, но увольняет Тэмсин. И это с ее-то опытом! К тому же, в отличие от меня, она не докучает Раффи просьбами об осушителе воздуха в кабинете.

– Сядь! – нетерпеливо говорит Лори. – Ты начинаешь действовать мне на нервы. Тэмсин – очевидный кандидат на увольнение. Она получает слишком много, и в нынешнем экономическом климате держать ее невыгодно. Раффи утверждает, что мы за половину ее жалованья всегда найдем на ее место университетскую выпускницу, и он прав.

– Но это же совершенно неправильно! – выпаливаю я.

– Может, ты прекратишь переживать за Тэмсин и выразишь мне хотя бы малую толику благодарности?

– Что? – Неужели этот великий крестоносец, борец за справедливость, произнес эти слова?

– Ты думаешь, Майя хочет платить тебе столько, сколько платит мне? – Лори усмехается. – Я разложил для нее все по полочкам. Я сказал: «Если в бюджете есть строчка для меня, то найдется строчка и для Флисс». Она знает, что без моего участия фильма нет, во всяком случае, для «Бинари Стар». Рей Хайнс, Сара и Гленн Джаггард, Пол Ярдли, все солиситоры и барристеры, члены парламента и врачи, которых я приучил есть с моих рук, – одно мое слово, и они откажутся сотрудничать. Весь проект полетит псу под хвост. Мне же остается лишь переждать, отсидеться, а затем подписать с Би-би-си новый контракт, но уже в роли исполнительного директора «Хаммерхеда».

– То есть ты шантажом уломал Майю, чтобы она согласилась на мое повышение? – Так вот почему сегодня она была не такой любвеобильной, как обычно, когда я прошла мимо нее по коридору. – Извини, но я никак не могу…

– Этот фильм должен быть сделан! – Лори повышает голос едва ли не до крика. – Я пытаюсь поступить правильно, действую в интересах всех. «Бинари Стар» будет и дальше работать над ним. Ты доведешь его до ума. У тебя, наконец, появится стимул оторвать задницу от стула и сделать что-то стоящее…

– А что получишь ты? – Ноги еле держат меня. Я хочу сесть, но я этого не сделаю, во всяком случае, после того, как Лори приказал мне это сделать. Тем более после того, как он отпустил язвительное замечание в адрес моей задницы.

– Я рассчитываю на твое полное содействие, – говорит он так тихо, что мне кажется, будто вспышка его гнева несколько секунд назад – не более чем плод моего воображения. – Неофициально я по-прежнему режиссер этого шоу, но о моем участии в нем будет известно лишь мне и тебе.

– Понятно, – выдавливаю я. – Ты шантажируешь не только Майю, ты шантажируешь и меня тоже.

Лори со стоном плюхается в кресло.

– Я подкупаю тебя. Будь хотя бы точна в определениях. – Он смеется. – Черт, неужели я в тебе ошибся? Я думал, ты существо разумное…

Прикусив губу, я пытаюсь переварить его последнее признание. Вот оно что! Лори имеет некое представление о том, кто я такая. Получается, он какое-то время думал обо мне, пусть всего несколько секунд. Вряд ли больше.

– Ты достойна этого шанса, – говорит он усталым голосом, как будто уже отчаялся убедить меня. – Я решил тебе этот шанс дать.

– Ты хочешь контролировать работу над фильмом даже после того, как уйдешь. Ты выбрал меня, потому что решил, что мной манипулировать будет проще, чем кем-то другим.

Надеюсь, мое спокойствие произвело на него впечатление. Пусть даже чисто внешнее. Даже в страшном сне я не могла представить, что когда-нибудь буду стоять в кабинете Лори Натрасса и бросать ему в лицо обвинения. Черт, что я себе позволяю? Сколько невинных людей он вытащил из тюрьмы, пока я прохлаждалась на диване, листая бульварные журнальчики или отпуская шпильки в адрес «Танцев со звездами»?[1] Что, если совершенно неверно истолковала ситуацию? И в данном случае не права я, а не он?

Лори откидывается на спинку кресла и медленно качает головой.

– Понял. Ты отказываешься снимать фильм, который получит все мыслимые призы? Не хочешь стать креативным директором? Тогда давай сделай приятное Майе. Скажи ей, что это тебе не нужно, что ты выходишь из нашей сделки. И понаблюдай потом, как она теряет к тебе те крохи уважения, которые у нее имелись.

– Сделки? – Получается, я не так уж и не права. – Ты имеешь в виду сделку, в которой я даже не участвовала, хотя от нее зависит моя жизнь и карьера?

– Второго такого предложения не будет, – презрительно фыркает Лори. – Ни в «Бинари Стар», ни где-либо еще. Как скоро, по-твоему, ты окажешься в одной очереди за пособием по безработице вместе с Тэмсин?

Меркурий. Земля, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн, Нептун, Уран, Плутон.

– Мне неловко получать сто сорок тысяч в год, когда моя подруга теряет работу, – отвечаю я как можно более бесстрастно. – Конечно, лишние деньги не помешают, но мне хочется спокойно спать по ночам.

– Ты потеряешь сон? Не смеши меня!

Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Не знаю, что ты там вообразил обо мне, но ты ошибаешься.

Сказав это, я ощущаю себя последним дерьмом. Можно подумать, я вся такая сознательная и правильная. На самом деле если я и теряла сон, то только из-за любви, или… Ладно, проехали. Сейчас об этом лучше не думать, иначе я разревусь и все выложу Лори. Ага, чтобы потом провалиться сквозь землю от стыда?

Возненавидит ли он меня, если узнает?

– Господи, – бормочет он. – Ну, хорошо, я прошу прощения. Я думал, что оказываю тебе любезность…

Что будет, если я скажу «да»? Я ведь могла бы сказать «да»… Нет, не могла бы.

Черт, что со мной не так? Я впадаю в панику, я расстроена из-за Тэмсин, и это не лучшим образом повлияло на мой мозг. В том состоянии, в каком я нахожусь, мне лучше говорить как можно меньше.

Лори разворачивается в кресле ко мне спиной. Не хочет, чтобы я видела его лицо.

– Я сказал на совете, что, по-моему, тебе можно доверить серьезные вещи. Ты стоишь этих денег, – говорит он. – Они чуть не обделались, но я встал на твою защиту и уломал их. Ты понимаешь, что это значит?

Защиту? Делайте, что я говорю, или же фильму хана? И это он называет защитой? Он даже не пытается приукрасить сказанное – вот как низко он ценит меня.

Не дожидаясь моего ответа, Лори продолжает:

– Это означает, что теперь ты официально стоишь сто сорок тысяч в год. Подумай о себе как об акции на рынке ценных бумаг. Твоя цена подросла. Если ты заявишь Майе, что не хочешь этого, если скажешь: «Да, мне хотелось бы прибавку к зарплате, но не такую большую, так что, может, мы снизим сумму?»… Да-да, скажи это и считай, что ты снова на самом дне. – Лори поворачивается ко мне лицом. – Ты бесценна, – громко и четко произносит он, как будто я могу не понять его слов.

Все, это предел. Я разворачиваюсь и выхожу вон. Лори не окликает меня и не бросается за мной следом. Как, по его мнению, я поступлю? Соглашусь на повышение и деньги? Подам заявление? Закроюсь в туалете и разрыдаюсь? Стыдно ли ему за то, как он только что поступил со мной?

Какого черта меня заботят его чувства?

Я возвращаюсь в свой кабинет, хлопаю дверью, хватаю с радиатора влажное полотенце и вытираю с оконного стекла конденсат, пока у меня не начинает болеть рука. Через несколько минут стекло по-прежнему влажное, как и мой джемпер. Я добилась лишь того, что стала теперь вся мокрая. Почему никому не придет в голову положить конец мировой засухе, собирая конденсат? Одно только мое окно способно обводнить бо́льшую часть Африки. Почему бы Бобу Гелдофу[2] не взяться за это дело? Наверное, я сердита на Боба Гелдофа, потому что не могу сердиться на Лори. Среди бумаг в моем столе похоронен документ, инструкция, в которой черным по белому сказано, почему я, помимо всего прочего, не имею права сердиться на Лори.

Когда Тэмсин впервые вручила его мне, я только и делала, что читала его. Инструкция показалась мне забавной. Когда же Тэмсин сообщила, что вручает экземпляр каждой женщине, которая приходит на работу в «Бинари Стар», я хохотала до упаду. Примерно год назад инструкция утратила свою привлекательность, и я сунула ее в стол, под слой бумаги в цветочек, которой тот, кто работал здесь до меня, выстлал дно всех ящиков.

Бессмысленно даже пытаться обмануть себя, будто я не помню, в каком ящике она лежит. Я точно знаю где, даже если весь последний год притворялась, будто ее там нет. Я вытаскиваю из ящика папки, убираю со дна бумагу в цветочек и нахожу искомое.

Затем набираюсь мужества и переворачиваю лист.

В глаза тотчас бросается напечатанный большими буквами заголовок: «Семь заповедей Тэмсин», ниже курсивом набран подзаголовок: «Помнить все время в отношении Лори Натрасса».

Далее идет следующее:

1) Это не ты. Это он.

2) Ничего не ожидай, или, наоборот, ожидай всего, что угодно.

3) Прими то, что ты не можешь изменить. Не трать напрасно время – не злись и не расстраивайся.

4) Помни, лишь потому, что он мужчина, у него репутация «обладателя блестящего ума, но тяжелого характера». Будь он в равной степени талантливой женщиной, которая вела бы себя точно так же, его высмеяли бы как старого зануду, а не превозносили как «наше все».

5) Не вздумай думать, будто он имеет скрытые глубины. Считай, что его истинное «я» такое, каким ты его видишь.

6) Не поддавайся его власти. Некоторые люди сильны в хорошем смысле, они укрепляют в других уверенность в себе, заставляя поверить в то, что им все по плечу. Но не он. Стоит приблизиться к нему, и ты почувствуешь, как его силы растут, а твои – стремительно истощаются. Остерегайся чувства беспомощности и растущей убежденности в собственном ничтожестве.

7) Ни за что не влюбляйся в него.

Похоже, в отношении этой заповеди я потерпела полное фиаско.

Глава 2

Среда, 7 октября 2009 года

– Необычный – да, – сказал детектив Сэм Комботекра. – Подозрительный – нет. Как такое может быть? – Даже если стремление быть непредвзятым давалась ему с трудом, он умело это скрывал.

Вместе с детективом Саймоном Уотерхаусом они шли на второе за сегодняшний день совещание. Не исключено, что оно уже началось. Сэм шагал чуть быстрее, чем следовало, причем с таким видом, будто опоздание в несколько минут – не та вещь, из-за которой стоит нервничать.

Саймон знал: это не так. Его коллега нервничал. Опоздания были частью длинного перечня вещей, которые бесили инспектора уголовной полиции Джайлса Пруста. За глаза его называли Снеговиком по причине лавин неодобрения, столь же реальных и твердых, что и глыбы льда, которые Пруст обрушивал на вас и от которых было невозможно отбиться. После многолетних попыток Саймон научился защищать себя от начальственного гнева: мнение инспектора перестало иметь для него значение. Сэм же был новичком в Управлении уголовных расследований Калвер-Вэлли, и ему еще предстояло через многое пройти и многое понять.

Когда они пришли в диспетчерскую, там уже было полно народа и свободных стульев не осталось. Впрочем, встать тоже было практически негде. Саймон и Сэм были вынуждены остаться в дверях. Глядя поверх голов детективов, бо́льшая часть которых была вызвана из Силсдена и Рондесли, Саймон за плотной людской массой разглядел подтянутую, неподвижную фигуру Пруста.

Он не смотрел в их сторону, но Саймон понял: от Снеговика не ускользнуло их с Сэмом опоздание. Чуть приподнятая бровь, легкое подергивание мышц на скулах – только это, ничего больше. Разве не женщинам положено быть пассивно-агрессивными? Пруст же умел быть и пассивно-агрессивным, и агрессивно-агрессивным. У него имелся полный репертуар зловредности.

По стоявшему в комнате гулу было ясно: они ничего не пропустили. Брифинг, по сути дела, еще не начался.

– Почему сейчас? – крикнул Саймон прямо в ухо Сэму, чтобы тот услышал его в гомоне многочисленных голосов и барабанной дроби ног о ножки столов. Им все еще владели подозрения. Хотя бы потому, что им было сказано, что для вызова нет причин. – Два брифинга за день? Можно подумать, раньше мы не расследовали убийств. Даже когда на руках у нас было по несколько трупов, он редко высовывал нос из своего скворечника, разве только чтобы всыпать тебе или Чарли, или кто там у вас был старшим. Теперь же он берет в свои руки руководство каждым…

– Хелен Ярдли – первая… Знаменитость, конечно, не самое подходящее слово, но ты понимаешь, о чем я, – произнес Сэм.

– Думаешь, Снеговик мечтает увидеть свои глазки-угольки и нос-морковку в газетах? – рассмеялся Саймон. – Да он терпеть не может…

– Можно подумать, у него есть выбор, – перебил его Сэм. – Это дело в любом случае привлечет к себе внимание, так не лучше ли предстать в глазах общественности этаким суперменом? Как старшему следователю – если учесть, что за расследованием будет следить вся страна, – ему ничего другого не остается.

Саймон не стал с ним спорить. Он уже заметил, что Сэм, который обычно был сама любезность, всякий раз обрывал его на полуслове, как только речь заходила о Прусте. Чарли, невеста Саймона и бывший сержант, объясняла это заботой Сэма о профессиональной этике: мол, нельзя плохо отзываться о начальстве. Саймон же подозревал, что это как-то связано с самоуважением. Даже такой терпеливый и в высшей степени тактичный человек, как Сэм, с трудом мирится с самодурством Снеговика. Отрицание было его спасительным кругом; Саймон же только и делал, что вечно напоминал ему про прустовский деспотизм.

В конечном итоге все сводилось к личному выбору. Сэм предпочитал делать вид, будто он и его команда не подвергается ежедневным нападкам со стороны страдающего манией величия нарцисса или же не в силах ничего с этим поделать, тогда как Саймон давно решил: единственная возможность сохранить здравомыслие – это сосредоточиться исключительно на том, что происходит в данный момент и как это плохо, чтобы, не дай бог, такое положение вещей не начало казаться нормальным. Он стал своего рода неофициальным архивариусом отталкивающей личности Пруста. Сейчас Саймон почти ожидал вспышек начальственного гнева: каждая становилась очередным доказательством того, что он, Саймон, прав, отказавшись от любого сомнения в отношении мерзопакостности своего начальника.

– Ты бы узрел злой умысел во всем, даже таскай Пруст на себе по пустыне мешки с зерном для жертв голода, – поддразнила его накануне вечером Чарли. – Ты привык ненавидеть в нем абсолютно все. Это твой условный рефлекс, как у собаки Павлова, – он все делает неправильно, даже если ты не знаешь, что именно.

А ведь она права, подумал Саймон. И Сэм тоже, скорее всего, прав: в данном случае пристального внимания прессы Прусту не избежать. Все должны видеть, что расследование ему не безразлично, что он занимается им с огоньком, хотя в душе́ наверняка считает дни, когда, наконец, сможет вернуться к своему обычному режиму почти полного безделья.

– Он наверняка чувствует ответственность, как и все мы, – сказал Сэм. – Даже если оставить в стороне профессиональные соображения, нужно иметь каменное сердце, чтобы не задействовать в таком деле, как это, все силы. Знаю, пока говорить что-то определенное рано, у нас нет никаких доказательств того, что убийство как-то связано с тем, почему все мы знаем, кто такая Хелен Ярдли, но… ты должен спросить себя: была бы она сейчас мертва, если б не мы?

Мы. Когда Саймон, наконец, понял, что имел в виду Сэм, Пруст уже колотил о стену кружкой с надписью «Лучший в мире дед», призывая присутствующих к порядку. Угомониться быстрее, чем за три секунды. Парни из Силсфорда и Рондесли быстро усвоили урок. Саймон накануне озаботился тем, чтобы предупредить коллег. Как выяснилось, в этом не было необходимости. Леденящие кровь истории о самодурстве Снеговика были давно знакомы полицейским в обоих участках.

– Коллеги! Господа! У нас имеется орудие убийства, – заявил Пруст. – Вернее, у нас его пока нет, но мы знаем, что это такое, а значит, в самое ближайшее время мы его найдем.

А вот это спорно, подумал Саймон. Ни одно слово инспектора не ускользнуло от его неумолимого анализа. Под сомнение ставилось все, пусть и не вслух. Что это – факт или же субъективное мнение, замаскированное под объективную истину? Саймон понимал иронию: он должен благодарить упертость и зашоренность Снеговика за то, что его собственный ум всегда остается открытым.

– Хелен Ярдли была застрелена из девятимиллиметровой «беретты эм-девять», – продолжил Пруст. – Не из переделанного «байкала ИЖ», как нам в понедельник сказали оружейники, и не из полицейского «макарова», как нам объявили во вторник. Поскольку сегодня уже среда, нам не остается ничего другого, как поверить им в третий раз.

Встал Рик Лекенби с перекошенным от злости лицом.

– Сэр, вы заставили меня сделать выводы прежде, чем…

– Сержант Лекенби, раз уж вы встали, не желаете ли рассказать нам о том, на какое оружие и почему ваш выбор пал сегодня?

Лекенби повернулся лицом к присутствующим.

– Девятимиллиметровая «беретта эм-девять» – это стандартное оружие армии США. Находится в обращении с восьмидесятых годов. Это означает, что оно могло попасть к нам в Англию из Ирака еще в дни первой войны в Заливе или совсем недавно. Или из любой другой зоны военных действий, в любое время за последние двадцать – двадцать пять лет. В зависимости от того, как давно оно попало в Англию, шансы его отыскать снижаются.

– То есть нам надо искать того, кто связан с армией США, я верно понял?

– Или британской, – произнес детектив-констебль Крис Гиббс. – Наш солдат мог разжиться им, получив его от какого-нибудь янки, и привезти сюда.

– Нет, сэр, я имел в виду не это, – ответил Лекенби, обращаясь к Прусту. – Я бы сказал, нам нет оснований предполагать, что убийца как-то связан с военными. Если пистолет попал в Англию, скажем, в девяностом году, то велика вероятность того, что с той поры он сменил несколько владельцев. Я хотел бы сказать вот что…

– Не говорите, что вы хотели бы сказать, сержант, – просто возьмите и скажите.

– Самый популярный пистолет в данный момент, который засветился более чем в половине городских перестрелок, – это газовый пистолет «байкал ИЖ». Вы покупаете его в Восточной Европе, переделываете и получаете эффективное на малом расстоянии оружие. Первая мысль, которая посетила меня на месте преступления, была такой. Миссис Ярдли убили с близкого расстояния, а «байкал» в последнее время часто фигурировал в полицейских сводках. Учитывая пороховой след на стене, на теле и на ковре рядом с ним, высока вероятность того, что ее убили именно из «байкала». Лишь после того, как из мозга убитой была извлечена пуля, которую мы затем изучили, мы пришли к выводу, что это могла быть девятимиллиметровая «беретта эм-девять».

– И что из этого следует? – спросил Пруст.

– Может быть, ничего, – ответил Лекенби. – И «байкал», и «беретта» теоретически могли принадлежать кому угодно. Но внутренний голос подсказывает мне, что уличные стрелки «береттой» не пользуются. Просто не пользуются, и всё. Поэтому… убийцей может быть кто угодно, и вовсе не обязательно уличный хулиган или известный преступник.

– Он или она, – подала голос женщина-полицейский из Рондесли.

– Если оружие убийцы – американский пистолет армейского образца, сержант, то нам нужно искать того, кто связан с армией США и, как разумно предлагает констебль Гиббс, с нашей собственной армией, – медленно произнес Пруст. Когда шеф говорил подобным тоном, это означало, что он делает все для того, чтобы не дать лавине презрения прорваться наружу. – Мы не знаем, сколько рук сменило оружие. Пистолеты – они как машины: одни меняют хозяина каждые три года, другие преданно служат одному всю жизнь. Я прав?

– Пожалуй, да, сэр, – покорно согласился Лекенби.

– Отлично. Постарайтесь к завтрашнему утру разузнать как можно больше об этой «беретте». Добавьте к описанию цветные фото и раздайте их всем, – распорядился Снеговик. – Если, конечно, к тому времени вы не измените свое мнение. Я бы не удивился, услышав от вас, что оружием убийства была реактивная трубка для стрельбы горохом с берегов озера Уиндемир.

Те, кто занимался допросами, вам придется начать сначала. Всех, с кем вы разговаривали – друзья Хелен Ярдли, ее родственники, соседи и так далее, – придется допросить еще раз. Нужно выяснить их возможные связи с военными. Группы видеонаблюдения, вы займетесь поиском автомобилей с американскими и/или военными номерами. Или, – надеюсь, это понятно и так, – всеми, кто лично знаком с семьей Ярдли.

Видеонаблюдение могло бы стать для нас серьезной головной болью, особенно если учесть, что две самые ближние к Бенгео-стрит видеокамеры находятся на самом оживленном участке Рондесли-роуд. Но, наше счастье, нам повезло со свидетелями – через минуту я расскажу об этом подробнее. Поэтому в данный момент для наружной видеокамеры, что установлена у кинотеатра, для нас приоритетным является отрезок времени утра понедельника с семи сорока пяти до восьми пятнадцати и с четверти шестого до двадцати пяти минут седьмого вечера. Для той камеры, которая находится у входа на Маркет-плейс, нужное нам время будет другим – с семи тридцати до восьми утра и с пяти пятнадцати до шести двадцати пяти вечера. Особый интерес для нас представляет любая машина, двигавшаяся в направлении Бенгео-стрит в утренние часы и назад в вечерние.

Старший группы видеонаблюдения, сержант Дэвид Прескотт из участка Рондесли, поднял руку.

– Среди тех, кто ехал в час пик по Рондесли-роуд, найдется немало знакомых Хелен Ярдли. Она была приходящей няней. За сколькими детьми, чьи родители живут в Спиллинге или в Силсфорде, но ездят на работу в Рондесли, она присматривала? – спросил он.

– Я не прошу вас помечать красным флажком всех подряд на основании одних лишь камер видеонаблюдения, сержант. Я просто говорю, что это интересующий нас участок.

– Понял, сэр.

– Мы даже не знаем, ехал ли убийца по Бенгео-стрит на машине или шел пешком, – сказал Пруст. – Если пешком, то он мог прийти со стороны Тертон-стрит или Хоупли-стрит.

– Он мог приехать на велосипеде, – предположил констебль Колин Селлерс.

– Или же свалиться с неба прямо в палисадник дома Ярдли, – съязвил Снеговик. – Сержант Прескотт, доведите до сведения ваших подчиненных, чтобы они не заморачивались записями видеокамер, пока мы не установим всех поставщиков воздушных шаров в Калвер-Вэлли.

Молчание в комнате сделалось густым, как клей.

Еще одна единица хранения в мой архив, подумал Саймон. Убийца мог приехать или прийти пешком, но предположение, что он мог прикатить на велосипеде, воспринято как смехотворное и неестественное лишь потому, что сам Джайлс Пруст никогда не ездит на велосипеде. А значит, счел себя вправе свысока отмести его.

– Перейдем к свидетелям, – ледяным тоном продолжил инспектор. – Миссис Стелла Уайт из дома шестнадцать, что на Бенгео-стрит – это прямо напротив дома номер девять, дома семьи Ярдли, – видела какого-то человека, который шел по дорожке к входной двери в понедельник, в восемь двадцать утра. Миссис Стелла Уайт не видела, вышел ли он из машины. Она заметила его, когда он уже шагал к дому. В тот момент миссис Уайт пристегивала ремнем безопасности своего сына Диллона, которого собиралась отвезти в школу, и потому не обращала особого внимания на то, что происходит на противоположной стороне улицы. Тем не менее она смогла дать нам общее описание его внешности: мужчина среднего возраста, тридцать пять – пятьдесят лет, темноволосый, в темной одежде, предположительно в пальто, хорошо одетый, хотя и не в костюме. Она сказала, что в руках у него ничего не было, хотя «беретта» могла бы легко уместиться в кармане пальто.

«Мда, такое описание столь же полезно, как и полное его отсутствие, – подумал Саймон. – Завтра миссис Уайт, как то обычно бывает со всеми свидетелями, заявит, что темные волосы незнакомца, возможно, были не такими и темными, а сам он был не в пальто, а в домашнем халате».

– К тому моменту, когда миссис Уайт выехала на дорогу, этого человека уже не было. Она утверждает, что он не мог уйти далеко, лишь войти в дом номер девять. Мы знаем, что никакого взлома не было, значит, Хелен Ярдли впустила его сама? Если это так, то была ли она с ним знакома? Или же он сказал нечто вполне правдоподобное, чтобы она впустила его в дом? Был ли он любовником, родственником, продавцом пластиковых окон? Нужно это выяснить.

– Скажите, а миссис Уайт видела или слышала, как Хелен Ярдли открывала входную дверь? – поинтересовался кто-то.

– Ей кажется, что да, но она не уверена в этом, – ответил Пруст. – В доме номер одиннадцать на Бенгео-стрит у нас есть восьмидесятитрехлетняя Берилл Мьюри, которая, несмотря на свою тугоухость, в пять часов вечера слышала громкий звук, который вполне мог быть хлопком пистолетного выстрела. По ее словам, это было похоже на треск фейерверка, с которым очень легко спутать выстрел из девятимиллиметровой «беретты», особенно если человек не знаком с оружием. Я же склонен думать, что бывшая учительница игры на фортепьяно с ним не знакома… Мисс Мьюри смогла точно назвать время, потому что слушала радио, а пятичасовые новости только-только начались, когда она услышала странный хлопок. По ее словам, этот звук напугал ее. Ей также показалось, будто он донесся из дома Хелен Ярдли. Если же учесть, что некий человек вошел в дом в восемь двадцать утра, а роковой выстрел прозвучал в пять вечера, что же происходило в промежутке между этими двумя точками во времени? Мы не можем наверняка считать убийцей человека, которого видела миссис Уайт. Но пока мы не выследим его и не установим, так это или нет, мы будем вынуждены рассмотреть вероятность того, что это мог быть он. Сержант Комботекра, что скажете?

– Пока еще нечем обрадовать, сэр, – отозвался Сэм из дальнего конца комнаты.

Пруст угрюмо кивнул.

– Если только к завтрашнему вечеру мы не отыщем Мистера Утреннего Посетителя и не докажем его непричастность, я готов поставить все свои деньги на то, что он и есть убийца. Если это так и если он пробыл в доме Хелен Ярдли более восьми часов, прежде чем застрелил ее, то что происходило все это время? Почему он не убил ее сразу? На теле никаких следов насилия, в том числе сексуального. Кроме выстрела в затылок, мы не обнаружили никаких других ран. Получается, он пришел поговорить с ней, думая, что либо выстрелит в нее, либо нет, в зависимости от результата разговора?

Саймон поднял руку. Пруст несколько секунд делал вид, будто не замечает ее, но затем кивнул.

– А как насчет вероятности того, что пистолет мог принадлежать семье Ярдли? У нас нет оснований утверждать, что убийца принес его с собой. Оружие вполне могло находиться где-то в доме. Если вспомнить историю этой семьи…

– За семьей Ярдли не числится нелегальное хранение оружия, – бесцеремонно оборвал его Снеговик. – Есть некая тонкая грань между тем, чтобы рассмотреть все разумные вероятности, и растранжириванием наших ресурсов на всякую чушь, которую мы, в нашем стремлении к равноправию, поднимаем до статуса гипотезы. Всем присутствующим сейчас в этой комнате советую хорошенько это себе уяснить. Мы уже сорок восемь часов занимаемся расследованием, и у нас все еще нет подозреваемого. Вы все знаете, что это означает. Мы уже установили алиби друзей, родственников и близких знакомых Хелен Ярдли. Похоже, мы имеем дело со странным убийством, что для нас – дурное известие. А значит, мы тем более должны направить все наши усилия в правильном направлении.

– Ты был прав, что поднял эту тему, – сказал Саймону Сэм. – Лучше проработать все версии и отбросить ненужные, чем вообще о них не думать.

– Пол Ярдли вернулся с работы в десять минут седьмого вечера, увидел, что его жена мертва, и позвонил в полицию, – продолжил Пруст. – В доме он никого постороннего не нашел, равно как и прибывшие на место преступления полицейские. В какой-то момент между пятью часами вечера и десятью минутами шестого убийца покинул дом номер девять по Бенгео-стрит. Кто-то обязательно должен был его видеть. Не мне вам объяснять: первым делом нужно обойти все соседние дома. Давайте расширим зону поисков. Кто-то уже предложил радиус в целую милю.

Снеговик подошел к доске, на которой были развешаны увеличенные фото с места преступления.

– Вот входное отверстие пули, – произнес он, указывая на снимок, на котором был взят крупным планом затылок Хелен Ярдли. – Посмотрите на следы ожога. Пистолет был так близко приставлен к голове жертвы, что почти касался ее. Судя по положению тела, можно предположить, что в момент, когда раздался выстрел, Хелен Ярдли стояла в углу комнаты, лицом к стене. Пуля, выпущенная в голову из пистолета калибра девять миллиметров с близкого расстояния, не разворачивает тело кругом. Но там, где она упала, на стене ничего нет. Так почему же убитая стояла там? На что она смотрела? Или убийца нарочно отвел ее туда, чтобы убить, потому что это единственная часть комнаты, которую не видно в окно? Или она стояла там по какой-то другой причине и он подошел к ней сзади, зная, что она не увидит пистолет?

Саймон пропустил что-то из сказанного. Он все еще думал о том, что ему только что сообщил Сэм.

– Лучше проработать все версии и отбросить ненужные? – произнес он, прижимая ко рту кулак, чтобы Пруст его не расслышал. – Почему Ярдли не могли иметь в доме пистолет, а у темноволосого незнакомца, которого мы не можем найти, он был?

Сэм не стал вздыхать, хотя, судя по его виду, с удовольствием это сделал бы. Лишь покачал головой, давая понять, что не намерен рисковать, отвечая коллеге. Саймону подумалось, что Сэм предпочел бы работать со Снеговиком, не поручи тот ему работать на пару с Саймоном.

Встань в угол. Лицом к стене. Саймон узрел в этом нечто символическое – учитель, наказывающий ученика, – но тут же отбросил эту мысль. Похоже, сегодня с ним никто не согласится, что бы он ни сказал.

Он же не станет соглашаться со всем миром, как то частенько делал и раньше. Странное убийство? Нет. Пруст не прав. Неужели коллективная ответственность полиции за смерть Хелен Ярдли существует лишь потому, что одиннадцать из двенадцати присяжных признали ее виновной в убийстве?

Ага, как же!

– Как у нас обстоят дела с отпечатками пальцев? – спросил Пруст.

Встала сержант Клэр Уильямсон.

– Отпечатки пальцев… Никаких совпадений по нашей базе данных. Много отпечатков, принадлежащих друзьям и родственникам, несколько пальчиков не установлены, но такое вполне ожидаемо. Мы проверили всех, кого могли, на предмет следов от выстрела, но пока никаких положительных результатов.

– Что предсказуемо, – прокомментировал Пруст. – Следы пороховой гари исчезают быстро. Если нашему убийце это известно, он наверняка принял ванну. Тем не менее думаю, мне не нужно говорить вам о том, что было бы грубейшей ошибкой преждевременно отказываться от этой версии. Приложите усилия к тому, чтобы сохранить все, что может понадобиться экспертам. Продолжайте брать пробы, пока я не дам отбой, и записывайте имена всех тех, кто станет спорить с вами по этому поводу.

– Слушаюсь, сэр, – ответила сержант Уильямсон.

– Нам также нужны имена любых подозрительных личностей, которые засветились в последнее время. Прошерстите электронную почту, бумажную корреспонденцию – все, что сможете найти, – адресованную СНРО или Хелен Ярдли лично. Наш убийца мог быть ей не знаком, однако одержим ею.

До Саймона донеслись невнятные звуки одобрения: похоже, народу эта идея пришлась по душе. Чего не скажешь о нем самом. Почему никто не обратил внимания на очевидное? Поиски убийцы не сводились к выбору «или, или» – кто-то, хорошо знакомый убитой, или же незнакомец; по крайней мере, не в данном случае. Существовала и третья вероятность. И он точно не единственный, кому она пришла в голову.

– Тогда идем дальше, к самому необъяснимому аспекту этого убийства, – произнес Снеговик. – Я имею в виду карточку в кармане юбки Хелен Ярдли. – Он кивком указал на пришпиленный к доске фотоснимок. – На ней имеются ее отпечатки пальцев, но есть и другие. Чьи они, мы пока не знаем. Скорее всего, убийца сунул карточку Хелен в карман уже после того, как выстрелил, но так, чтобы краешек торчал наружу, привлекая к себе наше внимание. Не исключено, что шестнадцать цифр на карточке, по четыре в каждом ряду, имеют для убийцы какое-то значение. Есть у кого-то новые соображения по этому поводу?

Все как один помотали головами.

– Ладно, подождем известий из Брэмсхилла и Центра правительственной связи.

По комнате прокатился дружный стон и невнятные фразы, вроде «напрасная трата времени».

– Может, поискать в университете, на факультете математики, людей, которые разбираются в кодах? – предложил Пруст. – Я имею в виду нормальный университет, а не бывшее ремесленное училище или аккредитованный филиал «Пицца Хат».

Предложение было встречено с преувеличенным воодушевлением. Интересно, подумал Саймон, сколько тиранов сомневалось в восторге, с коим воспринималось каждое их высказывание? Эти шестнадцать цифр крутились в его голове весь день: 2, 1, 4, 9… Или это были 21, 49? Или же следовало начать снизу и прочитать их задом наперед – 0, 2, 6…

– В крайнем случае можно прибегнуть к помощи прессы, – добавил Пруст. – Пусть они опубликуют эти шестнадцать цифр, а мы посмотрим, что за этим последует.

– Ага, чтобы нам трезвонили все психи из Калвер-Вэлли, уверяя, что это номер и серия билета внеземной лотереи, – пошутил Колин Селлерс.

Пруст улыбнулся. Несколько человек осмелились усмехнуться. Саймон поспешил подавить в себе злость. Стоило ему заметить, как инспектор кайфует от кратчайшего мига счастья, как у него начинали чесаться кулаки. К счастью, такое бывало редко.

– А как насчет психолога? – спросил кто-то. Ага, еще кто-то, считающий, что Снеговик не заслужил веселых мгновений и знает, как положить ему конец.

Саймон ожидал, что Пруст обдаст наглеца ледяным дыханием, но, к его удивлению, тот спокойно ответил:

– Если мы в ближайшие сутки не добьемся успехов с карточкой, я попрошу, чтобы нам выделили профайлера[3]. А пока нам не прислали специалистов по кодам из Брэмсхилла или Центра правительственной связи, придется заняться рутиной – будем много ходить ножками. Нужно узнать, где можно приобрести такие карточки. Что за чернила использованы. Понятно? – неожиданно рыкнул он.

Все дружно, как по команде, содрогнулись.

– Сэр, мы занимаемся этим вопросом, – сказал несчастный констебль из Силсфорда, которому было поручено это выяснить. – Я подстегну моих коллег.

– Непременно, констебль. Я жду от каждого двухсотпятидесятипроцентные усилия. И не забывайте азы. Кстати, напомните мне их. Давайте выслушаем вас, детектив Гиббс.

– Ничего не бери на веру, никому не верь на слово, все проверяй, – промямлил Крис Гиббс, заливаясь краской. Обычно Снеговик выбирал на позорную роль мальчика для битья Саймона. Почему же на этот раз он его пощадил?

– Наш таинственный посетитель дома номер девять по Бенгео-стрит может оказаться пустой версией, так что пусть она будет у нас не единственная, – заявил Пруст. – Кто-то уже сказал, что убийца вполне может быть женщиной. Я требую, чтобы вы включили мозги и чтобы они функционировали в таком режиме круглые сутки. Нет нужды говорить вам, почему этот случай значит для нас много больше, чем все, чем мы занимались раньше.

– Вот как? – пробормотал себе под нос Саймон.

Стоявший рядом с ним Сэм кивал. Но что именно выделяло убийство Хелен Ярдли из ряда прочих уголовных дел? Об этом не было сказано ни слова – ни этим утром, ни вообще.

– С момента убийства прошло двое суток, – продолжил Снеговик. – Если в ближайшее время мы не получим результатов, нашу группу урежут вдвое, и это будет только начало. Вас отправят по вашим участкам – а я на все сто уверен, что те из вас, кто прибыли сюда из Рондесли, вряд ли горят таким желанием… Ну ладно, на сегодня хватит. Сержант Комботекра, детектив Уотерхаус – в мой кабинет.

Саймон был не в том настроении, чтобы ждать, чего хочет Пруст.

– С какой это радости вы отбрасываете правило «ничего не брать на веру», когда дело касается пистолета? – спросил он, как только захлопнул за собой дверь. На этот раз Сэм вздохнул. – Почему Хелен или Пол Ярдли не могли хранить дома «беретту» – в отличие от темноволосого типа, которого мы никак не можем найти?

– Сержант Комботекра, объясните детективу Уотерхаусу, почему пистолет скорее мог принести в дом убийца, а не его жертва.

– Супруги Ярдли отчаянно отстаивали право самим растить своего единственного ребенка – и потерпели неудачу. Подумайте, что это могло для них значить. У вас ведь есть дочь…

– Упомяните ее имя, Уотерхаус, и я вырву вам язык. Моя дочь не имеет абсолютно никакого отношения к этому делу.

Эх, зря вы не слышали, что Колин Селлерс говорит о ней уже много лет, о том, что ему хотелось бы сделать с некими частями ее тела…

Саймон попытался еще раз.

– Пейдж Ярдли живет менее чем в двух милях от Бенгео-стрит с новыми родителями. Те даже поменяли ей имя и ни на шаг не подпустят к ней биологических родителей. На месте Хелен или Пола Ярдли в такой ситуации – «у меня отняли ребенка, более того, закон был на стороне тех, кто это сделал», – я вполне мог обзавестись пушкой. Если б мне довелось стоять в суде, беспомощно глядя, как моя жена получила два пожизненных срока за преступления, которые – я уверен – она не совершала…

– Спасибо, я вас понял, – констатировал Пруст.

– Я еще не закончил и сейчас выскажу свою точку зрения полностью: Хелен Ярдли провела девять лет за решеткой. Если она невиновна, то, выйдя на свободу, она вполне могла думать о мести. И даже если…

– Довольно!

Над головой Саймона что-то пролетело. Он поспешил пригнуться. Прустова кружка с надписью «лучший в мире дедушка» ударилась об угол шкафа и разбилась вдребезги. Сэм нагнулся, чтобы подобрать осколки.

– Оставьте! – проревел Снеговик. – Откройте верхний ящик шкафа! Там лежат два экземпляра книги Хелен Ярдли. Один возьмите себе, второй дайте Уотерхаусу.

Саймон сдержался от ответной дерзости лишь благодаря тому, что поклялся самому себе сделать то, что уже давно собирался сделать, – а именно подать официальную жалобу. И он ее подаст, уже завтра утром. Пруст наверняка выдвинет контробвинения в неуважении, сарказме и нарушении субординации. И будет прав. Никто не поддержит Саймона, кроме Чарли, да и она – лишь потому, что питает к нему слабость, а вовсе не потому, что не согласна с прустовской характеристикой.

Сэм вручил ему экземпляр книги «Только любовь», плод совместного творчества Хелен Ярдли и Гейнор Манди. Саймон сегодня уже допрашивал Манди. По ее словам, бо́льшую часть текста Хелен написала сама, и вообще работать с ней было одно удовольствие. Обложка была белой, в центре – фотография вязаных детских башмачков. В нескольких местах между страницами торчали бумажные закладки. Саймон посмотрел на книгу Сэма: то же самое.

– Давайте еще раз начнем сначала, – сказал Снеговик, четко проговаривая каждое слово, как будто в ожидании возражений. Ибо второго шанса не будет, так как первый уже сам по себе великая щедрость с его стороны. – Я позвал вас обоих сюда потому, что вы – мои лучшие детективы. Несмотря на личную неприязнь с вашей стороны, Уотерхаус, я должен знать, что могу рассчитывать на вас.

– Можете, сэр, – ответил Сэм.

– В чем именно? – уточнил Саймон. Он редко употреблял слово «сэр». Во всяком случае, в последнее время все реже и реже.

– Я хочу, чтобы вы оба прочли эту книгу, – ответил Пруст. – Я прочел ее, и, как мне кажется, в ней нет ничего, что добавило бы новое к тому, что мы уже знаем. Но, возможно, вы найдете нечто такое, что я мог упустить. Я отметил страницы, на которых упомянуто мое имя. Через три дня после смерти ее второго ребенка я произвел арест Хелен Ярдли и обвинил ее в убийстве обоих детей. Я дал соответствующие показания в суде. В ту пору я был сержантом. Моим начальником был суперинтендант Бэрроу.

Саймону стоило неимоверных усилий не посмотреть на Сэма и вообще никак не отреагировать.

– Мое мнение таково: из всех, кто занимается этим убийством, прочесть эту книгу должны лишь вы двое. Завтра утром, на совещании, я намерен рассказать всем о моей… личной причастности к этому делу. И пусть эта причастность не так уж и важна, я хотел бы, чтобы о ней знали.

Не так уж и важна? Он что, шутит? Проверяет их?

– Я не стану упоминать о том, какую роль сыграл суперинтендант Бэрроу, чье имя не фигурирует в книге.

Неужели Бэрроу приказал Прусту вымарать его имя? Неужели они тайно договорились, что упоминать, а что нет? Снеговик никогда не скрывал своей ненависти к Бэрроу, но за долгие годы та настолько смешалась с его антипатией ко всем другим, кого он знал, что Саймон никогда не задумывался о ее истоках.

– Обычно – я уверен, вам это известно – любой полицейский, который, будучи сержантом, предъявил кому-то обвинение в убийстве, не может возглавить расследование убийства этого же человека уже в качестве инспектора. Главный констебль[4], заместитель главного констебля и суперинтендант Бэрроу возражали против того, чтобы я расследовал дело об убийстве Хелен Ярдли. И все же вот он я, следователь по делу об убийстве Хелен Ярдли. Так что вперед, Уотерхаус. Мне кажется, у вас есть ко мне вопрос.

– Я или чего-то не понимаю, или вы хотите сказать, что Бэрроу, шеф и его заместитель не хотят, чтобы кто-то узнал, что это они упекли Хелен Ярдли за решетку? – Саймон удержался от вопроса о том, угрожал ли Пруст предать огласке их роль в вопиющей судебной ошибке, в случае если они поручат руководство расследованием убийства Хелен Ярдли кому-то другому.

– Шеф и его заместитель никак с этим не связаны, – ответил Пруст. – Хотя как непосредственные начальники суперинтенданта Бэрроу они учитывают его интересы, равно как и интересы полиции Калвер-Вэлли.

Сэм Комботекра прочистил горло, но ничего не сказал.

– Значит… – начал Саймон.

– В той степени, Уотерхаус, в какой ваша гипотеза применима к суперинтенданту Бэрроу, я бы не сказал, используя фразу сержанта Лекенби, что вы попали пальцем в небо.

– Что?.. Ах да. – Саймон вовремя все понял, чтобы не выставить себя дураком.

– Итак, вы оба прочтете эту книгу, – произнес Пруст. – Это не приказ. Я прошу вас оказать мне личную любезность.

– Да, сэр, – ответил Сэм.

Саймон еще утром заказал «Только любовь» через «Амазон»[5], как только пообщался с Гейнор Манди. Он прочтет собственный экземпляр, когда тот придет, потому что так хочется ему самому, – что не имело ничего общего с чьей-то просьбой. Любезность. Лучше б это был приказ. О любезности просят друзья, Снеговик же другом не был.

– Завтра утром вы должны стоять по обе стороны от меня для получения инструкций и заданий, так что потрудитесь прийти пораньше, – произнес Пруст уже не столь сурово: видимо, разговор шел так, как ему хотелось. – Я хочу, чтобы все видели, что у меня есть полная поддержка, когда я объявлю, что отныне любой, кто скажет что-то типа «нет дыма без огня» или «просто потому что они ее выпустили, это еще не значит, что она невиновата», подвергнется дисциплинарному взысканию. Причем независимо от того, в каком виде и при каких обстоятельствах это будет сказано, – в виде шутки или под воздействием алкоголя. Любой бобби, который пусть даже шепотом среди ночи произнесет эти слова в своей спальне, с головой накрывшись одеялом, проклянет этот день. Отныне вы оба – мои глаза и уши. Если вдруг услышите нечто подобное, тут же докладывайте мне, будь сказавший хоть трижды вашим лучшим другом; я уже не говорю о тех, кого вы едва знаете. Вы должны быть в курсе всех дурных высказываний, я же хочу услышать о них от вас.

Сэм согласно кивнул. Саймон не мог поверить своим ушам.

– Я знаю, что могу рассчитывать на вашу поддержку, и благодарен вам за это, – отрывисто произнес Пруст. – У меня пока всё. Желаете что-то уточнить или добавить, Уотерхаус?

Сказать Саймон мог многое – во всяком случае, собирался – о том, что расследование идет не в том направлении. Но ему требовалось время, чтобы обдумать услышанное, и он не стал произносить в присутствии Снеговика ни единого слова. Даже не рассчитывай, говнюк.

– Тогда будем считать разговор законченным, – сказал Пруст, который мог считать, как ему угодно. Мало ли что придет ему в голову…

Глава 3

Среда, 7 октября 2009 года

– Это тот самый пинок под зад, которого мне не хватало, – именно так я смотрю на это, – говорит Тэмсин, отпивая из шестого за вечер стакана джин с тоником. – Такому пеле… перестраховщику, как я, любая встряска только на пользу. – У нее начинает заплетаться язык. Верхняя губа соскальзывает на нижнюю, как ботинок на гладкой подошве по снегу.

Я могла бы шмыгнуть в туалет, позвонить оттуда Джо и попросить его приехать и забрать Тэмсин, но боюсь, что, если оставлю ее без присмотра, она еще того гляди пристанет к кому-нибудь. Ведь в баре сейчас сидят как минимум два типа, у которых в кармане явно спрятаны носовые платки, пропитанные хлороформом. «Герцог Йоркский» – единственный паб в шаговой доступности от работы, где нас наверняка не засечет никто из сотрудников «Бинари Стар». Иначе разве мы рискнули бы сунуть нос в заведение с мерзким пивом и подозрительного вида посетителями?.. Сегодня вечером лучше это, чем неожиданно наткнуться во «Френч Хаус» на Майю, Раффи или Лори.

– Моя жизнь слишком долго была предсказуемой, – решительно заявляет Тэмсин. – Мне следует чаще рисковать.

Ну-ну. Я ни за что не позволю ей поехать домой на метро. Придется подождать, пока она не вырубится. Вот тогда я и позвоню Джо. Еще пятнадцать минут, максимум полчаса.

– Никаких сюрпризов. Ну ты понимаешь, о чем я. Подъем в семь, душ, две овсяных печеньки и фруктовый смузи на завтрак. Пешком до станции метро, и в половине девятого я на работе; потом весь день хвостом бегаешь за Лори, до изнеможения, пытаясь… угадать его мысли. В восемь дома ужинаем с Джо, в половине десятого – на диван, смотреть новую серию на диске, который уже в проигрывателе, в одиннадцать в постельку. Где ж искра? Где этот, как его… диа… дина?..

– Динамизм? – подсказываю я.

– Зато теперь у меня появился в жизни реальный вызов – у меня нет работы! – Тэмсин пытается придать голосу оптимизм. – Нет денег! Мне придется искать денежки, чтобы сохранять крышу над головой.

– Джо сможет оплачивать ипотеку? – спрашиваю я. Честное слово, мне ее жалко. – Временно, пока ты не найдешь новую работу?

– Нет, но мы могли сдавать его кабинет какому-нибудь пофигисту, которому не влом ходить через нашу спальню каждый раз, когда ему среди ночи приспичит в туалет, – беспечно отвечает Тэмсин. – Он может стать нашим другом. Когда я в последний раз обзаводилась новым другом?

– Когда познакомилась со мной. – Я пытаюсь забрать у нее стакан джина с тоником. – Отдай мне! Я принесу тебе апельсиновый сок.

Тэмсин еще крепче сжимает стакан.

– Ты тоже зануда, – обвиняющим тоном заявляет она. – Мы с тобой одинаковые. Нам обеим нужно научиться плыть по течению.

– Как бы течение не оказалось потоком рвоты… Может, я все-таки позвоню Джо? Он мог бы…

– Н-н-е-е-е-т! – Она шлепает меня по руке. – Все нормально… Я безоговорочно принимаю этот шанс все изменить. Может, я даже начну носить голубое или красное вместо черного и белого… Слушай, знаешь, что я сделаю завтра?

– Отбросишь коньки от алкогольного отравления?

– Пойду на выставку. В Национальной портретной галерее или в Хейварде наверняка есть что-то стоящее. И пока я буду там, знаешь, что будешь делать ты? – Тэмсин громко рыгает. – Ты будешь торчать в кабинете Майи, лепеча что-то вроде: «Да-да, конечно. Я согласна на эту высокооплачиваемую работу». Если тебе будет стыдно за то, что ты получаешь слишком много денег, можешь какую-то их часть отдавать мне. Совсем немного. Или, если хочешь, даже половину.

– Эй, да ты только что предложила нечто разумное!

– Кажется, да, – хихикает Тэмсин. – Социализм в миниатюре. Будем участвовать в этом деле на пару с тобой, но принцип тот же самый: все, что есть у тебя, – мое, а все, что есть у меня, – твое; правда, у меня ничего нет.

– Тебе нужен какой-то доход. Мне только что предложили в три раз больше того, что я получаю сейчас… Нет, разве это не безумие?

Я выпила меньше, чем она, хотя тоже имею право.

– В чем проблема? – бормочет она, широко раскрыв глаза. – Это не нужно знать никому, кроме нас двоих. Лори прав: если ты профукаешь шанс, все решат, что ты последняя дура. А когда ты накопишь деньжат, как скряга Скрудж…

– Так это и есть величайший вызов, которого еще не было в твоей жизни? Заставить меня согласиться на работу, которая мне не по душе, чтобы затем прикарманивать половину моего заработка?

Я не уверена, она это серьезно или в шутку. Жду, когда же она признается, что шутит.

– Тебе не нужно будет содержать меня вечно, – вместо этого заявляет Тэмсин. – Лишь пока я не найду себе новую работу. Я бы, например, хотела работать в ООН переводчицей.

Я вздыхаю.

– Ты говоришь на каких-то языках, кроме алко-английского?

– Я научусь. Русский и французский – неплохое сочетание. Перед тем как уйти с работы, я «погуглила». В последний раз перед тем, как… – выразительно добавляет она, напоминая о своем бедственном положении. – Если владеешь этими двумя языками…

– Которыми ты не владеешь.

– …в таком случае нужна квалификация. Ее можно получить в университете Вестминстера, и ООН оторвет тебя с руками и ногами.

– Когда? Через четыре года?

– Через шесть.

– А может, я лучше поддержу тебя, пока ты будешь искать работу в своей области? – говорю я, подчеркивая три последних слова. – С твоим послужным списком ты получишь ее уже завтра.

– Нет уж, благодарю, – произносит Тэмсин. – Телевидения с меня хватит. Я и так там слишком засиделась. Я серьезно, Флисс. С тех пор, как окончила университет, я была рабом на галерах. Зачем мне новые кандалы теперь, когда я, наконец, вырвалась на свободу? Хочу пожить в свое удовольствие – гулять по парку, кататься на коньках…

– А как же изучение русского и французского? – спрашиваю я.

Тэмсин лишь отмахивается.

– Для этого будет масса времени. Может, поищу какие-нибудь вечерние курсы, но главным образом хочу… погулять, посмотреть по сторонам, пропитаться атмосферой…

– Ты живешь в Вуд-Грин.

– Ты не против добавить мне на квартирку в Найтсбридже, если вдруг я захочу перебраться в «двушку»?

– Прекрати! – говорю я ей. Похоже, шутка слишком затянулась. – Именно поэтому я и не хочу быть богатой. Не хочу превращаться в скрягу, которая думает, мол, это мое богом данное право иметь больше денег, чем мне нужно, и потому до последнего пенса оставлять их себе. И вот теперь я слушаю твою болтовню и думаю: «С какой стати мне отдавать половину моих потом и кровью заработанных денег ленивой транжире?» Я уже превращаюсь в этого самого скрягу Скруджа, и этом при том, что я еще даже не согласилась на эту работу!

Тэмсин растерянно моргает. Смысл моих слов доходит до нее с трудом. В конечном итоге она заявляет:

– Ты будешь злиться на меня.

– Не исключаю. Катание на коньках может стать последней каплей.

Тэмсин кивает.

– Все нормально. Отлично тебя понимаю. Если хочешь, можешь в лицо называть меня никчемной хапугой – главное, чтобы мне получать мою часть денег. Уж лучше слышать оскорбления от тебя, чем расхваливать себя потенциальным нанимателям, чувствуя себя так, как сейчас, – никчемной и никому не нужной… Ой, о чем это я?

Тэмсин шлепает себя по запястью, затем больно лягает мою ногу.

– Смотри, что ты наделала: твой негативизм полностью сгубил меня.

– Я откажусь от этой работы, Тэм, – говорю я. Она издает стон. – Что означает, что в конце недели я тоже получу приказ об увольнении. Мы можем вместе ходить в Национальную портретную галерею.

Скажи ей правду. Скажи ей, почему ты не можешь заниматься фильмом Лори. Тебе нечего стыдиться.

– Чушь собачья! – Тэмсин стучит кулаком по столу. – Если ты пойдешь туда, я в знак протеста против твоей… глупости отправлюсь в Музей естественной истории. Флисс, люди годами мечтают о том, что произошло с тобой сегодня. Ты обязана согласиться. Даже если ты бросишь меня гнить в канаве, а сама будешь копить бриллианты.

– Я говорю серьезно.

– И я тоже! Подумай, сколько времени тебе придется проводить с Лори, который будет неофициально тебе помогать, ха-ха-ха! – Она заливается смехом. – Даже слепому видно – ты в него по уши влюблена!

– Неправда, – твердо заявляю я. Возможно, это не такая уж и великая ложь. Если я могу перечислить все причины, почему мне не следует любить Лори, а я влюблена в него, – это должно означать, что я его не люблю, во всяком случае, не полностью. Как минимум я наполовину влюблена и наполовину нет. Если я влюблена в него, то как я могу думать, что он – мерзавец, и моя гибель, и мое проклятие?

– Ты часами пялишься в окно на его кабинет, даже когда его там нет, – хихикает Тэмсин. – Даже говорить не хочу о том, что ничего хорошего из этого не выйдет. Впрочем, кое-что хорошее уже вышло – сто сорок тысяч в год, которые мы с тобой будем делить пополам. – Сощурив глаза, она заговорщически улыбается мне, давая понять, что тема денег уже решена. – Ты вознаграждена за свой хороший вкус. Может, Лори и урод, зато он проницательный урод. Он видит, как ты как ненормальная лепечешь что-то невнятное в его присутствии, как будто тебе крышу снесло от похоти. Ты – его идеальная пешка: он публично дистанцируется от фильма и в то же время сохраняет контроль над тем, как он делается.

– А зачем ему дистанцироваться? – спрашиваю я, демонстративно игнорируя все, что только что сказала Тэмсин. Ведь стоит принять ее слова близко к сердцу, как мне придется остаток жизни только и делать, что сдавленно рыдать. – Он одержим своим фильмом.

– На тот случай, если проект накроется, – что вполне может случиться, потому что Сара отказалась от участия в нем.

– Сара?

– Сара Джаггард. О боже! Разве Лори тебе не сказал?

Неожиданно звонит мой телефон. Я щелчком открываю его.

– Алло!

– Это Флисс Бенсон? – спрашивает женский голос.

Отвечаю, что да, это я.

– Это говорит Рей Хайнс.

Мое сердце готово выскочить из груди. Рейчел Хайнс.

У меня возникает странное чувство, как будто этот момент с самого начала должен был произойти и я бессильна что-либо с этим поделать. Вряд ли она знает, насколько это для меня важно и что я чувствую, слыша ее голос.

– Почему Лори Натрасс уходит из «Бинари Стар»? – В ее голосе не слышно злости, он вообще звучит бесстрастно. – Это как-то связано со смертью Хелен Ярдли? Мне думается, что ее убили. Я слышала, как в теленовостях ее смерть назвали «подозрительной».

– Понятия не имею, – резко отвечаю я. – Вам следует задать этот вопрос полиции, а о причине ухода Лори поинтересуйтесь у него самого. Я не имею к этому никакого отношения.

– В самом деле? Мне от Лори пришло электронное письмо. Он пишет, что теперь документальный фильм будете снимать вы.

– Нет, это… недоразумение.

Тэмсин откопала в моей сумочке ручку и пишет на картонной подставке для пива «кто?», затем подталкивает ее ко мне. «Рейчел Хайнс», пишу я под ее вопросом. Она широко разевает рот – так, что мне видны ее гланды, – и пишет на той же картонке: «Разговори ее!!!»

Даже если я этого не хочу?

Я слышала, как две женщины в метро обсуждали Рейчел Хайнс на следующий день после того, как суд ее оправдал. Одна сказала: «Не знаю про других, но эта Хайнс наверняка убила своих детей, я в этом ни капли не сомневаюсь. Она наркоманка и лгунья. Ты в курсе, что она бросила свою крошку, когда той было всего несколько дней от роду? Отсутствовала целых две недели. Да что она за мать такая? Могу поверить в невиновность Хелен Ярдли, но никак не в невиновность этой Хайнс». Я ждала, что ее собеседница выразит несогласие, но та сказала: «Для ребенка было бы лучше, если б она вообще не вернулась». Помню, как подумала тогда, как странно это звучит: «Могу поверить в невиновность Хелен Ярдли». Как будто сначала можно быть виновным в преступлении, а затем вдруг стать невиновным.

– Я звоню вам, потому что уверена: Лори вряд ли сказал вам, что я не хочу иметь с этим фильмом ничего общего. Мне кажется, вы того же мнения.

Ее голос звучит совсем не так, как, по моему мнению, должен звучать голос наркоманки.

– Вы не хотите иметь с этим фильмом ничего общего? – машинально повторяю я.

– Я с самого начала дала Лори ясно понять, что ему придется обойтись без меня. И не понимаю, почему он продолжает посылать мне копии не нужной мне информация. Может, в надежде, что я передумаю, но этого не будет. – Ее голос звучит спокойно, будто все, что она говорит, ей безразлично. Она просто сообщает мне факты.

– Я в той же ситуации, – грубо бросаю я. Я слишком зла на то, как со мной обошлись. Как смеет Лори напускать ее на меня, лишив меня права выбора?

Тэмсин ерзает на своем месте. Ей не терпится узнать, что происходит.

– Лори не принимает «нет» в качестве ответа, – продолжаю я. – Это когда он нисходит до задавания вопросов. В этот раз он этого не сделал. Я понятия не имела, что он разослал вам всем мой телефон. Не знаю также, почему он решил, что я возьмусь довести до конца фильм, не спросив даже, хочу ли я им заниматься.

Тэмсин закатывает глаза и качает головой.

– Что такое? – беззвучно, одними губами спрашиваю я ее. Мне ничуть не стыдно. Это вина Лори, а не моя.

– Почему вы не хотите? – спрашивает Рейчел Хайнс, как будто это самый естественный в мире вопрос.

Я представляю, как даю ей честный ответ. Как бы я себе чувствовала после этого? Испытала бы облегчение от того, что высказала это вслух? Впрочем, неважно, мне все равно не хватит мужества даже попытаться.

– Боюсь показаться грубой, но я не обязана что-то вам объяснять.

– Согласна, – медленно произносит она. – Мои слова могут прозвучать бестактно, но… мы могли бы встретиться?

Встретиться. Я и Рейчел Хайнс?

Она не может знать. Если, конечно… Нет, она никак не может знать.

– Простите? – Я пытаюсь тянуть время. Беру ручку у Тэмсин и пишу: «Она хочет встретиться со мной». Тэмсин яростно кивает.

– Где вы? Я могла бы приехать к вам.

Я смотрю на часы.

– Уже десять.

– И что? Ни вы, ни я еще не спим. Я сейчас в Твикенхэме. А вы?

– В Килберне, – машинально отвечаю я и тотчас мысленно отвешиваю себе пинок. Я не собираюсь принимать Рейчел Хайнс у себя дома. Этого мне не хватало!

– Вообще-то… в данный момент я нахожусь в пабе «Старый герцог Йоркский».

– Я не хожу в пабы. Дайте мне ваш адрес, и я буду у вас через полтора часа. Все будет зависеть от дорожных пробок.

В моей голове мелькают различные «за» и «против». Я не хочу видеть ее у себя в квартире. Я не хочу иметь с ней ничего общего – только узнать, что ей от меня нужно.

– Вам неприятно встречаться у себя дома с той, что когда-то была осуждена за убийство ребенка, – говорит она. – Я вас понимаю. Хорошо, извините, что побеспокоила вас.

– Почему вы хотите встретиться со мной?

– Я отвечу на этот вопрос, да и на все другие, какие у вас есть, только при личной встрече. Мне кажется, так будет справедливо, не так ли?

Я слышу, как отвечаю ей:

– Согласна.

Не веря собственным ушам, я диктую ей свой адрес.

– Мы будем с вами только вдвоем. И никакого Лори.

– И никакого Лори, – соглашаюсь я.

– Увидимся через час, – говорит Рейчел Хайнс. И тогда до меня доходит: это реально, и я напугана.

Через сорок пять минут я уже дома, пытаюсь засунуть в шкаф стойку для сушки вместе с еще не просохшим бельем. Ее обычное место – в ванной, но в эту часть квартиры гостья может заглянуть. Я никак не могу, чтобы она видела мои мокрые трусы и лифчики. В конце концов мне удается запихнуть сушилку в стенной шкаф, но я никак не могу закрыть его дверцы.

Это так важно? Я настолько взвинчена, что у меня путаются мысли. Вряд ли Рейчел Хайнс ворвется в мою спальню.

Испуганный голос в моей голове шепчет: откуда ты знаешь, как она себя поведет?

Я вытаскиваю сушилку из шкафа. Половина белья падает на пол. Даже если Хайнс ничего не увидит, мысль об этом все равно не будет давать мне покоя. Это безумие – засовывать мокрые тряпки в шкаф. Я ведь не собираюсь вести себя, как чокнутая, хотя еще ничего не случилось.

Я вздрагиваю. Ничего не случится, мысленно произношу я. Возьми себя в руки.

Снова развешиваю на сушилке мокрое белье, ставлю ее посередине спальни и закрываю дверь. Затем мчусь на кухню, которую утром оставила в жутком раздрае: тарелки стоят вперемешку с журналами, повсюду хлебные крошки, крышки от бутылок молока, апельсиновая кожура. До отказа набитый черный пакет для мусора следовало вынести несколько дней назад, он протек маслянистой оранжевой лужицей соуса на линолеум пола.

Я смотрю на часы. Почти одиннадцать. Она сказала, что приедет через полтора часа. Значит, может быть здесь уже через минут пять. Чтобы прибраться в кухне, мне нужно по меньшей мере четверть часа. Открываю посудомоечную машину. Та под завязку забита грязной посудой и столовыми приборами. Я чертыхаюсь вслух. Кто сказал, будто посудомоечные машины облегчают жизнь? Да они самые жуткие ублюдки мира бытовой техники! Когда вам нужна чистая чашка или тарелка, вы получаете зловонную пещеру со сталактитами из засохшего карри, с которых капает сок печеных бобов. Когда же вам эта штуковина нужна пустой и готовой к загрузке грязной посудой, в этот момент она уже под завязку забита целым обеденным сервизом, сверкающим и резко пахнущим лимоном.

Я наобум расставляю чистую посуду по полкам и ящикам кухонного гарнитура, при этом отбиваю края у пары и без того щербатых тарелок, а их у меня подавляющее большинство. Даже не ополоснув грязную посуду под краном, как я обычно делаю, я загружаю посудомоечную машину и вытираю стол тряпкой, которая, похоже, грязнее того безобразия, которое я ею вытираю. Я не привыкла заморачиваться по части уборки – аккуратное и населенное бактериями вполне меня устраивает; главное, чтобы выглядело презентабельно для невооруженного глаза.

Я выношу мусор, вытираю маслянистое пятно на полу и возвращаюсь на кухню, чтобы оглядеться. Пару минут кухня кажется мне лучше, чем раньше. Внезапно в голову приходит мысль, я даже не успеваю ее остановить: возможно, мне следует чаще принимать у себя дома убийц.

В гостиной, под аккомпанемент звучных прыжков соседей сверху – что свидетельствует об их готовности вскоре отойти ко сну, – я поднимаю с пола десятка два DVD-дисков, запихиваю их в матерчатую сумку для покупок, а саму сумку прячу за дверь. Я не хочу, чтобы Рейчел Хайнс знала, какие у меня есть DVD-диски или еще что-то обо мне. Бросаю взгляд на книжный стеллаж, занимающий целую нишу в гостиной, ту, что ближе к окну. Я не хочу, чтобы она знала, какие книги я читаю, но в моем доме нет такой большой сумки, в которой поместились бы книги, да и времени, чтобы снимать их с полок, тоже нет. Может, закрыть их чем-то вроде шторки, думаю я, но тотчас же решаю, что у меня разыгралась паранойя. Какая разница, увидит она мои книги или нет?

Я взбиваю подушки на диване и еще одну на кресле, затем снова смотрю на часы. Пять минут двенадцатого. Я раздвигаю шторы, которые задернула, когда вошла в дом, и выглядываю на улицу. Мне видно, как мимо дома проходят мужчина и женщина. Они смеются. Ее каблуки цокают по мостовой. Они проходят мимо. Я едва сдерживаюсь, чтобы не крикнуть им вслед: «Вернитесь!»

Я не хочу остаться одна с Рейчел Хайнс.

В прихожей я сгребаю со столика сваленные кучей письма, счета и прочий бумажный хлам и запихиваю их в ящик кухонного шкафа – тот, который легко выдвигается: он расположен под ящичком для столовых приборов. Я уже готова вернуть ящик на место, когда на глаза мне попадается уголок плотного светлого конверта. Вспоминаю, что утром ушла из дома, так и не просмотрев почту.

Та карточка, что пришла мне на работу, та, что с цифрами, она тоже была в плотном рифленом кремовом конверте. И что? Это ровным счетом ничего не значит. Совпадение, только и всего.

Это письмо также адресовано Флисс Бенсон. И почерк…

Я надрываю конверт. Внутри карточка. На этот раз на ней всего три цифры. Они написаны бисерным почерком в нижней ее части: 2 1 4. Или же это двести четырнадцать? Первые три цифры на той карточке, которую Лори выбросил в мусорницу, были такими же. 2, 1, 4.

Никакой подписи, вообще ничего, что бы указывало на отправителя. Я переворачиваю конверт и встряхиваю его. Ничего. Что же означают эти цифры? Неужели какую-то угрозу? Неужели это должно напугать меня? Кто бы ни был отправитель, он или она знает, где я работаю и где живу…

Не смеши, мысленно приказываю себе, расслабленно опускаю плечи, изгоняя из мышц напряжение, и несколько секунд медленно и размеренно дышу. Никакая это не угроза. Когда кто-то хочет вас запугать, он использует для этого слова, которые всем понятны: сделай то-то и то-то, или я тебя убью. Угрозы – это угрозы, а цифры – это цифры. Это совершенно разные вещи.

Я на мелкие клочки рву и карточку, и конверт и выбрасываю их в мусорницу, решив больше не тратить время на чью-то идиотскую шутку. Возвращаюсь к себе, наливаю большой бокал белого вина и расхаживаю туда-сюда по комнате, каждые три секунды бросая взгляд на часы. Вскоре мне кажется, что мое терпение вот-вот лопнет. Беру телефон и звоню Тэмсин домой. Сразу после второго звонка мне отвечает Джо.

– Она тут все заблевала, – сообщает он мне.

– Могу я с ней поговорить?

– Вообще-то… – В его голосе слышится сомнение. – Если хочешь, можешь послушать, как она опрыскивает унитаз выпитым за вечер джином.

– Со мной все в порядке! – раздается на заднем плане голос Тэмсин; в трубке слышится перебранка, затем голос Джо пропадает. – Не обращай на него внимания. Он любит все усложнять, – добавляет Тэмсин, нарочито четко проговаривая все слова. Так обычно поступают, чтобы доказать, что человек трезв. – Ну и?.. Как все прошло? Что она сказала?

– Она еще не приходила.

– Извини, я тут немного утратила время… чувство времени, – поправляется она. – Я думала, что уже совсем поздно.

– Все верно, уже действительно слишком поздно, чтобы ломиться в дом к незнакомому человеку. Наверное, в ней возобладал голос разума и она решила не приходить.

– Скажи, ты уже… постараюсь произнести это четко… ты проверила свой телефон? Там есть эсэмсмэски? – У нее жутко заплетается язык, отчего во рту каша, но я отлично ее понимаю.

– Проверила. Ничего нет.

– Тогда она приедет.

На моих часах двадцать минут двенадцатого.

– Даже если ехать из Твикенхэма, ей давно уже положено быть у меня.

– Из Твикенхэма? Да это почти в Дорсете. Она могла добираться не один час. Что она делает в Твикенхэме?

– Разве она не там живет?

– Нет. В последний раз, когда я слышала о ней, она вроде бы снимала квартиру в Ноттинг-Хилле, в пяти минутах ходьбы от дома своего бывшего мужа.

О Рейчел Хайнс я знаю лишь то, что она была осуждена, а позднее отбывала срок за убийство двух своих детей. Молодец, Флисс. Встречаешь гостью во всеоружии.

– Ну почему я согласилась?! – издаю я вопль. – Это все ты! Ты, как маньячка, кивала мне, как будто «да» – единственный правильный ответ.

Даже произнося эти слова, я знаю, что это неправда. Я сказала «да», потому что услышала, что проект, возможно, развалится. Если это случится, а Лори будет в «Хаммерхеде», у него не будет рычагов воздействовать на Майю или Раффи. Они в два счета уволят меня, наказав за то, что я посмела возомнить себя креативным директором, хотя я этого не делала, и сэкономят сто сорок тысяч в год. Я согласилась на встречу с Рейчел Хайнс в абсурдной надежде на то, что это каким-то чудесным образом докажет мою незаменимость в глазах начальства «Бинари Стар». При этой мысли мне становится стыдно за себя, хотя я единственная, кто слышал это признание.

Значит ли это, что я хочу заниматься фильмом Лори? Нет. Нет, нет, нет.

– Я ее не впущу, – говорю я. Черт, это лучшая идея из всех, что когда-либо приходили мне в голову.

– Тебе нечего бояться, – заявляет Тэмсин без капли сочувствия.

– Тебе легко говорить. Когда в последний раз к тебе в полночь приходила убийца? – Я не уверена, убивала ли Рейчел Хайнс своих детей, – откуда я могу это знать? – но мне кажется, что будет лучше, если я сделаю вид, что и впрямь так думаю.

– Она больше не считается убийцей, – возражает Тэмсин. Мне тотчас вспоминается женщина, чьи слова я подслушала в вагоне метро: «Могу поверить в невиновность Хелен Ярдли». – Еще до того, как она подала апелляцию и выиграла дело, судья Гейлоу заявила, что в будущем Рей Хайнс вряд ли будет представлять угрозу для общества. В своем заключительном слове Гейлоу заявила, что, хотя убийце полагается пожизненное заключение, по ее мнению, в этом нет необходимости, и даже намекнула, что подобного рода дела вовсе не обязательно должны рассматриваться в уголовных судах. Ее слова вызвали фурор в кругах юристов… Боже, я чувствую себя трезвой. Это все ты.

– Что за судья?

Тэмсин вздыхает.

– Скажи честно, ты читаешь что-то, кроме своих бульварных журнальчиков? Если ты взялась снимать фильм, тебе нужно знакомиться с…

– Я не снимаю фильм. Я запираю дверь и ложусь спать. Завтра утром я первым делом напишу заявление об уходе.

– Давай-давай. И никогда не узнаешь, что тебе хотела поведать Рей Хайнс.

Ну хорошо.

– Одно из ее возражений состояло в том, что в фильме, кроме нее, будут еще две женщины, – говорит Тэмсин. – Теперь, когда Хелен мертва, а Сара отказалась от участия, Рей могла бы стать в нем центральной фигурой. Она и ее случай. Она – самый интересный персонаж из всех трех, хотя когда я как-то раз сказала об этом Лори, он был готов четвертовать меня за подобное предательство. Его любимицей всегда была Хелен.

Хелен как женщина или же ее случай? Я уже готова задать этот вопрос вслух, но вовремя одергиваю себя. Как можно ревновать к той, что потеряла троих детей и почти десять лет провела в тюрьме? Даже если выяснится, что Лори многие годы плакал из-за нее в подушку, ревность – это неприемлемый выбор, во всяком случае, если я хочу и дальше жить в ладу с собой.

Мне слышно, как к дому подъезжает машина. Я еще крепче сжимаю телефон.

– Мне кажется, это она. Я должна идти. – Я беспомощно топчусь перед входной дверью, пытаясь успокоиться. Наконец раздается звонок. Чувствуя, что больше не выдержу, я распахиваю дверь.

Возле моего дома стоит черная машина. Фары включены, мотор работает. Преодолев пять ступенек, я поднимаюсь из моего подвала наверх и выхожу на тротуар. И что же я вижу? «Ягуар»!

По телефону голос Рейчел Хайнс вполне себе звучал как голос владелицы «Ягуара». Интересно, каким боком это сочетается с ее репутацией наркоманки? Может, она завязала с этим делом? А если даже и наркоманка, то отнюдь не опустившая наркоша из грязной квартиры-сквота… Нет, она нюхает дорожки кокаина с зеркальца с платиновой окантовкой. Боже, будь я чуть более зашоренной…

Приклеив к лицу миролюбивую улыбку, я иду к машине. Нет, это не Хайнс. Та бы уже давно из нее вышла.

Неожиданно фары гаснут, а мотор глохнет. Я четко вижу женщину в свете уличного фонаря. Хотя я практически ничего не знаю о ней, она кажется мне старой знакомой. Ее лицо известно всем и каждому, как и лицо Хелен Ярдли. Оно так часто мелькало в теленовостях и в газетах, что большинство британцев узнали бы ее с первого взгляда. Неудивительно, что она отказалась встретиться со мной в пабе.

Удивительно другое – то, что она хочет встретиться со мной.

У нее слегка вытянутое лицо, а черты слишком резкие, иначе она была бы очень даже эффектной. В общем, она из тех дурнушек, которые легко могли стать красавицами, если б не какое-нибудь «но». У Хайнс густые волнистые волосы. Я вновь смотрю на ее лицо. Нет, с такими волосами ей просто положено быть привлекательной. Такие волосы обычно обрамляют лица красивых женщин – хорошо подстриженные, светлые, с золотистым отливом. Ее можно принять за некую важную персону – это видно и по ее глазам, и по манере держаться. В ней нет ничего общего с Хелен Ярдли, чья абсолютная ординарность и теплая улыбка этакой соседки-подружки легко располагала к ней людей. Неудивительно, что как только с Хелен были сняты обвинения, все тотчас поверили в ее невиновность.

Рейчел Хайнс открывает дверцу машины, но не спешит выходить наружу. Я осторожно подхожу к «Ягуару». Она захлопывает дверь. Рокочет мотор. Фары зажигаются снова, слепя мне глаза.

– Что?.. – я пытаюсь спросить, в чем дело, но она отъезжает назад.

Оказавшись напротив меня, останавливается и поворачивается ко мне лицом. Ее взгляд скользит мимо меня к дому. Я оборачиваюсь – вдруг за моей спиной кто-то есть, хотя точно знаю, что там никого нет. Нас будет только двое, разве не так?

Когда же я оборачиваюсь, она уже проехала пол-улицы и набирает скорость. Еще мгновение, и ее нет.

Что я сделала не так?

В кармане начинает трезвонить мобильный.

– Ты не поверишь, – говорю я, уверенная, что это Тэмсин, которой не терпится узнать, что было дальше. – Она была здесь десять секунд назад и только что уехала, ничего не сказав. Даже не вылезла из машины.

– Это я – Рей. Прошу прощения за… за то, что только что произошло.

– Забудьте, – неохотно отвечаю я. Почему считается неприемлемым – если вы приличный человек – сказать «вообще-то, так не делают, пусть даже вы и извинились. И я не намерена вас прощать»? К чему вся эта деликатность, если учесть, с кем я имею дело? – Могу я идти спать?

– Вы должны приехать ко мне, – говорит она.

– Что?

– Не сейчас. Я и так доставила вам кучу неудобств. Назовите время и дату, которые вас устроят.

– Никакого времени и никакой даты, – отвечаю я. – Послушайте, сегодня вечером вы свалились как снег на голову. Я была в пабе. Если вам хочется поговорить с кем-то из «Бинари Стар», позвоните Майе Жак и…

– Я не убивала мою дочь. Или моего сына.

– Простите?

– Я могу сказать, кто это сделал, если вы не против: Венди Уайтхед. Хотя она не…

– Я не хочу ничего слышать, – обрываю я ее, чувствуя, как ухает в груди сердце. – Оставьте меня в покое.

Я крепко нажимаю на кнопку отбоя и выключаю телефон. Дышать я осмеливаюсь лишь через несколько секунд.

Вернувшись к себе, запираю дверь квартиры, выключаю мобильник и стационарный телефон. Через пять минут уже лежу в постели, чувствуя, что вся напряжена и не могу заснуть. Имя Венди Уайтхед беспрестанно крутится в моей голове.

* * *

Из книги «Только любовь» Хелен Ярдли и Гейнор Манди

21 июля 1995 года

Двадцать первого июля, когда пришла полиция, я сразу поняла: на этот раз все будет по-другому, не так, как раньше. Роуэн умер три недели назад, и с тех пор я стала великим знатоком настроения полицейских. Я могла по их лицам определить, в какой день допрос будет жестким, а в какой – человечным, сочувственным.

В числе тех, кто сочувственно относился ко мне, был сержант Джайлс Пруст. Он явно чувствовал себя неловко во время допросов и оставлял бо́льшую часть вопросов своим младшим коллегам. Вопросы следовали один за другим. Было ли у меня счастливое детство? Что это такое – быть в семье средним ребенком? Завидовала ли я когда-нибудь собственным сестрам? Близкие ли у меня отношения с родителями? Подрабатывала ли я бебиситтером, когда была подростком? Любила ли я Моргана? Любила ли я Роуэна? Обрадовалась ли, узнав, что беременна? Мне хотелось крикнуть им: конечно, любила! И если вы сами не видите это своими глазами и не слышите собственными ушами, то какие из вас, черт побери, детективы?!

Мне всегда казалось, что Джайлс Пруст – единственный среди всех полицейских, кто не просто верит в то, что я не убивала моих крошек, но точно это знает, как знали мы с Полом. Он понимал, что никакая я не детоубийца, видел, как сильно я любила моих бесценных мальчишек. И вот он теперь снова у моей двери, с какой-то женщиной. Ее я не знаю, но по выражению его лица сразу поняла: сегодня ничего хорошо ждать не стоит.

– Просто скажите мне, – сказала я, лишь бы все поскорее закончилось.

– Это констебль Урсула Ширер из отдела защиты детей, – произнес сержант Пруст. – Простите меня, Хелен, но я пришел арестовать вас за убийство Моргана и Роуэна Ярдли. У меня нет выбора. Мне очень жаль.

Его сожаление было абсолютно искренним. По его лицу было видно, что ему это ужасно неприятно. Боже, как же в тот момент я ненавидела его начальство! Не из-за себя, из-за него. Неужели никто из них к нему не прислушался? Ведь все это время он наверняка доказывал им, что они травят убитую горем мать, которая не совершила ничего дурного. Я – такая же жертва, как и мои мальчики.

Сколь ужасным ни был для меня момент ареста, я никогда не думаю о нем отдельно от Джайлса Пруста, о том, как он тогда себя чувствовал. Наверняка он чувствовал себя таким же беспомощным, как и я, неспособным убедить начальство посмотреть правде в глаза. Пол постоянно твердил мне, что полицейские все как один настроены против меня. Он не хотел, чтобы я тешила себя наивными иллюзиями – мол, в будущем это лишь усугубит мои страдания.

– Согласен, на вид Пруст приличный человек, но он прежде всего полицейский, не забывай об этом, – не раз увещевал меня муж. – Его сочувствие вполне может оказаться хитрой уловкой. Давай лучше думать, что они все настроены против нас.

Я не соглашалась с Полом, зато хорошо понимала его чувства. Такая позиция придавала ему сил. Сначала он не верил даже самым близким родственникам, нашим родителям, братьям и сестрам. Ему казалось, что они не на нашей стороне.

– Они говорят, что ты не могла этого сделать, – твердил он, – но откуда нам знать, говорят ли они это от души, а не потому, что мы ждем от них таких слов? Что, если у кого-то все-таки имеются сомнения?

До сего дня я убеждена: никто из родственников, моих или Пола, ни на миг не усомнился в моей невиновности. Они все видели меня с Морганом и Роуэном, видели, как я самозабвенно любила моих мальчиков.

Нам сказали, что Пола ни в чем не обвиняют. Ему также разрешили поехать вместе со мной в полицейской машине, что было для меня великим облегчением. Он сидел с одной стороны от меня, сержант Пруст – с другой. Констебль Ширер вела машину, которая везла нас в полицейский участок в Спиллинге. Всю дорогу я рыдала. Еще бы, ведь меня против моей воли увозили из моего любимого дома, где я была так счастлива – сначала с Полом, затем с Полом и Морганом, затем и с Роуэном… Сколько приятных воспоминаний связано с ним!

Как они могут делать это со мной после того, что мне довелось пережить? На миг меня охватила ненависть ко всему миру. Зачем он нужен, этот мир, если он причиняет мне такие страдания! И тут мне на плечо легла чья-то рука, и сержант Пруст произнес: «Хелен, послушайте меня. Я знаю, вы не убивали Моргана и Роуэна. Сейчас дела ваши плохи, но правда в конце концов восторжествует. Если я ее вижу, увидят ее и другие. Даже слепой увидел бы, что вы были хорошей любящей матерью».

Констебль Ширер пробормотала себе под нос что-то язвительное, из чего я заключила, что она не согласна с сержантом Прустом. Возможно, она считала меня виновной, или же Пруст, выразив мне сочувствие, нарушил некие полицейские правила. Впрочем, мне было все равно. Пол улыбался. Он, наконец, убедился, что Джайлс Пруст – наш союзник.

– Спасибо вам, – сказал он. – Для нас с Хелен ваша поддержка очень важна. Правда, Хелен?

Я кивнула. Констебль Ширер вновь пробормотала себе под нос что-то язвительное. Сержант Пруст мог бы промолчать, но вместо этого он сказал: «Если дело дойдет до суда, в чем я сильно сомневаюсь, меня вызовут в качестве свидетеля. Когда я закончу давать показания, присяжные, так же, как и я, ни на миг не усомнятся в вашей невиновности».

– Что вы, черт возьми, себе позволяете? – рявкнула на него констебль Ширер. Мы с Полом вздрогнули, пораженные ее резким тоном, но Джайлс Пруст ничуть не смутился.

– Я поступаю правильно, – ответил он. – Кто-то же должен.

Я поняла, что больше не плачу. Меня как будто омыло волной абсолютного спокойствия. Я перестала волноваться о будущем, о том, что будет со мной. Это было сродни волшебству: я больше не боялась. Прав Джайлс Пруст или нет относительно суда или решения присяжных, это теперь уже не имело никакого значения.

Главным было другое, думала я, глядя в окно полицейской машины на мелькавшие за стеклом почтовые ящики, деревья и магазинные витрины: я люблю этот мир, который всего минуту назад ненавидела. Я ощущала себя частью чего-то хорошего, цельного и светлого, частью чего были также Пол и Пруст, Морган и Роуэн. Было очень трудно объяснить, так как это сильнее всяких слов.

В тот день, когда мы ехали в полицейский участок, я еще не знала, как скверно все сложится для меня и Пола, сколько страданий ждет нас впереди. Но даже когда судьба обрушивала на нас удар за ударом, когда мое настроение было почти на нуле и мне казалось, что никакой надежды нет, это ощущение покоя, нахлынувшее на меня тогда, в день моего ареста, в те минуты, когда я находилась в полицейском автомобиле, никогда не покидало меня, пусть даже в иные моменты мне стоило немалых усилий вновь обнаружить его внутри себя. Эта же позитивная энергия подстегивала меня в работе, которую я делала от имени других женщин, оказавшихся в той же ситуации, что и я. Она же была движущей силой моего участия в СНРО. В тот день сержант Пруст преподал мне важный урок: всегда можно, причем легко, подарить кому-то надежду и веру, даже если человека этого душит отчаяние.

12 сентября 1996 года

Контактный центр был ужасным бездушным местом. Уродливый серый одноэтажный панельный дом, он казался пустынным и заброшенным посреди просторной и практически пустой автостоянки. Я прониклась к нему отвращением с первого же взгляда. В нем было мало окон, а те, что имелись, были совсем крошечными.

– Такое здание должно хранить в себе массу неприятных тайн, – сказала я Полу.

Он отлично понял, что имела в виду. Я содрогнулась и добавила:

– Я не могу. Просто не могу. Не могу войти туда.

Он сказал мне, что я должна, потому что там внутри Пейдж.

Мне больше всего на свете хотелось увидеть ее, но я боялась той радости, которую испытаю, как только мы окажемся вместе. Ведь я знала: социальные работники отнимут ее у меня. Если я по будним дням приезжаю сюда на два часа, о чем договорились Нэд и Джиллиан, это означало, что мне нужно мириться с тем, что социальные работники пять раз в неделю забирают у меня Пейдж – вплоть до дня суда, и кто знает, что будет после этого?

Даже если меня оправдают, в чем продолжал заверять меня Джайлс Пруст, Пейдж нам с Полом все равно вряд ли вернут. Нэд объяснил мне разницу между бременем доказательства в уголовном деле, когда вина должна быть доказана вне каких-либо сомнений, и судами, которые отнимают детей у родителей за закрытыми дверями и под завесой секретности. В семейном суде судье достаточно решить, что ребенку будет лучше без родителей на основании баланса вероятностей, что означает, что никто ничего не должен доказывать. Достаточно того, чтобы кто-то, кто не отличит меня от Адама и Евы, решил, что, возможно, я – убийца. И все, теперь у меня можно отнять дочь.

– Первый раз в жизни слышу о чем-то столь жестоком и несправедливом, – сказала я Нэду. – Лишиться Пейдж – я этого не переживу. А что будет, если я попаду в тюрьму и Пол потеряет и меня, и ее?

Нэд посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

– Не стану обманывать тебя, Хелен, такое вполне возможно.

– Отвези меня домой, – сказала я Полу, пока мы с ним сидели в машине на автостоянке у контактного центра. – Я уже пережила три ужасные потери и не выдержу еще одну.

Так плохо мне тогда было.

Пейдж была жива и здорова, но я потеряла свою малышку. Ее вырвали у меня из рук через час после того, как она появилась на свет, и поместили под опеку.

– Я не могу терять мою дочь снова и снова, каждый день этой недели, и следующей, и еще бог знает как долго. Я не позволю им так поступить со мной или с ней. – До этого момента я была робкой и покладистой, но толку от этого был ноль. Пусть видят, что они на самом деле творят: лишают ребенка матери. С какой стати мне идти у них на поводу? Почему я должна доставлять каким-то чиновникам радость от того, что они-де позволяют мне «контактировать» с дочерью? Они и так раздирают на части то, что осталось от моей семьи. Пора, чтобы они поняли это.

Поездка обратно до Бенгео-стрит была самой ужасной в моей жизни. Мы с Полом за это время не сказали друг другу ни слова. Дома мы заварили горячий крепкий чай.

– Тебе нужно вернуться туда, – сказала я ему. – Что бы ни случилось со мной, сделай все для того, чтобы они оставили тебе Пейдж. Тебе придется лгать, но оно того стоит. – Пол спросил у меня, что я хочу этим сказать, и я ему объяснила: – Сделай вид, будто не веришь мне. Веди себя так, будто ты не меньше, чем социальные работники, боишься оставлять меня одну с Пейдж. Убеди их, что если они оставят ее тебе, ты гарантируешь, что она никогда не окажется наедине со мной.

Любые слова бессильны выразить то, как жутко я себя чувствовала, говоря это Полу. Он был моей главной опорой и непоколебимо стоял рядом со мной во время всех моих мучительных испытаний. Его преданность была для меня самой сильной поддержкой, и вот теперь я просила его притвориться, будто он кто-то другой: предатель-муж, а не смелый и прекрасный мужчина, каким был на самом деле. Но я знала: это единственно правильное решение. Главное – не допустить, чтобы эти садисты, социальные работники, отдали Пейдж в другую семью.

Когда я потеряла сначала Моргана, а затем и Роуэна, я думала, что ничего хуже со мной уже не может случиться; но оказалось, что потерять Пейдж – еще хуже. Ведь тогда это будет чья-то вина. Несправедливость убьет меня. Я опасалась, что то же самое случится и с Полом, как бы мелодраматически это ни звучало.

– Пожалуйста! – взмолилась я. – Возвращайся туда и проведай Пейдж. Позвони им прямо сейчас и скажи, что приедешь.

– Нет, – возразил Пол. – Я не стану никому лгать. И ты тоже. Нам от этого будет только хуже. Мы боремся добром против зла, правдой против лжи, и мы победим. Сержант Пруст говорит, что мы выиграем суд, и я ему верю.

– Нэд и Гиллиан считают, что мы можем и проиграть, – напомнила я ему, и на глаза мне навернулись слезы. – И даже если уголовный суд признает меня невиновной, семейный суд найдет, к чему придраться.

– Замолчи! – не сдержался Пол. – Не хочу даже слышать это!

Муж впервые после того, как с нами случилась беда, повысил на меня голос. Мне стыдно в этом признаваться, но я не удержалась и тоже ответила ему на повышенных тонах, дав выход накопившему гневу и отчаянию. Мы с ним кричали друг на друга минут десять, но тут раздался звонок в дверь.

Я бросилась в объятия Джайлса Пруста. Должно быть, я не на шутку напугала беднягу. Я орала на него, требуя, чтобы он помог мне убедить Пола образумиться.

– Образумиться нужно вам, Хелен, и побыстрее, – строго ответил он. – Почему вы не в контактном центре? Вам сейчас полагается быть там, но мне только что позвонили и сказали, что вы не приехали.

Я постаралась ему все доходчиво объяснить.

– Внимательно выслушайте меня, Хелен, – произнес он. – Как бы тяжело вам ни было, вы должны проводить с Пейдж как можно больше времени. Не пропускайте ни одной встречи, иначе это повернут против вас. Я понимаю, чего вы боитесь. Но вы же не хотите накликать на себя худшее, дав им в руки все козыри? Как, по-вашему, это выглядит, если вы отказываетесь проводить с ребенком даже те несколько часов, которые вам разрешены?

– Пожалуйста, прислушайся к нему, Хелен, – тихо произнес Пол. – Мы не знаем, чего нам ждать, но если ты будешь вести себя так, как он говорит, мы хотя бы будем знать, что сделали все что могли: не опустились до лжи и не отказались от борьбы. Как бы ни сложились обстоятельства, лет через десять-двадцать мы сможем с гордостью оглянуться в прошлое.

Разве могла я устоять перед доводами двух мужчин, выступивших против меня единым фронтом? Они были так мудры, верны и сильны, а я такая недостойная, трусиха и паникерша…

Джайлс Пруст отвез нас с Полом обратно в контактный центр.

Мы пропустили бо́льшую часть отведенного нам для общения с дочерью времени, но оставалось еще полчаса. Начальнице контактов на вид было лет двадцать. Я никогда не забуду ее имя: Лия Гулд. «Ей куда больше подошло бы имя Лия Гул»[6], – позднее сказала я Полу.

Она отказалась ждать в коридоре и наблюдать за нами в окошко, хотя Пруст едва ли не на коленях умолял ее дать нам хотя бы немного уединения. Нет, она настояла на том, что останется вместе с нами в крошечной комнатушке с кричаще-яркими стенами, которые буквально сочились страданиями бесчисленных семей, насильно разлученных бездушно улыбающимися надзирателями. По крайней мере, так мне в тот момент показалось.

Но как только Лия Гулд бережно вручила мне в руки Пейдж, как мое горе тотчас было забыло, пусть даже на время. Новорожденный ребенок – это такое счастье! Невозможно оставаться равнодушным к крохотному существу, наполняющему вас надеждой и радостью. Я тотчас прониклась невыразимой нежностью к моей красавице. Мы с Полом прижимали Пейдж к себе, осыпали ее поцелуями. Через несколько минут личико нашей малышки было мокрым – так мы ее зацеловали!

«Никто не заберет ее у нас, – подумала я. – Это было бы безумием, учитывая, как сильно мы ее любим. Это должно быть очевидно даже таким сухарям, как Лия Гулд».

В те мгновения я твердо верила: у нас будет общее будущее. Власти здраво посмотрят на нашу ситуацию и вернут нам дочь.

Я не могу сказать, что же случилось дальше. Знаю лишь одно: это был один из непонятных эпизодов моей жизни. Неожиданно передо мной возникла Лия Гулд.

– Хелен, отдайте мне ребенка! – произнесла она. – Пожалуйста, отдайте мне Пейдж. Прошу вас.

Сбитая с толку, я сделала, как мне было велено. Странно, наше время еще не истекло, мы пробыли в комнате всего несколько минут. По лицам Пола и сержанта Пруста, было видно, что они тоже в растерянности.

Лия Гулд буквально выбежала из комнаты, с Пейдж на руках.

– Что я сделала не так? – спросила я и расплакалась. Ни Пол, ни Джайлс Пруст не смогли ответить на мой вопрос. Я посмотрела на часы. С дочерью я провела всего восемь минут.

Эпизод этот обрел смысл позднее, когда от Нэда и Гиллиан я узнала, что Лия Гулд изъявила желание выступить в суде в качестве свидетеля по моему делу. По ее словам, я якобы пыталась задушить Пейдж прямо у нее на глазах, притворившись, будто крепко обнимаю дочь. Помню, что, услышав эти слова, я рассмеялась.

– Пусть говорит все что хочет, – сказала я Нэду и Гиллиан. – В тот момент Пол и Джайлс Пруст находились в одной комнате со мной. Никто из присяжных не поверит, что они не заметили попытки убийства, происходившей прямо у них на глазах! Господи, ведь один из них – сержант полиции!

Возможно, я была наивна. Возможно, будь показания Лии Гулд единственным «доказательством», имевшимся у стороны обвинения, я бы вышла на свободу и нам с Полом разрешили бы оставить дочь у себя. Но, хотя я еще этого не знала, вопиющая ложь Лии Гулд вскоре прозвучит пугающе убедительно, подкрепленная весомым мнением человека куда более зрелого, умеющего четко выражать свои мысли и высокоуважаемого. Этого человека присяжные восприняли вполне серьезно. Сейчас, оглядываясь в прошлое, мне трудно поверить, что было такое время, когда я ничего не слышала о докторе Джудит Даффи – той, что впоследствии сыграла роковую роль в моей жизни.

Глава 4

Четверг, 8 октября 2009 года

Первым раздражителем стала Чарли, вошедшая в кухню. Ее кухню. Последние полгода Саймон жил с ней в ее квартире. Бо́льшую часть времени его это вполне устраивало, хотя исключения из этого правила происходили достаточно часто, чтобы убедить его в том, что он еще не готов выставить свой собственный дом на продажу. Вторым раздражителем стали ее зевки. Никто – если он проспал несколько часов – не имеет права зевать.

– Почему ты не растолкал меня, когда проснулся? – спросила она. – Ты ведь мой будильник.

– Я не просыпался. Я не ложился спать.

Он знал, что Чарли смотрит на него. Затем ее взгляд переместился на книгу, лежавшую перед ним на столе.

– А, ты читаешь домашнее задание – жалостную книжонку Хелен Ярдли… А где прустовы желтые закладки?

Саймон ничего не ответил. Он еще вчера вечером сказал ей, что скорее отпилит себе голову, чем станет читать экземпляр, который всучил ему Снеговик. Наверное, это у женщин в крови – вынуждать вас раз двадцать подряд отвечать на один и тот же вопрос? Мать Саймона делала то же самое с его отцом. Обе бабушки точно так же обходились с его дедами. Удручающая мысль.

– Не может быть, что это тот самый экземпляр, который ты вчера заказал на «Амазоне»…

– «Слово», – резко произнес он. Односложный ответ, по форме и по содержанию. «Слово на улице» – так назывался независимый книжный магазин в центре города, гораздо менее пафосный, нежели предполагало его название. За место в его витрине соревновались книги по местной истории, садоводству и кулинарии. Саймону он нравился потому, что в нем не было кафе. Он не одобрял книжных магазинов, торгующих кофе и пирожными.

– Вчера вечером там было мероприятие. Я на всякий случай заглянул туда по пути домой. У них была эта книжка, и я, чтобы слегка ускорить это дело, решил ее купить и прочесть за ночь. – Почувствовав, как его правая пятка постукивает по полу кухни, Саймон приказал себе успокоиться.

– Охохо, – беспечно произнесла Чарли. – Выходит, когда придет заказанный по «Амазону» экземпляр, у тебя будет сразу три книжки. Скажи, ту, что дал тебе Снеговик, ты, часом, не сунул в измельчитель?

Еще как сунул бы, если б был уверен, что Пруст не застукает его за этим занятием!

– Если она еще у тебя, я бы охотно глянула на нее.

Саймон кивком указал на стол.

– Вот она, если ты хочешь ее почитать.

– Хотелось бы взглянуть на те отрывки, которые Пруст пометил для тебя закладками. Поверить не могу, что он до этого снизошел! Ведь его «эго» не знает границ.

– Это абзацы, где упоминается он, – спокойно произнес Саймон. – Как будто только они во всей книге имеют значение. В глазах Ярдли он был Мартином Лютером Кингом, далай-ламой и Иисусом Христом в одном лице.

– Что? – оторопела Чарли, беря в руки «Только любовь». – Здесь сказано что-то противоположное?

– Нет. Она считала его своим другом.

– В таком случае она как минимум плохо разбирается в людях… Как ты думаешь, она действительно убила своих детей?

– Почему ты спрашиваешь? Потому, что она хвалила Пруста?

– Нет, потому что ее за их убийство посадили в тюрьму, – ответила Чарли с подчеркнутым терпением.

– Мне было велено выискивать людей вроде тебя. Снеговику нужны имена. Имена инакомыслящих. Имена изменников.

Чарли наполнила чайник водой.

– Могу я сказать что-то такое, что ты не истолкуешь превратно? А если я в то же самое время заварю для тебя чашку чая?

– Говори что хочешь. Я восприму все как надо.

– Звучит многообещающе. У меня словно камень с души свалился… Ну, хорошо. Мне кажется, что тобой овладевает некая опасная навязчивая идея. Точнее, уже овладела.

Саймон удивленно посмотрел на нее.

– Это потому что я всю ночь не ложился спать? Я не мог заснуть. Хелен Ярдли для меня не важнее, чем все прочие…

– Я говорю о Прусте, – осторожно возразила Чарли. – Ты одержим ненавистью к нему. Ты лишь потому не ложился спать и всю ночь напролет читал книгу, так как знал: в ней что-то говорится о нем.

Саймон отвернулся. Заявление Чарли о том, что у него-де пунктик в отношении Пруста, показалось ему смехотворным.

– Я впервые имею дело с убийцей, которая написала книгу, – сказал он. – Чем раньше я ее прочту, тем скорее пойму, может ли она каким-то образом помочь мне.

– Тогда почему было не почитать экземпляр, который тебе дал Пруст? Вместо этого ты потащился в «Слово», а это, признайся, изрядный крюк. Ты же не поленился этот крюк сделать, чтобы зайти в книжный магазин, который уже мог быть закрыт или в нем могло не быть этой книги…

– Он был открыт, и книга там была, – сказал Саймон и шагнул мимо Чарли в коридор. – Забудь про чай. Мне нужно умыться и идти на работу. Не хочу попусту тратить время на разговоры о том, чего не было.

– Но если бы «Слово» оказалось закрыто? – крикнула ему вслед Чарли. Снова эти бессмысленные гипотезы. – Ты бы вернулся на работу, чтобы взять экземпляр, что тебе дал Пруст?

Саймон не удостоил ее ответом. В его мире, если ты окликнул кого-то издалека, задавая вопрос, и не получил ответа, то лучше махнуть на это дело рукой; в лучшем случае подождать, когда подвернется удобный момент, и повторить попытку. Но не в мире Чарли.

Саймон услышал на лестнице ее шаги.

– Если ты не можешь заставить себя читать нужную тебе книгу лишь потому, что это он ее тебе дал, то у тебя точно проблема.

– Она считала его своим другом, – повторил Саймон, глядя в зеркало для бритья на свое измученное лицо. Зеркало купила для него Чарли и криво повесила на стене ванной.

– И что из этого?

Она права. Если он не согласен с мертвой женщиной, то он ничем не лучше Пруста и уже ступил на тропу тирании.

– Наверное, каждый человек имеет право на свое мнение, – наконец ответил Саймон.

Возможно, кто-то из коллег далай-ламы счел бы его заносчивым засранцем. Вот только есть ли у людей в шафранных одеждах коллеги? А если да, то как их называют?

– Какая часть твоего времени уходит на ненависть к нему? – поинтересовалась Чарли. – Восемьдесят процентов? Девяносто? Или тебе мало того, что ты работаешь вместе с ним? И теперь хочешь, чтобы он полностью завладел твоими мыслями?

– Нет, это я предоставлю тебе. Довольна?

– Была бы довольна, если б ты так и думал. Я тотчас позвонила бы в тот пятизвездочный отель в Малайзии.

– Только не заводи снова эту песню о медовом месяце. Мы ведь договорились…

Саймон знал, что ведет себя некрасиво. Не желая уступать, он не дал возможности Чарли высказать ее мнение, а потом попытался представить все таким образом, будто это было их общее решение.

Как это там сказал Снеговик? Я знаю, что могу рассчитывать на вашу поддержку.

Саймон с ужасом думал про их с Чарли медовый месяц. До июля остается всего девять месяцев, и он все ближе и ближе. Саймон боялся, что облажается как мужчина, и тогда Чарли проникнется к нему отвращением. Единственный способ положить конец этим страхам – как можно скорее рассказать о собственной несостоятельности.

Он почистил зубы, побрызгал на лицо холодной водой и спустился вниз.

– Саймон?

– Что?

– Убийство Хелен Ярдли связано с Хелен Ярдли, а не с Прустом, – сказала Чарли. – Ты не найдешь правильный ответ, если задаешь неправильный вопрос.

* * *

Пруст поднялся с кресла, чтобы открыть Саймону дверь. Такого еще отродясь не бывало.

– Слушаю вас, Уотерхаус.

– Я прочел книгу. – Именно поэтому я здесь, даю тебе еще один шанс проявить благоразумие, вместо того чтобы пожаловаться на тебя в отдел кадров. Впрочем, это не был реальный шанс. Саймон не мог притворяться, будто в этом было нечто великодушное. Он просто хотел доказать, что Хелен Ярдли ошибалась.

Но как можно быть таким наивным? Разве он недостаточно хорошо изучил Пруста, проработав бок о бок с ним много лет?

– Жаль, Уотерхаус, что вы не были знакомы с Хелен Ярдли. Вы могли бы многому у нее научиться. Она пробуждала в людях самые лучшие качества.

– Что же она потом с ними делала? – язвительно спросил Саймон. – Зарывала где-нибудь в землю и оставляла подсказки?

Черт, неужели он это сказал? Странно, что после этого его пинком не вышибли из комнаты.

– Что это? – спросил Пруст, кивком указав на лист бумаги в руках у Саймона. Интересно, подумал тот, он лишь затем сдержался и подавил гнев, чтобы отказать младшему коллеге в чувстве превосходства?

– Мне кажется, сэр, есть вещи, которыми мы пренебрегаем. Я тут составил список имен тех, с кем, по-моему, нужно поговорить. Это те, кто был заинтересован в том, чтобы Хелен Ярдли признали виновной, и другие, те, которые…

– Она была невиновна.

– Есть люди, которые вынуждены цепляться за мысль, что она якобы невиновна, – нейтральным тоном произнес Саймон. – И есть другие, которым нужно цепляться за мысль, что на ее совести убийство, ибо в противном случае их собственная совесть не даст им покоя. Одиннадцать присяжных, которые признали ее виновной, адвокаты со стороны обвинения, социальные работники, которые…

– Доктор Джудит Даффи, – прочитал вслух Снеговик, выхватив листок из рук у Саймона. – Даже мне, работающему в полиции, не доводилось встречать таких насквозь злобных созданий, но эта женщина… – Он нахмурился. – Кто эти остальные? Узнаю всего нескольких: семья Браунли, судья Уилсон… Уотерхаус, надеюсь, вы не считаете, что Хелен Ярдли мог убить кто-то из судей?

– Нет, сэр, конечно нет. Я вставил его имя лишь для полноты списка.

– Чуть больше полноты, и это будет целая телефонная книга!

– Судья Уилсон сыграл ключевую роль в судьбе Хелен Ярдли. Это он отправил ее в тюрьму. Так же как и одиннадцать присяжных, чьи имена я включил в список. Любой из них мог отреагировать скверно, когда с нее сняли обвинения. Я подумал… ведь кто-то мог отреагировать чересчур скверно.

Саймону не хотелось употреблять слово «отомстить».

– Поэтому я и включил в список Сару Джаггард и Рейчел Хайнс. Вдруг тот, кто считает, что Ярдли ускользнула от правосудия, подумает то же самое о Джаггард и Хайнс? Нужно поговорить с обеими, узнать, не беспокоил ли их кто-то или даже не угрожал. И вообще, не замечали ли они чего-то необычного.

– Так как все-таки, Уотерхаус? Это список тех, кто заинтересован в том, чтобы Хелен Ярдли считалась виновной, или это нечто совершенно иное? – Пруст брезгливо зажал лист бумаги большим и указательным пальцами, как будто ему было противно прикасаться к нему. – Лично мне кажется, Сара Джаггард и Рейчел Хайнс заинтересованы в ее невиновности, так как сами стали жертвами неправосудного решения, Хелен же боролась за справедливость и от их имени тоже.

Хелен. Хелен и ее друг Джайлс.

– Сару Джаггард оправдали, – напомнил Прусту Саймон.

Тот смерил его колючим взглядом.

– То есть, по-вашему, обвинить женщину в убийстве, когда она всего лишь присматривала за ребенком подруги, это торжество правосудия? Тогда мне вас жаль.

Насколько Саймону было известно, Снеговик в глаза не видел Сару Джаггард. Интересно, эта вспышка ярости по поводу Хелен автоматически распространялась на всех женщин, как и она, обвиненных в детоубийстве? Или это уверенность Ярдли в невиновности Сары Джаггард убедила и его тоже? Будь Пруст нормальным человеком, с которым можно нормально общаться, Саймон наверняка задал бы ему эти вопросы.

– Вы правы, не все люди из этого списка кровно заинтересованы в виновности Хелен Ярдли. Тем не менее мы должны поговорить со всеми.

– Судья Гейлоу назначила Рейчел Хайнс два пожизненных срока за убийство, – ответил Пруст. – Она не имеет никакого отношения к Хелен Ярдли. Почему ее имя стоит в вашем списке?

– Вы же сами сказали: между делами Ярдли и Хайнс поразительное сходство. Навязчивые мысли легко могут распространяться дальше. Вряд ли судья Гейлоу застрелила Хелен, но…

– Она – даже меньшая кандидатура на роль убийцы, чем судья Уилсон, если такое возможно, – с раздражением произнес Пруст.

– Я также включил в список имена двенадцати присяжных, признавших Рейчел Хайнс виновной, – продолжил Саймон. – В отличие от судей Высокого суда, присяжным может стать любой. Разве невозможно такое, что один из присяжных, обрекших Хелен Ярдли на девять лет заключения и все эти годы считавший себя этаким героем, который своим решением упрятал за решетку детоубийцу, слегка свихнулся, когда услышал, что ее признали невиновной? Девять лет, сэр. – Саймон позволил себе роскошь говорить так, как если бы Пруст его действительно слушал. – Подумайте сами, как нелегко изменить эту историю спустя столько лет! Ту самую историю, которую вы постоянно рассказывали всем своим знакомым о том, кто вы и что вы сделали. Спустя девять лет это – суть вашего представления о самом себе. Пожалуй, это все, что я хочу сказать, – добавил он на всякий случай.

Пруст вздохнул:

– Наверное, я зря спрашиваю, но скажите, почему в вашем списке стоят присяжные по делу Рейчел Хайнс? Вы думаете, что один из них мог застрелить Хелен Ярдли? Но если следовать вашей логике, разве не более вероятно то, что такой человек попытался бы убить Рейчел Хайнс?

Саймон ничего не ответил.

– Я умею читать ваши мысли, Уотерхаус. Всегда это умел. Сказать, о чем вы сейчас думаете? Этот одержимый убийца, если он обнаружится в списке присяжных по делу Хайнс, мог убить Хелен Ярдли потому, что та содействовала освобождению Рейчел Хайнс. Или же он мог распространить свое возмездие на всех трех женщин и задумал покарать их всех, а также судей, которые сняли с них обвинения в убийстве. Возможно, наш убийца – это присяжный по делу Рейчел Хайнс, который не захотел начинать именно с нее, так как это выглядело бы слишком очевидно. Как вам моя версия?

Саймона бросило в жар.

– Думаю, мы должны показать всем людям из списка карточку с шестнадцатью цифрами, найденную на теле Хелен Ярдли, и спросить у них, что, по их мнению, это значит, – сказал он. – Этот случай не укладывается в привычную схему «или, или»: неизвестный убийца или кто-то из близкого окружения жертвы. Большинство людей в этом списке не знали Хелен Ярдли лично, но и случайными людьми их тоже назвать нельзя. Они играли важную роль в ее жизни, так же как и она – в их.

– Например, Лори Натрасс. – Пруст ткнул пальцем в лист. – Его уже допросили и взяли отпечатки пальцев. Обычно вы более внимательны, Уотерхаус. Да, вы упрямы, вы вбиваете себе в голову черт знает что, но вы внимательны.

– Я хотел бы еще раз сам поговорить с Натрассом. Интересно было бы спросить у него про эти шестнадцать цифр, а также про то, не угрожал ли ему кто-то из тех, с кем он имел дело по линии СНРО, или же кто-то вел себя необычно. Что угодно, что доставляло ему дискомфорт.

– Например? – уточнил Пруст, отодвигая кресло от стола. – Гвоздь в диване? Чирей на ягодице?

Саймон упрямо стоял на своем и даже не поморщился.

– Эти цифры что-то явно означают, – гнул он свою линию. – Я не психолог-профайлер, но я твердо уверен в одном: они означают, что преступник будет убивать снова.

– Предупреждаю вас, Уотерхаус…

– Он и в следующий раз оставит точно такую же карточку – или с теми же цифрами, или с другими. В любом случае за этим что-то стоит. Хелен Ярдли и Лори Натрасс многое значили для немалого числа людей. Вполне возможно, что тот, кто убил ее, может выбрать следующей жертвой Лори. Давайте я допрошу Натрасса, Сару Джаггард и Рейчел Хайнс. И если никто из них не поможет нам продвинуться в расследовании, если им в последнее время никто не угрожал, если шестнадцать цифр ни для кого из них ничего не значат, – мы просто забудем про остальные имена из этого списка и вернемся к версии о постороннем убийце.

– А если на прошлой неделе на Сару Джаггард на улице наорал какой-то пьянчуга, то что тогда? – внезапно проревел Пруст. – Мы проверим судью Гейлоу на пороховой след? Где тут связь? Где логика?

– Сэр, я пытаюсь ее увидеть.

– Тогда пытайтесь, пытайтесь и еще раз пытайтесь, Уотерхаус! – Инспектор выкинул вперед руку, как будто хотел что-то схватить, затем сжал пальцы в кулак и пару секунд тупо смотрел на него. Ее больше нет, болван. Даже Снеговик не может разбить кружку дважды.

– В вашем списке есть один человек, к которому применима ваша версия о мщении, – произнес Пруст с наигранной усталостью. – Джудит Даффи. Она сделала целью своего существования рушить жизнь невинным женщинам. Здесь пахнет такой одержимостью… такой утратой всяких связей с реальностью, что дает нам пищу для размышлений, сколь бы высоким профессионалом она ни была, что раньше, что сейчас. И наша главная задача – исключить ее из этого списка. – Пруст потер лоб. – По правде говоря, мне отвратительно даже ее имя. Думаете, меня не задевает вся эта история? Еще как! Я такой же человек, как и вы, Уотерхаус. Вы прочли книгу Хелен Ярдли. Поставьте себя на мое место, если сможете.

Саймон уставился в пол. Он был не настолько глуп, чтобы принять обвинение в бесчувственности за доверие.

– В книге говорится далеко не все, – продолжил Пруст. – Я мог бы и сам написать книгу. Я был в больнице, когда Хелен и Пол дали согласие на то, чтобы Роуэна отключили от системы жизнеобеспечения. Вы этого не знали? Мозг малыша был мертв. Для него уже ничего нельзя было сделать, вообще ничего. Вы знаете, что я там делал?

Мне наплевать. Расскажи кому-то другому, кто не скажет, что ненавидит тебя до судорог.

– Меня отправили туда забрать обоих Ярдли и привезти их на допрос. Это был приказ Бэрроу. Нам позвонила медсестра из детского отделения, через час после того, как они привезли Роуэна, и обвинила Хелен в покушении на убийство ребенка. Роуэн перестал дышать, причем не в первый раз за свою короткую жизнь. Когда малыша положили в больничную палату, его показатель по шкале комы Глазго равнялся пяти. Ему поставили капельницу и подняли этот показатель до четырнадцати. – Пруст посмотрел на Саймона так, как будто внезапно вспомнил о его присутствии. – Пятнадцать – это норма. Какое-то время казалось, что все будет в порядке, но затем состояние ребенка резко ухудшилось. Хелен и Пола даже не было в палате, когда показатель комы снова начал падать. Хелен была в отчаянии, и Полу пришлось ее вывести. Ее даже не было в палате, – медленно повторил он. – Если это не ставит под сомнение ее виновность, я хотел бы знать, что тогда?

– У медсестры были какие-либо доказательства того, что Хелен пыталась убить сына? – спросил Саймон. Единственный способ не сорваться заключался в том, чтобы, заполняя лакуны в этой истории, вместо Снеговика сосредоточить внимание на обоих Ярдли. Он не изливает душу, он просто встраивает тебя в контекст. Расслабься.

– В больнице хорошо знали Хелен и Пола, – добавил Пруст.

– Сначала у Моргана, а затем у Роуэна было несколько случаев очевидной угрозы жизни. У обоих мальчиков время от времени по непонятным причинам, которые никто не мог объяснить, приостанавливалось дыхание. Некий врожденный биологический порок, я полагаю, – самое убедительное объяснение, но оно не пришло в голову этой паникерше, которая позвонила в полицию. Она звонила дважды, во второй раз через несколько часов после первого звонка. Анонимно – не сомневаюсь, что ей было стыдно за свое позорное поведение. Ей не давало покоя, что мы не стали обращать внимания на ее первую попытку клеветы.

Всякий раз, когда Саймон слышал фразу «не сомневаюсь», его самого тотчас охватывали сомнения. Разве не могло состояние ребенка резко ухудшиться в результате травмы, ранее нанесенной одним из родителей, даже если этого родителя не было с ним рядом, когда такое ухудшение произошло? Он хотел спросить, было ли у Моргана и Роуэна Ярдли что-то еще, помимо очевидных признаков угрозы жизни, что дало бы больничному персоналу основание заподозрить их мать. Но вместо этого он сказал:

– Об этом должны знать все, кто расследуют это убийство. – Отчаянная попытка заблокировать откровения шефа. Он был не в состоянии дальше слушать истории Пруста, которые тот вряд ли стал бы рассказывать Сэму Комботекре, Селлерсу или Гиббсу. – В свободное от работы время все должны ознакомиться с предысторией случившегося: суд над Хелен Ярдли, апелляция…

– Нет, – сказал Пруст и встал. – Не стоит; пока нет причин полагать, что ее смерть как-то связана со всем этим. С тем же успехом это может быть связано с ее внешностью, а не с годами, проведенными в тюрьме. Джудит Даффи, Сара Джаггард, Рейчел Хайнс, Лори Натрасс – поговорите с этими четырьмя людьми, но больше ни с кем из вашего списка пока не встречайтесь. Если мы можем избежать проверки судей Элизабет Гейлоу и Денниса Уилсона на предмет порохового следа, то давайте воздержимся от нее. Ладно, пусть это будут шесть человек. Добавьте еще двоих – допросите Грейс и Себастьяна Браунли.

Мне пока ни разу не встречался присяжный, одержимый судебным слушанием, в котором он принимал участие тринадцать лет назад, но как вам параноидальные приемные родители, опасающиеся, что когда-нибудь их дочь захочет ближе познакомиться со своей биологической матерью, причем эта мать не кто иная, как достойная восхищения Хелен Ярдли?

Пруст кивнул. Похоже, он принял решение.

«На каком этапе он решил, что она невиновна? – задумался Саймон. – В первый раз, когда лично познакомился с ней? Или даже раньше?»

Была ли его неизменная поддержка Ярдли разновидностью упрямства, чем-то вроде неприличного жеста в лицо суперинтенданту Бэрроу, уверенному в ее виновности? Или Пруст был влюблен в Хелен Ярдли? Саймон вздрогнул. Его покоробила сама мысль, что у Снеговика могут иметься какие-то чувства. Он предпочитал думать о начальнике как о бездушной машине, создающей проблемы, живой лишь внешне, но никак не внутри.

Саймон протянул руку за своим списком. Стоит оставить его здесь, как этот листок полетит в мусорную корзину.

– Когда я приехал в больницу и увидел, что там происходит, я первым делом позвонил Роджеру Бэрроу, – сказал Пруст, вновь усаживаясь в кресло – он еще не закончил с Саймоном. – Тогда он еще не был суперинтендантом, да и теперь лучше б он им не был. Я позвонил ему и сказал, что не смогу привезти Хелен Ярдли на допрос. «Она только что подписала согласие на отключение сына от системы жизнеобеспечения, – сообщил ему я. – Сейчас, на глазах у них с мужем, умрет их ребенок. Он вне себя от горя». Хелен была невиновна в убийстве, но даже если и была… – Снеговик замолчал и сделал глубокий вдох. – Допрос мог подождать до тех пор, пока не скончается ее сын. Почему с ним нельзя было подождать? Какая разница, сколько времени пройдет, час или два?

Саймон услышал собственное дыхание – так тихо было в комнате.

– «Если она вам нужна, поручите это кому-нибудь другому», – сказал я. «Нет, нет, – ответил Бэрроу. – Вы правы. Сходите, поешьте, выпейте пинту пива, успокойтесь», – сказал он, как будто я проиграл деньги в тотализаторе или что-то в этом роде. – Вы правы. Привезти мать в участок можно и позже». Он хотел, чтобы я не путался у него под ногами, только и всего. Когда я вернулся в больницу, врачи сказали мне, что два полисмена увезли Хелен и Пола на допрос, увезли всего через несколько минут после того, как я от них ушел. Хотя они кричали, их буквально выволокли оттуда, совсем как каких-то… – Пруст покачал головой. – А Роуэн…

– Был мертв? – невольно вырвалось у Саймона. Неловкость грозила вот-вот обернуться паникой. Ему был нужен свет и воздух. Зачем ему все это выслушивать? Увы, он не смог найти подходящих слов, чтобы прервать этот поток излияний. Это было сродни атаке. Неужели Пруст задумал ее заранее? Неужели от него не скрылось, что с годами Саймон стал невосприимчив к его насмешкам, и решил сделать принудительную доверительность своим новым оружием?

– Роуэн умер, когда никого из родителей не было рядом, – сказал Пруст. – В полном одиночестве. Наполняет ли это вас, Уотерхаус, гордостью за род человеческий? Думаю, да.

Слова сопровождал жест, дававший понять, что ответ не ожидается.

Саймон пулей вылетел из кабинета, без единой мысли о том, куда он пойдет. Сортир. Ноги знали куда идти, в отличие от мозга. Саймон буквально влетел в туалет. Он успел заскочить в кабинку и закрыться на задвижку, прежде чем струя рвоты согнула его пополам.

Последующие десять минут, он провел там, извергая из себя черный кофе и желчь, думая лишь одно: меня от тебя тошнит. Меня от тебя, мать твою, тошнит.

Глава 5

Четверг, 8 октября 2009 года

Я нахожусь в кабинете Лори, когда меня кто-то громко зовет по имени. Я думаю о Рейчел Хайнс и застываю на месте, как будто неподвижная поза может сделать меня невидимой. Крик раздается снова, и я узнаю голос – это Тэмсин.

Я шагаю в приемную и застаю самый конец некоего странного танца. Не будь я в курсе событий, я могла бы подумать, что Майя и Тэмсин исполняют некий хореографический номер – всякий раз, когда Тэмсин делает шаг вперед, Майя блокирует ей путь или выставляет руку, чтобы ее остановить.

– Флисс, скажи ей, что мне здесь положено быть! Она обращается со мною, как с самозванкой.

– Прекрати, Тэм, – на полном серьезе произносит Майя. – Ты ставишь всех нас в дурацкое положение. Мы же вчера договорились, что это был твой последний день.

– Это я попросила ее прийти, – поясняю я Майе. – Мне нужно, чтобы кто-то просветил меня насчет фильма, причем срочно. Когда я пришла сюда утром, Лори нигде не было, и я не смогла дозвониться до него ни по одному из телефонов. И в любом случае он… – Я умолкаю. Черт, что же мне сказать дальше? Так он уходит? Он рехнулся? – Мне нужен был надежный специалист, и поэтому я позвонила Тэмсин.

– Я предлагаю свои услуги бесплатно, – жизнерадостно подтверждает Тэмсин. Сегодня на ней облегающее розовое с оранжевым платье, которое выглядит новым и весьма недешевым. Черт, как бы тактично проверить, что в ее планы не входит ухнуть все свои оставшиеся денежки на дорогие шмотки в качестве этакой прелюдии к падению с обрыва. Я знаю Тэмсин: она побоится сорваться вниз, но в огромные долги точно залезет, прежде чем уцепится за новую безумную идею.

– Посмотрите, я даже захватила свою собственную воду, – говорит она. – Старая бутылка из-под минералки, еще с тех времен, когда я могла себе такое позволить. Я налила в нее простой водопроводной воды. – Она размахивает бутылкой перед лицом Майи. – Видишь? В ней никаких бомб или пистолетов.

– Спасибо огромное за столь ценную информацию, – цедит сквозь зубы Майя и дергает носом, как обиженный кролик, затем делает шаг назад в направлении своего кабинета. Она все утро дуется на меня. Я изо всех сил стараюсь угодить ей, сопровождая почти каждое слово самой ослепительной улыбкой, но в ответ получаю лишь холодный взгляд. Да, сегодня «Бинари Стар» не узнать. Все затаились, словно мыши, опасаясь встречаться друг с другом взглядом. Такое ощущение, будто сегодня у нас траур.

Траур по Лори.

Я хватаю Тэмсин за руку и тащу ее за собой по коридору в комнату, которая с сегодняшнего дня – мой новый рабочий кабинет, причем без чертова конденсата на окнах.

– Спасибо, что поддержала меня, – бормочу я, захлопываю дверь и закрываю ее на цепочку. Если Лори объявится и захочет сюда войти, ему придется нелегко. Он сказал, что я могу занять его место с понедельника. Я лишь передвинула это событие на два рабочих дня вперед. Пусть он вернется и застукает меня.

Пусть он вернется.

– Это тебе спасибо. – Тэмсин плюхается в кресло Лори и кладет ноги на тот самый глобус. Ее лицо омрачается. – Ты издеваешься надо мной, да?

– На твоем месте я бы обошлась без уловки типа «я слишком бедна, чтобы покупать минералку». Мне нужно работать, Тэм.

– Я думала, сегодня утром ты первым делом напишешь заявление об уходе.

– Я передумала.

– Как это?

У меня нет причин скрывать от нее правду, хотя я не уверена, что эта правда будет понятна кому-то кроме меня.

– Сегодня утром я позвонила матери. Сказала ей, что меня беспокоит, что мне будут платить больше, нежели я на самом деле стою. Сообщила ей о том, что Майя и Раффи злы на меня и все такое прочее.

– И она сказала тебе, мол, не будь идиоткой? – спрашивает Тэмсин.

– Не совсем. Она предложила, чтобы я сказала начальству, что мне неловко получать такие бешеные деньги. Может, мы сумеем договориться о сумме, которая будет где-то посередине между той, какую платят мне, и какую – Лори. Что-то такое, что устроило бы всех. Я выслушала ее и, честное слово, услышала, как сама говорю эти слова, так же разумно и скромно, как и она, тихо, достойно, непритязательно и… – Я пожимаю плечами. – Лори был прав. Никто не требует меньше денег. Мне наплевать, что думают обо мне Майя и Раффи, но… Я потеряю всякое уважение к самой себе, если не попытаюсь снять этот фильм. – Я чувствую, что должна добавить. – Хотя, сказать по правде, вряд ли я достойна ста сорока штук в год.

– У тебя, подруга, обратный синдром «Л’Ореаль», – говорит Тэмсин. – «Ведь я этого недостойна». Значит, ты собираешься взяться за эту документальную ленту?

– А ты думаешь, я не потяну?

– Если его можно снять, то да, это сможешь сделать и ты, – сухо произносит она. – Чем ты хуже других?

Сказать ей, что отличает меня от нее, или от Лори, или от любого сотрудника «Бинари Стар» и почему я не могу без содрогания слышать имена Ярдли, Джаггард и Хайнс?

Я не стала говорить матери про фильм Лори. Лишь про повышение на работе и прибавку к зарплате, но ни слова о том, над чем буду работать. Нет, она вряд ли попыталась бы меня остановить. Она скорее станцевала бы голой на улице, чем сказала что-то, способное привести к спору.

Тэмсин единственная в «Бинари Стар», с кем я готова поделиться секретами. Беда в том, что она неспособна долго хранить молчание. Вот и сегодня то же самое.

– Вопрос в другом: что, собственно, ты будешь снимать после того, как Рейчел Хайнс бросила тебя стоять на тротуаре, а сама укатила прочь? Ты разговаривала с Полом Ярдли? А с Сарой Джаггард?

– Я пока ни за что не бралась.

– Только раскидала по всей комнате содержимое пяти ящиков, – с сомнением в голосе произносит Тэмсин, разглядывая бумаги, что валяются на полу и на каждой свободной поверхности.

– Я кое-что искала – и не нашла. Тебе говорит что-нибудь имя Венди Уайтхед?

– Ничего.

– Каковы шансы откопать его в этой огромной массе бумаг? Я быстро их проглядела, насколько мне позволяло время, но…

– Не парься, – отвечает Тэмсин. – Любое имя, даже если оно всплыло всего один раз, я запомнила бы. Я знаю каждого свидетеля-эксперта, каждую патронажную сестру, каждого адвоката…

– А как тогда насчет просто Венди? Она могла выйти замуж и сменить фамилию. Или разойтись с мужем.

Тэмсин задумывается.

– Никаких Венди не было. Почему ты спрашиваешь?

– Она звонила мне вчера вечером.

– Венди Уайтхед?

– Рейчел Хайнс.

Тэмсин закатывает глаза.

– Знаю. Я ведь была там. Ты что, забыла?

– Я имею в виду, поздне́е. После того, как она уехала, так и не выйдя ко мне из машины. Почти сразу после этого. Она извинилась, сказала, что все еще хочет поговорить со мной, но мне нужно приехать к ней.

– Она сказала, почему уехала?

– Нет. Но она смотрела мне куда-то за спину, как будто… Не знаю, как будто там кто-то был. Но когда я обернулась, то никого не увидела. Я снова повернулась к ней, но она уже уехала.

– Ты думаешь, она увидела что-то такое, что ее напугало?

– Что она могла увидеть? Говорю тебе, там никого не было. Только я. Никто не проходил мимо, никто из соседей не выглядывал из окон.

Тэмсин хмурит брови.

– Так кто такая эта Венди Уайтхед?

Я медлю с ответом.

– Вдруг это что-то такое, чего лучше не знать…

– Неужели все так плохо?

Я не знаю, как ответить ей, ничего не сказав напрямую.

– Вдруг Джо потрахивает ее за моей спиной? – Тэмсин поддает ногой глобус, и тот падает. – Для полного счастья мне только этого не хватало.

Я невольно улыбаюсь. Джо никогда не изменит Тэмсин. Его главное хобби – никогда, ни при каких обстоятельствах не напрягаться. Я легко представляю себе, как он смотрит на других женщин и думает – даже не думайте, у меня уже есть женщина…

– Это никак не связано с тобой и с твоей личной жизнью, – отвечаю я. Терпеть не могу неопределенности, хотя в данный момент информацией располагаю я, а не жду, когда мне что-то расскажут. – Рейчел Хайнс сказала, что Венди Уайтхед убила ее дочь и сына.

Тэмсин фыркает и откидывается на спинку кресла Лори. Точнее, моего кресла.

– Когда Марселла Хайнс умерла, в доме никого не было, кроме ее самой и Рейчел. То же самое было и с Натаниэлем четыре года спустя – когда малыш умер, он был один дома с матерью. Венди Уайтхед там точно не было, если она вообще существует. Интереснее другое: почему Рей Хайнс лжет и почему именно сейчас.

Открываю рот, но не успеваю ничего сказать.

– Я знаю почему, – произносит Тэмсин. – Чтобы сбить тебя с толку.

– И что мне делать? Поехать на встречу с ней? Позвонить в полицию? – Я почти всю ночь задавала себе эти вопросы, ворочаясь в постели и пытаясь уснуть.

– Обязательно съезди к ней, – говорит Тэмсин. – Мне любопытно. Я давно уже ломаю голову, пытаясь ее понять. Странная женщина. Она только и делала, что убегала от Лори, а теперь ее хлебом не корми – дай пообщаться с тобой.

Если это, пусть всего лишь на миллиграмм, правда, мне придется сообщить в полицию. А если Венди Уайтхед окажется реальным человеком, но не убивала Марселлу и Натаниэля Хайнсов? Ее могут допросить и даже арестовать, я же оклевещу невинного человека… Нет, на такое я не пойду, пока не выясню больше. Пока не буду уверена, чего именно хочет от меня Рейчел Хайнс.

Почему Лори не перезвонил мне? Я оставляла ему сообщения где только можно, мол, мне срочно требуется его совет. Марселла и Натаниэль. Теперь я знаю их имена. Я не горю желанием обзаводиться собственными детьми, но если б решила их завести, то уж точно не стала бы давать им подобные имена. Такое имя своему ребенку может дать лишь тот, кто привык раздувать щеки от собственной важности.

В голову приходит мысль – вдруг это во мне вновь говорит обратный синдром «Л’Ореаль»? Как бы я назвала своих детей? Неужели Уэйн и Трейси? Потому что я этого недостойна.

Уэйн Джупитер Бенсон Натрасс. О, Боже мой. Фелисити, когда же ты наконец повзрослеешь?

Почему Рейчел Хайнс так долго ждала и только сейчас упомянула про Венди Уайтхед? Почему она села в тюрьму, но не сказала правды?

– Расскажи мне о ней, – прошу я Тэмсин. – Все, что ты знаешь.

– О Рей? Когда дело коснулось выбора мужа, она вытянула короткую соломинку, это уже точно. Ты читала распечатки бесед Лори с Ангусом Хайнсом?

– Пока нет.

– Они где-то в этой куче. – Тэмсин кивает на груду бумаг. – Покопайся в ней, их стоит почитать. Невозможно поверить, что Ангус способен такое сказать, пока не прочтешь газетные вырезки, в которых он говорил то же самое. – Тэмсин качает головой. – С тобой когда-нибудь было, что ты слышишь, как кто-то своими устами говорит нечто такое, в чем ему нет нужды лгать, и все равно не можешь поверить?

– Чем он занимается? Кто по профессии?

– Он, типа, редактор в «Лондон он санди». Бросил Рейчел, как только ее обвинили в убийстве. Пол Ярдли и Гленн Джаггард были совсем другими. Они не бросили своих жен и всячески их поддерживали. Думаю, именно поэтому эта Хайнс такая странная. Если задуматься, она пережила серьезную психологическую травму. Хелен и Сару предала система, а не близкие люди. Мужья ни разу не усомнились в их невиновности. Когда ты прочтешь все эти записи, ты увидишь, как Хелен и Сара постоянно называют своих мужей надеждой и опорой, этакой нерушимой скалой. А вот Ангус Хайнс не то что на скалу – даже на камешек не тянет.

– Как насчет наркотиков? – спрашиваю я.

На лице Тэмсин появляется растерянность.

– Извини. Я должна была их тебе принести?

– Рейчел Хайнс – наркоманка, верно?

Тэмсин закатывает глаза.

– С чего ты взяла?

– Слышала разговор двух женщин в метро. Да и сама она где-то в этом призналась.

Я ищу взглядом нужную мне бумажку, но не могу вспомнить, в каком углу ее обронила и была ли она вообще.

– Ее интервью с Лори, – говорит Тэмсин. – Перечитай, если только отыщешь его в этом хламе, в который ты превратила мою некогда безупречную систему регистрации и хранения документов. Она там просто брызжет сарказмом. Камня на камне не оставила от того, что о ней думают. Она больше не…

Дверь открывается и входит Майя с подносом, на котором две чашки с какой-то горячей жидкостью.

– Предложение мира, – бодро поясняет она. – Зеленый чай. Флисс, у меня к тебе срочный разговор, так что, пожалуйста, поторопись. Тэм, прошу тебя, скажи, что мы с тобой друзья. Мы ведь по-прежнему можем отжигать с тобой в ночных клубах, верно?

Потеряв от удивления дар речи, мы с Тэмсин берем чашки.

– Дорогуша, я по ошибке забрала это на ресепшене.

Майя достает из-за пояса джинсов конверт и протягивает его мне. Одарив нас натужной улыбкой, она взмахивает подносом и уходит.

Кремовый рифленый конверт. Я узнаю почерк – такой же, как на двух предыдущих конвертах.

– Зеленый чай? – неожиданно рявкает Тэмсин. – Тина бывает зеленой. Сопли бывают зеленые. Чай должен быть…

– Расскажи мне о том, что Рей Хайнс никакая не наркоманка, – говорю я, откладывая конверт в сторону. Знаю, что в нем будет карточка с цифрами, но не знаю, что они означают, поэтому могу выбросить их из головы. Это чья-то шутка, и в конечном итоге она до меня дойдет. Не иначе как это дело рук Раффи. Он у нас известный приколист. Его конек – рассказывать нам, как он отпустил какую-нибудь остроту и как потом все над ней смеялись.

– Если она не наркоманка и никогда ею не была, то почему другие так думают? – спрашиваю я, как будто Рейчел Хайнс по-прежнему занимает мои мысли.

Тэмсин встает.

– Мне пора. Тебя позвали для разговора, и если я останусь, то точно кого-нибудь убью.

– Но…

– Лори написал статью под названием «Доктор, который лгал». Она где-то в этих бумагах. В ней ты найдешь все, что тебе нужно знать о Рейчел Хайнс.

– В какой газете ее искать?

– Статья еще не опубликована. Ее берет «Бритиш джорнализм ревью», а «Санди таймс» опубликует сокращенную версию, но оба издания ждут, когда Джудит Даффи проиграет слушания на Генеральном медицинском совете.

– А что будет, если она их выиграет?

Тэмсин смотрит на меня так, будто я ляпнула несусветную глупость.

– Почитай статью – и тогда поймешь, что этого не произойдет. – Она выходит из кабинета, пародийно повторив на пороге жест Майи. – Пока, дорогуша!

Я готова молить ее, чтобы она осталась, но сдерживаюсь. Тэмсин скрывается за дверью; я же безуспешно пытаюсь убедить себя, что должна, не вскрывая, бросить кремовый конверт в мусорницу. Но любопытство берет верх – надо мной и моими страхами.

Не смеши меня. Это просто глупые цифры на карточке. Только идиот может их испугаться.

Я вскрываю конверт и вижу верхнюю часть какого-то фотоснимка. Я вытаскиваю его, и в следующий миг мой желудок скручивается узлом. Это фото карточки с шестнадцатью цифрами, по четыре в каждом ряду. Кто-то поднес карточку к самому объективу, чтобы цифры были лучше видны. Видны также пальцы, держащие ее с обеих сторон. Они могут быть как мужскими, так и женскими. Трудно сказать.

2 1 4 9

7 8 0 3

4 0 9 8

0 6 2 0

Ищу имя или какую-нибудь надпись, но ничего не вижу. Засовываю фото обратно в конверт и кладу в сумочку. Меня так и подмывает выбросить конверт, но если я это сделаю, то как смогу сравнить пальцы, держащие фото, с пальцами Раффи или чьими-то еще?

Только не заводись. Кто бы это ни был, ему именно это и нужно.

Я вздыхаю и уныло смотрю на разбросанные по всему полу бумаги.

Конверт окончательно расстроил меня. У меня нет никакой надежды, что я доделаю фильм Лори. Я это знаю, и все это знают. Все эти интервью и статьи, медицинские отчеты, юридический жаргон… Все это выше моих сил. У меня уйдут месяцы, если не годы, чтобы во всем разобраться. При одной только мысли, что теперь все это взвалено на меня, мне делается дурно. Черт, я должна уйти отсюда, куда-нибудь подальше от этой горы бумаг…

Я закрываю за собой дверь и шагаю к кабинету Майи, наполовину надеясь, что она уволит меня.

– Ты – темная лошадка. – Сложив на груди руки, Майя оглядывает меня с головы до ног, как будто ищет дальнейшие свидетельства моей принадлежности к лошадиному племени.

– Вообще-то, нет, – отвечаю я и делаю глубокий вдох. – Майя, я не уверена, что я лучшая кандидатура на…

– Пару минут назад мне позвонила Рейчел Хайнс. Надеюсь, ты уже в курсе.

От ее стола поднимаются струйки дыма. Теория Тэмсин о курении и нижнем ящике стола, похоже, верна.

– Что… что она хотела? – спрашиваю я.

– Пропеть тебе похвалу.

– Мне?

– До этого она никогда мне не звонила и не отвечала на мои звонки. Странно, не правда ли? И вот теперь позвонила сама. Очевидно – хотя для меня это новость, – у нашей аристократки имелись сомнения в отношении Лори. Какая, однако, неблагодарная особа… – Майя улыбается – правда, слегка натужно. – Извини, Флисс, дорогуша, я не хотела вымещать на тебе свое дурное настроение, но, боже мой, тут недолго сойти с ума!

Боже, какие титанические усилия Лори приложил к тому, чтобы ей удалось выйти на свободу! И теперь ей хватает наглости заявлять, что она никогда не была о нем высокого мнения… Кто дал право на такие высказывания? Как будто Лори – какое-то нахальное ничтожество, а не самый известный в стране спец по журналистским расследованиям… Она сказала, что он якобы за деревьями не видит леса; правда, она так глупа, что переврала пословицу: «Он не видит за лесом деревьев», вот ее слова… Если б не Лори, она бы до сих пор сидела за решеткой. Как вообще такое можно забыть?

Я согласно киваю. Интересно узнать, что Рейчел Хайнс сказала обо мне, но я стесняюсь спросить.

– Ты, случайно, не знаешь, где Лори? – спрашивает Майя.

– Понятия не имею. Я весь день пыталась связаться с ним.

– Он ушел. Можно сказать, хлопнул дверью. – Майя фыркает и выглядывает в окно. – Ты у меня смотри – чтобы его духу здесь не было. Он должен был проработать до пятницы. – Она наклоняется и исчезает за своим столом. Когда же появляется снова, в одной руке у нее заваленная окурками стеклянная пепельница и хорошо различимая сигарета в другой. – Никому не говори, – пытается шутить она, но ее слова звучат скорее как предостережение. – Обычно я не курю в кабинете, но сегодня…

– Ничего страшного. Пассивное курение напоминает мне о том времени, когда я сама была активной курильщицей.

Это также придает мне чувство превосходства над безвольными придурками, которые не в состоянии завязать с этим делом, – и эти слова чуть не срываются у меня с языка.

Майя делает глубокую затяжку. Такую необычную внешность, как у нее, еще нужно поискать. В некотором смысле она очень даже сексапильна. У нее потрясающая фигура, огромные глаза и пухлые губы. Но у нее напрочь отсутствует прямой угол между шеей и подбородком, который у большинства людей находится между лицом и торсом. Эта часть ее тела похожа на телесного цвета воздушный шар, втиснутый в воротничок блузки. У нее длинные темные волосы, и она носит их одинаково каждый день: прямые наверху и тщательно завитые внизу, удерживаемые красной лентой, как у куклы викторианской эпохи.

– Признайся мне, лапочка моя, – мурлыкает она. – Ты просила Рейчел Хайнс, чтобы она позвонила и похвалила тебя?

– Нет. – Нет, мать твою, не просила, нахальная ты стерва.

– Она сказала, что вчера несколько раз говорила с тобой.

– Она позвонила мне и сказала, что хочет поговорить. Я собираюсь попозже связаться с ней и договориться о встрече. – Я обхожу молчанием Венди Уайтхед и на всякий случай ничего не говорю о несостоявшейся встрече вчера вечером. Пока я не узнаю, что все это значит, об этом лучше не распространяться.

– Она на шаг опережает тебя, – говорит Майя, беря со стола клочок бумаги. – Тебе зачитать приказ? Марчингтон-хаус, Редлендс-лейн, Твикенхэм. Она ждет тебя там завтра в девять утра. У тебя уже есть машина?

– Нет. Я…

– Но ведь ты сдала уже четвертый тест на водительские права, верно?

– Всего лишь второй. И – нет, я его не прошла.

– Вот незадача… Ничего, сдашь в следующий раз. Значит, возьмешь такси. Доехать до Твикенхэма на общественном транспорте просто немыслимо, быстрее добраться до Северного полюса. И еще – держи меня в курсе. Интересно узнать, о чем Рейчел так не терпится с тобой поговорить.

Венди Уайтхед. Ненавижу знать что-то такое, о чем не знают другие. Мой пульс учащается, он как будто начинает шагать все быстрее и быстрее, отказываясь, однако, признать, что хотел бы перейти на бег. Тэмсин права: Рейчел Хайнс решила втянуть меня в это дело и боится, что ее план сорвется. Я не стала перезванивать ей утром. Сейчас уже за полдень, а я до сих пор так и не связалась с ней. Поэтому она звонит Майе как управляющему директору, зная, что я не посмею ослушаться ее распоряжения.

Эта Хайнс умна, черт возьми. Такая вряд ли скажет: «Он не видит за лесом деревьев».

– Флисс!

– Что?

– Когда я сказала о разных «никто из ниоткуда»… Я не имела в виду тебя, даже если так могло показаться. – Майя одаривает меня снисходительной улыбкой. – Мы ведь все где-то начинали, разве не так?

Глава 6

Четверг, 8 октября 2009 года

– Что ты скажешь на то, если первую выпивку сегодня вечером куплю я? – спросил Крис Гиббс, не совсем понимая, зачем ему это делать.

– Нет.

– А вся выпивка за мой счет?

– Все равно нет, – ответил Колин Селлерс. Они сидели в полицейской машине, направляясь на Бенгео-стрит. За рулем был Селлерс. Гиббс задрал ноги, упираясь подошвами в дверцу «бардачка». В конце концов, машина не его и чистить ее не ему. В своей собственной он никогда бы так не сидел, Дебби тотчас выкинула бы его вон.

– У тебя получится лучше, чем у меня, – сказал он. – У тебя есть терпение, шарм. Ты умеешь подъехать к любому.

– Спасибо, но все-таки нет.

– Ты хочешь сказать, я пока не предложил тебе достойный стимул? Каждый человек имеет свою цену.

– Не поверю, что она настолько плоха.

– Она глуха как пень. В прошлый раз я охрип, пока кричал ей на ухо.

– Твое лицо ей знакомо. Она, пожалуй, согласится…

– Зато у тебя есть подход к старым дамам…

– Дамам, как же, – съязвил Селлерс.

О себе он был высокого мнения. Еще бы, ведь у него было две женщины. На одной из них он был женат, а на второй – нет, хотя знал ее так давно, что мог тоже считать женой. Две дамы, которые неохотно соглашались на секс с ним в тщетной надежде, что когда-нибудь он перестанет быть таким козлом, как сейчас. У Гиббса же была только одна – Дебби, его жена.

– Попроси ее вежливо, и она подрочит тебе. Она ведь когда-то училась игре на пианино, так что руки у нее ловкие.

– Ты охренел, – сказал Селлерс. – Сколько ей? Восемьдесят, не меньше?

– Восемьдесят три. А у тебя какой потолок возраста? Семьдесят пять?

– Слушай, заглохни!

– «Да ладно, подруга, утрись, вот тебе на такси. Сейчас четыре утра, заплатишь за себя сама». – Мнение Гиббса о Селлерсе не пользовалось популярностью у самого источника вдохновения и цели, чего не скажешь о других в их полицейском участке. С годами йоркширский акцент сделался даже сильнее, чем у самого Селлерса, а также прибавилась легкая одышка. Гиббс задумал внести несколько незначительных изменений, но опасался слишком далеко уйти от оригинала. – «Ладно, подруга, ты перекатись на то мокрое место и накрой его своим толстым задом». Если хочешь, чтобы я прекратил, сам знаешь, что нужно делать.

После нескольких секунд молчания Селлерс подал голос.

– Извини, ты все сказал? Я думал, что ты все еще изображаешь меня.

Гиббс усмехнулся.

– «Если хочешь, чтобы я прекратил, сама знаешь, что нужно делать»? Ты про это? У тебя и в самом деле язык повернется сказать это восьмидесятитрехлетней бабуле? – Он с притворным отвращением покачал головой.

– Давай оба сделаем и то и другое, – предложил Селлерс. В конечном итоге он всегда шел на уступку. Еще пара минут – и скажет, что сам, один, допросит Берилл Мьюри и Стеллу Уайт, а Гиббс тем временем отдохнет. Это напоминало финал шахматной партии: Гиббс видел все его будущие ходы еще до того, как поставить мат.

– Так ты согласен пойти к Мьюри? – спросил он.

– Да, вместе с тобой.

– Да что мне там делать? – возмутился Гиббс. – Ты бери Мьюри, а я беру Стеллу Уайт. Баш на баш. Чтобы не тратить зря времени. Или ты не отвечаешь за себя и боишься за старушку Мьюри?

– Если я скажу «да», ты заткнешься, наконец? – спросил Селлерс.

– Договорились, – ухмыльнулся Селлерс и протянул для рукопожатия руку.

– Я же за рулем, дубина, – ответил Селлерс и покачал головой. – И мы в любом случае напрасно тратим время. Мы уже взяли показания у Мьюри и Уайт.

– И это все, что у нас есть. Нужно чуток надавить на обеих дамочек; вдруг вспомнят что-то такое, о чем забыли рассказать в первый раз.

– Есть только одна причина, почему мы снова здесь, – заявил Селлерс.

– А куда нам еще податься? У всех людей из окружения Хелен Ярдли твердое алиби, ни на ком не обнаружено порохового следа. Мы ищем кого-то постороннего, не известного ни ей, ни нам, – самый страшный кошмар детектива. Убийца, никак не связанный с жертвой, безликий, анонимный тип. Просто он слишком часто видел ее лицо по телевизору и решил, что должен непременно ее укокошить. Его нам ни в жизнь не отыскать. Пруст это знает, но вслух никогда не признается.

Гиббс промолчал. Он был согласен с Саймоном Уотерхаусом: все не так просто. Не как обычно: кто-то свой или кто-то посторонний, – по крайней мере, не в случае с такой женщиной, как Хелен Ярдли. Она могла быть убита из-за того, что олицетворяла; убита сторонником противоположных взглядов. Похоже, обвинительный приговор Хелен Ярдли положил начало некоей войне. Хелен убил представитель враждующей стороны, кто-то из тех ненормальных, которым на каждом шагу видится насилие над детьми. Они убеждены: родители – по умолчанию изверги, истязающие и убивающие своих детей. И никто их в этом не разубедит. Гиббс ни с кем не делился своей догадкой. Начать с того, что по большому счету она не его собственная. Как и с другими лучшими его идеями, семя заронил Саймон Уотерхаус. Гиббс тщательно скрывал свое восхищение Уотерхаусом. Это был его главный секрет.

– На этот раз старикан перегнул палку. – Селлерс явно имел в виду Снеговика. – Запретил нам говорить – да что там! – даже думать о том, что эта Ярдли могла быть виновна. Я так не думал, а ты? Если приговор был неправомерный, значит, так оно и было. Но теперь он вкладывает эту мысль нам в голову, мол, думать иначе запрещено, и все внезапно задумываются: «Эй, минуточку, но ведь дыма без огня не бывает?», а ведь он требует, чтобы никто даже не смел так думать. В результате мы думаем, что он думает, как именно мы должны думать, – и, естественно, задаемся вопросом: почему? Возможно, есть какая-то причина, почему мы должны так думать.

– Все так думают, – сказал Гиббс. – Причем с самого начала. Просто никто не рискует говорить вслух, не будучи уверен, что думают остальные. Никто не хочет быть первым, кто скажет: «Да ладно, конечно, она это сделала, к черту ваш апелляционный суд!» Ты согласился бы встать и заявить это, после того как ее убили выстрелом в голову? А мы теперь бьемся как рыба об лед, пытаясь найти ее убийцу?

Селлерс повернулся и посмотрел на него. Машину повело в сторону.

– Ты думаешь, она убила своих детей?

Гиббс не любил объяснять очевидные вещи. Если б Селлерс его слушал…

– Я вижу, что вы все так думаете, так как я единственный, кто имеет иное мнение. Как там сказала эта баба Даффи – все это полная фигня.

– Кто такая Даффи?

– Ну, та врачиха. Когда обвинитель спросил ее, возможно ли, что в обоих случаях, и с Морганом и с Роуэном, имел место СВДС, она сказала, мол, это «крайне маловероятно, почти невозможно». СВДС – это синдром внезапной детской смерти, когда смерть имеет естественный характер, но нельзя установить ее причину.

– Это я и сам знаю, – пробормотал Селлерс себе под нос.

– Эти ее слова: «крайне маловероятно, почти невозможно». Она сказала, что очень похоже на то, что причина имеется, но она судебная, а не медицинская. Иными словами, Хелен Ярдли убила своих детей. Когда защита задала ей встречный вопрос, возможно ли такое, чтобы в одной семье имели место два случая СВДС, она ответила, несмотря на свое предыдущее заявление, что да, такое возможно. Но на присяжных это не произвело впечатления – во всяком случае, на одиннадцать человек из двенадцати. Они услышали лишь предыдущую фразу: «крайне маловероятно, почти невозможно». Оказывается, для таких заявлений нет статистической основы, это лишь ее домыслы. Старушка в следующем месяце предстанет перед Генеральным медицинским советом по обвинению в нарушении профессиональной этики.

– Ты хорошо информирован.

Гиббс собрался было сказать «тебе тоже не помешало бы, как и всем, кто расследует убийство Ярдли», но понял, что процитирует Уотерхауса. Причем дословно.

– Думаю, если б не Даффи, Хелен Ярдли оправдали бы еще в тот, первый раз, – сказал он.

– Тогда все газеты напечатали эту цитату: «крайне маловероятно, почти невозможно». Это первое, что приходит на ум большинству людей, когда они слышат имя Хелен Ярдли. И никакая успешная апелляция или обвинение Даффи в служебном преступлении никого не переубедят. Но это обычные люди. Наш брат полицейский еще хуже – мы запрограммированы на то, чтобы подозревать всех, кто попадает к нам в поле зрения. Мы вбили себе в голову: нет дыма без огня, какие бы юридические тонкости ни способствовали снятию обвинений с Хелен Ярдли. Я лишь потому думаю иначе, что знаю это по личному опыту Дебби.

– Твоей Дебби?

Стал бы он говорить о какой-то другой Дебби? Что он вообще знает о каких-то других Дебби? Селлерс идиот. Гиббс пожалел, что вообще завел этот разговор, и в то же время ждал подходящий момент, чтобы зайти с козырной карты. Кстати, козырь был его собственный, не имевший никакого отношения к Уотерхаусу.

– За последние три года у нее было одиннадцать выкидышей, все на сроке в десять недель. Дальше этого срока у нее никак не получается, что бы она ни делала. Пробовала аспирин, йогу, здоровое питание, бросила работу и весь день лежала на диване – перепробовала буквально все. Мы прошли все анализы, побывали у каждого врача, каждого специалиста, и никто не смог ничего нам сказать. Мол, мы не видим никаких проблем. – Гиббс пожал плечами. – Но это ведь еще не значит, что всё в порядке. Хотя как знать… Наверняка что-то есть. Любой более или менее толковый врач скажет вам, что в медицине полным-полно загадок, которые никто не может разгадать. Сколько выкидышей было у Стейси?

– Ни одного, – ответил Селлерс. – С какой стати ты вдруг…

– С той, что вот тебе все медицинские доказательства того, что эта самая Даффи – еще та сука. Если у одной женщины может быть одиннадцать выкидышей, а у другой – вообще ни одного, это значит точно так же, что одна женщина может потерять в результате СВДС одного или даже больше детей, а другие – ни одного. Это не делает ее убийцей; как и Дебби, у которой выкидыш следует за выкидышем, – не убийца своих зародышей. Любой разумный человек поймет, что в одной семье могут возникнуть медицинские проблемы, а в другой – нет. Например, в какой-то семье большие носы, а в другой – склонность к варикозу. Или маленький член – проблема в твоей семье, но не в моей.

– Похоже, существует редкое генетическое заболевание, которым страдают мужчины с темными кудрявыми волосами и инициалами СГ, – невозмутимо произнес Селлерс, не поддавшись на провокацию. – Когда они смотрят на свой пенис, зрение искажает его, и им кажется, будто он у них в пять раз больше, чем на самом деле. У них также есть проблема с телесным запахом.

* * *

Они приехали на Бенгео-стрит. Это был тупик в форме подковы, по обеим сторонам которого выстроились шеренги двухквартирных домов из красного кирпича с крошечными палисадниками перед окнами, построенных в 50-е годы XX века. Многие дома имели пристройки. Это придавало улице скученный вид, как будто здания раздулись от переедания, но при этом отчаянно пытались втиснуться в свои участки. Дом Ярдли был одним из немногих, не имевших пристройки. Не было необходимости, ведь в семье нет детей, подумал Гиббс. Дом все еще был оцеплен лентой полицейского заграждения. Пол Ярдли временно перебрался к родителям, за что Гиббс был ему благодарен. Общения с Ярдли он не пожелал бы даже врагу. Скажешь ему, что никаких новостей нет, – и он смотрит на тебя так, будто не понимает твоего вопроса и ждет, когда ты его о чем-то спросишь.

Гиббс посмотрел на часы. Половина пятого. Возле дома номер 16 стоял красный «Рено Клио» Стеллы Уайт, из чего следовало, что она уже дома, забрала сына из детского сада. Селлерс позвонил в дверь Берилл Мьюри. Вид у него был такой же растерянный, как у Гиббса два дня назад, когда, нажав кнопку звонка, он услышал электронную мелодию песенки «Сколько стоит вот та собачка в окне?», которая была слышна даже на другой стороне улицы.

– Забыл предупредить, что у нее звонок для глухих! – крикнул ему Гиббс.

Не успел он подойти к ее дому, как Стелла Уайт открыла ему дверь. В руках у нее были грязные детские кроссовки, голубой пластмассовый инопланетянин и корочка от тоста. Джинсы и джемпер болтались на ней как на вешалке; под глазами залегли темные круги. Если до такого состояния человека доводят дети, то им с Дебби, пожалуй, повезло.

– Детектив Гиббс из уголовной полиции Калвер-Вэлли.

– Я ждала детектива Селлерса, – с улыбкой сказала Стелла Уайт, как будто Гиббс был чем-то вроде дополнительного бонуса или угощения.

Извините, что вынужден разочаровать вас.

– Планы изменились, – пояснил Гиббс, показывая удостоверение, после чего позволил проводить себя в гостиную. Из-за закрытой двери соседней комнаты доносился шум включенного телевизора, что-то вроде дикторского комментария к скачкам.

– Ваш муж смотрит скачки? – спросил Гиббс.

Гостиная, в которой они находились, похоже, потребовала на свое обустройство немалых денег. Дорогие плотные шторы, настоящий деревянный пол, мраморный камин. Всё нежных оттенков, которым было трудно дать определение. Ничего кричащего, вроде красного, синего или зеленого. Дебби оценила бы это по достоинству, хотя вряд ли согласилась бы жить на Бенгео-стрит, несмотря на изысканное внутреннее убранство дома. Слишком близко тот расположен к пользующемуся дурной славой кварталу Уинстенли.

– У меня нет мужа, – ответила Стелла. – Мой сын Диллон помешан на лошадях. Сначала я пыталась запретить ему смотреть скачки, но… – Она пожала плечами. – Он так их любит, что я решила, что было бы жестоко лишать его этого удовольствия.

Гиббс кивнул.

– Любое увлечение – это хорошо, – сказал он. – Вот я в детстве ничем не интересовался. Ничем. Я умирал от скуки и безделья, пока не вырос и не начал выпивать… – Он вовремя осекся, однако Стелла уже улыбалась его признанию.

– Именно, – сказала она. – Я так рада, что он хотя бы чем-то увлекается, неважно даже, чем именно. Диллон изучил эту тему вдоль и поперек. Заведите с ним разговор о скачках, и он будет трещать без умолку.

– Сколько ему?

– Четыре. – Заметив удивление Гиббса, Стелла поспешила пояснить: – Знаю, в такое с трудом верится. Он нисколько не вундеркинд. Самый обычный ребенок, просто обожает скачки.

– В следующий раз вы скажете мне, что он говорит на десятке языков и способен излечивать рак, – заметил Гиббс.

– Хотелось бы, – ответила Стелла, и ее улыбка погасла. – Не хочу ставить вас в неловкое положение, но так и быть, скажу честно, чтобы закрыть эту тему. У меня рак.

– Понятно. – Гиббс смущенно откашлялся. – Простите.

– Не переживайте, я уже привыкла – к раку, к реакции людей… Я больна уже несколько лет, и в некотором смысле это даже пошло на пользу.

Гиббс не знал, что на это сказать, кроме очередного извинения.

Пошло на пользу? Кого она пытается обмануть?

Он уже пожалел, что махнулся с коллегой и не пошел к Берилл Мьюри.

– Прошу вас, садитесь, – предложила Стелла. – Не хотите что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо. Я бы с удовольствием пообщался с Диллоном, если вы сможете оторвать его от скачек. Хочу еще разок вернуться к тому, что вы рассказывали нам о человеке, которого видели в тот момент, когда он подходил к двери Хелен Ярдли. Вдруг вспомните что-нибудь новое…

Стелла нахмурилась.

– Сомневаюсь, что Диллон его видел. Я пристегивала его ремнем безопасности. Он обычно сидит сзади. Обзор ему загораживает спинка переднего сиденья, так что вряд ли он что-то оттуда мог увидеть.

– А до того, как вы посадили его в машину? Предположительно этот человек подошел к дому со стороны дороги. Мог Диллон видеть, как он шел по улице, прежде чем вы пристегнули его к сиденью?

– Думаю, мог, хотя я не заметила его, во всяком случае, пока он не оказался перед дверью Хелен. Но если честно, вряд ли Диллон его заметил. Детектив, который приходил к нам в прошлый раз, разговаривал с ним, но ничего не добился. Диллон сказал, что видел какого-то человека, – и только. Он не смог сказал, когда или даже где именно видел его. И вообще, к тому моменту он знал, что я видела какого-то человека… Думаю, что он сказал это лишь потому, что слышал мои слова.

– Эх, будь это не человек, а лошадка… – попытался пошутить Гиббс.

– О, тогда бы он запомнил каждую подробность, – улыбнулась Стелла. – Диллон мастер подмечать подробности, даже если речь идет не о лошадях, а о чем-то другом. Но он ничего не смог сообщить вашему коллеге – ни цвет волос, ни рост, ни одежду. Кстати, я тоже. – Ее лицо приняло виноватое выражение. – Думаю, у него были темные волосы и темная одежда. Довольно высокий, обычного телосложения, возраст – около сорока. Насколько мне помнится, он был в пальто. Но сейчас все в пальто, ведь уже октябрь.

– Вы не помните, в руках у него что-нибудь было? – уточнил Гиббс.

– Нет, но… вполне могло что-то быть.

– И вы не заметили, был у него автомобиль или нет? И были ли в то утро припаркованы рядом чьи-то чужие машины?

– Извините, но я не отличу «Вольво» от «Шкоды», – призналась Стелла. – Совершенно не разбираюсь в машинах. Даже если б тут стояли двадцать ярко-розовых «Роллс-Ройсов», честное слово, я бы их не заметила.

– Ничего страшного, – ответил Гиббс. – Я могу быстро переговорить с Диллоном, хотя… – Он изобразил свою лучшую улыбку. – Вряд ли он мне что-то расскажет, но попытаться стоит. У меня немало знакомых, которые любят лошадей, но при этом знают толк в машинах.

– Хорошо, но… если он случайно заговорит об убийстве Хелен, не могли бы вы… – Стелла резко умолкла, смутившись. – Знаю, моя просьба покажется вам странной, но не могли бы вы, насколько это возможно, говорить о случившемся позитивно?

Гиббс задумчиво пожевал нижнюю губу. Позитивно – о женщине, с которой сначала по-свински обошлась правоохранительная система, отняв у нее ребенка, и которая потом была убита выстрелом в голову?

– Знаю, это прозвучит странно из уст женщины в последней стадии рака, но я пытаюсь воспитать в Диллоне веру в то, во что верю сама: смерти нет или не должно быть. Дух – вот что самое главное, и он не умирает. Все остальное – мелочи.

Гиббс сидел неподвижно, как камень. Зря он все-таки не отправился к Берилл Мьюри. Зачем ему понадобился этот баш на баш с Селлерсом?

– Что вы сказали Диллону об убийстве Хелен Ярдли?

– Правду. Он знает, что она была не такая, как все. Иногда на таких людей падает жребий испытания духа, с которым большинство из нас не справились бы. Вот почему жизнь у Хелен была труднее, чем у других, но сейчас она перешла на новый уровень. Я сказала сыну, что она счастлива, если счастье – это то, что необходимо ее духу в следующей жизни.

Гиббс уклончиво кивнул и вновь обвел взглядом комнату: камин, на полке над ним четыре фотографии в рамках, два кресла, диван, меха для раздувания огня в камине, кочерга, медное ведерко для угля, два деревянных кофейных столика. Никаких ароматических палочек, никаких кисточек или ленточек, никаких символов «инь-ян». Гиббс почувствовал себя обманутым.

– Что вы сказали Диллону о человеке, который убил Хелен? – спросил он. Кто бы это ни был, полицейскому хотелось, чтобы он скорее переместился на следующий уровень, мотать пожизненный срок в какой-нибудь занюханной тюряге, в который его будут избивать в мясо другие заключенные.

– Это было нелегко, – сказала Стелла. – Я пыталась объяснить ему, что некоторые люди боятся боли и пытаются перенести ее на других. Надеюсь, вы не слишком обидитесь, если я скажу, что и вы из их числа.

– Я? – Гиббс выпрямился в кресле. Надо побыстрее сматываться отсюда.

– Я вовсе не хочу сказать, что вы способны на жестокость, боже упаси.

Гиббс был в этом отнюдь не уверен.

– Просто… я чувствую, как масса облаков закрывает поверхность. Под ними яркий свет, но это… – Стелла неожиданно улыбнулась. – Простите, я замолкаю. Боюсь, что, кроме рака, у меня еще и словесный понос.

– Так могу я поговорить с Диллоном?

– Да. Схожу, приведу его.

Оставшись в комнате один, Гиббс устало вздохнул. Что бы подумал Уотерхаус о женщине, которая находила пользу там, где другие видели трагедию, а насильственную смерть рассматривала в качестве великой возможности для души оказаться в новой счастливой жизни? Что, если ты решил, будто твой друг достаточно настрадался в своей нынешней инкарнации и настало время подняться на более высокий уровень?

Гиббс засомневался, стоит ли рассказывать об этом.

За стеной раздался сердитый голос Диллона, недовольного тем, что мать выключила телевизор. Гиббс встал и подошел к расставленным на каминной полке фотографиям. На одной был Диллон в школьной форме. Мальчуган явно пытался изобразить по просьбе фотографа улыбку. На другом снимке он был запечатлен рядом с матерью. Рядом еще два снимка: Стелла в спортивном костюме. И еще одно фото: тоже она, но уже с медалью на ленточке.

Когда она вернулась в комнату вместе с Диллоном, Гиббс спросил:

– Значит, вы бегунья? – Он сам когда-то хотел стать бегуном, но потом решил, что лучше не стоит.

– Больше не бегунья, – ответила Стелла. – Сейчас у меня на это просто нет сил. Когда я узнала свой диагноз, то поняла: есть только одно, чем мне хотелось бы заниматься в жизни, но чего я никогда раньше не делала. И я стала тренироваться. В течение пяти лет я участвовала в двух-трех марафонах каждый год. Я не могла поверить, насколько здоровее себя почувствовала. Не только почувствовала, – поправилась Стелла. – Я стала здоровее. Врачи давали мне всего пару лет… Мне удалось вырвать у жизни целых восемь.

– Неплохо. – Может, позитивные мысли о смерти и вправду имеют положительную сторону.

– Я собирала кучу денег на благотворительные цели. В последний раз я бежала лондонский марафон, и все собранные деньги передала СНРО – вы знаете, это организация Хелен. Я также приняла участие в паре триатлонов, тоже благотворительных. Теперь я главным образом выступаю перед людьми – перед больными раком, врачами, в Женском институте, в университете третьего возраста, перед кем придется, кто только пожелает меня выслушать. – Стелла улыбнулась. – Если желаете, я покажу вам целую коробку с газетными вырезками.

– Можно мне посмотреть телик? – нетерпеливо спросил Диллон. На нем был голубой спортивный костюм с логотипом школы на груди. Рот мальчика был измазан шоколадом.

– Чуть позже, любовь моя, – сказала Стелла и погладила сына по голове. – Как только мы поговорим с детективом Гиббсом, ты сможешь вернуться к своим лошадкам.

– Но я хочу делать то, что хочу, – заупрямился Диллон.

– Ты можешь вспомнить утро понедельника? – спросил его Гиббс.

– Сегодня четверг.

– Верно. Значит, понедельник был…

– Перед четвергом была среда, перед средой – вторник, перед вторником – понедельник. В тот день?

– Верно, – подтвердил Гиббс.

– Мы видели человека с зонтиком, дальше, – сказал Диллон.

– С зонтиком? – улыбнулась Стелла. – Это что-то новенькое. Он не…

– Дальше? – спросил Гиббс и присел на корточки перед мальчиком. – Ты хочешь сказать «впереди»?

– Нет, дальше.

– Ты видел человека перед домом Хелен Ярдли в понедельник утром?

– Я видел его, и мама тоже видела.

– Но у него не было зонтика, мой дорогой, – мягко возразила Стелла.

– Нет, был.

– А какого цвета был зонт?

– Черный и серебряный, – ни секунды не раздумывая, ответил Диллон.

Стелла скептически покачала головой. Затем, повернувшись к Гиббсу, одними губами произнесла нечто такое, что означало, что она все объяснит позже, как только Диллон вернется в свою комнату к телевизору.

– Ты видел, как это человек садился в машину или вылезал из нее?

Диллон покачал головой.

– Но ты видел его возле дома Ярдли, на дорожке.

– И дальше.

– Ты хочешь сказать, что он вошел в дом? – спросил Гиббс, жестом попросив Стеллу не перебивать сына.

Она проигнорировала его просьбу.

– Извини, но… милый, ты ведь не видел, как он входил в дом Хелен, правда?

– Миссис Уайт, прошу вас…

– Чем больше его спрашивают, тем больше он выдумывает, – сказала Стелла. – Извините. Я понимаю, что не должна вмешиваться, но вы не знаете Диллона так, как я. Он очень наблюдательный. Он может заметить, что люди хотят, чтобы он им что-то рассказал, и будет стараться им угодить.

– Он был в гостиной, – произнес Диллон. – Я видел его в гостиной.

– Диллон, ты ничего не видел. Ты лишь пытаешься помочь, я знаю, но ты не видел того человека в гостиной Хелен. – Стелла снова повернулась к Гиббсу. – Поверьте мне, будь у него серебристо-черный зонт, я бы его заметила. Но тогда даже дождя не было. Было ясно, солнечно и холодно – то, что я называю идеальной рождественской погодой, пусть даже сейчас только октябрь. На Рождество большинству людей хочется снега, но я…

– Не было ясно, – возразил Диллон. – Солнце светило, но его было мало. Можно я теперь посмотрю лошадок?

Ага, нужно проверить воскресный прогноз погоды на понедельник. Некто предусмотрительный мог взять с собой зонт солнечным утром, если синоптики обещали днем дождь. А если нет? Мог он спрятать в сложенный зонт пистолет?

– Шел дождь, – сказал Диллон, обиженно глядя на Гиббса. – Зонтик был мокрый. И я видел этого человека в гостиной.

* * *

Джудит Даффи жила в четырехэтажном доме в Илинге, на усаженной деревьями улице, продуваемой всеми ветрами. По мнению Саймона, это уже был «ненастоящий Лондон» и вообще непонятно что. Детектив решил, что не хотел бы здесь жить. Начать с того, что этот район ему не по карману, так что оно даже к лучшему. Он в третий раз позвонил в дверной звонок. Ни ответа, ни привета.

Приоткрыв сверкающий медный почтовый ящик, Саймон заглянул внутрь. Его взору предстала деревянная вешалка, паркет в «елочку», персидские ковры, черное пианино и табурет с красной подушечкой.

В следующий миг обзор ему заслонила фиолетовая ткань с пуговицей, и он отступил назад.

Дверь открылась. Зная, что Джудит Даффи всего пятьдесят четыре, Саймон оторопел, увидев перед собой женщину, которой на вид было хорошо под семьдесят. Морщинистое лицо, впалые щеки, прямые седые волосы, зачесанные назад. На том ее фото, которое он видел и которое часто печатали в газетах, Даффи выглядела не такой истощавшей – там даже имелся намек на двойной подбородок.

– Боюсь, я не приглашала вас подглядывать в мой почтовый ящик, – сказала она. Эту фразу, по мнению Саймона, надлежало произнести с едва сдерживаемой яростью, но из уст доктора Даффи она прозвучала как сухая констатация факта. – Кто вы такой?

Саймон представился.

– Я оставлял вам два сообщения, – пояснил он.

– Я не ответила на них, так как не хотела тратить ваше драгоценное время, – ответила Даффи. – Это будет самый короткий допрос за всю вашу карьеру. Я не стану говорить с вами или отвечать на ваши вопросы, и я не дам проверять себя, стреляла я из пистолета или нет. Можете также сказать своей коллеге Флисс Бенсон, чтобы она не беспокоила меня – с ней я тоже отказываюсь говорить. Извините, что вам пришлось напрасно приехать сюда.

Коллега Флисс Бенсон? Саймон отродясь о такой не слышал.

Даффи начала закрывать дверь. Он вытянул руку, чтобы остановить ее.

– Все, кого мы просили, соглашались провести тест на пороховой след и сотрудничали с нами во всех отношениях.

– Я – не все. Пожалуйста, уберите руку от моей двери.

И она захлопнула дверь прямо у него перед носом. Саймон снова открыл почтовый ящик. В щели возникло нечто фиолетовое.

– Есть некто, кого я не могу найти, – произнес он, обращаясь к кардигану доктора Даффи – единственной ее части, которая была ему видна. – Рейчел Хайнс. Я разговаривал с ее бывшим мужем Ангусом. Он сказал, что она гостит у своих друзей в Лондоне, но не знает где. Вы, случайно, не знаете, где именно?

– Задайте этот вопрос Лори Натрассу, – ответила Даффи.

– Я так и поступлю, как только он перезвонит мне.

– Тогда получается «все минус один».

– Простите?

– Содействие. Как может Лори Натрасс оказывать вам содействие, если он не отвечает на ваши звонки?

Неужели нам обязательно разговаривать через почтовый ящик?

– Мистер Натрасс уже прошел тест на пороховой след. Было установлено его алиби, и он исключен из числа подозреваемых, что будет и с вами, если вы…

– Всего доброго, мистер Уотерхаус.

Саймон услышал шарканье ног по деревянному полу – похоже, она отошла от двери.

– Помогите мне! – крикнул он ей вслед. – Я не должен говорить вам этого, но скажу. Мне тревожно за миссис Хайнс. – Что бы там ни сказал Снеговик, что бы там ни сказал Сэм Комботекра, инстинкт подсказывал Саймону: они ищут серийного убийцу или человека, который потенциально может им стать, – того, кто оставлял в карманах своих жертв карточки со странным шифром.

Была ли Рейчел Хайнс в числе этих жертв? Или у него разыгралось воображение, как вечно твердит ему Чарли?

Саймон тяжело вздохнул. Как будто в ответ на это Джудит Даффи сделала несколько шагов к входной двери. Теперь Саймон мог видеть ее снова, точнее, ее руку и плечо. Но не лицо.

– В понедельник мы вместе обедали, я и Рей Хайнс, – сказала она. – Вот вам мое алиби – и ее тоже, – так что можете уезжать с легким сердцем; но даже если оно вас не устраивает, все равно уезжайте. Ни она, ни я не знали, что в этот день была убита Хелен Ярдли. Для нас это было просто пятое октября, обычный понедельник. Мы встретились в ресторане и провели вторую половину дня вместе.

– Что за ресторан? – уточнил Саймон, доставая блокнот и ручку.

– «Сардо Канале» на Примроуз-Хилл. Его выбрала Рей.

– Вы не против, если я спрошу…

– До свидания, мистер Уотерхаус.

Саймон снова попытался нажать на крышку почтового ящика, но на этот раз встретил сопротивление. Хозяйка дома изнутри удерживала ее в закрытом положении.

Он вернулся к своей машине и включил телефон. Там оказалось два сообщения; одно из них предположительно от Лори Натрасса. Оно представляло собой странный шум, после которого прозвучали два слова «Лори Натрасс» и больше ничего. Второе было от Чарли. Она сообщала, что звонила Лиззи Пруст и сказала, что они оба приглашены к ней на ужин в субботу вечером. Чарли хотела узнать, не находит ли Саймон это странным. Ведь хотя они и знают Прустов вот уже много лет, те никогда раньше не приглашали их в гости. И что она должна им на это ответить?

Саймон ответил ей коротким словом, зато набранным заглавными буквами: «НЕТ». Он так торопился поскорей отправить сообщение, что дважды уронил свой телефон. Снеговик пригласил их на ужин – от этой мысли горло Саймона сжалось, как пальцы в кулак. Нет, лучше об этом не думать. Его испугала собственная реакция на это приглашение и та толика страха, которая за ней скрывалась.

Он позвонил по одному из трех имевшихся у него мобильных номеров Лори Натрасса, и на этот раз ему ответили после первого же звонка.

В трубке послышалось чье-то шумное дыхание.

– Алло? – произнес Саймон. – Мистер Натрасс?

– Лори Натрасс, – ответил хриплый голос, тот самый, что и на голосовом сообщении.

– Я говорю с мистером Натрассом?

– Не знаю.

– Простите?

– Я не рядом с вами и не могу видеть, с кем вы разговариваете. Если вы разговариваете со мной, то да, вы разговариваете с мистером Натрассом, мистером Лори Натрассом. А я, как я понимаю, разговариваю с детективом-коньстеблем – от слова «конь» и не только – Саймоном Уотерхаусом.

Пока собеседник Саймона говорил, его голос то затихал, то делался громче, как будто кто-то втыкал в него иголки, и каждый укол заставлял его повышать голос. Он явно не в себе. Неужели он сошел с ума? Или злится?

– Когда и где мы сможем встретиться? – спросил Саймон. – Я приеду к вам, если вам так удобней.

– Никогда. Нигде и никак.

И это всё? И весь разговор? Неужели это тот самый Лори Натрасс, который окончил Оксфорд и Гарвард, известный журналист, сделавшей себе имя многочисленными расследованиями, обладатель многочисленных наград и премий? Не похоже…

– Вы знаете, где я мог бы найти Рейчел Хайнс?

– В Твикенхэме, – последовал ответ. – Но зачем? Рей не убивала Хелен. Снова хотите ее прищучить? Нельзя войти в одну и ту же реку дважды, вы же хотите вновь упечь невинную женщину за решетку. Чего еще ждать от такого дерьма… – Саймон заметил, что от слова к слову менялась не только громкость голоса Натрасса, но и скорость речи. Одни предложения вылетали, как из пулемета, другие ползли, как черепаха, медленно и нерешительно, как будто его мысли были в другом месте.

– У вас, случайно, нет адреса или телефона?..

– Вместо того чтобы тратить время на меня и Рей Хайнс, поговорите с Джудит Даффи. Спросите у нее, что два ее зятя делали в понедельник.

Последнее предложение прозвучало почти как приказ.

Два зятя. А поскольку в наши дни полиция взирала на вещи с колокольни равных вероятностей, – две дочери. Стоит ли их проверять?

– Мистер Натрасс, у меня к вам несколько вопросов, – еще раз попытался Саймон. – Я бы предпочел задать их при личной встрече, но…

– Представьте, будто телефон – это я. Представьте, будто его зовут Лоренс Хьюго Сент-Джон Флит Натрасс, и спросите у него.

Если этот человек в своем уме, то он, Саймон, – сэндвич с бананом. Натрасс определенно пьян.

– Мы рассматриваем вероятность того, что Хелен Ярдли была убита в связи с ее деятельностью в СНРО. И поскольку вы…

– …соучредитель этой организации, вы хотите знать, не пытался ли кто-нибудь убить и меня? Нет.

Дальше?

– Вам кто-нибудь угрожал? Или, может, кто-то странно себя вел, или же вы получали странные письма, бумажные или по электронной почте?

– Как поживает старина Джайлс? Теперь он большая шишка. Разве он может быть объективным? Это же просто насмешка. Ведь это он арестовал Хелен по обвинению в убийстве. Вы читали ее книгу?

– Чью? Хелен?

– Она называется «Только любовь». Ничего, кроме похвал в адрес старого доброго Джайлса. Что вы о нем думаете? Козел еще тот, верно?

Саймон уже едва не сказал «да», но вовремя замаскировал свой ответ кашлем. Черт, он едва не проговорился. И тогда работа полетела бы псу под хвост.

– Если он считал, что Хелен невиновна, то почему арестовал ее? – гнул свое Натрасс. – Почему не ушел в отставку? Моральный дальтонизм?

– В нашей работе, если вам приказывают кого-то арестовать, вы идете и арестовываете, – ответил Саймон. Моральный дальтонизм. Лучшей характеристики Снеговика он еще не слышал.

– Знаете, что он сделал, когда ее выпустили? Пришел к ней под дверь со всем, что у нее при аресте конфисковали его подручные, – притащил плетеную детскую люльку, стульчик, одежду Роуэна и Моргана и все такое прочее. Ему даже в голову не пришло заранее позвонить ей, предупредить и спросить, нужна ли ей куча вещей, оставшихся после мертвых детей. Знаете, сколько раз он приходил к ней в тюрьму? Ни разу.

– Я хотел спросить вас о карточке, которую нашли в кармане у Хелен Ярдли после ее смерти, – сказал Саймон. – Об этом пока не писали в газетах.

– Два, один, четыре, девять…

– Откуда вам известны эти цифры? – резко, если не грубо спросил Саймон. Наплевать, что об этом подумает его собеседник. Впрочем, по части грубости до Натрасса ему было далеко.

– Их получила Флисс. Фелисити Бенсон. Счастье[7] Бенсон. Правда, в данный момент она не слишком счастлива, особенно из-за меня. Она не знала, что означают эти цифры. Я выбросил ее карточку в мусорницу. А вы знаете, что они означают? Знаете, кто отправил ей эту карточку?

Фелисити Бенсон. Флисс. Саймон понятия не имел, кто это такая, но она неожиданно оказалась в верхней части списка тех, с кем он был обязан поговорить.

* * *

Ангус Хайнс

Стенограмма интервью № 1

от 16 февраля 2009 года

АХ: Итак? Я полагаю, у вас есть ко мне вопросы, и вы здесь не затем, чтобы записывать молчание.

ЛН: По правде говоря, я удивлен тем, что вы согласились на интервью.

АХ: Вы хотите сказать, что на моем месте вы бы стыдливо спрятались где-нибудь?

ЛН: Я не ожидал, что вы согласитесь разговаривать со мной. Моя позиция вам известна. Вы знаете, что я снимаю фильм о…

АХ: Вы имеете в виду, знаю ли я, на чьей вы стороне?

ЛН: Да.

(Пауза.)

АХ: Вы думаете, это правильно – занимать чью-то сторону?

ЛН: Не только правильно, а жизненно важно.

АХ: Для ясности уточним – на чьей же вы стороне?

ЛН: На стороне Рей. На стороне Хелен Ярдли и всех невиновных женщин, которые были осуждены за убийство детей, которых они не убивали.

АХ: Сколько же их всего? Вы когда-нибудь подводили итог?

ЛН: Слишком много. В данный момент СНРО требует пересмотра пяти подобных дел, и есть еще как минимум три, о которых мне известно, – невиновные женщины, отбывающие срок в британских тюрьмах, где они оказались благодаря лжи вашей хорошей знакомой, доктора Джудит Даффи.

АХ: Моей хорошей знакомой?.. А, понятно. То есть, с одной стороны, мы имеем вас, мою бывшую жену и десятки оклеветанных матерей или нянь, жертв современной охоты на ведьм, или как вы это называете…

ЛН: Потому что так оно и есть. Охота на ведьм.

АХ: …а на другой стороне я, Джудит Даффи и… кто-то еще?

ЛН: Вас много. Любой, кто сыграл роль в разрушении жизни Рей, Хелен, Сары Джаггард и других женщин.

АХ: И в вашей праведной войне с ее четко определенными армиями кто на стороне моих детей? Кто на стороне Марселлы и Натаниэля?

ЛН: Если вы думаете…

АХ: Да. Я на их стороне. Это единственная сторона, на которой я нахожусь. Единственная, на какой я когда-либо находился. Вот почему я согласился на это интервью – с вами, да с кем угодно, кто меня об этом попросит. Вы как угодно можете пытаться представить меня негодяем в вашем документальном фильме для Би-би-си, но если вы изобразите меня верно, я уверен, зрители увидят за вашей ложью правду.

ЛН: Ложью? В чем я солгал?

АХ: Намеренно? Возможно, ни в чем. Но идти по жизни в шорах, при каждой возможности изливая предвзятость, – это тоже ложь.

ЛН: Значит, я зашорен?

АХ: Вы из-за леса не видите деревьев.

ЛН: Леса за деревьями. Эта фраза звучит так – «не видеть леса за деревьями».

АХ: (смеется) «Не смей сомненью подвергать то, что никто не может знать»![8]

ЛН: Понятно. Значит, я зашорен, потому что всегда верил в невиновность вашей жены? В отличие от вас, который ее предал, так?

АХ: Я не считаю, что предал ее. И – для записи – скажу, что теперь я тоже верю в ее невиновность. И верю крепче всех, ибо раньше верил в противоположное, – это нечто такое, чего вам, с вашим упрощенным взглядом на мир, никогда не понять.

ЛН: Тем самым вы как бы просите прощения, верно? Вы извинились перед Рей за то, что усомнились в ней? Вы когда-нибудь пытались это сделать?

АХ: Мне не за что извиняться. По большому счету я лишь отказывался оскорблять ложью других, мою жену…

ЛН: Бывшую жену.

АХ: …или моих детей. Когда полиция сообщила мне, что Рей подозревают в убийстве, я усомнился в ее невиновности, это правда. Но я также сомневался в ее вине. Я не мог наверняка знать, как умерли Марселла и Натаниэль, потому что оба раза, когда это случилось, меня не было дома. У полиции имелись подозрения. Они не могли появиться, не будь для них оснований. У полиции ведь и без того хватает дел, чтобы возводить напраслину, верно? Две смерти по необъяснимой причине в одной семье – вещь странная. В дни, предшествовавшие смерти, Марселла и Натаниэль были здоровы. С ними не было ничего необычного.

ЛН: Вы педиатр? Мне придется внести изменения в мои записи. Там я употребил слово «фотограф».

АХ: В таком случае, как вы сказали, вам нужно внести одно изменение. Недавно меня повысили по работе. Теперь я бильд-редактор в «Лондон он санди». На моей прежней должности горбатится кто-то другой. Я же сижу за столом, грызу шоколадное печенье и пялюсь в окно на Биг-Бен. Видите, как легко можно ошибиться в фактах? В отличие от вас, я не строю предположений. Я не строил их в отношении Рей. Она любила детей, ее любовь была искренней. Я нисколько в этом не сомневался. В то же время я был реалистом и допускал, что существуют некоторые психологические… состояния, при которых любовь к ребенку не исключает причинение ему вреда. А все из-за прошлого Рей.

ЛН: Да будет вам! Она садится на карниз, чтобы выкурить сигарету, а в следующий момент видит, как легавые окружают ее дом. Да что там, они уже толпятся в ее спальне, откуда ей слышно каждое их слово, когда они говорят по мобильнику с ее врачом, чтобы узнать, какова вероятность того, что она спрыгнет вниз.

АХ: Это лишь одна версия той истории, одна из многих, которые она сочинила за эти годы, типа «мне хотелось лишь спокойствия, тишины и сигаретки». В суде она пыталась выдать этот случай за проявление послеродовой депрессии, утверждая, что плохо помнит и про карниз, и про сигарету.

ЛН: С Рей нет ничего необычного, ни в психологическом плане, ни в любом другом. Она – нормальная здоровая женщина.

АХ: Ага, женщина вылезла из окна на карниз и, усевшись на опасной высоте, курит… В ваших глазах это абсолютно нормальное поведение? Не говоря о том, что это произошло в первый же день ее возвращения домой. До этого она ни с того ни с сего бросила меня с Марселлой, хотя нашей дочери на тот момент было всего две недели. Затем, через девять дней, она столь же необъяснимо возвращается, не говоря ни слова о том, где была или почему от нас уходила, и когда ее настойчиво спрашивают об этом, бросается наверх и вылезает из окна. Если б ваша жена вела себя точно так же, а потом ее обвинили в убийстве двоих детей, разве вы не усомнились бы в ней?

ЛН: Если Рей страдала от послеродовой депрессии, то чья была в этом вина? Вы безмятежно прохрапели первые две недели жизни Марселлы, тогда как Рей каждые полтора часа кормила вашу дочь грудью. Она вынесла две недели бессонных ночей, заботясь о новорожденном ребенке. Помощь с вашей стороны была нулевая, и она решила…

АХ: …что если я не испытаю того же самого на своей шкуре, то никогда не пойму, как это тяжело, и поэтому она снялась с места и бросила меня одного. Вариация на тему феминисткой фразы – «мой муж – ублюдок-сексист».

ЛН: Можете называть это, как вам угодно. Я называю это правдой.

АХ: Вернувшись домой через девять дней после своего внезапного исчезновения, Рей обнаружила, что, увы, в одиночку я не справляюсь. Когда она ушла, я как закоренелый сексист моментально призвал себе в помощь свою мать. Рей же вознамерилась превратить наш дом в утопию гендерного равенства, а меня – в сказочную Мэри Поппинс. Неудивительно, что она разозлилась и на меня, и на мою мать. Она вылезла в окно, лишь бы не видеть нас. Вы понимаете? Я столь же хорошо знаком с этой ложью, как и вы.

(Пауза.)

На самом же деле я с самой первой минуты, как только привез Рей и Марселлу домой из роддома, взял на себя добрую половину забот о ребенке, если не больше. Когда Марселла плакала по ночам, я первым вставал с постели. Пока Рей кормила ее, я делал для жены и для себя чай, после чего мы иногда разговаривали или слушали радио. Когда нам надоедало и то и другое, мы раздвигали шторы на окнах спальни и пытались заглянуть в окна соседей, чтобы увидеть, что там происходит. Ничего особенного. Эти счастливые ублюдки безмятежно спали.

(Долгая пауза.)

Это я менял подгузники Марселлы и убаюкивал ее. Не раз и не два – каждый раз. К тому времени, когда я ложился в постель, Рей уже спала. Я делал покупки в супермаркете, стирал и гладил, готовил ужин…

ЛН: Тогда почему Рей ушла от вас?

АХ: Не только от меня – от меня и Марселлы. Вас никогда не посещал вопрос, способна ли женщина, бросившая своего новорожденного ребенка, убить его спустя несколько недель?

ЛН: Никогда.

АХ: Женщина, которая, не моргнув глазом, солгала под присягой в суде, заявив, что она страдала от послеродовой депрессии, а затем рассказала вам, что все это было частью ее феминистской позиции?

ЛН: Не всякий, кто лжет, – убийца.

АХ: Верно. Рей определенно солгала, но, как я уже сказал, я больше не верю, что она убила Марселлу и Натаниэля.

ЛН: Время от времени все мы лжем, но при этом никто из нас не убивает детей. Большинство мужей способны верить своим женам. Пол Ярдли верил. Гленн Джаггард верил.

АХ: Чтобы поверить потом, сначала нужно усомниться. Из всего, что я слышал про Ярдли и Джаггарда, напрашивается вывод – они ни на миг не усомнились в своих женах. Вы до этого говорили о нормальности. Вы думаете, это нормально? Естественно?

(Пауза.)

Я не считал Рей убийцей. Знал лишь одно: оба ребенка, с разницей в четыре года, мертвы, и некоторые люди не исключают, что их могла убить Рей. Я не считал ее убийцей, но и не-убийцей тоже не считал. Я не знал.

ЛН: И в результате вашего незнания до начала суда Рей была вынуждена жить бок о бок с человеком, который больше не был ее любящим мужем. Внезапно рядом с ней возник зловещий незнакомец, собиравший факты, выискивавший в ней признаки вины или невиновности. Как вы думаете, что она при этом чувствовала? А потом, когда ее признали виновной, вы дали интервью у входа в здание суда, в котором сказали, что рады, что убийца ваших детей понесет заслуженное наказание, а вы уже в ближайшие дни подадите на развод. Надеюсь, я правильно вас процитировал? Без искажений?

АХ: Нет, вы ничего не исказили. Я так и сказал.

ЛН: Вам даже не хватило благородства сначала поговорить с самой Рей, прежде чем официально заявить о разрыве с ней целой своре репортеров и фотографов. Фактически вы не разговаривали с Рей до того момента, как ее выпустили из тюрьмы, верно?

АХ: Я не воспринимаю это как вопрос верности. Как можно не задумываться о том, могла ли ваша жена убить ваших детей, когда этот вопрос задают себе люди по всей стране? Когда вы слышали, как она солгала в суде? Она ведь не только солгала о том, почему сбежала из дома…

ЛН: Уверяю вас, даже без моего творческого редактирования люди будут воспринимать вас как бессердечное чудовище. А если б Рей оправдали? Что тогда? Каковы были бы ваши чувства к ней?

АХ: Дело не в чувствах. Они здесь ни при чем. Я люблю Рей. Всегда любил, и всегда буду любить, но я желал справедливого воздаяния за смерть Марселлы и Натаниэля. Я был в трудной ситуации. Я понимал, что никогда не узнаю это наверняка. Но ведь невозможно жить в неведении, тем более мне. И я принял решение: каким бы ни был приговор, я с ним смирюсь. Если б суд счел мою жену невиновной, я бы поверил, что так и есть.

ЛН: Давайте максимально проясним: вы утверждаете, что если б все было по-другому, ваши сомнения улетучились бы?

АХ: Я бы приложил к тому все усилия. Это не значит, что для этого не потребовалась бы самодисциплина, но таково было мое решение. Ведь именно затем и существует система правосудия, не так ли? Принимать решения, которые нам в одиночку принять не по силам.

ЛН: Вы когда-нибудь слышали о «Бирмингемской шестерке»?

АХ: Слышал. И о «Гилдфордской четверке», и о «Тройке из Бродуотер-Фарм», и об Уинстоне Силкоте и его дружках. Слышал о «Чиппенхэмской семерке», о «Пензанской девятке», «Бейсингстонской пятерке», «Парочке из Бата»…

ЛН: Вы несете чушь.

АХ: Сколько еще фальшивых примеров мне придумать, прежде чем вы поймете меня?

(Пауза.)

Знаете, наш разговор меня по-своему утешает. Вам никогда не понять меня или Рей. Даже не надейтесь.

ЛН: Что вы чувствовали, когда Рей выиграла апелляцию и с нее сняли обвинения?

АХ: Я подумал, означает ли это, что она невиновна.

ЛН: Вы не испытывали при этом чувства вины?

АХ: Я? Я не убивал моих детей, не лгал в суде, и мне не выносили ошибочный приговор. Откуда у меня взяться чувству вины?

ЛН: Вы жалеете, что развелись со своей женой?

АХ: Нет.

ЛН: Но вы же больше не считаете ее убийцей?

АХ: Нет, но я так считал, когда развелся с ней, что означает, что тогда я поступил правильно, на основании той информации, которой я располагал в то время.

Врач, которая лгала: История современной охоты на ведьм

Лори Натрасс, март 2009 года

(Тэмсин, это для «Бритиш джорнализм ревью», как только Даффи проиграет слушание в Генеральном медицинском совете).

Это один из любимых литературных сюжетов: врач с комплексом господа бога, чье самомнение вселило в него уверенность, что он способен привлечь внимание полиции к убийству, объяснить, как оно было совершено (инъекция калия между пальцев ноги), но никто до сих пор так не заметил, что он и есть главный преступник. Все слепы. Главный сыщик так и не скажет: «Да ведь у вас комплекс господа бога, доктор. Вы беретесь решать, кому жить, а кому умереть».

В книгах это предполагает еще один вечер перед телевизором. В реальной жизни все куда более пугающе. Гарольд Шипман, врач, который убил сотни пациентов, умер, не признав своей вины и никак не объяснив свои преступления. Будучи настоящим чудовищем, он жил среди обычных людей, оставаясь незамеченным, выдавая себя за простого законопослушного гражданина.

Доктор Джудит Даффи недалеко ушла от этого монстра. На прошлой неделе [подправить, если нужно] доктор Даффи была исключена из врачебного сообщества по результатам заседания Генерального медицинского совета, обвинившего ее в служебном преступлении. Хотя Даффи сама никого не убивала, на ней лежит ответственность за разрушенные жизни десятков невиновных женщин, чье единственное преступление состояло в том, что, когда умер ребенок, они были не в то время не в том месте: Хелен Ярдли, Лорна Кист, Джоанна Бью, Сара Джаггард, Дорна Ллуэллин… список можно продолжать до бесконечности.

Вот вам жуткая история, которая даст сто очков вперед любой из самых кошмарных, леденящих кровь книжонок в жанре хоррор. Доктор Даффи появляется в ней позднее, а пока давайте не будем торопить события. В августе 1998 года Рей (Рейчел) Хайнс, физиотерапевт из лондонского Ноттинг-Хилла, родила дочь Марселлу. Муж Рейчел, Ангус, работающий в издании «Лондон он санди», не видел необходимости менять привычный образ жизни. Допоздна засиживался на работе, по вечерам выпивал с коллегами. Рей же была вынуждена временно оставить любимую работу, чтобы сидеть дома с ребенком, который спал не больше часа за один раз. Неудивительно, что вскоре она была на грани нервного истощения. История знакомая. Прочитав эти строки, матери понимающе кивнут и отпустят себе под нос крепкое словцо в адрес мужчин.

Большинство женщин считают себя равными своим мужьям и партнерам – до появления первого ребенка. Увы, в этот момент практически все они – даже поразительно в наш день и век – соглашаются с тем, что дни равенства для них миновали. Мужчины продолжают выходить в мир и возвращаются домой, требуя для себя полноценный ночной сон, чтобы набраться сил для следующего дня. Беда в том, что в семье есть ребенок, который требует к себе внимания, поэтому кто-то должен на время оставить карьеру или даже отказаться от нее навсегда. Кто-то после изнурительного дня без перерыва на отдых должен восстановить силы, чтобы готовить пищу, убираться в квартире, гладить белье. Кто-то ради блага семьи должен поступиться своей свободой и индивидуальностью. Этим «кто-то» неизбежно становится женщина.

Что и случилось с Рей Хайнс. Но, к счастью для нее, или, возможно, к несчастью, она не похожа на большинство женщин.

Я имел возможность встретиться с ней не один раз и могу сказать, что Рей – удивительная женщина. До того как личная трагедия и несправедливость опустошили ее жизнь, Рей была одной из самых успешных деловых женщин Великобритании, одной из основательниц популярной франшизы «ФизиоФит». Однажды я попросил ее рассказать, с чего все началось. Она ответила: «Когда я была подростком, у меня были проблемы со спиной». Некомпетентный физиотерапевт, почитывавший журнальчики, пока Рей мучилась на беговой дорожке, побудил ее задуматься о качестве физиотерапии в нашей стране. И она решила сделать на этом карьеру. Вот такая она женщина. Большинство из нас попросили бы своего лечащего врача отослать нас к хорошему физиотерапевту, и этим бы все и закончилось.

Рей поняла, что не желает быть жертвенным агнцем семьи. Когда Марселле было всего две недели, не сказав Ангусу ни слова, Рей ушла из дома. Она отсутствовала девять дней. Все это время она регулярно звонила по телефону, но отказывалась сказать, где находится и когда снова будет дома. Она надеялась, что, когда вернется, Ангус – который, по ее мнению, был способен самостоятельно справиться с грудным ребенком – поймет ошибочность своего поведения, и жизнь их семьи продолжится уже на основе равноправия.

Увы, этого не случилось. Вернувшись, Рей застала в их доме мать Ангуса, которая занималась домашними делами умело и с удовольствием. Ангус же твердил лишь одно: «Моя мама справляется, тогда почему ты не можешь?» Вот почему Рей солгала ему о причинах своего девятидневного отсутствия: она чувствовала себя униженной из-за того, что ее план не сработал. Вместо этого она сказала мужу, что сама не знает, что вынудило ее уйти из дома, и теперь она не может вспомнить, где была все эти девять дней. Ангуса такой ответ не устроил, и он не переставал изводить ее расспросами. В итоге Рей убежала наверх, в спальню, и заперлась изнутри. Когда же Ангус и его мать принялись всячески поносить ее из-за двери, она открыла окно и выбралась на узкий карниз, лишь бы не слышать их ругани.

Она закурила сигарету и задумалась о том, что ей делать. Вряд ли Ангус изменится к лучшему, скорее наоборот, его характер лишь сильнее испортится. Ей даже пришла в голову мысль, а не сбежать ли ей от него совсем. Ангус, его мать и Марселла вполне обойдутся без нее. Нет, она любила Марселлу, но была не готова провести остаток жизни в роли домашней рабыни. Наверное, я плохая мать, решила она, потому что большинство ее замужних подруг не имели ничего против домашнего рабства или, по крайней мере, мирились с ним, отделываясь шутками по его поводу. Однако Рей даже не думала прыгать с карниза вниз.

Перенесемся на три недели вперед. 12 ноября 1998 года, 9 часов вечера.

Ангуса нет дома – он где-то вместе с коллегами. Рей в последний раз за день покормила Марселлу и положила ее в кроватку. В целом жизнь в последнее время наладилась. Марселла хорошо спит, а значит, Рей тоже хорошо высыпается. Ангус предложил ей как можно скорее вернуться на работу, чего хочется и ей самой. Они согласились друг с другом, что, когда Марселле исполнится шесть месяцев, ее отдадут в местные ясли. Ангус постоянно шутит, что для их дочери это будет замечательно. Он называет имена детей нескольких своих знакомых, которые, по его словам, были «испорчены до жути мамками и няньками», которые опекали их все первые пять лет жизни.

Рей поднимается наверх, в спальню, и, когда видит Марселлу, издает истерический вопль. Личико малышки посинело, она не дышит. Рей вызывает «Скорую помощь». Та прибывает через три минуты, но уже поздно. Рей и Ангус убиты горем.

И тут на сцене появляется Джудит Даффи, перинатальный педиатр и патолог, старший преподаватель-консультант кафедры детской физиологии и развития Вестминстерского университета. Она производит вскрытие Марселлы и не находит ничего, что указывало бы на насильственный характер смерти ребенка. Есть одно сломанное ребро и несколько синяков, но Даффи говорит, что и то и другое – последствия попыток сделать искусственное дыхание. С этим согласны и медики «Скорой помощи». Марселла – жертва синдрома внезапной детской смерти (СВДС). Иначе говоря, ее смерть не поддается объяснению.

Перенесемся на четыре года вперед. У Рей и Ангуса новый ребенок, Натаниэль. Однажды утром, когда мальчику всего двенадцать недель от роду, Рей просыпается и видит, что Ангуса в кровати нет, а в окно сквозь шторы льется солнечный свет. Рей напугана. Натаниэль всегда будит ее до рассвета, значит, с ним что-то не так. Рей подбегает к переносной детской люльке, и кошмар повторяется снова: ребенок посинел и не дышит. Рей звонит в «Скорую помощь». И снова «Скорая» приезжает, когда уже становится поздно.

Вскрытие в очередной раз производит доктор Даффи. На сей раз она обнаруживает отек мозговой ткани и следы субдурального кровотечения. Из чего делает вывод, что Натаниэля затрясли до смерти. Она настаивает на этом даже после консультации со своим видным коллегой, доктором Расселом Мередью, который с ней не согласен. Мередью отмечает, что в мозгу нет разрыва нервов, что имело бы место, если б Натаниэля трясли. Даффи заявляет доктору Мередью – кстати сказать, награжденному за свой вклад в педиатрическую науку Орденом Британской империи и медалью сэра Джеймса Спенса, – что он не знает, о чем говорит. По ее словам, у нее нет ни малейших сомнений в том, что Рей Хайнс затрясла Натаниэля до смерти и задушила Марселлу.

В таких случаях неизбежно ставят в известность полицию. Вскоре Рей было предъявлено обвинение в убийстве обоих детей. Судебный процесс начался в марте 2004 года.

Но подождите секунду, я слышу, что вы говорите. Мол, доктор Даффи в свое время произвела вскрытие Марселлы и не обнаружила ничего подозрительного, верно? Да, именно так. Ее ответ в суде на этот вопрос был таков – она заново изучила свидетельства и пересмотрела свое мнение. По ее словам, даже если перелом ребра и был вызван попытками сделать Марселле искусственное дыхание, то синяки тут ни при чем, так как Рей признает, что была слишком напугана, чтобы самой сделать дочери искусственное дыхание. К тому времени, когда прибыла «Скорая помощь», Марселла уже посинела. Это означает, что кровяное давление ребенка упало, и когда медики надавливали на грудь Марселлы, пытаясь заставить ее сердце заработать снова, никаких синяков появиться не могло.

И снова Рассел Мередью с этим не согласен. По его мнению, синяки могут появиться, даже если кровяное давление упало до нуля или даже – хотя такое бывает крайне редко – после смерти. Он был свидетелем многочисленных случаев первого, и один или два – последнего. По его словам, куда вероятнее то, что причиной отека мозга и субдурального кровоизлияния у малыша Натаниэля стал миокардит, вирусное воспаление сердечной мышцы, а вовсе не то, что его трясли.

Любому непредубежденному человеку практически невозможно понять, что случилось дальше или, вернее, чего не случилось. Не умри Натаниэль, у доктора Даффи не возникло бы подозрений в отношении смерти Марселлы. Две вещи заставили ее поверить в то, что Натаниэль Хайнс умер не своей смертью: субдуральная гематома и отек мозговой ткани.

Как только доктор Мередью объяснил, что и то и другое могло быть результатом естественной вирусной инфекции, почему это не положило конец судебному процессу? Почему обвинение не поняло, что дело разваливается прямо на глазах? Почему судья Элизабет Гейлоу не сняла его с рассмотрения?

Невероятно, но Рассел Мередью – человек, которому я доверил бы провести меня через вражеское минное поле, – позднее по секрету сказал мне, что на тот момент, когда доктор Даффи заявила, что пересмотрела свое мнение о причинах смерти Марселлы, она не изучила дело повторно. «Она не вникала ни в какие подробности, она пришла ко мне сразу после вскрытия Натаниэля. Нетрудно предположить, что, заподозрив неладное в смерти Натаниэля, Даффи решила, что и обстоятельства смерти Марселлы не менее подозрительны». Мередью добавил, что он не сомневается в том, что в какой-то момент доктор Даффи извлекла медицинскую карту Марселлы и еще раз пролистала ее, но, как он блестяще выразился, «если вы ищете глазами летающих свиней и видите нежно-розовое небо, то что перед вами: красивый закат или летающие свиньи?».

Присяжным, разумеется, имя доктора Даффи было знакомо. Она была экспертом при рассмотрении дела Хелен Ярдли, обвиненной в 1996 году в убийстве двоих своих сыновей. Тогда она заявила, что смерть двоих детей в одной семье «крайне маловероятна, почти невозможна». Такая фраза, как эта, легко врезается в память.

Думаю, присяжные, которые рассматривали дело Рей Хайнс, помнили эту фразу и потому решили, что Рей наверняка виновата в убийстве, – так же как и одиннадцать присяжных из двенадцати в 1996 году признали виновной Хелен Ярдли.

Рассел Мередью сделал все, что в его силах, чтобы спасти Рей. Он назвал «вздором» заявление доктора Даффи о том, что Марселла Хайнс была задушена, а Натаниэля затрясли до смерти, пояснив, что удушение – это «тайное убийство», тогда как «тряска» обычно связана с состоянием аффекта. Душители – люди хитрые, но умеют владеть собой. Крайне сомнительно, что мать сначала задушит одного ребенка, а затем затрясет до смерти другого, даже если предположить, что она склонна к убийству.

Суд слышал, что среди родственников Ангуса Хайнса имелись подобные трагедии. Племянник Ангуса родился мертвым, а его бабушка лишилась ребенка по причине синдрома внезапной детской смерти. Его мать страдает от волчанки – болезни, при которой организм пожирает сам себя. Когда доктора Мередью спросили о том, что все это значит, он высказался прямо: «Высока вероятность того, что в семье мужа подсудимой имеется генетический аутоиммунный сбой. Этим объясняется рождение мертвого плода, внезапная смерть в младенчестве, волчанка. Все это вполне вероятно при подобной аутоиммунной дисфункции».

Прислушались ли к этим словам присяжные? Или все они думали о чем-то «крайне маловероятном, почти невозможном»? Или они невзлюбили Рей за то, что та путалась в показаниях? Несколько раз она противоречила самой себе, отрицая то, что сказала полиции ранее. Обвинение сочло ее лгуньей.

Чего никто не знает, так это того, что лгать Рей советовали ее адвокаты. Ее предали те люди, чей профессиональный долг состоял в том, чтобы ее защищать. Адвокаты решили, что правда о том, почему она на девять дней ушла от Ангуса и Марселлы, оставив их одних, а также эпизод с курением на карнизе вряд ли добавят ей симпатий в глазах присяжных. Не дай бог, они подумают, что перед ним ярая феминистка.

Вместо этого Рей убедили притвориться и солгать, будто она страдала от послеродовой депрессии и не ведала, почему ушла от мужа и дочери и где была, уйдя от них, и не знала, когда к ним вернется, и вообще забыла о том, что садилась на карниз. Со стороны адвокатов Рей было не только незаконно, но и в высшей мере безнравственно давать ей такие советы (неудивительно, что теперь они всё отрицают), не говоря уже о том, что это имело для нее роковые последствия.

Рей признали виновной в двух убийствах и приговорили к пожизненному заключению. Ее адвокаты пытались подать апелляцию, ссылаясь на заявление Рассела Мередью о том, что доктор Даффи не могла вновь ознакомиться с делом Марселлы на тот момент, когда она сказала ему, что якобы изменила свое мнение и заподозрила убийство ребенка. Увы, это было невозможно доказать. Это было лишь слово доктора Мередью против слов доктора Даффи. В подаче апелляции было отказано.

Затем, в июне 2004 года, через два месяца после того, как Рей была осуждена, возник прорыв: волонтер, работавший на организацию, которую основали мы с Хелен Ярдли (СНРО – Справедливость для Невиновных Родителей и Опекунов), поговорил с кем-то, кто работал с доктором Даффи – назовем его Анонимный Доктор. Он предоставил копию электронного письма доктора Даффи, в котором та жаловалась на собственную глупость – мол, как это только она позволила выкрутить себе руки при проведении вскрытия Марселлы Хайнс.

Десмонд Дерден, коронер, на стол которого легло дело Марселлы, был знаком с Ангусом Хайнсом лично и сказал Даффи, что-де это прекрасная семья. В некотором смысле он мягким шантажом вынудил ее отбросить все сомнения и написать, что смерть Марселлы Хайнс имела естественный характер. Ниже я привожу отрывок из электронного письма Даффи, адресованного Анонимному Доктору:

«Почему я вообразила, пусть даже всего на минуту, что Десмонд, зная эту семью, был некоей гарантией? Почему я не оскорбилась на его прозрачный намек, что если я проявлю принципиальность, он больше не пришлет мне коронерских дел? Правда состоит в том, что я была не уверена в случае Марселлы Хайнс. У меня были подозрения – разве не так бывает всегда? – но я была не уверена, как в других случаях; например, в случае Хелен Ярдли. Думаю, я хотела доказать себе, что я не тот жуткий монстр, которым меня считает Лори Натрасс, и что в ситуации, когда я могу думать о ком-то хорошо или плохо, я способна думать хорошо.

Знаю, это прозвучит неубедительно, но это то, что тогда происходило в моем сознании. И да, я признаю – мне было неприятно, что мне больше не будут давать коронерские дела. И вот посмотрите, что случилось! Второй ребенок Хайнсов мертв, и от меня под клятвой потребовали ответить, почему я “изменила мнение” относительно естественного характера смерти Марселлы Хайнс. Будь у меня возможность повернуть время вспять и назвать причину смерти неустановленной… но что толку об этом мечтать, верно?»

Что же случилось дальше? Вот что – ваш покорный слуга отправил это электронное письмо адвокатам Рей Хайнс. Те, в свою очередь, переслали его Комиссии по пересмотру уголовных дел. Невероятно, но в разрешении на апелляцию снова было отказано. Комиссии следовало сосредоточить внимание на недостаточной профессиональной честности доктора Даффи и на том, какие последствия это имело для дела, при рассмотрении которого только она и ее прихвостни, эти ястребы защиты детей, были единственными свидетелями обвинения. Вместо этого члены Комиссии уцепились за то, что у Даффи имелись подозрения относительно характера смерти Марселлы Хайнс, причем еще до того, как она озвучила их.

Возможно, они внушили себе, что этот факт придает ее подозрениям большую обоснованность. Как только всплыло это электронное письмо, СНРО потребовала объяснений, почему доктор Даффи не была уволена и не лишена права на врачебную практику, однако мы до сих пор не получили удовлетворительного ответа. Мы также сделали запрос относительно того, почему пост коронера до сих пор занимает такой коррупционер, как Десмонд Дерден. В ответ – оглушающая тишина. Наконец, у Рей Хайнс появилась надежда. Это случилось после того, как возник прорыв в деле Хелен Ярдли. Благодаря любезности еще одного Анонимного Доктора всплыл некий документ, в котором доктор Даффи постоянно называла сына Хелен Ярдли Роуэна словом «она». Да-да: эксперт, которая была так уверена, что Роуэна убили, не удосужилась даже уточнить пол ребенка.

Затем на авансцене появляется патологоанатом, производившая вскрытие Роуэна Ярдли. После смерти Роуэна она связалась с несколькими коллегами, которых считала экспертами, и интересовалась их мнением о высоком уровне соли в крови ребенка. Джудит Даффи, не знавшая на тот момент, что брат Роуэна Морган умер три года назад, что и в его крови также был обнаружен высокий уровень соли, отправила ответ, в котором написала, что «нестабильность химического состава крови после смерти делает ее диагностически несущественной. Обезвоживание – наиболее частая причина высокого уровня натрия в сыворотке». Доктор Даффи сделала следующее заключение: «Если только вы не ищете конкретный яд, то на анализы крови полагаться не следует».

Спустя всего полтора года Даффи забыла о том, что когда-то это была ее точка зрения, и заявила в суде, что сыновья Хелен Ярдли умерли от намеренного отравления их солью. Она представила высокий уровень соли в крови Моргана и Роуэна как неопровержимое доказательство убийства.

Комиссия по пересмотру уголовных дел в конечном итоге все поняла. Хелен Ярдли разрешили подать апелляцию. Через год это право получила и Рей Хайнс.

Какой-то недобрый человек, похоже, слил информацию в газеты, потому что в национальной прессе появились сообщения о недостойном поведении Джудит Даффи. Общественное мнение постепенно развернулось против женщины, которую раньше превозносили как защитницу детей.

Внезапно к голосу Хелен Ярдли, СНРО и моему добавились голоса других людей, требовавших остановить доктора Даффи.

В феврале 2005 года с Хелен Ярдли были сняты обвинения в убийстве. Похоже, это не дало Даффи повода для раздумий, ибо в июле 2005 года она вернулась в зал суда, где выступила против Сары Джаггард, еще одной невиновной женщины, обвиненной в убийстве ребенка по имени Беа Фернис, дочери ее подруги. К счастью, присяжные образумились и единодушно оправдали Сару. Они прислушались к словам убитых горем родителей девочки – те категорично заявляли, что Сара обожала их дочь и никогда не причинила бы ей вреда.

Прислушалась ли к ним Джудит Даффи? Прислушалась ли она к словам Пола Ярдли и Гленна Джаггарда – двух самых надежных мужчин из всех, кого я когда-либо знал, – когда те раз за разом повторяли, что их жены даже пальцем не тронули своих детей, не говоря уже о том, чтобы их убить? Прислушалась ли она к заявлениям десятков родителей, которые доверяли своих детей Хелен Ярдли? И это притом что те в один голос заявляли, будто Хелен неспособна на насилие и жестокость и в будущем они с радостью воспользовались бы ее услугами приходящей няни.

Прислушалась ли доктор Даффи к словам родителей Сары Джаггард, скромных пенсионеров, бывших учителей, или ее сестры, акушерки, утверждавших, что Сара – заботливая и любящая дочь и сестра, что у них в голове не укладывается, как она могла выйти из себя и трясти беззащитного ребенка? Печальная правда состоит в том, что доктор Даффи не слушала никого из настоящих экспертов и никого из тех, кто лично знал Хелен или Сару.

Для нее существовало лишь ее собственное мнение. Она не остановилась бы ни перед чем в своем стремлении загубить жизни невиновных женщин. Свой статус эксперта в уголовных и семейных судах она использовала для того, чтобы навлечь еще большие страдания на и без того настрадавшиеся семьи. Пейдж Ярдли, дочь, которую Хелен родила, будучи выпущенной под залог в ожидании суда, насильно забрали у матери по чьему настоянию? Доктор Даффи заявила суду, что-де «имеется серьезная угроза жизни Пейдж», и потому девочку необходимо «срочно забрать из дома».

И вот, наконец, от карьеры и репутации Даффи ничего не осталось. Есть основания полагать, что Даффи позаботилась о Пейдж Ярдли потому, что ей было известно, что именно она выступит при рассмотрении дела Хелен свидетелем обвинения. С трудом укладывается в голове, не говоря уже о простой порядочности, что ей было позволено выступать в качестве эксперта на суде над Сарой Джаггард. К тому времени Хелен Ярдли уже пять месяцев как была на свободе, а непорядочность Даффи в связи с этим делом хорошо всем известна.

Так почему Генеральный медицинский совет не отреагировал сразу? Почему так долго медлил?

Сколько времени должно было пройти для Рей Хайнс, которую освободили лишь в декабре 2008 года? В отличие от Хелен Ярдли и Сары Джаггард, которые имели сильную поддержку родных и друзей, муж бросил Рей сразу после того, как ее признали виновной. Пресса вылила на нее ушат помоев, называя наркоманкой, – это Ангус сообщил журналистам, что она-де курит марихуану. На самом деле она делала это крайне редко. Более того, к этому ее вынуждали боли в спине, которыми Рей страдала всю жизнь. Они причиняли ей немыслимые страдания, и она была готова испробовать любые средства.

Нет, Рей даже отдаленно не похожа на опустившуюся наркоманку. Это гордая, независимая женщина, привыкшая высоко держать голову. Она отказывается лить слезы перед объективами фотоаппаратов. Она заявила в суде, что у нее пунктик насчет чистоты в доме. С другой стороны, по ее мнению, женщина не должна из-за детей отказываться от карьеры. Как, должно быть, злорадствовала Джудит Даффи, увидев, с какой легкостью можно будет превратить эту женщину в коварную дьяволицу…

Даже сейчас, когда Рей Хайнс уже на свободе, а Джудит Даффи заслуженно дискредитирована, работа СНРО еще далека от завершения.

Шестидесятидвухлетняя Дорна Ллуэллин из Порт-Тэлбота в Южном Уэльсе – еще одна женщина, томящаяся за решеткой за преступление, которого не совершала: убийство в 2000 году девятимесячного Бенджамина Эванса. Доктор Даффи заявила, что миссис Ллуэллин, по всей видимости, до смерти затрясла Бенджамина. У ребенка произошло кровоизлияние в мозг, которое его убило. Когда же защита спросила у Даффи, откуда у нее такая уверенность в том, что подсудимая трясла ребенка, «эксперт» не смогла ответить на этот вопрос.

Любопытно отметить, но одна из самых стойких сторонников доктора Даффи – это мать-одиночка Рианнон Эванс. Когда у нее родился Бенджамин, ей было всего пятнадцать лет. Теперь ей 23 года, и она проститутка, хорошо известная местной полиции.

В настоящее время дело Дорны Ллуэллин рассматривается Комиссией по пересмотру уголовных дел.

Мы в СНРО уповаем на то, что апелляция будет скорой и успешной. Единственное свидетельство против миссис Ллуэллин – это мнение врача, дисквалифицированного за служебное преступление, и какой судья теперь прислушается к ее мнению? Думаю, что наша высокоуважаемая судебная система не совершит очередную грубую ошибку, тем более что таковых совершено уже немало. Хочется надеяться, что – цитируя доктора Даффи – такое «крайне маловероятно, почти невозможно».

Глава 7

Четверг, 8 октября 2009 года

Я сижу за столом Лори, составляя список, когда внезапно звонит телефон. После разговора с Майей я очень много всего прочитала, намного больше, чем предполагала за такой короткий срок, и сделала так много телефонных звонков, что мое ухо горит огнем. У меня назначены встречи с Полом Ярдли, супругами Джаггард и множеством адвокатов и врачей, о которых я прочла. С улыбкой смотрю на список имен. Возле многих из них стоят птички. Я нарочно игнорирую крестик рядом с именем Джудит Даффи, который портит всю картину, и беру в руки телефон.

– Во что ты там играешь? – спрашивает Лори.

– Где ты был? Я оставила тебе целую сотню сообщений.

– Я не допущу, чтобы ты сделала посмешищем все, над чем я работаю. – Он бормочет что-то невнятное. Что именно – я не могу понять. Но звучит оскорбительно. Сколько оскорблений можно втиснуть в три секунды бормотания? Может, два, если вы – никто, но по меньшей мере двадцать, если вы великий Лори Натрасс. – Я не стану делать этого по телефону, – говорит он. – Тебе лучше прийти ко мне.

– К тебе домой? – Таунхаус в Кенсингтоне – это все, что я знаю. К своему стыду, я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Как он может так сердиться на меня? Что я такого сделала?

– Я не знаю, где ты живешь, – отвечаю я.

– Если в твоих глазах это непреодолимое препятствие…

Раздается щелчок – он отключился.

Я не собираюсь плакать. Я, как обычно, моргаю глазами, затем звоню Тэмсин и спрашиваю у нее адрес Лори. Та на память называет его.

– Тебя вызвали? – спрашивает она, из чего я заключаю, что, похоже, я не единственная, с кем такое случалось.

Ну почему я так сильно люблю Лори, хотя он обращается со мной как со служанкой? Почему я считаю его неотразимым, когда у него на боках с десяток фунтов лишнего веса, вечно налитые кровью глаза, а кожа выглядит так, будто годами не видела солнечного света? Я задаю этот вопрос Тэмсин.

– Ага! – произносит она. – Значит, ты признаешься, что влюблена в него.

– Разве признание – не первый шаг к выздоровлению?

– Ха! Я так и знала.

– Издевательство со стороны друзей – это второй этап?

– Ты любишь его по той же причине, что и все остальные: он – загадка. Ты не знаешь, кто он такой, и не можешь понять его сущность. Это что-то вроде наркотика, пока ты не поймешь, что тебе никогда не утолить эту жажду.

Интересно, знай Тэмсин обо мне правду, изменила бы она свое мнение о том, почему я люблю Лори? Сказала бы она, что я обманываю себя, полагая, что, подбираясь к нему ближе, смогу стряхнуть с себя пятно позора, которое ношу уже много лет? Что, любя человека, который помог выйти на свободу Хелен Ярдли и Рейчел Хайнс, я, возможно, смогу… В том-то и дело, что не смогу, пока он не ответит мне взаимностью. Чем дольше Лори видит во мне жалкую прислугу, тем темнее лежащее на мне пятно позора.

Так зачем я обманываю себя тем, что могу доделать фильм Лори? Что я сделаю такую превосходную работу, что он зауважает и полюбит меня и я в конечном итоге смогу избавиться от позорного клейма?

Дело кончится тем, что я сотворю нечто серое и посредственное, потому что чувствую себя виноватой. Затем, когда фильм выйдет в эфир, мне придется скрывать от матери сам факт его существования, чтобы пощадить ее чувства.

Как бы я ни поступила, закончу я этот фильм или нет, меня все равно замучает совесть. По-моему, это несправедливо.

– Я прочитала эту статью Лори, «Врач, которая лгала», – сообщаю я Тэмсин.

– Потрясающий материал, правда? – говорит она. – По-моему, он должен поставить всю нашу юридическую систему на уши.

– Мне показалось, Лори лавирует в ней между пафосом и явными оскорблениями.

– Точно, – хихикает моя собеседница. – Я ничего другого от тебя не ожидала.

– Но ведь это так, – стою на своем я. Ведь это действительно так. Тогда почему я ощущаю себя мелочной, как та бывшая подружка, которую бросил приятель, и теперь ему в отместку она хочет сделать какую-нибудь пакость?

Я избавляюсь от моей услужливой и совсем ненавязчивой подружки и, прихватив адрес Лори, выхожу из кабинета. Ловлю первое же попавшееся такси, уповая на то, чтобы водитель оказался молчуном или монахом-траппистом. Увы, мои мольбы не были услышаны. Я вынуждена выслушать получасовую лекцию про упадок Запада, а все из-за того, что мы забили на промышленное производство, а также предсказание о том, что мы, жители западного мира, вскоре будем за гроши вкалывать на корейских сборочных линиях. Я воздерживаюсь от вопроса, не приедет ли сюда, часом, какой-нибудь кореец, чтобы Лори Натрасс заставил его почувствовать себя последним дерьмом.

Как он смеет не одобрить то, что я делаю? Я вообще еще ничего не успела, не считая разговоров с людьми, чьи имена нашла в папках, которые он мне оставил…

Дом Лори стоит в ряду безупречно-белых вилл на тихой, обсаженной деревьями улице. Входная дверь – деревянная, покрытая черным лаком, с двумя витражами – открыта. Как то всегда бывает со всем, что имеет отношение к Лори, я не знаю, что это значит. Он хочет, чтобы я сразу, без стука, вошла в дом, или же он слишком занят и ему не до таких пустяков, вроде запирания дверей?

Звоню в дверной звонок и одновременно кричу «привет!». Ничего не услышав в ответ, робко вхожу внутрь.

– Лори! – зову я.

В прихожей, приставленный к стене, стоит велосипед. На полу серо-черный холщовый рюкзак, портфель, куртка и пара черных туфель. Над радиатором отопления тянутся вдоль всей стены четыре полки, на которых высятся стопки аккуратно сложенных газет. Напротив – два больших фото в рамках; оба, судя по всему, сделаны или в Оксфорде, или в Кембридже. Черт, где же именно учился Лори? Тэмсин наверняка должна знать.

Между двумя фото – небольшой квадратик стикера. Он полностью нарушает гармонию: кольцо золотых звезд на темно-синем фоне, через который по диагонали пролегла толстая черная линия. Еще один стикер прилеплен на напольные часы в деревянном корпусе в дальнем конце коридора. На нем слоган: «Скажи евро нет». Он оскорбляет меня, но не потому, что я парюсь из-за каких-то там евро, а потому что часы явно старинные и дорогие, и негоже использовать их как место для рекламы. Они немного накренились, как будто устали стоять прямо.

Прямо передо мной на выкрашенной белой краской лестнице высятся груды книг и бумаг. На каждой ступеньке сбоку какая-нибудь стопка, но не с одной и той же стороны, а с разных. И если вам нужно наверх, то придется подниматься зигзагом. Я замечаю газету с логотипом СНРО и несколько экземпляров книги «Только любовь» – одна в твердой обложке и две в мягкой. Готова спорить на что угодно, что Хелен Ярдли не написала в ней ни единой строчки.

Вот если б я написала книгу, стал бы Лори читать ее?

Я не ревную к Хелен Ярдли. Хелен Ярдли потеряла всех своих троих детей. Хелен Ярдли была убита три дня назад.

Я беру в руки книгу в твердой обложке и переворачиваю ее другой стороной. Здесь фотография Хелен вместе с ее соавтором, Гейнор Манди. Они стоят обнявшись, что должно продемонстрировать их дружбу, а также близкие профессиональные отношения. Не иначе как это замысел фотографа, приходит мне в голову циничная мысль. Скорее всего, эти особы ненавидели друг друга.

Я уже собираюсь вернуть книгу на место, когда мой глаз выхватывает руку Хелен на плече Гейнор Манди. Во рту мгновенно пересохло. Эти пальцы, ногти…

Я роняю книгу и принимаюсь рыться в сумочке в поисках кремового конверта. Я уже готова похвалить себя за то, что мне хватило ума не выбросить его в мусорку, но другая часть сознания шепчет «а зря». Если я права, то мне не хочется думать о том, что это может значить.

Вытащив из конверта фотографию, я сравниваю пальцы, держащие карточку, с пальцами Хелен Ярдли на обложке книги. Они идентичны: маленькие квадратные ногти, аккуратно подстриженные.

Не переставая размышлять, я рву фотографию и конверт на мелкие клочки и, как горсть конфетти, бросаю их в открытую сумочку. Я замечаю, что у меня дрожат руки.

Господи, да это же курам на смех. Сколько на свете может быть людей с такими же квадратными ухоженными ногтями? Миллионы.

Нет абсолютно никаких оснований считать, что на фото, которое я получила, изображена Хелен Ярдли, что это она держит карточку с шестнадцатью цифрами. Никаких поводов. Нет оснований думать это потому, что она убита…

Я вздрагиваю и заставляю себя не думать о моих глупых страхах.

– Лори, ты здесь? – снова зову я.

И снова никакого ответа. Заглядываю в две нижние комнаты: облицованную мелким черным кафелем ванную – она в два раза больше моей кухни, – где вижу душевую кабину, умывальник и унитаз, и огромную, в форме буквы L, кухню, совмещенную со столовой. Судя по ее элегантной цветовой гамме разных оттенков ореха и земли – коричневого и бежевого для элитарной публики, – ее лучше описать как пространство, нежели просто комнату. Такое ощущение, будто здесь недавно устраивали вечеринку для восемнадцати человек, которые во время пиршества внезапно запаниковали и поспешно слиняли отсюда. Был ли Лори одним из них? Сколько из пустых двенадцати винных бутылок выпил он сам и кто помогал ему? Неужели он вчера вечером устраивал здесь вечеринку для членов СНРО?

Я на цыпочках поднимаюсь по лестнице на второй этаж, стараясь не наделать шума. Я помню: всего один неверный шаг, и произойдет схождение бумажной лавины, которое нанесет файловой системе Лори непоправимый ущерб. Замечаю конверт, адресованный мистеру Л.Х.С.Ф. Натрассу, и картонную коробку от кроссовок «Найк». На коробке зеленым маркером написано «Отчеты». Л.Х.С.Ф. Это три его средних имени, а также все его награды, деньги и обожание всего мира. У меня всего одно среднее имя, причем ужасное – Марго. Не устань я так от психологического анализа моих романтических импульсов, я бы подумала, что моя любовь к Лори – это неправильно истолкованная ревность. Хочу ли я быть его подружкой, или же в глубине души желаю стать им самим?

Я поднимаюсь на лестничную площадку. Передо мной четыре двери, одна из которых приоткрыта. Приближаюсь к ней и вижу в полумраке какие-то очертания: краешек кровати и чьи-то ноги.

– Лори?

Распахиваю дверь и вижу мистера Л.Х.С.Ф. Натрасса собственной персоной, в мятом сером костюме. Шторы задернуты. Лежа на огромной двуспальной кровати, Лори смотрит телевизор, который стоит на стуле в углу комнаты. Телевизор крохотный и, судя по его виду, древний, как мир. На телевизоре, на самом краю, – металлическая антенна, огромная, размером с сам телевизор. На экране рыдающая женщина в объятиях какого-то мужчины. Звук выключен.

Лори не сводит с них глаз, и эти люди на экране беззвучно произносят какие-то слова. Интересно, он понимает, что они говорят? Хотя нужно ли это ему? Рядом с ним на стеганом одеяле лежит фиолетовый шелковый галстук.

Я включаю свет, но он по-прежнему не смотрит на меня. Ну и пусть, я тоже не буду смотреть на него. Лучше воспользуюсь представившейся мне возможностью хорошенько разглядеть его комнату, о чем я раньше не могла даже мечтать. К сожалению, она очень похожа на его кабинет. Мой кабинет.

На стенах плакаты в рамках с изображением созвездий и планет. На полу два глобуса, подзорная труба рядом со своим футляром, бинокль, несколько гирь, велотренажер. И три книги: «Врачи-нацисты», «Знание в социальном мире» и «В океане безмолвия: первопроходцы космической эры, 1961–1965 годы». Ух ты, классное чтиво перед сном.

Из-под кровати торчит совок для мусора, кисточка, пакет одноразовых лезвий и баллончик геля для бритья. Такое ощущение, будто кто-то просто замел веником все это туда с ковра. Повсюду разбросаны монеты – серебряные, медные и золотые. Они валяются везде – на кровати, на полу, на комоде. Словно это дно колодца, куда, загадывая желание, бросают монеты.

– Что означают буквы ХСФ?

Лори Херовый Самовлюбленный Фигляр Натрасс.

– Хьюго Сент-Джон Флит, – отвечает он, как будто это в порядке вещей – носить такие имена. Неудивительно, что он такой псих.

– Я люблю черно-белые фильмы, – киваю я на экран телевизора.

– А как насчет цветных сопливых фильмов на черно-белом телевизоре, они тебе нравятся?

– Почему ты на меня злишься?

– Ты оставила мне сообщение о том, что пытаешься организовать интервью с Джудит Даффи. И после этого ты еще спрашиваешь, почему я зол на тебя?

– Я брала интервью у множества людей, – говорю я. – Джудит Даффи – пока что единственная, кто отказался…

– Джудит Даффи губит человеческие жизни! Выключи, черт побери, эту херню!

Это он о своем телевизоре, который сам же включил, когда меня здесь не было.

– Я тебе не служанка, Лори, – говорю я и с чувством добавляю: – И я не люблю черно-белые фильмы. Я сказала это лишь потому, что… потому что с тобой трудно говорить, и мне нужно было что-то сказать.

Если вдуматься, люди, которые твердят о том, как им нравятся черно-белые фильмы, на самом деле меня раздражают. Это тупой кинорасизм. Фильм может быть хорошим или плохим, и неважно, цветной он или черно-белый.

Лори, прищурившись, разглядывает меня.

– Позвони своему врачу. Скажи ему, что его седативные средства не помогают.

– Кто такая Венди Уайтхед?

– Кто?

– Венди Уайтхед.

– Никогда не слышал о такой. Кто это?

– Если б я знала, то не стала бы спрашивать, верно? – Я демонстративно смотрю на часы. – Мне нужно идти, у меня дела. Ты хотел что-то сказать мне?

Лори кое-как встает с кровати, оглядывает меня с головы до ног, после чего поднимает свой галстук, закидывает его себе на шею и, взявшись за оба конца, тянет туда-сюда. Мне слышно, как галстук царапает ткань рубашки.

– Джудит Даффи скорее отрежет себе ноги, чем согласится разговаривать с кем-то из «Бинари Стар», – говорит он.

– Я думала об этом. Я не говорила ей, где работаю, только назвала свое имя.

– Ты ждешь, что я поглажу тебя по головке и скажу, какая ты умница? – усмехается он.

Честно говоря, я даже рада, что он груб со мною – это лучшее, что могло произойти. Что касается данного момента, то я его больше не люблю. Этот период моей жизни закончен.

– Ты хочешь, чтобы я доделала твой фильм? – спрашиваю я ледяным тоном. – Как же я могу сделать это без…

Неожиданно Лори хватает меня за плечи и притягивает к себе. Его губы прижимаются к моим губам. Его зубы стучат о мои зубы. Зуб за зуб, нечаянно мелькает в моей голове. Я чувствую вкус крови и пытаюсь оттолкнуть его, но Лори сильнее меня, и его объятие становится еще крепче. Я ощущаю себя словно в железной клетке. До меня не сразу доходит, что, по его мнению, он целует меня.

* * *

Только что у меня был секс с Лори Натрассом. У Лори Натрасса только что был секс со мной. О, боже, боже, боже мой…

Настоящий, полноценный секс, а не всякие там глупые штучки, как у Билла Клинтона. Вернее, не только штучки в духе Билла Клинтона. Что, конечно, никакие не глупости, если не являются единственной целью… Черт, наверное, я неудачно выразилась. Я хочу сказать, что тому, что только было между мной и Лори, не может быть никакого заменителя… О боже…

С трудом верится. Но это правда. С трудом же верится потому, что Лори ведет себя так, будто ничего не случилось. Он пялится на экран телевизора и повторяет свой трюк с галстуком, как будто его руки заняты перетягиванием каната. Интересно, заметит он, если я осторожно потянусь за сумочкой, вытащу телефон и позвоню Тэмсин? Хотелось бы поговорить с кем-то беспристрастным.

Не о самом сексе – это было бы грубо и мне было бы неловко употреблять анатомические термины, – но о странном ощущении после того, как секс закончился. Именно это хотелось бы поместить под микроскоп спле́тенного анализа: то, как Лори всего за три секунды сумел вновь облачиться в костюм и что он сказал, когда снова сел на кровать рядом со мной, даже не замечая того, что я по-прежнему голая: «Глупая ошибка. Моя вина». Сначала я подумала, что это он про нас, но он тут же добавил: «Ее телефонный номер был в папках, которые я тебе дал. Зря я не вынул его оттуда. Я думал, тебе хватит ума не звонить ей».

Интересно, я правильно это запомнила? Наверняка была органическая переходная фаза, которую я не заметила, какое-то слово или жест с его стороны, которое перекинуло мост через пропасть между интимностью и обсуждением фильма. Хотелось бы уточнить у него, правда ли, что всего несколько минут назад он лежал на мне, но я подозреваю, что он уже забыл про это и вряд ли был бы рад напоминанию. И вообще, как я это себе представляю? «Ты не мог бы подтвердить следующие подробности?..» Смех, да и только. Зачем мне что-то у кого-то уточнять?

Я ведь была здесь, не так ли? Беда в том, что это было совсем недавно, прошло самое большее четыре минуты, с того момента как мы… э-э-э… завершили это дело. Подумав хорошенько, я решила, что временна́я близость этого события вовсе не означает, что я бы помнила все лучше, случись оно пять лет назад. Надеюсь, что через пять лет я смогу клинически объективно оценить события этого дня и, что самое главное, к тому времени то, что на самом деле произошло между мной и Лори, не будет для меня такой проблемой, как сейчас.

Жаль, что я не могу поговорить с Тэмсин.

Если лежать спокойно и не одеваться, займется ли Лори снова со мной сексом?

– Даффи не будет тебе перезванивать, – произносит он. – Она решит, что ты враг. Теперь она всех считает врагами.

Похоже, что он этому рад, как будто это то, чего она заслуживает. В отличие от Лори, я не считаю, что, если кто-то имеет лишь врагов, что бы они там ни сделали, это улучшает его жизнь. Особенно в случае Даффи. Но я ничего не говорила.

– Каждая подробность ее личной и профессиональной жизни была пережевана таблоидами и признана ущербной, – произносит Лори с явным злорадством. – От пренебрежения к собственным детям, когда те были маленькими, а она предпочла делать карьеру, до лжи в ее первом резюме и двух браков, которые она, как упертый трудоголик, сама и разрушила. Теперь же весь мир знает, какая она стерва. Впрочем, она и сама это знает.

– Ммм, – жизнерадостно мычу я, ибо что еще мне сказать в данных обстоятельствах? Как можно осторожнее я подхожу к краю кровати и натягиваю трусы, бюстгальтер, рубашку и брюки. Вижу свою сумочку. Она не полностью застегнута, из нее торчит телефон. Черт! Если Лори продолжит таращиться в телевизор, играться с галстуком и талдычить о работе…

Я тянусь за телефоном и включаю его. На экране вспыхивает иконка текстового сообщения, но мне не интересно, кто и что хочет мне сообщить, за исключением новостей, способных потрясти мир, вроде той, что есть у меня. Я отправляю Тэмсин текст следующего содержания: «Лори набросился на меня. У нас был секс. Сразу после этого он оделся и вел себя так, будто ничего не случилось, и завел разговор о Джудит Даффи. Это хороший признак, что он в моем присутствии остается самим собой, а не изображает фальшивую романтику?»

Подписываюсь буквой Ф, ставлю два поцелуя, нажимаю кнопку «отправить», после чего снова выключаю телефон. Даже если мне не терпится рассказать обо всем Тэмсин, то это не означает, что я готова выслушать ее реакцию. Эта мысль вызывает у меня улыбку. Намеренно включив в текст вопрос, который способна задать лишь склонная к самообману дура, я как будто сделала себе прививку против того, чтобы именно ею и стать. Тэмсин поймет: я нарочно строю из себя наивную девочку – типаж, который мы на дух не переносим: такая никогда не ругается, не рыгает на людях, и ей далеко до нас по части ума.

– Я прочла твою статью, – говорю я Лори. – «Врач, которая лгала».

Вот видишь? В том, что касается меня, секс, любовь – это всего лишь телесные функции. Вообще-то, я забыла и о том, и о другом. Это – тривиальности, которые втискиваешь в промежутки между созданием блестящих, достойные наград кинолент.

– Лучшее, что я когда-либо написал, – отзывается Лори.

– Что? Ах да, статья…

Трудно сосредоточиться, когда каждый дюйм твоей кожи как будто потрескивает от разрядов электричества. Ощущение такое, будто летишь в космосе, высоко над реальным миром и обычными смертными, населяющими нашу землю. Сосредоточься, Флисс. Будь взрослым человеком.

– Я не уверена, что статью следует печатать в ее нынешнем виде, – говорю я.

– Спасибо тебе, Лев Толстой, – усмехается Лори.

– Я серьезно. В данный момент она производит впечатление… предвзятой. Злой. Тебе как будто доставляет удовольствие постоянно втыкать в Даффи нож. Разве такие вещи… не ослабляют твоей позиции? Не подрывают твоих доводов? Ты изображаешь Джудит Даффи законченной злодейкой, зато каждого, кто против нее, рисуешь этаким безупречным, умным и надежным героем. Я потеряла счет восторженным прилагательным, какими ты удостаиваешь тех, кто заодно с тобой. Послушать, что ты говоришь о докторе Расселе Мередью, так он – само второе пришествие. От всего этого твоя статья становится похожа на сказку, в которой действуют прекрасные принцы и кровожадные злодеи. Не лучше ли представить факты и дать им возможность говорить самим за себя?

– Скажи мне, что ты не станешь брать интервью у Джудит Даффи! – рявкает на меня Лори.

Я не могу этого сделать и поэтому продолжаю читать нотации.

– Ты пишешь, что друзья и родственники Хелен Ярдли и Сары Джаггард – «настоящие эксперты», люди, которые по-настоящему их знали. Ты намекаешь, что Джудит Даффи следовало принять к сведению, когда эти люди говорили, что Хелен и Сара невиновны…

– Я не просто намекал на это.

– Но это безумие, – возражаю я. – Людям неприятно думать, что те, кого они любят, – убийцы. Это плохо на них влияет, разве не так? Ведь это же их лучшая подруга, жена, приходящая няня… Разумеется, их мнение будет необъективным и ненадежным. Иначе не бывает. Если самые близкие и дорогие люди – это, по-твоему, настоящие эксперты, то как насчет Ангуса Хайнса? Он считал, что Рей виновна, но это почему-то не пошатнуло твою уверенность – точно так же, как мнение Пола Ярдли или Гленна Джаггарда оказалось бессильно пошатнуть уверенность Джудит Даффи.

Лори встает.

– Скажешь еще что-то, прежде чем уйти?

Он выпроваживает меня, а все потому, что у меня неправильное мнение. Но, может, он в любом случае выставил бы меня вон…

– Да, – отвечаю я.

Пусть видит, что он не запугал меня. Какое-то безумное мгновение меня так и подмывает сказать ему, что я знаю это из собственного опыта, худшего в моей жизни. Невозможно быть объективным, когда речь идет о виновности близкого человека. Это попросту невозможно. В отдельные дни я думаю, каким насквозь прогнившим человеком, едва ли не злодеем, был мой отец. В другие же склонна думать, что на нем нет и капли вины, и меня охватывает такая тоска по нему, что мне кажется, будто я тоже давно мертва.

– Мне не нравится та часть статьи, где о матери Бенджамина Эванса говорится как о матери-одиночке и проститутке, – наконец, говорю я. – Ты как бы намекаешь, что это дает основания полагать, будто ребенка трясла не Дорна Ллуэллин, а…

– Ты прочла устаревший вариант статьи, – обрывает меня Лори. – Редактор «Бритиш джорнализм ревью» был того же мнения, что и ты, и поэтому я выбросил этот кусок. Я скину тебе по электронке правленый вариант, в котором нет ни слова о том, что Рианнон Эванс – проститутка, которая при каждом удобном случае поет похвалу Джудит Даффи и хотела бы, чтобы Дорна Ллуэллин оставалась в тюрьме до конца своих дней.

– Не сердись на меня, Лори.

Он миролюбиво фыркает.

– Ты хоть знаешь, с какой легкостью твоя работа может сделать тебе ручкой? Продолжай искать встречи с Джудит Даффи, и так оно и будет. Если ты думаешь, что я закрою на это глаза и позволю тебе и ей превратить мой фильм в средство подачи ее искаженного…

– У меня и в мыслях нет делать ничего подобного! – кричу я ему. – Я хочу поговорить с ней, только и всего. Я же не говорю, что ты ошибаешься на ее счет. Да, она – стерва, согласна. Но я хочу знать, что она за стерва, если я взялась делать фильм о том зле, которое она натворила. Что ею руководило? Благие намерения или предрассудки? Она глупа? Или прожженная лгунья?

– Да! Она, мать ее, прожженная лгунья, которая губит людям жизнь. Ты будешь держаться от нее подальше? Я в последний раз тебя спрашиваю!

Он на самом деле такой нетерпимый, что не желает слышать ничьих мнений, кроме своего собственного? Или это он заботится обо мне? Если да, значит ли это, что он меня любит?

Фелисити Бенсон, тебе положено презирать себя.

Я это в шутку. Происходящее в данный момент самобичевание гораздо сложнее, чем просто безответная любовь.

Я бы отдала все на свете за возможность сказать Лори то, что он жаждет от меня услышать, чтобы мы оба были счастливы. Но я не могу сделать из себя послушную идиотку, так как это доставит ему радость. Если я снимаю этот фильм, а мне кажется, что я это делаю, то я хочу делать это по-своему.

– Я только что поняла, – говорю я. – Поняла, почему я люблю тебя. Потому, что у нас много общего. Мы оба – и ты, и я – относимся ко мне как к полному ничтожеству.

Слава богу, я это сказала. Отныне я уже больше не ничтожество.

– Люблю? – произносит Лори таким тоном, каким любой нормальный цивилизованный человек произнес бы «геноцид?» или «некрофилия?» – с омерзением и гадливостью.

Я беру свою сумочку и молча выхожу из дома.

На улице я ловлю такси и не сразу вспоминаю собственный адрес. Когда машина трогает с места и я снова обретаю способность дышать, я включаю телефон и вижу два сообщения. Первое от Тэмсин: «Ты большая, большая, большая дура!». Второе – голосовое сообщение от детектива-констебля Саймона Уотерхауса.

Глава 8

Четверг, 8 октября 2009 года

Сэм Комботекра поймал себя на мысли, что ему не нравится, как Грейс и Себастьян Браунли держатся за руки. Это отнюдь не нежность, а скорее решимость вдвоем занять оборонительную позицию перед лицом врага. Казалось, мгновение – и они оба бросятся в бой.

– Пороховой след, – недоверчиво произнесла Грейс.

Сэм был готов спорить на что угодно, что такие слова прозвучали в этой комнате с высоким потолком впервые. Супруги Браунли, похоже, считали, что старинный дом должен быть заставлен старинной мебелью, а типичный представитель георгианской эпохи выбрал бы только изысканные обои с цветочным рисунком. Что касается эпохи нынешней, то ее можно изгнать, если хорошенько постараться.

Приемная мать Пейдж Ярдли была невысокой худощавой женщиной со светло-каштановой стрижкой. Муж, наоборот, был рослым, с лысиной на макушке и рыжеватой порослью над ушами, что наводило на мысль, что окончательно расставаться с шевелюрой он не хотел. Они с женой работали в одной и той же юридической конторе в Рондесли, где в свое время и познакомились, о чем они сообщили Сэму. Себастьян Браунли дважды упомянул о том, что был вынужден закончить работу на три часа раньше обычного, чтобы успеть домой для этого разговора. И он, и Грейс все еще были в деловых костюмах, в каких утром вышли из дома.

– Вас ни в чем не подозревают, – заверил Сэм Грейс Браунли. – Это рутинное дело. Мы опрашиваем всех, кто знал Хелен Ярдли.

– Мы не знали ее, – сообщил Себастьян. – Мы никогда в глаза не видели эту женщину.

– Я в курсе, сэр. Тем не менее вы и ваша жена уникальным образом связаны с ней.

– Мы согласны, – выдавила из себя Грейс. – Ищите этот ваш пороховой след или что вам от нас нужно, и поскорее закругляйтесь. Я бы не хотела видеть вас здесь еще раз.

Как странно она выразилась, подумал Сэм. Как будто выйдет утром к завтраку и обнаружит его сидящим за кухонным столом. Впрочем, супруги Браунли, похоже, из тех, кто принимает пищу исключительно в столовой.

У Сэма не было оснований их в чем-то подозревать. Они дали ему исчерпывающий отчет обо всех своих передвижениях в тот понедельник.

Вместе с тринадцатилетней дочерью Ханной – Сэм не мог думать о ней иначе как о Пейдж – они в семь утра выехали из дома. В десять минут восьмого высадили Ханну возле дома ее подруги, мать которой накормила девочек завтраком и отвезла их в школу. Себастьян и Грейс поехали прямо на работу и были там, как всегда, без десяти восемь. Все последующее время Себастьян либо был в офисе, либо выезжал на встречи с клиентами, и так до конца рабочего дня.

– Вам повезло, – сказал он Сэму. – Такие адвокаты, как мы, работающие за гонорар, вынуждены фиксировать каждую минуту своего времени, чтобы потом не запутаться, кому выставлять счет.

Он пообещал предоставить Сэму копии по минутам расписанных графиков их встреч с клиентами и контактные номера телефонов всех тех, с кем они провели тот или иной отрезок времени в тот понедельник.

Грейс, которая работала неполный день, ушла с работы в половине третьего – поехала в школу за Ханной и ее подружкой, чтобы отвезти их домой, как делала каждый день. Переодевшись и отдохнув, она с девочками отправилась в бассейн частного оздоровительного клуба, в котором состоят и супруги Браунли, и семья подружки Ханны.

Грейс смогла дать Сэму имена и номера телефонов нескольких своих знакомых, которые видели ее и в бассейне, и в кафе-баре «Чомперс», куда она с девочками зашла перекусить. Из оздоровительного клуба Грейс отвезла подругу Ханны домой, затем в четверть седьмого они вместе с дочерью приехали к себе. Себастьян Браунли вернулся в десять вечера, поужинав вместе с клиентами в Рондесли.

Сэм не сомневался, что каждое их слово было правдой. Что же тогда не давало ему покоя, если не их возможная ложь?

– В какое время вернется Ханна? – спросил он. Вся стена гостиной была увешена фотографиями их приемной дочери. По своему опыту Сэм знал: такое огромное количество снимков одного и того же человека в одной комнате и отсутствие фото кого-то или чего-то другого означает одно из двух: это или одержимый преследователь, или любящий родитель. Или два любящих родителя.

У Ханны Браунли были блестящие волосы, разделенные на прямой пробор, огромные серые глаза и маленький носик. Лицо Хелен Ярдли, его юношеская копия.

– Надеюсь, вы не станете искать пороховой след на моей дочери! – сердито заявила Грейс Браунли.

– У меня и в мыслях не было… – начал было Сэм.

– Я отвезла ее к моей матери, потому что знала о вашем приходе. Я не хочу вмешивать ее в это дело. Скажи ему, Себастьян! – оборвала его супруга. – Давайте не будем усугублять наши мучения.

– Ханна знает, что убита какая-то местная женщина. Об этом ходят разговоры в школе, об этом сообщали в теленовостях. Мы никак не могли утаить от нее этот факт, но… – Себастьян посмотрел на жену. Грейс ответила ему красноречивым взглядом – мол, я не намерена ему помогать, отчего он был вынужден снова повернуться к Сэму. – Ханна понятия не имеет, что Хелен Ярдли была ее биологической матерью.

– Я всегда была за то, чтобы рассказать ей! – выпалила Грейс. – Но с моим мнением никогда не считаются.

– Я хотел, чтобы у моей дочери было обычное беззаботное детство, – пояснил Себастьян. – Чтобы она росла, не думая о том, что она – дочь убийцы, которая не только лишила жизни двух детей, но и, если бы не вмешательство социальных служб, наверняка попыталась бы сделать то же самое и с ней. Какой отец взвалил бы такое тяжкое бремя на плечи дочери, чтобы ей потом нести его всю жизнь?

Последнее слово предназначалось Грейс.

– Насколько я понимаю, вы считаете Хелен Ярдли виновной. – Ничто так не повергало Сэма в отчаяние, как нетерпимость. Откуда у Себастьяна Браунли такая уверенность в том, что он осведомленнее, нежели три судьи апелляционного суда?

– Мы знаем, что она виновна, – произнесла Грейс. – И я согласна со всем, что только что сказал мой муж, за исключением одной вещи, о которой он всегда забывает.

Сэм мысленно задался вопросом, чего ради супруги Браунли затеяли в его присутствии – присутствии незнакомого человека – этот спор.

– Чего именно? – уточнил он.

– Значительное количество приемных детей, достигнув определенного возраста, хотят знать, кто их настоящие родители. Будь у меня гарантия, что Ханна не из их числа, я ничего не стала бы ей рассказывать, но в этом мире такой гарантии нет. Жаль, что ее биологическая мать – Хелен Ярдли, а не другая женщина. Любая другая. О, если б я могла спрятать голову, да и голову Ханны тоже, в песок и забыть правду!.. Но я не могу, или, по крайней мере, не уверена на все сто процентов, что это у меня получилось бы. Если вдруг Ханна, став старше, узнает правду, это будет для нее сродни катастрофе. Но скажи мы ей это, когда она подросла настолько, чтобы все понять, или даже сейчас… – Грейс бросила на мужа умоляющий взгляд.

– В каком возрасте, по-твоему, ребенок способен понять, что его настоящая мать хотела убить и его тоже? – сердито бросил ей Себастьян. – Что она убила двух братьев?

– Что же в таком случае вы сказали Ханне? – поинтересовался Сэм. – О ее биологических родителях?

– Ничего, – ответила Грейс. – Мы сказали ей, что ничего не знаем; мол, мы попросили социальных работников не говорить нам. Девочка знает лишь то, что она приемная, только и всего.

Интересно, будь здесь сейчас Саймон Уотерхаус, он бы тоже пришел к выводу, что по причине отсутствия Ханны невозможно проверить, знает та или не знает? Что, если девочка знает, что Хелен Ярдли – ее мать, а Себастьян и Грейс лгут, потому что…

Нет. Такое исключено. Тринадцатилетние девочки из Спиллинга не имеют «беретты» и не убивают своих матерей. Сэм сделал мысленную отметку: нужно проверить, целый ли день в понедельник Ханна провела в школе.

– Почему вы так уверены в виновности Хелен Ярдли? – спросил он, обращаясь к Грейс.

Себастьян Браунли прикоснулся к руке жены – мол, на этот вопрос лучше не отвечать.

– Мы занятые люди, сержант, наверняка как и вы, – произнес он. – В данный момент нам нужно съездить за дочерью. Нам нет необходимости обсуждать, виновна Хелен Ярдли или нет. Давайте лучше доделаем то, зачем вы приехали к нам.

– Я бы хотел услышать ответ на мой вопрос, – сказал Сэм. В горле у него пересохло. Супруги Браунли не предложили ему даже стакана воды.

Себастьян тяжело вздохнул.

– Откуда мы знаем, что она виновна? Ну хорошо, давайте начнем с Моргана, первого сына, которого она убила. Не говоря даже про огромное количество гемосидерина в легких Моргана, причем разной степени давности – то есть имело место не одно легочное кровотечение, а несколько, что указывает на повторные попытки удушения… Не говоря уже о том, что все четверо выступавших в суде экспертов-медиков единогласно заявили, что при таком количестве гемосидерина в организме смерть никак не могла носить естественный характер. Уровень натрия в сыворотке в пять раз превышал аналогичный уровень у обычного ребенка его возраста…

– Уровень соли в крови, – вмешалась в разговор Грейс, чтобы Сэму было понятно. – Она давала ему соль, чтобы его отравить.

Отравление солью и удушение? Сэму с трудом верилось, что Хелен Ярдли намеренно причиняла вред обоим своим сыновьям, но даже если так и было, зачем ей было убивать их разными способами? Увы, справедливости ради, он был вынужден признать: на это можно взглянуть и с другой стороны. Если кто-то задумал причинить кому-то зло, то он вполне может попытаться сделать это всеми доступными ему способами.

– За его короткую жизнь Моргана несколько раз отвозили в больницу, потому что он переставал дышать. Любопытно, не правда ли? – язвительно спросил Себастьян Браунли. – Здоровый ребенок вдруг перестал дышать – как это удобно! Каждый раз, когда он решал прибегнуть к этому трюку – переставал дышать, – это происходило примерно в одно и то же время, между пятью и шестью часами вечера, под конец долгого дня, когда мать была дома, одна с ребенком, тогда как отец – все еще на работе. Скажите мне, почему ребенок снова и снова переставал дышать в одно и то же время?

– Не кричи на него, – сказала Грейс. Сэм было сказал ей, что все в порядке, но предпочел промолчать.

– Нанятые защитой врачи, эти завравшиеся лжецы, заявили, мол, у ребенка, возможно, было нарушение дыхательной функции. Не исключено, что у него было обезвоживание или же он страдал от нефрогенического диабета, когда вместо сахара в крови зашкаливает уровень соли. По ходу слушания они придумывали все новые причины, и присяжные это знали!

Себастьян выпустил руку жены, встал и принялся расхаживать по комнате.

– Давайте перейдем к Роуэну, ребенку номер два. У него тоже был обнаружен излишек соли в крови. Причем все врачи согласились с тем, что именно это его и убило. Вопрос в другом: его отравила мать или же у него была редкая форма диабета? Или дефективный осмостат – механизм, который регулирует уровень натрия в крови. Полагаю, вы скажете, мол, здесь невозможно сказать наверняка, но эксперты-медики со стороны обвинения напомнили суду, что вскрытие выявило у Роуэна также трещину в черепе и несколько переломов длинных костей на разных стадиях срастания. Такие переломы называются метафизарными. Спросите любого педиатра, любого социального работника – эти переломы возникают, если взять ребенка за запястье или лодыжку и швырнуть его о стену.

Грейс Браунли поежилась.

– Трещина черепа – двусторонняя, что крайне редко случается при обычной травме, – громко продолжил Себастьян, как будто находился не у себя в гостиной, а в зале суда, обращаясь к аудитории куда более многочисленной, нежели супруга и Сэм. Засунув руки в карманы брюк, он продолжал расхаживать взад-вперед по комнате. – Бо́льшая часть переломов черепа просты, линейны и ограничены только одной черепной костью. О, у этих костоправов со стороны защиты был праздник! Одному даже хватило наглости заявить, что перелом черепа не мог стать причиной смерти ребенка, ибо никакого отека мозга не было обнаружено.

– Успокойся, Себастьян! – устало попросила Грейс, как будто не рассчитывала, что он обратит внимание на ее слова.

– Может, и не убил, но, черт побери, перелом-то был! – Сделав это заявление, Себастьян снова сел и покачал головой. Интересно, он закончил? Сэм хотел надеяться на это. Впрочем, сам виноват, что задал ему вопрос.

– Один эксперт со стороны защиты утверждал, что причиной переломов мог стать транзиентный несовершенный остеогенез, если такой, конечно, бывает, – добавила Грейс. – Несовершенный остеогенез – такое бывает, хотя и редко, но транзиентный остеогенез? Как подчеркнула на суде Джудит Даффи, несовершенный остеогенез имеет другие симптомы, и ни один из них не присутствует в деле Роуэна Ярдли – синяя склера, вормиевы кости…

– Когда Даффи заявила, что такой вещи, как транзиентный несовершенный остеогенез, нет, королевский адвокат со стороны защиты попытался представить ее этакой заносчивой всезнайкой. Мол, откуда у нее такая уверенность, спросил он, – вновь подключился к разговору Себастьян. – Не может ли она сослаться на некое исследование, в котором доказано, что несовершенный остеогенез никогда не бывает транзиентным? Разумеется, Даффи назвать навскидку такое исследование не смогла. Как вообще можно доказать то, чего нет?

– Не могу вспомнить, кто именно это сказал, но зато как верно, – пробормотала Грейс и после паузы добавила: – «Самый большой дурак может задать вопрос, на который не ответит даже самый большой мудрец».

– Защита шла на любые уловки. Адвокаты Ярдли не постеснялись вытащить замшелую версию о том, что ребенок нечаянно скатился с дивана. Я сам адвокат, – неожиданно сообщил Себастьян, как будто Сэму это было неизвестно. – И хорошо знаю: когда выставляют более одной версии, это значит, что ни одна из них не работает.

Услышав громкий вздох Грейс, он умолк и посмотрел на жену.

– Ничто из этого не имеет отношения к тому, почему я знаю, что Хелен Ярдли виновна, – сказала она. – Можно до хрипоты спорить о медицинских данных, но невозможно спорить с показаниями свидетеля, которому нет причин лгать.

– Лия Гулд, – добавил ее муж, снова беря Грейс за руку, как будто благодарил, что она напомнила ему. – Работник контактного центра, куда эти Ярдли приезжали навещать Ханну.

Пейдж, подумал Сэм. Не Ханну. Тогда она не была Ханной.

– Лия Гулд спасла нашей дочери жизнь, – объявил Себастьян.

– Хелен прямо у нее на глазах пыталась задушить Ханну, – подхватила Грейс, и глаза ее наполнились слезами. – Прижала девочку лицом к своей груди так, что та начала задыхаться. Это видели еще два человека – Пол Ярдли и сержант со странной фамилией Пруст, но они солгали в суде.

Сэм заставил себя сделать каменное лицо. Неужели Снеговик солгал, под присягой выступая в суде как свидетель? Вряд ли. Он способен на самые разные гадости, но такое абсолютно исключено. Сэм знал, что Хелен Ярдли включила свою версию этого эпизода в книгу «Только любовь» – Саймон Уотерхаус рассказал ему. Придется прочитать чертову книжку. Как говорится, не хочешь, а надо.

– От мужа можно было ожидать, что тот солжет, – с горечью добавил Себастьян. – Я еще могу понять, если убийца – ваша жена… но зачем лгать офицеру полиции? – Он покачал головой. – К великому прискорбию, на суде сержанту Прусту, мягко говоря, изменила память. Он заявил, что, по его мнению, Лия Гулд все преувеличила, что Хелен лишь крепко обняла Ханну, что естественно для любящей матери, тем более той, кто опасается, что не увидит дочери долгие годы, если не всю жизнь. Одиннадцать из двенадцати присяжных оставили заявление Пруста без внимания. Они поверили Лии Гулд. По их мнению, той не было причин придумывать то, чего не было.

– Хотя именно это она в конечном итоге и заявила. – Грейс сокрушенно вздохнула. – Этот ужасный тип по имени Натрасс столько раз поднимал волну в прессе, что все, даже бо́льшая часть свидетелей обвинения, в конечном итоге переметнулись на сторону убийцы. Натрасс добился того, что все таблоиды бросили в Джудит Даффи свою пригоршню грязи, будь то ее беспорядочные любовные похождения в подростковом возрасте, ее бессердечие к собственному ребенку, когда она была молодой матерью, работа, с которой ее уволили, когда она была студенткой…

– Про доказательства все забыли, – сказал Себастьян, сжимая руку жены с такой силой, что Сэм решил, что той наверняка больно; но даже если так и было, она промолчала. – Все превратилось в политику. Хелен Ярдли нужно было выпустить на свободу, причем как можно быстрее. Она стала неудобной для системы, хотя в арсенале Натрасса имелись лишь бомбы с грязью против доктора Даффи, одного свидетеля обвинения из многих. Ну хорошо, ее аргументы были сомнительными, но она была лишь крошечной частью этого дела. И вдруг все изменилось. Другие врачи, которые выступали против Хелен Ярдли, теперь запели иную песню – никто не хотел стать следующей жертвой Натрасса. Обвинение же не стало требовать повторного слушания дела, хотя могло и должно было это сделать. Айвору Радгарду, королевскому адвокату, прозрачно намекнули из администрации лорда-канцлера: мол, оставь это дело. В противном случае тебе никогда не стать судьей Высокого суда. И Радгард вышел из игры.

– Что было дальше, вы знаете. Лори Натрасс берет у Лии Гулд интервью для «Обсервера», и та говорит, что больше не уверена в том, что видела, как Хелен Ярдли пыталась задушить собственную дочь, прижимая ее лицом к своей груди. Теперь ей кажется, что тогда она беспричинно запаниковала и в данный момент глубоко сожалеет о том, что из-за нее осудили невиновного человека.

Грейс явно стоило неимоверных усилий произнести эти слова в отношении Хелен Ярдли.

– Что еще она могла сказать после того, как Хелен освободили и все нынче только и делают, что говорят об охоте на ведьм и преследовании несчастных матерей, – добавил Себастьян. – Нелегко быть одиноким голосом несогласия. Спустя десять лет можно убедить себя в том, что все было не так. Но факт остается фактом: тогда в комнате для свиданий социального центра Лия Гулд отняла Ханну у Хелен Ярдли и пребывала в уверенности, что, поступив таким образом, спасла ребенку жизнь.

Сэм поймал себя на том, что ему по-своему жаль этих Браунли. Одержимость беспощадно давила на них, высасывала жизненные соки. Он заподозрил, что они постоянно пережевывают эту историю, и всякий раз, когда дело доходит до того момента, когда Хелен Ярдли выпустили на свободу, их охватывает свежий прилив ярости.

– Как давно вы живете в этом доме? – спросил он.

– С восемьдесят девятого года, – ответила Грейс. – Почему вы спрашиваете?

– Значит, до того, как вы удочерили Ханну.

– Повторяю: почему вы это спрашиваете?

– Дом Ярдли на Бенгео-стрит всего в пяти минутах ходьбы отсюда.

– В смысле расстояния – да, возможно, – сказал Себастьян. – Во всех прочих смыслах Бенгео-стрит для нас в другом мире.

– Когда вы удочерили Ханну, вы знали, где живут Ярдли?

– Да. Нам… – Грейс не договорила и закрыла глаза. – Социальная служба переслала нам несколько писем… вернее, писем Ханне от Хелен и Пола Ярдли. На конвертах был указан их адрес.

Нет никаких сомнений в том, что они ни разу не попались на глаза Ханне.

– Вы не думали переехать в другое место? – спросил Сэм. – Раз вы решили не говорить Ханне правды о том, кто ее биологические родители, вам не кажется, что было бы разумнее переехать из Спиллинга, например, в Рондесли?

– Рондесли? – с ужасом переспросил Себастьян, как будто Сэм предложил ему перебраться в Конго.

– Конечно, нет, – ответила Грейс. – Если б вы жили в этом доме на этой улице, вы бы переехали в другое место? – Она жестом обвела комнату.

Неужели она ждет от него честного ответа на свой вопрос, подумал Сэм. Неужели она так и сказала?

Он пристально посмотрел на нее, думая, как ей ответить, и внезапно все понял. Сэм понял, почему эти Браунли ему подозрительны, несмотря на их твердое алиби и респектабельность среднего класса: это было нечто такое, что сказала Грейс, впуская его в дом. Показав ей служебное удостоверение, он пояснил, что его зовут Сэм Комботекра, он сержант уголовной полиции Калвер-Вэлли, но им беспокоиться не о чем, так как его визит – чистая формальность, не более того. Ответ Грейс был почти таким, какой можно ожидать от женщины с безукоризненной репутацией. Почти, но не совсем. Она посмотрела Сэму в глаза и сказала: «Мы не сделали ничего плохого».

* * *

Когда Саймон добрался до Вулверхэмптона, было уже темно.

Сара и Гленн Джаггарды жили в съемной квартире, над прокатом DVD-дисков «Блокбастерс», в доме на шумной главной дороге.

– Вы не пройдете мимо, – объяснил по телефону Гленн. – Какие-то вандалы соскребли в названии букву «Б», и теперь он называется «Локбастерс»[9]. А что, тоже говорящее название, – попытался пошутить он. – Неудивительно, что с тех пор, как мы живем здесь, к нам дважды залезали воры-домушники.

Когда-то у Джаггардов был свой дом, но его пришлось продать, чтобы покрыть судебные издержки Сары. Саймона не обманула нарочитая жизнерадостность Гленна во время их разговора по телефону. Он уловил в его голосе усталость человека, который понимает, что, несмотря на все удары судьбы, которые сыплются на него один за другим, должен делать вид, будто все прекрасно.

Судя по окнам, квартира располагалась на двух уровнях. Она была приличных размеров, возможно, имела ту же площадь, что и двухэтажный дом Саймона или трехкомнатная квартирка Чарли. «Придется продать и то и другое и купить что-то побольше», – подумал Саймон, хотя и знал, что никогда не осмелится предложить ей это. Если же Чарли сделает это первой, его собственной первой реакцией будет страх.

Помнится, Снеговик едва не вцепился ему в горло, когда Саймон заикнулся о том, что Сара Джаггард никакая не жертва судебной ошибки. Как она могла ею быть, если ее единогласно оправдали? Или Пруст считал, что быть осужденной за непреднамеренное убийство уже достаточно, чтобы считаться жертвой судебной ошибки? Интересно, подумал Саймон, женщина, к которой он пришел на встречу, тоже так думает? Кем она воспринимает себя – жертвой или же одержавшей триумфальную победу? Облупленные стены дома и оглушающий шум уличного движения подсказали Саймону, что, скорее всего, жертвой, – и в таком случае он не вправе ее осуждать.

К входной двери вела ржавая, чугунного литья лестница, когда-то выкрашенная черной краской, ныне облупившейся. Дверного звонка не было. Саймон постучал и заглянул в треснувшее матовое стекло двери. Вскоре за стеклом появилась смутно различимая фигура, шагавшая по коридору ему навстречу.

Гленн Джаггард распахнул дверь, схватил Саймона за руку и пожал ее. Одновременно он подался вперед, чтобы второй рукой похлопать гостя по спине. Это маневр хозяина дома привел к тому, что они с ним оказались слишком близко друг к другу. Саймон окинул Джаггарда взглядом: тот был одет в клетчатую рубашку, джинсы и туристические ботинки. Он что, после их беседы собрался куда-то в горы?

– Значит, вы нашли «Локбастерс»? – улыбнулся Джаггард. – Я отказывался поверить, когда через неделю, как мы въехали сюда, наш DVD-проигрыватель забарахлил. Это же классический закон подлости: ты переезжаешь в дом, где на первом этаже расположен прокат DVD-дисков, – и твой проигрыватель накрывается медным тазом.

Саймон вежливо улыбнулся.

– Идите в гостиную, – предложил Джаггард, махнув рукой. – Чай и печенье ждут вас. Сейчас я позову Сару.

С этими словами он, окликая жену по имени и перескакивая через ступеньки, бросился вверх по лестнице.

За эти годы Саймон бывал во многих домах, но такое видел впервые: чай, заранее приготовленный к его приходу. А если б он, допустим, опоздал, его напоили бы холодным?

Саймон ожидал, что в гостиной Джаггардов никого не будет, ведь Гленн и Сара в данный момент наверху. Но нет. К своему удивлению, он обнаружил там Пола Ярдли. Выглядел тот ужасно. Опухшие глаза, нечистая маслянистая кожа. Как застывший жир на сковороде, на которой вы поджаривали сосиски. Саймон уже разговаривал с ним сразу после смерти Хелен. Тогда Ярдли со всей страстью заявил: «Большинство людей на моем месте уже наложили бы на себя руки. Я не такой. Я сражался за справедливость для Хелен и буду делать это снова!»

Теперь он с тем же пылом произнес:

– Не волнуйтесь, я не стану здесь задерживаться, – как будто Саймон возражает против его присутствия. – Я лишь пришел поговорить с Гленном и Сарой о Лори.

– О Лори Натрассе?

На стене за спиной Саймона висело вырезанное из газеты фото, взятое в рамку: Натрасс, Пол Ярдли и трогательно улыбающаяся Хелен. Они стояли, взявшись за руки, словно тройка картонных кукол. Похоже, снимок был сделан на ступеньках Дворца правосудия после успешной апелляции Хелен. Это было единственное фото на голых стенах в гостиной съемной квартиры Сары и Гленна Джаггард. Под зернистым черно-белым изображением виднелся заголовок «Долгожданная справедливость для Хелен».

По относительному отсутствию мебели – двум красным стульям, причем один с разорванным сиденьем, кофейному столику, телевизору – и голым стенам Саймон сделал вывод, что бо́льшая часть вещей так и не распакована. Мы здесь долго не задержимся, тогда какой смысл распаковывать вещи. На их месте я поступил бы так же, подумал Саймон. Зачем распаковывать то, что вам дорого, чтобы потом эта вещь стояла в такой дыре с облупившейся штукатуркой и пятнами сырости на потолке… Интересно, мечтают ли Джаггарды о покупке дома или квартиры, подальше от лавки видеопроката с облезлой вывеской, чтобы раз и навсегда забыть о своем прошлом?

Кстати, а разве Сара Джаггард не фотографировалась перед входом в здание суда после того, как ее оправдали? Саймон был уверен, что фотографировалась. Он вспомнил, что видел ее в теленовостях и в газетах. Рядом с Лори Натрассом, если ему не изменяет память…

Тогда почему на стене гостиной нет ее фото?

– Вы не знаете, где Лори? – спросил Пол Ярдли. – Он не отвечает на звонки – ни на мои, ни на звонки Гленна или Сары. Раньше он никогда так не поступал.

Алиби у Натрасса было железное. Весь понедельник он провел на совещаниях в редакции Би-би-си, так что необходимости отслеживать его передвижения не было.

– Извините, – ответил Саймон.

Пол Ярдли пристально смотрел на него секунд десять, ожидая, что он добавит к этому, и, не дождавшись, уточнил:

– Зачем ему избегать нас? Вы знаете, где он?

Сверху донесся скрип половиц, а вслед за ним – шарканье ног, как будто оттуда спускался девяностолетний старик. Ярдли стремительно вскочил со стула.

– Не волнуйтесь, я ухожу, – сказал он и в считаные секунды пересек коридор и вышел за дверь.

Саймон не успел даже глазом моргнуть, не то что пошевелиться, чтобы удержать Ярдли или спросить, куда тот собрался. Он знал, что позднее пожалеет об этом. Разговаривать с тем, кто потерял все в жизни, – невелика радость, но нужно было хотя бы попытаться.

Взяв с кофейного столика одну из трех щербатых чашек, он сделал глоток чая. Тот оказался чем-то средним между горячим и холодным. Саймон было потянулся за печеньем, но удержался.

Гленн Джаггард двумя руками затолкал в комнату Сару. Высокая и худая, с волнистыми каштановыми волосами, она была в розовой полосатой пижаме и белом махровом банном халате. Бросив на Саймона быстрый взгляд, женщина тут же отвела глаза.

– Садись, моя радость, – сказал ей муж.

Сара опустилась на один из красных стульев. Все ее движения – как она ходила, как сидела – отличала странная неуклюжесть, как будто она делала это впервые. Сара нервничала в собственном доме. Если, конечно, она считает своими домом его, а не тот, который пришлось продать, чтобы выйти из тюрьмы на свободу.

Саймон заранее проштудировал ее дело. Ее обвинили в непредумышленном убийстве Беатрис Фернис, шестимесячной малышки, за которой она регулярно присматривала. Беатрис, или Беа, как ее все называли, была дочерью Пинды Авари и Мэтта Ферниса. До своего ареста Сара работала парикмахером. Пинда, аудитор сети букмекерских контор, была одной из давних ее клиенток и хорошей подругой. Вечером 15 апреля 2004 года Пинда и Мэтт отправились на вечеринку. По пути они заехали домой к Джаггардам и оставили у них дочь. Сара поставила в проигрыватель видеодиск «Моцарт для малышей», чтобы посмотреть его вместе с ней.

Глен Джаггард и трое его приятелей, они же его коллеги из фирмы «Приятные переезды», были в соседней комнате, где играли в покер. Беатрис никогда не укладывали спать в определенное время. Ее родители были против того, чтобы детям навязывались какие-то ограничения по распорядку дня. Но в девять часов Беа уснула на коленях у Сары. Положив девочку на диван, та устроилась рядом перед телевизором.

Через час она посмотрела на Беа, лежавшую рядом с ней, и заметила, что кожа ребенка слегка посинела. Ей также показалось, что с дыханием девочки тоже что-то не то – уж как-то странно та дышит. Сара попыталась разбудить ее, но была напугана тем, каким обмякшим было детское тельце. Внезапно глаза Беа закатились. Вот тогда-то Сара поняла: случилось что-то нехорошее. Осторожно взяв Беа на руки и стараясь не паниковать, она вошла в кухню к Гленну и его друзьям. Мужчины взглянули на малышку и велели тут же звонить в «Скорую». Когда прибыли медики, Беа уже перестала дышать.

Реанимировать ребенка не удалось.

Вскрытие установило причину смерти: обширное кровоизлияние в мозг и глаза. Педиатр, которая его проводила, выступила на суде, где заявила, что, по ее мнению, Беа умерла от того, что ее сильно трясли. Доктор Джудит Даффи, вызванная в качестве свидетеля-эксперта, поддержала ее. Она заявила, что единственной причиной субдурального и ретинального кровотечения стало то, что ребенка сильно трясли.

Защита с ней не согласилась и представила суду в качестве контраргумента научную статью неких Пелема и Деннисона, опубликованную в «Британском медицинском журнале», согласно которой симптомы, которые многие врачи связывали с тряской ребенка, на самом деле имеют естественную природу. Более того, адвокаты Сары Джаггард доставили обоих, Пелема и Деннисона, в зал суда, чтобы они объяснили суть своих исследований. Оба врача рассказали суду, что кровоизлияния в мозг и глаза не обязательно могут быть результатом травмы. С тем же успехом это может быть последствием естественной гипоксии, когда кислород не поступает в организм ребенка из-за нарушения функций одной из его внутренних систем.

И доктор Пелем, и доктор Деннисон указали на случаи сердечной аритмии в семье Беатрис. Ее дед по материнской линии и ее дядя умерли от так называемого синдрома долгой глухоты 2-го типа, который влияет на работу сердца. Если Беа также страдала этим синдромом – а это генетический дефект, который вполне мог передаваться из поколения в поколение, – то этого могло оказаться достаточно, чтобы вызвать гипоксию, которая, в свою очередь, привела к смерти ребенка. Джудит Даффи смешала эту гипотезу с грязью, заявив, что тесты однозначно подтвердили то, что Беа Фернис не страдала синдромом долгой глухоты 2-го типа или любым из шести других известных разновидностей заболевания.

В ответ на предположение Пелема и Деннисона о том, что могут быть и другие, еще не идентифицированные разновидности синдрома долгой глухоты 2-го типа и что Беа Фернис могла страдать от любого из них, доктор Даффи сказала, что не может этого опровергнуть, но кто-то должен объяснить присяжным трудности доказательства противоположного. Более того – доктор Даффи подчеркнула это как самое важное, – на шее девочки имелись явно выраженные повреждения нервных корешков, которые при вскрытии оказались опухшими и разорванными. Подобные повреждения могли быть лишь результатом тряски, заявила доктор Даффи.

Версия обвинения состояла в том, что Беа плакала или кричала, и Сара, разозлившись, принялась ее трясти. Гленн Джаггард и три его приятеля, игравшие в тот вечер на кухне в покер, свидетельствовали, что Беа не издала даже писка. Сначала обвинение пыталось утверждать, что они могли не слышать плач ребенка из-за разговоров и включенного в соседней комнате телевизора, а затем заявило, что Гленн Джаггард и его компания пытаются выгородить Сару. Один из игроков в покер, Тунде Адейе, с этой логикой не согласился и прямым текстом заявил суду, что никогда не стал бы защищать убийц малолетних детей, но он абсолютно уверен в том, что Сара Джаггард ничего подобного не совершала.

Пинда Аври и Мэтт Фернис, хотя – как выразился один из находившихся в зале суда репортеров – и были «однозначно убиты горем», дали трогательные показания в пользу Сары. Пинда, в частности, сказала: «Если б я считала, что кто-то убил мою дорогую малышку, я добилась бы, чтобы человек этот предстал перед лицом правосудия и получил по заслугам, – но я нисколько ее сомневаюсь в том, что Сара любила Беатрис и никогда не причинила бы ей зла». Мэтт Фернис сказал примерно то же самое.

Тогда обвинение изменило тактику и предположило, что Сара Джаггард затрясла Беатрис до смерти, пока она, Гленн и ребенок были в доме одни, то есть еще до прихода друзей Гленна. Этим объясняется то, утверждал королевский адвокат, почему Тунде Адейе и двое других игроков в покер не слышали детского плача. Обратили ли они внимание на состояние Беатрис до того, как сели играть в карты? Хорошо ли они рассмотрели ребенка, прежде чем Сара, явно охваченная паникой, принесла Беатрис в кухню? Все трое мужчин были вынуждены признать, что придя в дом, лишь крикнули Саре «привет», но на малышку внимания не обратили и не могут однозначно утверждать, что она не умерла еще до их прихода. Доктор Джудит Даффи ухватилась за эти слова и, когда ее снова вызвали на свидетельскую трибуну, заявила, что временны́е рамки смерти Беатрис совпадают с такой возможностью. Смерть могла наступить в любой момент между семью и десятью часами вечера, друзья же Гленна Джаггарда пришли в восемь часов.

Защита утверждала, что поскольку Пинда и Мэтт привезли Беатрис в 7.45, то крайне маловероятно, что Сара могла так быстро разозлиться на ребенка и утратить контроль над собой. Просто невероятно, заявил адвокат Сары, чтобы женщина столь кроткого и терпеливого нрава, как его подзащитная, за которой никогда не водилось склонности к насилию, вдруг потеряла самообладание и уже через пятнадцать минут превратилась в монстра.

Доктор Даффи явно была не в чести у присутствующих в зале. Судья не единожды обещал очистить зал суда, если ее не прекратят освистывать. Среди нарушителей порядка был и Лори Натрасс. Одна газета процитировала его слова о том, что он-де счастлив быть объектом презрения со стороны любого британского суда, если таковой суд имеет привычку насмехаться над законом.

После слушаний, которые продолжались шесть недель и во время которых Сара Джаггард неоднократно теряла сознание, жюри присяжных единогласно признало ее невиновной. Услышав это, Сара в очередной раз лишилась чувств.

Саймон знал, что должен ей сочувствовать. Что ему лучше не думать о травмах шейных позвонков, могущих быть лишь результатом того, что девочку трясли.

Ибо это мнение Джудит Даффи, которой вскоре предстоит предстать перед Генеральным медицинским советом по обвинению в нарушении профессиональной этики.

– Я слышала, как Пол Ярдли спрашивал вас про Лори, – произнесла Сара.

Если она ждала или хотела услышать ответ Саймона, то никак не проявила этого внешне.

– Я подвела его. Мы все его подвели. Поэтому он больше не хочет иметь дела ни с кем из нас.

Черт, зря Гленн Джаггард оставил его здесь одного, вздохнул Саймон. Его хилая шутка про контору «Локбастерс» пришлась бы весьма кстати, чтобы хоть как-то ослабить гнетущую атмосферу, которую принесла с собой Сара. Она казалась такой… Саймон попытался найти нужное слово. Безнадежной. Да-да, полной безнадеги, как будто жизнь ее закончилось, но ей было все равно.

– Как же вы подвели Лори?

– Я сказала ему, что раздумала участвовать в его фильме… После того, как не стало Хелен, я просила его прекратить съемки. И Гленн его о том же просил, и Пол. Мы все опасались привлечь к себе внимание. Ведь что, если… – Сара прикрыла ладонью рот, как будто боялась расплакаться или сказать что-то лишнее.

– Вы не хотели, чтобы фильм подчеркнул вашу связь с Хелен, опасаясь, что убийца может выбрать вас своей новой жертвой, – предположил Саймон.

– Я чувствовала себя предательницей. Я любила Хелен как члена своей семьи, я боготворила ее, – но я была напугана. Всегда найдется безумец, жаждущий покарать таких женщин, как мы, – меня, Хелен, Рей Хайнс… Я всегда это знала. Хелен же не верила мне. Она говорила, мол, всем известно, что она невиновна, ведь Лори же это доказал! Хелен была такой, как он. Она верила в то, что добро непременно победит зло… Увы, мир устроен совсем не так.

– Верно, – согласился с ней Саймон. – Мир устроен не так.

– Не так, – эхом повторила за ним Сара. В ее голосе слышалась горечь. – И отчасти это из-за таких трусих, как я.

Саймону было слышно, как в соседней комнате Гленн Джаггард насвистывает мелодию из футбольной программы Би-би-си «Матч дня».

– То есть Хелен и Лори – ваши кумиры, – заключил он вслух и снова посмотрел на фотографию в рамке, одиноко висевшую на стене.

– Лори не боится никого и ничего. Хелен тоже была такой. Согласитесь, мужество читается на их лицах.

В голосе Сары впервые послышалось слабое воодушевление.

– Вот почему мне так нравится этот снимок, даже несмотря на то, что… – Она вновь зажала ладонью рот.

– Даже несмотря на что?..

– Ничего.

– Даже несмотря на что, Сара?

Она вздохнула.

– Этот снимок сделал Ангус Хайнс.

– Муж Рей? – Невероятно! – Я думал, он редактор в газете.

– Да, теперь он работает в «Лондон он санди». А до этого был газетным фотографом. Он ненавидел Хелен за то, что та была более верна его жене, чем он сам. Он только раз навестил ее в тюрьме, чтобы поиздеваться над ней, – да-да, именно за этим. Ему хотелось ее помучить.

Саймон мысленно добавил к своему списку очередной пункт: выяснить, что делал в понедельник Ангус Хайнс.

– Представьте, какой это был шок для Хелен – увидеть его там, перед зданием суда, когда она только что выиграла апелляцию. Я бы точно рухнула в обморок, но не Хелен. Она была полна решимости не допустить, чтобы он своим присутствием испортил этот важный для нее момент. Вы только взгляните, это видно по ее лицу. – Сара кивнула на фотографию. – Не могу поверить, что ее больше нет. Дело не в том, что раньше мне не было страшно – мне было страшно всегда, – но без Хелен мне еще хуже. А вот теперь и Лори не звонит…

– У вас есть Гленн, – напомнил Саймон.

– Мне страшно даже подумать, что на мне будут искать пороховой след или что вы там собираетесь со мной делать. – Сара проигнорировала упоминание о муже. – Разве это не безумие? Я знаю, что не убивала Хелен, но я боюсь, что тест покажет положительный результат.

– Этого не произойдет, – заверил ее Саймон.

– Еще до того, как убили Хелен, я боялась того, что будет, когда Лори доделает фильм. От одной только мысли о том, что я окажусь в центре внимания, мне делалось тошно. Но я не осмеливалась сказать Лори, что хочу выйти из игры. А потом, когда Хелен убили… – Сара внезапно разрыдалась, зарывшись лицом в ладони. – Я была в ужасе, зато у меня появилось оправдание, которого я ждала и на которое надеялась. Я думала, что смогу убедить Лори отказаться от работы над фильмом; думала, что он поймет мои страхи. Даже если мы никогда не узнаем, кто убил Хелен, был ли это какой-то сумасшедший поборник защиты детей, но если был хотя бы шанс, что это так… Когда я попыталась объяснить это Лори, он так холодно держался со мной, как будто мы с ним почти незнакомы. Это было последний раз, когда я разговаривала с ним. Думаю, теперь ему все равно, что со мной… – Сара шмыгнула носом, затем взяла со стола чашку и, отпив из ее глоток, поднесла к лицу, как будто пыталась за нею спрятаться Саймон уже был готов перевести разговор с Лори Натрасса на другую тему, когда Сара неожиданно сказала:

– Он решил уйти из «Бинари Стар», и фильм будет доделывать другой человек. Какая-то Флисс… Я ничего не понимаю. Зачем Лори понадобилось передавать эту работу кому-то еще?

Флисс Бенсон. Саймон оставил ей сообщение и до сих пор не получил от нее ответа. Значит, она снимает документальный фильм о смерти грудных детей? Кроме того, у нее, если верить словам Лори Натрасса, есть карточка с теми же шестнадцатью цифрами, что и на карточке Хелен Ярдли. Четыре ряда по четыре цифры. 2, 1, 4, 9…

Сунув руку в карман, Саймон извлек пластиковый пакетик и подержал его перед лицом Сары Джаггард, чтобы та могла его разглядеть за пеленой слез.

– Эти цифры что-нибудь вам говорят? – спросил он.

Сара уронила чашку себе на колени и пронзительно закричала.

Часть II

Глава 9

Пятница, 9 октября 2009 года

– Кремового цвета. Слегка рифленый, – произношу я не иначе как в десятый раз. – Такой, знаете, с полосками. Но это не цветные полоски, а скорее… тисненые. – Я пожимаю плечами. – Это все, что я могу сказать, извините.

– И вы не помните, что это были за цифры? – спрашивает детектив Уотерхаус.

Неуклюже сгорбившись над записной книжкой, он сидит на моем диване. Причем ровно посередине, как будто с обоих боков его удерживают на этом месте какие-то невидимки. Время от времени он отрывается от записей и пристально смотрит на меня, как будто я лгу ему, что так и есть. Когда он спросил, не получала ли я необычных писем или сообщений, чего-то такого, что меня насторожило бы, я ответила «нет, не получала».

По идее, я должна рассказать ему о втором и третьем анонимном письме, но мне страшно. Вдруг он скажет мне, что три – это гораздо хуже, чем один, три – это реальная угроза? Вдруг он покажется мне еще более озабоченным, чем в данный момент? Печать тревоги на его лице и без того вызывает у меня паранойю. К тому же нет смысла что-то рассказывать – можно подумать, у меня есть карточка или то фото, которые я могла бы ему показать…

Именно. Клочки фотографии лежат в сумочке. Сколько секунд ему потребуется, чтобы сложить их в картинку и идентифицировать эти пальцы как пальцы Хелен Ярдли?

Как жаль, что я не владею искусством самообмана. Постоянно ловить себя на лжи – от этого недолго впасть в уныние.

– 2, 1, 4, 9 – это были первые четыре цифры, – отвечаю я. – Остальные я не запомнила. Извините. – Я украдкой смотрю на часы. Полвосьмого утра. Мне нужно, чтобы детектив Уотерхаус ушел, и побыстрее, чтобы мне вовремя успеть к Рейчел Хайнс.

Детектив переворачивает страницу блокнота и передает его мне.

– Это те самые цифры? – спрашивает он.

При виде их мне становится не по себе. Мне хочется убрать их с глаз подальше.

– Да. Я… Я не уверена, но мне кажется… Да, это, наверное, они, те самые цифры. – Уотерхаус кивает и открывает рот, чтобы что-то сказать. Видя это, я моментально впадаю в панику и выпаливаю: – Не говорите мне! Я не хочу ничего знать!

Какого черта я это сказала? Теперь он подумает, что я чего-то боюсь.

Уотерхаус с любопытством смотрит на меня.

– Чего вы не хотите знать?

Я решаю, что ради разнообразия могу побыть честной.

– Что это за цифры. Что они означают. Имеют ли они какое-то отношение к… – Я замолкаю. Я отлично знаю: если озвучить самые худшие мои страхи, то недолго накликать беду.

– Имеют отношение к чему? – уточняет детектив.

– Если мне что-то угрожает, то мне лучше этого не знать.

– Лучше не знать?

– Вы собираетесь каждый раз переспрашивать меня? Извините, я не хотела показаться грубой. Я лишь…

– Я не сказал, что вам что-то угрожает, мисс Бенсон, но давайте предположим, что это так. Неужели вам не хотелось бы это знать, чтобы защитить себя?

Именно этого я и опасалась – нарисованная им картина слишком реальна, и я не могу больше притворяться, зажмурив глаза и заткнув уши, будто всё в порядке. Теперь, когда он ясно и доходчиво выразил свою мысль, я вынуждена уточнить:

– Значит, мне что-то угрожает?

– На данном этапе у нас нет причин это предполагать.

Фантастика. У меня словно камень свалился с души.

Уотерхаус буравит меня взглядом.

Я снова открываю рот, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Насколько я понимаю, если кто-то вознамерился… убить меня или что-то со мной сделать, это непременно случится, верно?

– Убить вас? – В его голосе слышится искреннее удивление. – Зачем кому-то вас убивать?

Я смеюсь. Как хорошо, что я не единственная здесь, кто играет в игры. Уотерхаус сказал мне, что он из уголовной полиции Калвер-Вэлли. Он не упоминал про Хелен Ярдли, но наверняка догадывается, что я в курсе того, что произошло в Спиллинге, и его интерес к шестнадцати цифрам наверняка как-то связан с ее убийством.

– Я не утверждаю, что кто-то хочет убить меня, – говорю я ему. – Я лишь хочу сказать, что при желании это нетрудно сделать. Что мне теперь делать – прятаться до конца своих дней в пуленепробиваемом бункере?

– Мне кажется, вы напуганы, – говорит Уотерхаус. – Но для паники нет причин и, как я сказал, вам нет повода…

– Я паникую не из-за того, что на меня могут напасть или убить. Я паникую из-за самой паники, – пытаюсь я объяснить ему, едва сдерживая слезы; те уже пощипывают мне глаза. – Мне страшно от одной только мысли, как мне будет страшно, когда я узнаю, почему вы спрашиваете меня о той карточке с цифрами.

Я окажусь в царстве страха. Я буду скована ужасом и не смогу жить дальше. Я буду так напугана, что мне останется лишь свернуться от ужаса в комок и, дрожа от страха, умирать, думая о том, что меня ждет. Вот почему я бы предпочла ничего не знать и быть готовой ко всему – будь что будет. Я всегда страшилась услышать дурные известия. Честное слово.

Возможно, кому-то это покажется несусветной глупостью, но только не мне. У меня с детства фобия на дурные новости.

Когда я была студенткой, у меня по пьянке произошел случайный секс без презерватива с человеком, которого я едва знала, с которым встретилась в ночном клубе и больше никогда в жизни не видела. Следующие десять лет я умирала от страха, думая, что умру от СПИДа, и никак не решалась сделать соответствующие анализы. Кому хочется провести последние годы жизни, зная, что у него неизлечимая болезнь?

Уотерхаус встает с дивана и подходит к окну. Как и любой, кто когда-либо восхищался видом из окна моей гостиной – зеленоватыми, в пятнах сырости стенами светового колодца, выходящего к неровной мостовой, – он не озвучивает свои впечатления от очаровательного пейзажа.

– Попробуйте не волноваться, – говорит детектив. – А еще я бы советовал вам предпринять несколько простейших мер предосторожности. Вы здесь живете одна?

Я утвердительно киваю.

– Со своей стороны я попытаюсь организовать присмотр за вами, а пока… у вас есть подруга, у которой вы могли бы пожить? Для вас будет лучше поменьше оставаться одной, до тех пор пока мы не дадим вам отбой.

Присмотр? За мной? Сказал бы он эти слова, будь моя жизнь вне опасности?

Это становится смешным. Спроси его, что происходит. Пусть он скажет тебе.

Я не могу заставить себя это сделать, даже если правда гораздо лучше того, что я воображаю. Вдруг, когда я ее услышу, мне станет лучше?

Конечно же, лучше!

– И еще, я бы просил вас на время приостановить работу над фильмом о загадочных детских смертях и оповестить об этом всех, кого это касается, – говорит Уотерхаус. – Свяжитесь со всеми, кто имеет к фильму какое-то отношение. Так и скажите: мол, работа отложена на неопределенное время.

Несогласие разрывает меня изнутри, словно приливная волна. Я не понимаю, почему не киваю молча, как послушный болванчик, когда у меня нет намерения следовать его указаниям. Либо я лгу снова, либо соглашаюсь с ним, потому что знаю, что теоретически он прав, знаю, что должна это сделать.

Я также знаю, что не могу. Не могу взять и отказаться от работы над фильмом, не могу этим утром не поехать в Твикенхэм.

Несмотря на страх и стыд, я не могу устоять перед искусом. Он как течение, которому невозможно сопротивляться. Мне нужно поговорить с Рейчел Хайнс, выслушать, что она скажет о Венди Уайтхед, той самой, что якобы убила ее детей. Я хочу докопаться до дна. Истина или справедливость здесь ни при чем. Дело во мне. Если я не проникну в суть, если не узнаю, куда это меня приведет, я до конца жизни не пойму, кто я такая и какие чувства испытываю к самой себе, моей семье, моему прошлому. Я буду ничем, пустым местом – никто из ниоткуда, как любезно выразилась Майя, вечно запертая в ловушке, вечно несущая на себе клеймо позора. Я упущу свой единственный шанс. Это пугает меня еще больше, чем угроза моей жизни.

Как будто прочитав мои мысли, Уотерхаус произносит:

– У нас проблема – мы никак не можем связаться с Рейчел Хайнс. Вы не подскажете, где ее искать? Может, вам известен ее адрес или телефон?

Полиция, похоже, считает, что фильм как-то связан с убийством Хелен Ярдли.

– Они в какой-нибудь папке с бумагами. Если не ошибаюсь, она снимает квартиру в Ноттинг-Хилл, недалеко от того дома, где раньше жила со своей семьей.

Я, как попугай, повторяю то, что мне сказала Тэмсин. Какая-то часть меня хочет быть полезной и даже согласна дать Уотерхаусу адресок в Твикенхэме, но если это сделать, он прямиком туда и отправится, я же не могу этого допустить. Еще не хватало, чтобы он перешел мне дорогу. Этим утром с Рейчел Хайнс разговаривать буду я и никто другой.

– В данный момент она, скорее всего, там не проживает, – говорит детектив. – У вас нет ее другого адреса?

– Нет, – лгу я.

Глава 10

Пятница, 9 октября 2009 года

– Сегодня для вас есть два новых лица. – Пруст постукал ручкой по белой доске с фотографиями. – Вернее, одно лицо и одна попытка нашего художника ухватить возможное сходство. Женщина на фотографии – это Сара Джаггард. Некоторые из вас, возможно, слышали о ней.

Примерно пятьдесят на пятьдесят, подумал Саймон. Половина присутствующих кивнула, половина сидела с непроницаемыми лицами.

– В две тысячи пятом году она была осуждена за убийство Беатрис Фернис, дочери своей подруги, – сообщил Снеговик. – Ее оправдали. Она связана с Хелен Ярдли, причем самым разным образом. Во-первых: Хелен вместе с СНРО участвовала в кампании за ее освобождение. Во-вторых: Лори Натрасс – думаю, все уже слышали о нем – до недавнего времени работал над документальным фильмом о трех случаях убийства грудных детей, в двух из них обвиняемыми были Хелен и Сара Джаггард. В-третьих – и это третье тесно связано с первыми двумя пунктами, – наша «звезда», доктор Джудит Даффи, постоянный свидетель обвинения, дала в суде показания против Хелен Ярдли и Сары Джаггард. В самое ближайшее время Генеральный медицинский совет вычеркнет эту Даффи из своего реестра как нарушившую профессиональную этику.

В комнате повисла напряженная тишина. Взгляды всех до единого были прикованы к карандашному наброску рядом с фотографией Сары Джаггард. С рисунка на них смотрел бритоголовый тип с кривыми зубами. Кроме Пруста, лишь Саймон, Сэм Комботекра, Селлерс и Гиббс знали, почему этот урод, чья личность еще не установлена, вывешен на доску. Неужели Саймон – единственный, кто возражал против того, чтобы его причислили к избранным? «Национальная сборная», как называл их Рик Лекенби и несколько других, – впрочем, без всякого ехидства.

Сразу после брифинга было назначено еще одно совещание, на сей раз для избранных лиц, – в кабинете Пруста, в каморке-кубышке со стеклянными стенами, отгороженной в углу общего зала. Все, кто занимался расследованием убийства Хелен Ярдли, смогут увидеть, но не услышать, как инспектор раздает ценные указания своим приближенным. Расследования убийства так не проводятся.

– В прошлый понедельник, двадцать восьмого сентября, за неделю до убийства Хелен Ярдли, на Сару Джаггард было совершено нападение возле ее дома в Вулверхэмптоне. Кто это был – неизвестно. Его примерный портрет мы видим на этом рисунке. – Пруст указал на доску. – Вполне понятно, что после своего ареста в две тысячи четвертом году миссис Джаггард страдала от депрессии и принимала антидепрессанты. Двадцать восьмого сентября она пошла к своему врачу за новым рецептом. После посещения врача направилась в ближайшую аптеку, что на Мун-стрит. Когда она уже подходила к двери и ее можно было увидеть изнутри через аптечную витрину, на нее сзади набросился какой-то мужчина. Одной рукой взяв в замок ее шею, а второй обхватив за талию, он отволок ее в соседний переулок. Затащив ее туда, он развернул миссис Джаггард к себе лицом, чтобы та могла посмотреть ему в глаза, достал нож и прижал ей к горлу.

Миссис Джаггард не помнит точно, что он сказал, – что-то вроде: «Это ведь ты убила того ребенка, верно? Живо говори правду». На что миссис Джаггард ответила, что она не убивала Беатрис Фернис. Но он гнул свою линию. «Ты ведь ее трясла. Признайся, ведь так и было. Если скажешь мне правду, останешься жива. Мне нужна только правда». Миссис Джаггард снова сказала ему, что не трясла ребенка, никому не делала зла и никогда бы так не поступила, но его, похоже, такой ответ не удовлетворил. Незнакомец продолжал повторять, что если она не скажет ему правду, он ее убьет. В конце концов миссис Джаггард была так напугана, что решила: если она не скажет ему то, что он от нее требует, этот псих с ножом наверняка ее убьет, и потому солгала. «Ну, хорошо, я убила ее, я затрясла ее до смерти».

Саймон заметил растерянность на лицах некоторых присутствующих, другие же пожимали плечами, как будто говоря «да любой на ее месте сказал бы такое, присунь ему нож».

– Сара Джаггард не трясла Беатрис Фернис. Ребенок умер от естественных причин, – с нажимом произнес Пруст, обводя пристальным взглядом присутствующих в поисках несогласных. – Ей угрожал смертью какой-то ненормальный.

Ненормальный, который, как оказалось, был не в своем уме, потому что как только она солгала и сказала, что да, она виновата в смерти Беатрис, он заявил, что она этого не делала. Он произнес примерно следующее: «Не ври! Я же сказал тебе, мне нужна правда. Ты ведь не убивала ее, верно? Ты ее не трясла. Ты лжешь!» В этот момент Сара Джаггард снова попыталась сказать правду – что она не трясла Беатрис и сказала это лишь потому, что опасалась за собственную жизнь. Незнакомец разозлился, точнее, еще больше разозлился. «Ты сейчас умрешь! – прорычал он. – Ты готова?»

Миссис Джаггард от страха потеряла сознание, но прежде чем лишиться чувств, услышала сердитый женский голос. Слов она от страха не разобрала. А когда очнулась, поняла, что лежит на спине, напавший на нее тип куда-то исчез, а над ней склонилась какая-то женщина. Это была миссис Каролина Финнеран, которая, выйдя из аптеки, заметила в соседнем переулке потасовку. Это ее голос миссис Джаггард услышала перед тем, как потерять сознание.

Излагая события, Пруст расхаживал взад-вперед по кабинету свой характерной походкой – медленно и осторожно ставил одну ногу перед другой, как будто спускался по трапу. Жаль, что внизу нет океана, куда он мог бы свалиться.

– Не появись миссис Финнеран и не спугни она нападавшего, можно с уверенностью утверждать, что двадцать восьмое сентября стало бы для Сары Джаггард последним днем ее жизни, – заявил Пруст. – В любом случае, учитывая, что она неким образом связана с Хелен Ярдли, мы не можем оставить без внимания тот факт, что нападение произошло за неделю до убийства Хелен, даже не имей мы более конкретного свидетельства связи между этими двумя происшествиями… Ну хорошо, я не стану держать вас в напряжении.

Снеговик остановился перед увеличенным фото карточки, найденной в кармане Хелен Ярдли после ее убийства. На нем были отчетливо видны шестнадцать цифр.

– Как только миссис Финнеран помогла Саре подняться на ноги, первое, что сделала последняя, это сунула руку в карман за бумажным носовым платком, чтобы вытереть лицо. Вытащила она из него то, чего совсем не ожидала: карточку, похожую на ту, что вы видите на доске.

Пруст протянул руку. Колин Селлерс, стоявший позади него, как цирковой дрессированный тюлень, вручил ему две прозрачные пластиковые папки. Начальник поднял их над головой, чтобы все могли видеть вложенные в них карточки.

– Те же цифры, тот же почерк, хотя это пока еще официально не подтверждено теми людьми, чья с избытком оплачиваемая работа состоит в том, чтобы говорить нам то, что мы уже знаем. Расположение цифр идентичное – четыре колонки по вертикали и четыре ряда по горизонтали. Больше ничего нет, только эти цифры. 2, 1, 4, 9 и так далее.

По комнате пробежал шепот. Подождав, пока шум уляжется, Пруст продолжил:

– Миссис Джаггард решительно утверждает, что, когда она вышла из дома и отправилась к врачу, этой карточки у нее не было и та никак не могла попасть к ней в карман иначе, как от нападавшего. Эти цифры ей ничего не говорят – во всяком случае, она так сказала детективу Уотерхаусу. Она сохранила карточку в надежде на то, что сможет понять, что значат эти цифры. Ей казалось, что они наверняка что-то значат. Она не стала сообщать о нападении ни мужу, ни местной полиции.

По кабинету пробежал недоверчивый ропот. Снеговик в предостерегающем жесте поднял руку.

– Только не говорите мне, что вы поступили бы иначе. Ее опыт общения с законом и правосудием был негативным. Перспектива вновь впустить в свою жизнь правоохранителей, когда они уже покалечили ей судьбу, казалась ей, мягко говоря, малопривлекательной. Она также опасалась, что если напавшего на нее поймают, он может заявить, что она-де призналась ему в убийстве Беатрис Фернис. И потому решила, что будет лучше вообще не выходить из дома. Ее муж Гленн заметил ухудшение ее психического состояния, но не мог понять, что тому причиной.

– Значит, мы имеем серийного убийцу или претендента на его роль? – уточнила Клэр Уильямсон.

– Давайте остережемся употреблять это слово, пока у нас нет на то оснований, – ответил Пруст. – Зато есть активный интерес к этим шестнадцати цифрам. Из Брэмсхилла или Центра правительственной связи пока никаких известий. Равно как и с факультетов математики нескольких университетов, куда я обращался. Сейчас я подумываю о том, не передать ли эти цифры прессе. Если ради того, чтобы выяснить, что означают эти цифры, нам придется потолковать с тысячей чокнутых, – что ж, мы это сделаем. И еще одна плохая новость: моя просьба выделить нам психолога-профайлера не нашла благосклонного отклика. Как это ни прискорбно. Отговорка обычная: нехватка денег. Будем делать психологический портрет преступника, так сказать, собственными руками – по крайней мере, до тех пор, пока спад не уступит место подъему.

– Я думал, никаких спадов больше нет, – выкрикнул кто-то.

– Это ложь, и сказана она таким же преступником, как и этот бритоголовый тип, который держал нож у горла Сары Джаггард, – оборвал его Пруст. – Который… – он постучал ручкой по карандашному наброску, как бы подчеркивая свои слова, – по словам миссис Стеллы Уайт, проживающей в доме номер шестнадцать на Бенгео-стрит, может быть тем самым незнакомцем, которого она в понедельник утром видела у дома Хелен Ярдли.

У него вполне могла быть бритая голова, даже если, по ее первоначальному описанию, у него якобы были темные волосы. Ее сын Диллон утверждает, что это определенно другой человек, но он же говорит, что в понедельник шел дождь и у человека, подошедшего к дому Хелен Ярдли, был мокрый зонт. Мы знаем, что это неправда – дождя в тот день не было, как не было его и в прогнозе погоды. Даже если убийца Хелен Ярдли спрятал пистолет в сложенном зонте, тот никак не мог быть мокрым. Думаю, нам не стоит полагаться на Уайтов, мать и сына. Это крайне ненадежные свидетели и, по сути, только мешают нашему расследованию. Иное дело карточки в карманах – они надежное связующее звено между Лысым и убийцей Хелен Ярдли, так что в данный момент он – наша главная версия.

Лысым? – подумал Саймон. Похоже, Снеговик давно не гляделся в зеркало.

– А почему тогда Хелен Ярдли он убил из пистолета, а Саре Джаггард угрожал ножом? – спросил молодой детектив из Силсфорда. – И почему на одну напал в доме, а на другую – на улице рядом с магазином? Это как-то не вяжется с карточками в карманах жертв. На первый взгляд типичный серийник, но изменение метода и места…

– Это два разных человека, – сказал Гиббс. – По словам Стеллы Уайт, у него темные волосы. Она дважды сказала это сержанту Комботекре, а затем – мне.

– Побрейте себе вечером голову, Гиббс. Посмотрим, будет ли у вас через неделю достаточно волос, чтобы вас можно было назвать брюнетом.

– Вы ведь это не серьезно, сэр?

– Неужели я произвожу впечатление легкомысленного шутника?

– Нет, сэр.

Саймон поднял руку.

– Могу я высказаться по поводу серийника?..

– Я не знаю, Уотерхаус, можете ли вы. Вы сами как думаете?

– Нападение на Сару Джаггард для преступника оказалось неудачным. Ему помешали прежде, чем он успел с ней разделаться. С Хелен Ярдли убийца решил поступить иначе, лучше, надежнее. В ее доме, когда муж на работе. В его распоряжении целый день, никто не помешает. В конце дня он убивает ее выстрелом из пистолета. Повторяющаяся деталь, почерк серийного убийцы – карточки с цифрами. Для него это самое главное. С одной стороны, это обеспечивает нужную ему непрерывность, с другой – позволяет быть гибким в деталях.

– Я принимаю это как заявку на должность профайлера, Уотерхаус.

– Мы гадаем о том, почему убийца мог прийти в дом жертвы утром, в двадцать минут девятого, оставаться там целый день и застрелить Хелен Ярдли лишь в пять часов вечера, – невозмутимо продолжил Саймон.

– Похоже, что она была застрелена именно тогда, – перебил его Пруст. – Вскрытие дает нам временные рамки в полтора часа: с половины пятого до шести часов вечера. Глухая Берилл Мьюри оказалась права.

– Исходя из того, что мы теперь знаем, зададим вопрос: мог ли убийца делать с Хелен то же самое, что он делал с Сарой Джаггард, только намного дольше? – предположил Саймон. – «Скажи мне правду! Ты убила детей, ведь так?» На что она ответила: «Нет, я невиновна». И повторяла это, покуда хватало сил, но потом поддалась панике. Он требовал от нее правду, если она хочет жить. И Джаггард решила, что нужно сказать, что да, она виновата. Что именно такое признание он от нее ждет. В той ситуации она сказала бы все, что угодно, и она говорит: «Да, я убила детей». А он ей в ответ: «Нет, ты лжешь. Ты не убивала. Ты говоришь мне то, что я хочу услышать. Ты их не убивала, слышишь?! Говори правду!» «Нет, я не убивала их. Я сказала вам, что не убивала их, но вы мне не поверили». «Ты лжешь! Я знаю, что ты убила их! Говори правду!» И так далее.

– И так все восемь с половиной часов? – удивился Сэм Комботекра.

– Душераздирающее шоу, Уотерхаус. Особенно мне понравился маниакальный блеск в ваших глазах, когда вы произносили строчки из роли психопата. Вы можете подробно изложить мне, где вы были в понедельник?

– Почему он так долго измывался над ней? – спросил Гиббс. – Ведь он уже за первые полчаса мог понять, что стоит ему выйти из себя и обвинить ее во лжи, как она тотчас меняет показания.

– Возможно, он думал, что если будет и дальше разыгрывать эту сцену, она поймет: если раз за разом менять свое объяснение, ни к чему хорошему это не приведет. Она не избавится ни от него, ни от своего страха, – сказал Саймон. – Он надеялся, что Джаггард остановится на чем-то одном – или она виновна, или нет, и не станет себе противоречить, независимо от того, чем он ей угрожает. На чем бы она ни остановилась, он будет знать, что это правда.

– И мы оказываемся в царстве фантазии, – съязвил Пруст.

– В подобной ситуации большинство людей не способно мыслить рационально, – заметила Клэр Уильямсон. – Попробуйте остаться спокойным и хладнокровно думать: «Похоже, бесполезно говорить ему то, что он хочет услышать, лучше я буду придерживаться правды».

Саймон с ней не согласился.

– Если кто-то приставит к вашей голове пистолет и станет требовать, чтобы вы сказали ему правду, иначе вам хана, в конечном итоге вы скажете правду. Пытаться лгать, чтобы угодить ему, – бесполезно, добра не жди. Очень скоро страх убедит вас в том, что правда ему известна, и вы больше не осмелитесь ему лгать. – Саймон довольно отметил, что несколько человек одобрительно закивали. – Мы слишком мало знаем об этом человеке и потому не можем не принять во внимание то, что он сам рассказал нам о себе через Сару Джаггард: ему нужна правда и только правда. Он якобы твердил эти слова. Если это тот же человек, который убил Хелен Ярдли – а я думаю, что это он, – то убийца весь понедельник пытался выбить из нее правду.

– И убил ее в пять часов вечера, потому что… – продолжил Рик Лекенби.

– Не добился своего, – ответил Саймон, пожимая плечами. – Возможно, Хелен отказалась ему отвечать. Может быть, она сказала: «Ну давай стреляй, если хочешь, но я тебе ничего не скажу». Или же она сказала ему всю правду, и эта правда ему не понравилась, поэтому он ее и убил.

– И все же я не понимаю, как такое может продолжаться восемь с половиной часов, – возразил Сэм Комботекра. – Ну, час, ну, два…

– Давайте ближе к делу, – одернул их Пруст. – Пока Уотерхаус не добавил к своим фантазиям обеденный перерыв и полуденный сон для убийцы. Фелисити Бенсон, тридцать один год, незамужем. – Он постучал по имени на белой доске. – Известна как Флисс. Живет в Лондоне, в Килберне. Работает в телекомпании «Бинари Стар». Предполагается, что она продолжит работу над документальным фильмом Лори Натрасса, в котором, в числе прочих женщин, рассказывается о Хелен Ярдли. В среду, два дня назад, Бенсон вскрыла письмо, которое пришло ей на работу – на конверте стояло ее имя – и извлекла из него карточку с непонятными цифрами. Она показала ее мистеру Натрассу. Тот бросил карточку в корзину для мусора. К сожалению, в данный момент ее содержимое держит путь к городской свалке. Шансы найти эту карточку нулевые. Мисс Бенсон жива и здорова, но я решил подключить кое-какие ресурсы, чтобы она и далее оставалась в этом же состоянии. Начальство, как обычно, тянет резину. Пока же мисс Бенсон согласилась пожить у своей подруги и не оставаться одной, за исключением тех моментов, когда того требует зов природы, но и в подобных случаях подруга все равно должна находиться рядом. – Пруст сделал паузу, чтобы вздохнуть. – Мне кажется, что этой молодой женщине угрожает опасность.

Похоже, все были согласны.

– Однако, выступив в роли адвоката дьявола, добавлю, что в случае мисс Бенсон мы имеем и вариацию, и связь, – продолжил он. – Карточка – часть некоей модели, но мисс Бенсон нарушает ее. Она до сих пор жива и здорова, и на ее жизнь никто не покушался. По этой причине суперинтендант Бэрроу отказывается дать разрешение на ее защиту. Странная логика с его стороны. Ведь защита, как я понимаю ее, мера превентивная, нацеленная на будущее… Или, будь мисс Бенсон мертва, суперинтендант Бэрроу был бы готов выделить ей защиту?

Снеговик провел рукой по собственной блестящей лысине.

– На данный момент это всё. Не забывая о ранее поставленных задачах, нужно копать дальше в Вулверхэмптоне. Вдруг нам повезет, и мы обнаружим Лысого на записях камер видеонаблюдения. Необходимо также установить изготовителя карточек и место, где их можно приобрести. То же касается ручки и чернил. Первоочередная задача – подготовить заявление для прессы. Да, и вот еще что. Нам нужен телегеничный доброволец, которого можно поставить перед телекамерами. Им будете вы, сержант Комботекра, – сами виноваты. У вас чистые волосы и располагающая улыбка.

– А третья женщина, о которой говорится в документальном фильме Натрасса? – подала голос Клэр Уильямсон.

– Рейчел Хайнс, – подсказал кто-то.

– С ней кто-нибудь связывался, чтобы узнать, не посылали ли ей эти самые цифры? – уточнила Клэр.

Пруст собрал бумаги и, как будто не слышал ее вопроса, отправился в свой кабинет.

– Пусть лучше один из вас объяснит мне – причем быстро и на этот раз по возможности разумно – про Лори Натрасса и Рейчел Хайнс. Где они?

Хитро, подумал Саймон. Спихнуть вину на подчиненных – спешный отчет, который они предоставили Снеговику, был шит белыми нитками, так что Пруст не стал озвучивать его на совещании. Как он мог ответить на вопрос Клэр Уильямсон, когда информации у него кот наплакал? И кто в этом виноват?

Горстка избранных выступила в роли козлов отпущения.

– Я изложил вам все, что знаю, – ответил Саймон. – Натрасс сказал мне, что Рейчел Хайнс живет в Твикенхэме, Ангус Хайнс сообщил, что она у своих друзей, а Флисс Бенсон заявила, что не знает о ее местонахождении. После того первого и единственного разговора с Натрассом я больше не сумел встретиться с ним. Его нет ни дома, ни на работе. Ни на одной, ни на другой.

– У него их две? – удивленно выгнул брови Пруст.

– Официально сегодня его последний рабочий день в «Бинари Стар», но его там нет. Похоже, он уже начал трудиться в новой компании, в «Хаммерхеде», – доложил Колин Селлерс. – Но Натрасса нет и там, и он не отвечает на звонки. Пока мы его не найдем, вряд ли сможем узнать, что это за друзья в Твикенхэме, у которых сейчас живет Рейчел Хайнс. Ее бывший муж дал нам список ее друзей, но никого из Твикенхэма в нем нет.

– Мы исключили Ангуса Хайнса из числа подозреваемых в убийстве Хелен Ярдли, сэр, – сказал Сэм Комботекра.

– В одном из его семи кабинетов, верно?

– Нет, сэр. В понедельник у него был выходной. С трех до семи вечера он вместе с Карлом Чэппелом сидел в пабе под названием «Убежище» в Бетнал-Грин. Я лично разговаривал с Чэппелом – он это подтвердил.

– Тогда как Джудит Даффи обедала в Примроуз-Хилл с Рейчел Хайнс? – Пруст поджал губы, отчего те превратились в ниточку. – Не понимаю, как можно пойти в ресторан с той, что своей ложью настроила против тебя одиннадцать присяжных и бывшего мужа, а саму тебя на четыре года упрятала за решетку?

И с какой стати Принципиальной Докторше делить трапезу с женщиной, которую она считала детоубийцей? Один из вас должен ее разговорить. Вдруг ей что-то известно про Твикенхэм?

– А что известно о двух ее дочерях и их мужьях? – спросил Саймон.

– О них говорить преждевременно? Нет, я так не думаю, – ответил Снеговик на свой собственный вопрос. – Я бы не удивился, если б они обвинили Рейчел Хайнс и Сару Джаггард в том, что те сломали жизнь их матери и теще. Кроме того, мы не можем позволить себе проигнорировать намек Лори Натрасса. Если окажется, что он прав, то конца этой истории мы никогда не услышим. Что, если Лысый – один из ее зятьев? Кто знает… Пусть один из вас этим займется. Что касается поисков Натрасса и Рейчел Хайнс – отследите любую связь, сколь слабой она вам ни покажется, поговорите с ее адвокатами, людьми, с которыми она познакомилась в тюрьме, его друзьями и контактами в журналистской среде. У обоих наверняка есть родственники.

– Да, сэр, – ответил Сэм.

– Если это месть тем, кто приложил руку к падению доктора Даффи, то Натрасс и Рейчел Хайнс будут в этом списке, вместе с Хелен Ярдли, Сарой Джаггард и Флисс Бенсон. – Пруст нахмурился. – Впрочем, Натрасс сказал Уотерхаусу лишь то, что Бенсон получила карточку с шестнадцатью цифрами; о себе он такого не говорил.

– Возможно, убийцу интересуют только женщины, – предположил Селлерс. – В таком случае карточку получила и Рей Хайнс.

– Если мы не знаем, где она, то, скорее всего, и отправитель карточек тоже, – сказал Сэм, – что делает ее поиски еще более насущными, прежде чем он отыщет ее.

– Это может быть другой вид мести, – сказал Гиббс, глядя на Саймона. – Крушение карьеры Даффи здесь ни при чем. Это месть детоубийцам и тем, кто выступал на их стороне, а не на стороне детей.

– Детоубийцам, детектив? – Снеговик встал и обошел стол кругом. Стоявшие слева от Саймона Сэм и Колин Селлерс застыли, словно участники игры «танцуй и замри». Саймон нарочно переступил с ноги на ногу и зевнул, бойкотируя окаменевших коллег.

– Детоубийцам? – повторил Пруст, выдыхая прямо в лицо Гиббсу.

– Я лишь озвучил точку зрения убийцы. Я не считаю…

– Вы убийца?

– Нет.

– Тогда говорите от своего лица. Скажите, что думаете вы: женщины, оклеветанные как детоубийцы, женщины, ошибочно осужденные за убийство детей!

– То есть то, что думаете вы, – пробормотал Саймон, однако достаточно громко, чтобы Пруст его услышал. Хочешь на свою задницу неприятностей, я доставлю их тебе. Ну, давай, тиран позорный! Не трать свою злобу на того, кто не посмеет даже пикнуть в ответ и будет стоять, поджав хвост.

Инспектор в упор смотрел на Гиббса.

– Выбор правильных слов зависит только от вас, детектив, – слов, которые недвусмысленно говорят о том, что вы всецело на стороне борьбы добра со злом.

Гиббс с обиженным видом разглядывал пол.

– Вы нападаете на женщину, но вас вспугнули, и вы оставляете в ее кармане карточку, – невозмутимо продолжил Пруст, будто ничего не произошло. – Спустя неделю вы убиваете выстрелом из пистолета вторую женщину и тоже кладете ей в карман карточку с цифрами. На следующий день после убийства вы отправляете такую же карточку по почте третьей женщине, которую вы не убиваете и на которую не нападаете. Почему? Что происходит в вашей голове? Уотерхаус?

– В моей голове, сэр? Или вы имеете в виду голову убийцы?

Выбор правильных слов – за вами, чтобы потом отказаться от них в пользу всех неправильных слов, Лысый.

– Мне не нужны ночные кошмары. Поэтому я предпочту последнее. – Снеговик улыбнулся и уселся на край стола.

Почему тебе неважно, что я говорю? Как смог Гиббс разозлить тебя, а я – нет? Саймон был не в состоянии понять, что это – фаворитизм или тщательно просчитанное пренебрежение? Он вспомнил предостережение Чарли: убийство Хелен Ярдли касается только Хелен Ярдли, а не Пруста. Нельзя найти правильный ответ на неправильный вопрос.

Чарли наверняка будет разочарована, узнай она, что он ведет себя как ребенок. И Саймон усилием воли направил мысли в нужное русло.

– Флисс Бенсон заверила меня, что Лори Натрасс уединился в своем тайном прибежище из-за нее, – сказал он. – Возможно, об этом не стоит упоминать, но… вчера они вместе провели часть дня в постели в его доме.

Может, следовало прямо сказать «занимались сексом»? Наверняка это прозвучало бы более естественно.

– Такого раньше не случалось, и ей кажется, что он сразу же пожалел об этом. По ее словам, Натрасс тотчас повел себя отчужденно и фактически выставил ее за дверь. Она несколько раз безуспешно пыталась дозвониться до него, но он не отвечает на ее звонки.

– Но на ваши звонки он мог бы ответить? – спросил Пруст. – Ему наверняка известно, что вы желаете говорить с ним о его намерениях в отношении мисс Бенсон.

– Он не стал бы… – Селлерс запнулся и покачал головой.

– Не держите нас в напряжении, детектив. Как бы вы поступили, если б только что выпихнули из своей постели прилипчивую особу и не хотите, чтобы она снова забралась туда?

– Ну, я мог бы… Я бы отключил мобильник, пошел бы в паб или пожил в доме друга или типа того… забыл на день-другой про телефон и не проверял входящие звонки и сообщения. Пока все не устаканится. То есть обычно я себя так не веду. Вообще-то я с удовольствием провел бы время с женщиной, если ей хочется большего, но… ведь начиная со вчерашнего дня она несколько раз пыталась дозвониться до него. От такого типа недолго впасть в спячку, сэр… даже секс того не стоит, сплошная нервотрепка.

– Вряд ли наша неспособность найти Натрасса как-то связана с Флисс Бенсон, я ей так и сказал, – произнес Саймон. – Просто нам следует помнить об этом, только и всего. Это говорит о Бенсон больше, чем что-либо другое. Похоже, она убеждена, что все это из-за нее. На мой взгляд, она склонна к навязчивым идеям. И вообще, какая-то странная.

– По себе су́дите, Уотерхаус.

– Я попросил ее приостановить работу над документальным фильмом до лучших времен, и она согласилась, но… мне показалось, она из тех, кто соглашаются с вами, глядя вам в лицо, а сами делают за вашей спиной что хотят.

– Ты имеешь в виду женщин? – уточнил Селлерс. Снеговик удостоил его тонкогубой улыбкой.

– Не хочу всякий раз, когда мне придется кого-то допрашивать, слышать, что от них только что ушла Бенсон и ее съемочная группа, – заявил Саймон. – Я изучил возможность получить судебный запрет. Мне было сказано, что это абсолютно исключено. Документальная лента «Бинари Стар» повествует о старых судебных делах, а не об убийстве Хелен Ярдли, так что оснований нет.

– Придется полагаться на добрую волю, – вздохнул Сэм Комботекра.

– Добрую волю? – холодно посмотрел на него Пруст. – Я скорее поверю в существование Зубной феи.

– А что нам делать с Полом Ярдли, сэр? – спросил Сэм.

– Поговорите с ним еще раз, но очень мягко. Не забывайте, кто он такой и что ему пришлось пережить. Возможно, сам он уже об этом позабыл, что, по-моему, в данных обстоятельствах вполне простительно, однако нужно, чтобы он рассказал нам, почему не стал звонить в «Скорую помощь» сразу, как только обнаружил тело Хелен. Первым делом он набрал номер рабочего телефона Лори Натрасса в «Бинари Стар», потом позвонил ему на домашний и на мобильный. И лишь затем сообщил в полицию.

– То есть раз вы убиты горем, если полиция просит вас припомнить каждый ваш шаг, можно позабыть о том, что вы трижды набирали чей-то номер? – недоверчиво спросил Саймон. – Поговорить мягко – согласен, но то, через что прошел Ярдли, никак не связано с тем, что он лжет нам и путается у нас под ногами…

– Пол Ярдли – не подозреваемый, – оборвал его Пруст. – Когда убили Хелен, он был на работе.

– Его алиби – слова его коллеги, только и всего, приятеля, с которым они много лет работали вместе, – упрямо стоял на своем Саймон, причем не только ради того, чтобы поддразнить Пруста, хотя и ради этого тоже. – Прежде чем заявить в полицию о том, что нашел свою жену мертвой на полу в гостиной комнате, Ярдли предпринял три попытки связаться с Лори Натрассом – и не думал сообщать об этом кому-либо. По-вашему, в этом нет ничего подозрительного?

– Пол Ярдли – не лжец! – Пруст хлопнул ладонью по столу. – Не вынуждайте меня, Уотерхаус, снять вас с этого расследования, потому что вы мне нужны!

Вот именно: тебе хочется рявкать на меня, а не приглашать поужинать вместе.

– Я хочу лично допросить Стеллу и Диллона Уайта, – сказал Саймон. – Мы не имеем права игнорировать то, что сказал Диллон о мокром зонтике и дожде.

– Никак не можете угомониться, да? Сержант Комботекра, объясните детективу Уотерхаусу, почему в нашей работе мы иногда вынуждены не обращать внимание на то, что – как мы знаем – не относится к делу, вроде дождя в солнечный день или вины невиновных людей.

– Вы читали распечатку допроса Диллона, который проводил Гиббс? – спросил Саймон у Пруста. – Какой четырехлетний ребенок скажет «я видел его дальше» про человека, которого он видел на другой стороне узкого тупика?

– Он говорил как… – Гиббс наморщил лоб. – Кто такой ясновидец?

– Совещание окончено, – объявил Снеговик загробным тоном, какой большинство людей приберегли бы для того, чтобы объявить о конце света. – Лично я не стану оплакивать его кончину.

– Сэр, не могу ли я…

– Нет, Уотерхаус. Мое твердое «нет» всем вашим предложениям и просьбам, отныне и на веки вечные.

Саймон едва не вскинул вверх в триумфальном жесте сжатый кулак. Ага! Похоже, нездоровой прустовой тактике «ты у меня на особом счету» настал конец. Больше никаких доверительных бесед, никаких приглашений, никакой лести и никаких просьб. Восстановлена традиционная, ничем не залакированная враждебность. У Саймона словно гора свалилась с плеч, он вновь обрел способность свободно дышать и двигаться.

Увы, ощущение это длилось недолго.

– Захватите с собой ежедневник, Уотерхаус! – окликнул его Пруст, когда Саймон уже собирался шагнуть за порог. – Надо выбрать подходящую дату для вас и сержанта Зейлер, раз вы не можете прийти к нам на ужин завтра вечером. Жаль. Обсудите этот вопрос с ней вдвоем и сообщите мне день, который вас устроит, хорошо?

Глава 11

Пятница, 9 октября 2009 года

Марчингтон-хаус – это название особняка. Его размеры потрясают. Я даже остолбенела. Я выгибаю шею и таращусь на вход с колоннами, резную каменную арку над дверью, бесконечные ряды окон – их так много, что я даже не пытаюсь их сосчитать.

Как смеет кто-то вроде меня войти под его своды? Дом, в котором я выросла, был вполовину меньше постройки, которую я вижу в дальнем конце сада. Чуть ближе на траве распласталось нечто похожее на огромную черную повязку для глаз – прямоугольный кусок брезента, которым, по всей видимости, накрыт бассейн.

Меня душит смех – представляю, как бы отреагировали хозяева особняка, если б им предложили провести хотя бы одну ночь в моей квартирке в Килберне. Я скорее умру, дорогой. Ступай в восточное крыло дома, в буфетную и попроси у горничной пузырек с мышьяком из моего шкафчика с ядами.

Мои пальцы сжимаются вокруг ремешка перекинутой через плечо сумочки. Мне казалось, я захватила все, что только может понадобиться, но теперь я понимаю, что этого мало. Я просто не подхожу этому дому. Пусть у меня с собой цифровой диктофон самой последней модели, это не означает, что я знаю, что делаю здесь.

А что здесь делает Рейчел Хайнс? Неужели этот дом принадлежит ее семье? Или друзьям?

Мы могли бы стать друзьями? В детстве я часто говорила эту фразу отцу, когда проказничала, а он сердился на меня.

Как бы жалко это ни звучало, но я бы отдала все на свете, чтобы услышать это от Лори. Это было бы приятным разнообразием по сравнению с набившим оскомину «вы позвонили Лори Натрассу; оставьте ваше сообщение, и я вам перезвоню».

Я дала себе слово сегодня весь день ему не звонить и не думать о нем. У меня есть заботы и поважнее. Вроде того человека, что прислал мне карточку с шестнадцатью цифрами, который хочет, а может, и не хочет убить меня. Вроде той лжи, которую я сказала полиции.

Я заставляю ноги шагать дальше, в направлении парадной двери особняка. Уже собираясь нажать на кнопку звонка, замечаю вокруг нее каменные кольца, похожие на круги на воде. Сколько каменщиков трудилось над ними? Один? Десять?

Делаю глубокий вдох, набирая полную грудь воздуха. Трудно не ощущать свое ничтожество, когда стоишь перед дверным звонком, который выглядит так, как будто на его украшение потрачено больше времени и сил, чем на все другие места, где я жила, вместе взятые.

Этот дом слишком хорош для той, кто… Эта мысль приходит мне в голову прежде, чем я успеваю отогнать ее прочь. Заставляю себя довести ее до конца: той, что убила двоих своих детей. Разве я не так считаю? Или статья Лори так изменила мое представление о ней?

Я готова к тому, что мне придется немного подождать, но Рейчел Хайнс открывает дверь через считаные секунды после того, как я позвонила в звонок.

– Флисс, – говорит она. – Спасибо за то, что пришли.

Затем протягивает руку, и я пожимаю ее.

На ней голубые расклешенные джинсы и белая рубашка, поверх которой наброшено что-то вроде темно-фиолетовой шерстяной шали – правда, с рукавами и воротом. При этом ноги босые.

Она чувствует себя здесь как дома.

– Может, мне лучше обуться? – спрашивает она.

Чувствую, как к лицу приливает краска. Откуда она может знать, что я думаю? Или меня выдал мой взгляд?

– За долгие годы я научилась понимать язык тела, – улыбается она. – Можете называть это обостренным инстинктом выживания.

– По вам не скажешь, что вы нервничаете, в отличие от меня, – быстро говорю я. Лучше сказать ей это, чем промолчать и потерпеть неудачу. – Босые ноги означают спокойствие – по крайней мере, мне так кажется. Но… я не возражаю.

Да и какое право я имею возражать? Замолчи, дурочка. Я понимаю, что мной манипулируют. Мое признание было абсолютно ненужным.

– Это ваша интерпретация моих босых ног? Интересно… Первое, о чем бы я подумала – «у них пол с подогревом». И была бы права. Снимайте обувь и носки и увидите сами – ваши пятки как будто ласкает горячий песок.

Ее голос звучал проникновенно и нежно.

– Мне и так хорошо, – упрямо отвечаю я. Будь я параноиком, то наверняка решила бы, что все ее попытки установить со мной контакт призваны вывести меня из душевного равновесия. Кстати, а почему я использую условное наклонение? Ведь если вдуматься, именно так я считаю. «Параноик» – фу, какое уничижительное слово! На самом деле я просто осторожна.

Если не считать того раза, когда ты солгала полиции.

– Видите, насколько наш разум неспособен свободно мыслить? – спрашивает она. – Для меня крайне важно, что в этом доме есть пол с подогревом, причем куда более важно, чем для других людей. Для вас важна ваша нервозность. Возможно, из-за нее вы чувствуете свою ущербность. За десять секунд мы обе с помощью моих босых ног укрепили те мыслительные модели, которым намерен следовать наш разум.

Интересно, наш разговор и дальше будет таким же? Общаться с ней даже труднее, чем с Лори.

Ты не должна думать о нем, или ты забыла?

Она отступает назад, чтобы впустить меня в дом.

– Я нервничаю меньше, чем вы, потому что точно знаю: вы не убийца. Вы же не можете сказать этого обо мне.

Мне не хочется отвечать на это, и потому я оглядываюсь по сторонам. От увиденного у меня перехватывает дыхание. Огромный холл с блестящим мраморным полом, такие же полированные мраморные плинтусы, раза в три выше тех, что я когда-либо видела. Куда бы ни скользнул взгляд, его всюду ждет что-то красивое – например, колонна винтовой лестницы, верхний и нижний круги имеют посередине отверстие в духе творений Генри Мура или Барбары Хепуорт.

Люстра – настоящий водопад голубых и розовых стеклянных «слёз», шириной примерно в сам потолок. Две огромные картины маслом, висящие рядом, занимают целую стену. На обеих изображены парящие в воздухе женщины, с крошечными черными губами и развевающимися волосами. Рядом – два похожих на трон стула с резными деревянными спинками и сиденьями, обтянутыми мерцающей тканью оттенка лунного света. В углу скульптура, человеческая фигура, высеченная из розового камня. Струи воды удерживают над туловищем голову – белый мраморный шар. Шар крутится, струи воды стекают с него, словно прозрачные волосы. Но самое сильное впечатление на меня производит то, что можно назвать стеклянным ковром – прямоугольник из прозрачного стекла, беспорядочно усеянный золотыми и серебряными точками; он врезан в камень в центре холла и подсвечивается откуда-то снизу.

Пару секунд я пытаюсь себя обмануть, занимаясь самовнушением, – этот роскошный интерьер мне совсем не подходит, я нахожу его вульгарным и, более того, пределом безвкусицы. Затем я сдаюсь и признаю тот факт, что ради возможности жить в таком доме я отдала бы на отсечение правую руку. Или за возможность иметь друга или родственника, который позволил бы мне пожить в нем… Сегодня вечером, по совету полиции, я заночую у Тэмсин и Джо, где буду спать на жестком матрасе-футоне в их затянутой паутиной компьютерной комнате, в которой вдобавок дребезжат оконные стекла. Я ненавижу себя за это сравнение. Боже, какая же я жуткая, мелочная, малоприятная особа…

– Откуда вам знать наверняка, что я не убийца, – говорю я, дабы доказать, что Рейчел Хайнс – не единственная, кто способен делать неожиданные заявления.

– Я знаю, что я – не убийца, – произносит она.

– Венди Уайтхед. – Признаться, я не собиралась так скоро произносить это имя. Я не уверена, что готова узнать правду. Такая вот я охотница за истиной: пожалуйста, ничего мне не говорите, я слишком напугана. – Кто это такая?

– Я думала, вы прежде захотите что-нибудь выпить…

– Кто это такая?

– Медсестра. Точнее, была ею. Теперь уже нет.

Мы пристально смотрим друг на друга. Наконец я первой нарушаю молчание.

– Да, я что-нибудь выпью, благодарю вас.

Если я сейчас стану единственной, кому, кроме Рейчел Хайнс, известна правда о смерти детей, мне нужно к этому приготовиться.

Черт, не иначе как все это мне мерещится.

Я иду следом за ней на кухню. Обстановка здесь более небрежная, чем в холле, но все рано красивая: дубовый пол, обтекаемые белые рабочие поверхности из какого-то пористого камня, двойная керамическая мойка, полоска бледно-зеленого стекла, протянувшаяся с одной стороны вдоль пола, с пульсирующей под ней водой. Возле стены – кремового оттенка кухонная плита «Эй-джи-эй», раза в три длиннее всех плит, которые мне доводилось видеть. Скажем так, она лишь чуть короче микроавтобуса. Посередине – обшарпанный сосновый стол, а вокруг него – восемь стульев. Позади – стол-островок в форме слезы, его бока выкрашены в зеленый и розовый свет.

У ближней ко мне стены – фиолетовая софа без спинки, перед ней – подставка для ног ей в тон. И та и другая сделаны с тщательно продуманным изяществом. Вместе же они напоминают кривой восклицательный знак. На стене – календарь: все двенадцать месяцев, а каждому дню отведен небольшой прямоугольник. По верхнему краю надпись «Молочный календарь». Рождественский подарок от молочника? На нем что-то написано от руки, но я стою довольно далеко и не могу разобрать слова.

Над софой – три картины, на которых изображены полоски. Если долго смотреть на них, кажется, будто они изгибаются. Я пытаюсь разобрать карандашную подпись на нижнем краю ближней ко мне картины. Какая-то Бриджет.

Над «микроавтобусом» «Эй-джи-эй» – фотография в рамке. На фото – два молодых человека с веслами катаются в лодке по какой-то реке. Оба настоящие симпатяги. У одного серьезное выражение лица, темные волосы и приятная улыбка. Второй – блондин, явно осознающий свою сексапильность. Пара? Они познакомились в Кембридже, раз катаются в лодке? Относись я к числу тех, кому на каждом шагу мерещатся гомосексуалисты, плюс учитывая сногсшибательный интерьер дома, я бы сделала вывод, что он принадлежит им.

– Никакого семейного сходства, правда? С трудом верится, что трое детей одних и тех же родителей могут быть так не похожи. – Рейчел Хайнс кивает на фотографию и передает мне стакан с каким-то темно-розовым напитком. – Этим двоим досталась вся красота.

И обаяние.

Значит, это не пара геев. Ну конечно же! Отпрыски Марчингтон-хаус наверняка учились в Кембридже. Это вам не какой-то там занюханный технический колледж, даже говорить нечего. Рейчел Хайнс, по всей видимости, тоже училась в Кембридже. Или Оксфорде. Любые родители, которым по средствам проложить по периметру кухни прозрачный водопровод, непременно захотели бы, чтобы их детки получили самое лучшее образование. Кстати, а где эти родители? Неужели на работе?

– Венди Уайтхед не виновата в смерти Марселлы и Натаниэля. Я пыталась сказать вам это по телефону, но вы не дали мне договорить. Садитесь, пожалуйста.

Не виновата? Чувствую, как у меня пересохло во рту, и делаю глоток из стакана. Напиток оказывается клюквенным соком.

– Вы сказали, что она убила их.

– Она думала, что защищает их. Я тоже так думала и потому позволила ей это сделать.

Я жду объяснения этой странной фразы, стараясь не обращать внимания на пробежавший по спине холодок. На один миг, пока она смотрит на меня, самообладание покидает ее, и на ее лице появляется выражение беспомощности и испуга.

– Неужели вы не поняли? Я же сказала, она была медсестрой.

– Я читала заметки Лори. Никакой медсестры в вашем доме не было, когда… оба раза вы были одна с детьми, когда они умерли.

– Венди сделала Марселле и Натаниэлю первую прививку АКДС – против коклюша, дифтерита и столбняка. Я так понимаю, у вас нет детей?

Я отрицательно мотаю головой. Вакцинация. Она говорит про вакцинацию. Вспоминаю, как читала в какой-то газете, что какие-то безумные хиппи отказывались делать своим детям прививки, а чтобы ребенок не заболел, полагались на женьшень и масло пачули.

– Они плачут, когда их приносят на прививки. Приходится их держать, пока им делают укол, но при этом не думаешь о том, что делаешь им больно. Ты думаешь, какая ты хорошая мать, ведь ты заботишься о ребенке. Ты не делаешь никаких сравнений, не проводишь аналогий, не думаешь о других ситуациях, в которых людям делают уколы против их воли, и все они ужасны…

Я отталкиваю ее с моего пути, подхожу к кухонному столу и со стуком ставлю стакан. Я рада, что не стала садиться.

– Я ухожу. Наверное, зря я сюда пришла.

– Почему?

– Почему? Разве это непонятно? – Мне трудно скрыть разочарование. – Вы всё выдумываете. Когда вас судили, не было ни слова сказано ни про какие прививки.

– Верно подмечено. Вы даже можете спросить меня почему.

– Теперь вы пытаетесь переложить вину за то, что случилось с вашими детьми, на обычную детскую вакцинацию. Вы пытаетесь приравнять ее к смертельным инъекциям в камере смертников.

– Вы не знаете, что я пытаюсь сказать, потому что не дали мне договорить. Марселла родилась на две недели раньше положенного срока, вы в курсе?

– Какое это имеет значение?

– Если вы сейчас уйдете, то никогда не узнаете.

Я наклоняюсь за моей сумочкой. Теперь я точно знаю, что не буду снимать документальный фильм об убийце по имени Венди Уайтхед, которой это сошло с рук. У меня нет причин оставаться здесь. Рейчел Хайнс должна это понять. К какой лжи она прибегнет дальше?

– Почему вы так сердиты на меня? – спрашивает она.

– Не люблю, когда меня во что-то вмешивают. Только не говорите, будто не играли со мной, начиная с самого первого телефонного звонка, когда сначала вы настояли на том, что приедете поздней ночью ко мне домой, а затем взяли и уехали. Вы звоните мне и говорите, что ваших детей убила Венди Уайтхед, ловко умолчав о вакцинации…

– Вы не дослушали меня и положили трубку.

– Из-за вас я солгала полиции. Они спросили меня, знаю ли я ваш адрес, и я сказала им неправду. Теперь я должна временно прекратить работу над фильмом и ждать, когда мне снова дадут «добро»… Зря я приехала сюда. – Сумочка соскальзывает с моего плеча. Я тщетно пытаюсь ее поймать. Она падает на пол. – Это ведь вы присылали мне эти карточки и фотографию, не так ли? Это были вы.

Рейчел Хайнс растерянно смотрит на меня. Впрочем, растерянность изобразить проще всего.

– Карточки? – переспрашивает она.

– Шестнадцать цифр. Четыре столбика по четыре. Полиция считает, что тот, кто их послал, может попытаться… напасть на меня или что-то в этом роде. Они не сказали этого прямо, но я догадалась, о чем они думают.

– Успокойтесь, Флисс. Давайте поговорим спокойно, без эмоций. Уверяю вас, я не посылала никаких карточек…

– Нет! Я не хочу разговаривать с вами! Я ухожу, и вы не станете больше меня беспокоить… я требую, чтобы вы дали мне слово. Не знаю, в какую игру вы играете, но она закончена. Скажите это вслух! Скажите, что навсегда оставите меня в покое.

– Вы не верите мне?

– Это еще мягко сказано! – Никогда в жизни я не разговаривала ни с кем так грубо.

– Тогда мое слово ничего не значит.

– Верно подмечено, – бросаю я и направляюсь к выходу.

Моя ложь перестанет быть ложью, когда я сообщу полиции ее адрес. Я позвоню детективу Саймону Уотерхаусу и скажу ему, что Рейчел Хайнс сейчас прячется в Твикенхэме, в Марчингтон-хаус, и что я уверена в том, что это она присылала мне карточки. Не знаю, почему это не пришло мне в голову раньше. Первую карточку я получила утренней почтой в среду. И именно в среду она позвонила мне в первый раз. Неужели она накануне, во вторник, села и составила список? Пункт первый: бросить все дела и начать пудрить мозги Флисс Бенсон. Неужели так все и было?

– Флисс! – Она хватает меня за руку и тянет к себе.

– Отпустите меня! – У меня кружится голова и подкашиваются ноги. Своими прикосновениями она как будто пронзает меня, впрыскивая в мою кровь страх. Тотчас вспоминаются слова детектива Уотерхауса о том, что мне никуда нельзя ходить одной.

– Вы думаете, это я убила их? – спрашивает она. – Вы считаете, что я убила Марселлу и Натаниэля? Скажите мне правду!

– Может, и вы. Я не знаю. И никогда этого не узнаю, и никто не узнает, кроме вас. Если же решать на основании того малого, что я о вас знаю, то я сказала бы «да, я не исключаю такой возможности».

Вот, я сказала это, и черт с тобой, Лори, если ты телепат и услышал меня, и сейчас укоризненно качаешь головой. Ты даже не удосужился спросить меня, что я думаю о твоих протеже. О Хелен, Саре, Рейчел… Мое мнение ничего не значит. Оно значит ровно столько, сколько и вчерашний секс.

Внезапно я начинаю рыдать. О боже, боже, боже! Я пытаюсь взять себя в руки, но все бесполезно. Я чувствую себя беспомощной, как человек, не умеющий плавать, который оказался перед бурлящей массой водопада. Такое ощущение, что это даже не мои слезы.

Я в ужасе от того, что делает со мной мое тело, даже не спросив моего разрешения, что в течение нескольких минут не замечаю, что меня кто-то крепко обнимает и что этот кто-то не кто иной, как Рейчел Хайнс, потому что, кроме нас, здесь больше никого нет.

– Я не собираюсь спрашивать вас. Вы, очевидно, не хотите говорить об этом.

Я мотаю головой. Я сижу на шаткой фиолетовой софе в кухне и глоток за глотком отпиваю из стакана клюквенный сок. Наверное, когда я допью его, то перестану чувствовать себя такой дурой. Рейчел сидит за столом в дальнем конце кухни, тактично пытаясь сохранять расстояние между нами. Можно подумать, мы с ней обе забудем о том, что последние полчаса она вытирала мне слезы.

– Я не посылала вам карточек с цифрами, – говорит она. – Или какие-нибудь фотографии. Вы поинтересовались у полицейских, почему они уверены, что тот, кто их посылал, собирается напасть на вас? Если вы в опасности, вы имеете право знать, что происходит. Почему вы не…

– Мне не нужен психолог-наставник, – отнюдь не неприязненно бормочу я.

– Даже если б и был нужен, меня бы вы вряд ли наняли, – говорит она, четко подытожив мое отношение к этому вопросу. – Я могу объяснить, почему уехала в среду вечером, но вы, пожалуй, обидитесь.

Я пожимаю плечами. Я уже чувствую себя нелюбимой, униженной и испуганной. Пусть до кучи буду еще и обиженной.

– Мне не понравился ваш дом.

– Что? – Неужели я ослышалась.

Я поднимаю глаза, чтобы проверить, так это или нет.

– Он весь какой-то грязный. Оконные рамки облупленные…

– Это не мой дом. Я лишь снимаю квартиру, в полуподвале.

– И как она, ничего?

Я не могу поверить, что мы ведем этот разговор.

– Моя квартира? Она ужасная. Она… дайте подумать… в пять миллионов раз ужаснее этого дома. Тесная, сырая, но другую я не могу себе позволить. – Может, мне стоит добавить: это все, что я могла себя позволить до недавнего времени.

Впрочем, какая разница? Как только Майя – не говоря уже о Лори – узнает, что Рейчел изменила мнение обо мне, я окажусь безработной и, возможно, даже бездомной. Даже заплесневелые квартиры в Килберне стоят денег.

– Я посмотрела на фасад вашего дома и поняла, что не хочу заходить внутрь. Я пыталась убедить себя, что это неважно, что всё в порядке, но я знала, что это не так. Я представила себе, как мы сидим в грязной гостиной, где к гипсокартонным стенам булавками приколоты плакаты, а на диван наброшено покрывало, чтобы скрыть пятна и… – Она вздыхает. – Я понимаю, это звучит ужасно, но мне хочется быть честной с вами.

– Как я могу жаловаться? Ведь я обвинила вас в убийстве собственных детей.

– Неправда. Вы сказали, что не знаете. Это большая разница.

Я отвожу взгляд. Наверное, зря я позволила ей спровоцировать меня на то, чтобы я высказала свое мнение.

– Знаете, после тюрьмы я… Я не переношу мест, в которых… которые не похожи…

– На роскошный особняк? – саркастически уточняю я.

– Любое уродливое окружающее пространство… это доставляет мне физические страдания, – отвечает она. – Раньше со мной такого не бывало. Тюрьма изменила меня во многих отношениях, но это первое, что я заметила в первую же ночь, которую провела на свободе. Мы с Ангусом развелись. У меня не было дома, в который я могла бы вернуться, и поэтому я отправилась в отель. – Она делает глубокий вдох.

Лишь в три «звезды», не так ли? Но я не произношу этих слов вслух. Мне ничего не стоит проявить к ней жестокость, и я знаю, что получу от этого удовольствие. Это же не ее вина, что я разревелась и выставила себя полной дурой.

– Мне не понравился номер, в который меня поселили. Но я сказала себе, что это неважно – я ведь проведу там всего несколько ночей, пока не найду более постоянное жилье. Меня мутило. Тошнота – вроде той, что бывает, когда вас укачивает в автомобиле, – не отпускала меня. Но я пыталась не обращать внимания.

– Что-то было не так с номером? – уточняю я. – Там было грязно?

– Может быть. Не знаю. – В ее голосе слышится нетерпение, как будто ей в бесчисленный раз задали вопрос, на который она не в состоянии дать ответ. – Меня главным образом смущали занавески.

– Грязные? – снова спрашиваю я.

– Я не подходила к ним близко, чтобы это выяснить. Они были слишком тонкие и слишком короткие. Они доходили лишь до подоконника, вместо того чтобы достигать пола. Как будто кто-то пришпилил к стене два носовых платка. И еще они были прицеплены к жуткому пластиковому карнизу, ничем не прикрытому. Леска, на которой они были натянуты, торчала наружу. – Мою собеседницу передергивает. – Они были ужасны. Мне хотелось с воплем убежать оттуда. Понимаю, это покажется вам безумием…

Немного. Самую малость.

На стене висит картина – каменная урна в окружении цветов, разбросанных вокруг ее основания. Картина мне тоже не нравится – вся какая-то полинявшая, бесцветная. Цвета как будто размыты.

Рейчел Хайнс потирает себе шею и пощипывает кожу кончиками пальцев.

– Сначала я подумала, что, возможно, это из-за урны, ну, вы понимаете, все-таки урна связана со смертью, но потом поняла, что дело не в этом. Марселлу и Натаниэля не кремировали, их похоронили. – От ее будничного тона у меня по коже пробежали мурашки. Ну, вы понимаете, урна связана со смертью. Как может та, которая лишилась двоих детей, говорить так бесстрастно?

– В любом случае, что я могла с этим сделать? – продолжает Рейчел, не догадываясь о моих мыслях. – Я же не могла без резонных оснований просить другой номер, да их и не было, этих оснований. Пока я не открыла в ванной краны и из них не вылилось ни капли воды. Воды не было. Я так обрадовалась, что разрыдалась от счастья и бросилась к телефону – у меня появился законный повод. Им придется переселить меня в другой номер. Самое смешное, мне было наплевать, что в кранах нет воды. Чтобы умыться и почистить зубы, можно было воспользоваться бутылкой воды из мини-бара. Мне просто хотелось поскорее уйти от этих проклятых занавесок.

Рейчел смотрит на меня со слабой улыбкой.

– Занавески в новом номере оказались чуть лучше. Они тоже были слишком короткими, но, по крайней мере, с оборками, да и материя была плотнее. Но…

Она закрывает глаза. Я жду, когда она скажет мне, что в новом номере оказалось нечто еще более отталкивающее – например, кучка состриженных ногтей, которые предыдущий постоялец оставил на прикроватном столике. От этой мысли к горлу подкатывает тошнота. Я пытаюсь стереть из памяти эту картину. Присяжные не придадут значения твердым желтым обрезкам ногтей, состриженных с пальцев ног.

– Там на стене тоже висела картина с изображением урны, на той же стене, что и в предыдущем номере, как раз напротив кровати.

По ее испуганному лицу и дрожащему голосу можно подумать, что она вспоминает картину кровавой резни. Возможно, так и есть. Я ловлю себя на том, что затаила дыхание.

Какое-то время Рейчел молчит, а потом добавляет:

– Ну, не та самая картина, а ее точная копия. Не иначе как они повесили по картине в каждом номере… клоны, выдающие себя за искусство. Жуткое, штампованное… дерьмо!

Вот как? И в этом все дело?

– Меня от них тошнило, в буквальном смысле. Я собрала вещи и пулей вылетела оттуда, абсолютно не зная, куда мне податься. На улице я остановила такси и услышала, как называю водителю адрес в Ноттинг-Хилле.

– Вы поехали к вашему бывшему мужу? Почему не сюда, в Марчингтон-хаус?

– Да, к Ангусу. – Она смотрит куда-то в пространство. – Я сказала ему, что не могу оставаться в отеле, но не объяснила почему. Он бы не понял, скажи я ему о том, что нет никакой разницы между номером отеля и камерой в Геддам-Холле.

– Но… вы же разошлись. Он, наверное, считал, что…

– Что я убила наших детей. Да, он так считал.

– Тогда зачем вы поехали к нему? И почему он впустил вас к себе? Он ведь впустил вас?

Рейчел утвердительно кивает. Увидев, как она приближается ко мне, я напрягаюсь, но Хайнс лишь садится на дальнем краю софы, оставляя между нами почтительное расстояние.

– Я могла бы сказать вам почему, – говорит она. – Почему я повела себя так, и почему Ангус повел себя так. Но вне контекста это не имело бы смысла. Мне хотелось бы рассказать вам всю историю с самого начала, то, что я никому никогда не рассказывала. Правду.

Я не хочу это слышать.

– Можете снимать ваш фильм, – говорит она, и в ее голосе слышится прилив энергии; я не понимаю, разрешает она мне это или приказывает. – Не о Хелен Ярдли или Саре Джаггард – обо мне. Обо мне, Ангусе, Марселле и Натаниэле. Пусть это будет история того, что случилось с нашей семьей. Это мое единственное условие, Флисс. Я не хочу делить два или три часа, или сколько там потребуется, с кем-то еще, сколь достойным уважения не было бы их дело. Извините, если это звучит эгоистично…

– Но почему я? – растерянно спрашиваю я.

– Потому что вы не знаете, что думать обо мне. Я поняла это по вашему голосу, когда в первый раз говорила с вами, – в нем слышалось недоверие, сомнение. Мне нужно ваше сомнение – оно вынудит вас слушать меня, причем внимательно; вы же хотите узнать правду, не так ли? Едва ли кто умеет слушать. Лори Натрасс точно не умеет. Вы же будете объективны. В своем фильме вы не станете изображать меня ни беспомощной жертвой обстоятельств, ни убийцей, потому что я ни то ни другое. Вы покажете людям меня такой, какая я есть, покажете Ангуса таким, как он есть, покажете, как сильно мы оба любили Марселлу и Натаниэля.

Я встаю. Мне омерзительна решимость в ее пылающем взгляде. Я должна уйти отсюда прежде, чем она сделает за меня выбор.

– Извините, – твердо отвечаю я. – Я – не тот человек, что вам нужен.

– Нет, тот.

– Вы ошибаетесь. Вы бы так не считали, если б знали, кто мой отец. – Черт, я сказала это. Сказанного не вернешь. – Ладно, проехали, – бормочу я, чувствуя, что снова разревусь. Вот почему я расстроилась – из-за отца, а не из-за Лори. Лори здесь ни при чем, и потому это звучит не так жалко. Трагическая смерть отца – лучшая причина для слез, чем безответная любовь к законченному мерзавцу.

– Я пойду, – говорю я. – Мне не следовало сюда приходить. – Я хватаю сумочку, как будто действительно собралась уходить. И остаюсь там, где стояла.

– Мне неважно, кто ваш отец, – говорит Рейчел. – Даже будь он первым из присяжных, кто признал мою вину, или судьей, назначившим мне два пожизненных заключения… Впрочем, я сомневаюсь, что судья Элизабет Гейлоу – ваш отец, – улыбается она. – Как его имя?

– Он умер, – отвечаю я и снова сажусь. Я не могу говорить о своем отце стоя. Впрочем, я ни разу не пробовала. Я никогда не говорила о нем даже с мамой. Глупо, правда? – Он совершил самоубийство три года назад. Его звали Мелвин Бенсон. Возможно, вы не слышали о нем. – Хотя он слышал о вас. – Он возглавлял организацию «Охрана детства от…»

– Джейси Херридж.

Услышав это имя, я невольно вздрагиваю, хотя и понимаю, что это смешно. Джейси Херридж не убивала моего отца. Ей было всего полтора года от роду.

Я чувствую себя так, будто угодила в ловушку, будто она разверзлась передо мной и тотчас захлопнулась. После стольких лет моего глухого молчания зачем мне рассказывать об этом, и кому? Рейчел Хайнс?

– Ваш отец – тот самый опозоренный социальный работник, который покончил с собой?

Я киваю.

– Я помню, что в тюрьме ходили разговоры о нем. Я по возможности избегала новостей и газет, но многим женщинам требовались все новые и новые истории человеческих страданий – это позволяло им отвлечься от собственных.

Я глотаю подкатившийся к горлу ком. Мысль о том, что отцовские страдания служили поводом для зубоскальства озверевших заключенных, ранит в самое сердце. Мне наплевать, пусть меня считают предвзятой. Но если они радовались несчастьям моего отца, то я вправе считать их сбродом, которому за решеткой самое место. Таким образом, мы квиты.

– Флисс? Расскажите мне!

У меня странное ощущение – как будто в глубине души я всегда знала, что так и будет, что Рейчел Хайнс – именно та, кому я захочу все рассказать.

Я с каменным лицом излагаю факты. В первый год ее жизни Джейси Херридж привозили в больницу двадцать один раз. По словам родителей, все травмы имели случайный характер – синяки, порезы, отеки, ожоги. Когда ей был год и два месяца, мать привезла ее в хирургию с переломами обеих рук. При этом мамаша заявила, что малышка якобы вывалилась из коляски и упала на бетонированную детскую площадку. Врач, знавший историю болезней девочки, отказался поверить этому объяснению и сообщил в социальную службу. По идее, это надо было сделать несколько месяцев назад, укорял он себя, вместо того чтобы распивать чаи с родителями Джейси и выслушивать их ложь. Когда он бывал у них в доме, и мать, и отец в оба голоса заверяли его, что берегут дочь как зеницу ока, демонстративно целовали и тискали малышку и не отпускали с рук.

В последующие четыре месяца социальный работник, назначенная курировать дело Джесси, пыталась вырвать ее у родителей. Полиция и врачи, которые были в курсе этого дела, были на ее стороне, но юридический отдел счел, что доказательств жестокого обращения с девочкой недостаточно, а значит, изъять ее из семьи никак нельзя. Со стороны начинающего юриста органов опеки это была катастрофическая ошибка. Ему следовало знать, что в семейные суды не требуют неопровержимых доказательств, если в их распоряжении имеются тревожные сигналы. Требовалось всего ничего: чтобы судья семейного суда решил, что, исходя из имеющихся фактов, для Джейси безопаснее находиться на попечении местных властей, чем в родительском доме. Учитывая же количество и серьезность травм, так оно и было бы, дойди дело до суда.

Как омбудсмен мой отец должен был обратить внимание на эту ошибку, но он этого не сделал. Он был завален работой, буквально погребен под кипами бумаг, которые громоздились на его рабочем столе, и потому валился с ног от усталости. Когда он прочитал слова «начинать действия по опеке нет достаточных оснований», а под ними – подпись юриста, он не стал больше ничего предпринимать. Ему и в голову не пришло бы забрать ребенка у родителей без решения суда, как не могло ему прийти в голову, что юрист, работающий в системе опеки, может быть столь некомпетентен, чтобы спутать уголовные и гражданские стандарты доказательств.

В результате его доверия и идиотизма юриста Джейси осталась у родителей, которые в конечном итоге убили ее в августе 2005 года, когда ей было всего год и восемь месяцев. Отец признался, что забил ее до смерти, и был приговорен к пожизненному заключению. Мать так и не предстала перед судом, так как не удалось доказать ее причастность к избиению дочери.

Мой отец подал в отставку. То же самое сделал и врач Джейси. Юрист отказался последовать их примеру и в конечном итоге был уволен. Их имен теперь никто не помнит, а вот имя Джейси Херридж у всех на слуху. И лишь немногие скажут вам, что родителей несчастной малышки звали Дэниел Херридж и Оскар Келли.

Мой отец так и не простил себя. В 2006 году, за неделю до годовщины смерти Джейси, он принял тридцать таблеток снотворного, запил их бутылкой виски и заснул. И больше не проснулся. По всей видимости, он все спланировал заранее. А чтобы мать случайно не разгадала его замысел и не помешала ему, он уговорил ее провести уик-энд у своей сестры.

Я могла бы поведать Рейчел Хайнс много больше. Например, как я провела последний год жизни отца, обманывая его, делая вид, будто я не виню его за роковой промах, хотя голос в моей голове беспрестанно вопил: почему ты не проверил? Почему ты принял на веру чьи-то слова, когда на кону стояла человеческая жизнь? Почему ты оказался таким кретином?

Мне всегда хотелось узнать, притворялась ли мама, так же как и я, или же искренне верила в то, что повторяла раз за разом: мол, это не вина отца, и никто не смеет его ни в чем обвинять? Но как она могла в это верить?

Я кое-как заставляю себя вернуться в настоящее. Мне нужно закончить с объяснениями и как можно быстрее убраться отсюда.

– Чего вы не знаете – а вы не можете этого знать, – так это того, что незадолго до того, как покончить с собой, он разговаривал со мной о вас.

– Ваш отец разговаривал с вами обо мне?

– Не только о вас, обо всех троих. Хелен Ярдли, Саре Джаггард…

– О нас троих. – Рейчел улыбается, как будто я сказала что-то забавное. Затем улыбка исчезает, и ее лицо становится серьезным. – Мне наплевать на Хелен Ярдли и Сару Джаггард, – говорит она. – Что ваш отец говорил обо мне?

Я ощущаю себя садисткой, однако не могу отказать себе в удовольствии ответить на ее вопрос, раз уж все зашло так далеко.

– Однажды мы на целый день отправились за город, я, мама и отец. Мама часто устраивала такие поездки, чтобы взбодрить его после смерти Джейси. То, что толку от них не было никакого и отец все так же пребывал в подавленном состоянии, нас не обескураживало. Мы не оставляли попыток. Как-то зашли в ресторан перекусить. Мы с мамой беспечно болтали, как будто все в порядке. Отец читал газету. Там была статья про вас, о вашем деле. Кажется, там что-то говорилось про апелляцию – мол, вы собирались ее подать. Вроде бы так, точно не помню.

Наверное, ее написал Лори.

Отбросив газету, отец сказал: «Если Рейчел Хайнс подаст апелляцию и ее удовлетворят, то не будет никакой надежды».

Ее губы подрагивают. Но в остальном никакой другой реакции.

– Его трясло. До этого он ни разу не произнес вашего имени. Мы с мамой не знали, что сказать. Воцарилось напряженное молчание. Мы обе знали… – Я умолкаю. Я не знаю, как это выразить, чтобы не показаться чудовищем.

– Вы знали, что если он думает обо мне, то думает и о мертвых детях.

– Да.

– И это была опасная тема для его раздумий.

– Он сказал: «Если Рейчел Хайнс выпустят из тюрьмы, то ни одного родителя, убившего своего ребенка, в этой стране больше никогда не осудят. Все работающие в системе опеки могут собирать вещички и отправляться домой. Подобно Джейси Херридж, дети будут погибать и дальше, и никто не сможет положить этому конец». Его взгляд горел… яростью, как будто он узрел страшное будущее и…

И он предпочел уйти из жизни. Я не могу заставить себя произнести это вслух. Я убеждена – я всегда была в этом убеждена, – что отец покончил с собой потому, что не хотел жить, если Рейчел Хайнс окажется на свободе.

– Он был по-своему прав, – тихо говорит она. – Если все матери, осужденные за смерть своих детей, подадут апелляцию и выиграют суд, то идея ясна: матери не убивают своих детей и не способны на убийство. А это – мы знаем – не соответствует истине.

– Он начал кричать. – Я снова плачу, но теперь мне все равно. – «Они все вдруг стали невиновными – Ярдли, Джаггард, Хайнс! Всех их судили, двое получили сроки, но теперь все они невиновны! Как такое может быть?» Он кричал на нас с мамой, как будто это была наша вина.

У мамы не выдержали нервы, и она выбежала из ресторана. Я сказала: «Папа, никто не говорит, что Рейчел Хайнс невиновна. Оттуда в тебе такая уверенность, что она собирается подавать апелляцию? И даже если подаст ее, вовсе не обязательно, что она добьется своего».

– Он был прав. – Рейчел встает и бесцельно начинает ходить по кухне. Она наверняка возненавидела бы мою кухню – та слишком мала, чтобы расхаживать по ней туда-сюда. Ей от одного ее вида точно сделалось бы дурно. – Мое дело внесло изменения в закон. Как и ваш отец, трое судей, заслушавших мою апелляцию, не видели во мне личность. Для них я была обвиняемая номер три, после Ярдли и Джаггард. Все валили нас в одну кучу – три детоубийцы, – говорит она и хмурит брови… – Не знаю, почему из нас сделали знаменитостей. В тюрьмах сидит немало женщин, осужденных за убийство детей, своих собственных и чужих.

Я думаю о статье Лори. Хелен Ярдли, Лорна Кист, Джоанна Бью, Сара Джаггард, Дорна Ллуэллин… И этот список далеко не полон.

– Удовлетворил бы суд мою апелляцию, не установи Хелен Ярдли прецедент? Она первой привлекла внимание Лори Натрасса. Именно ее случай заставил Лори усомниться в профессионализме Джудит Даффи, благодаря чему мне разрешили подать апелляцию. – Она поворачивает ко мне разгневанное лицо. – Я тут ни при чем. Все дело в Хелен Ярдли, Лори Натрассе и СНРО. Это они раздули скандал. Конкретные случаи их не интересовали – ни Сары Джаггард, ни мой. Для них мы были марионетки, участницы скандального шоу национальных масштабов, жертвы злокозненной докторши, которая хотела, чтобы мы всегда оставались за решеткой. Ее мотив? Свирепая злоба. Мы ведь знаем, что некоторые врачи – изверги. Согласитесь, обыватель обожает смаковать такие истории, а Лори Натрасс – мастер их сочинять. Неудивительно, что обвинение дало задний ход, избавив меня от повторного суда.

– Потому что Лори не видит за лесом деревьев.

– Что? Как вы сказали? – Она смотри на меня сверху вниз.

– Моя начальница, Майя, она так выразилась о нем. Она думала, что вы извратили пословицу; вы же имели в виду именно то, что сказали, не так ли? То, что для Лори вы – очередная несправедливо осужденная жертва, а вовсе не личность. Поэтому вы и хотите, чтобы фильм был бы посвящен только вам одной, а не Хелен Ярдли или Саре Джаггард.

Рейчел опускается на колени рядом со мной.

– Не советую вам недооценивать разницу между вещами, Флисс: ваша квартирка в облупленном доме в Килберне и этот особняк. Прекрасные картины и бездушная репродукция с урной. Люди, не видящие дальше собственного носа, и те, кто видит картину целиком. – Хайнс снова щиплет себя за шею, и ее кожа краснеет. Она поворачивается ко мне лицом и в упор на меня смотрит. – Я вижу всю картину целиком. Думаю, что и вы тоже.

– Есть и другая причина, – говорю я, чувствуя, как учащается мой пульс, предостерегая меня от продолжения нашего разговора. Круто. Раз уж я подумала об этом, неплохо пронаблюдать ее реакцию. – Есть и другая причина, почему вы не хотите быть в одном фильме с Хелен Ярдли и Сарой Джаггард. Вы считаете, что они обе виновны.

– Вы ошибаетесь. Я так не думаю. Во всяком случае, ни об одной из них.

Когда она заговаривает снова, в ее голосе слышится волнение.

– Вы не правы в отношении меня. Я же права в отношении вас, но вы считаете, что это самое главное. Если раньше я не была уверена, то теперь я убеждена. Я точно знаю: именно вы, Флисс, и никто другой, должны заниматься этим фильмом. Нужно рассказать эту историю, причем рассказать сейчас, прежде чем… – Она замолкает и качает головой.

– Вы сказали, что ваше дело изменило закон, – говорю я, пытаясь придать моим словам деловитость. – Что вы имеете в виду?

Она хмыкает и потирает кончик носа.

– По моей апелляции судьи вынесли решение и во избежание двусмысленностей его толкования записали в своих итоговых комментариях, что если дело основывается исключительно на спорных медицинских свидетельствах, его нельзя передавать в уголовный суд. Это означает, что отныне невозможно осудить мать, которая, дождавшись, когда останется наедине с ребенком, душит его, например, подушкой. В таких случаях невозможно собрать непротиворечивые улики. Жертва не оказывает сопротивления, поскольку это ребенок и нет никаких свидетелей. Согласитесь, было бы глупо совершать убийство на глазах у других людей.

Если только не быть доведенной до отчаяния, думаю я. Причем настолько, что тебе все равно, видит тебя кто-то или нет.

– Ваш отец попал в самую точку. Своим решением мои судьи облегчили жизнь матерям-детоубийцам. Им стало легче избежать наказания. Не только матерям, но и отцам, приходящим няням и многим другим. Ваш отец прозорливо предугадал все это. А я – нет. Я ни за что не стала бы подавать апелляцию, знай я, к чему это приведет. Я уже и так потеряла все. Какая разница, в тюрьме я или на свободе.

– Если вы невиновны…

– Так оно и есть.

– Тогда вы заслуживаете свободы.

– Вы продолжите работу над фильмом?

– Я не знаю, смогу ли. – Я слышу в своем голосе панические нотки и презираю себя. Не предам ли я отца, если пойду на поводу у Рейчел? А если откажусь снимать фильм? Не предам ли я нечто более важное?

– Ваш отец мертв, Флисс. Я – жива.

Я ей ничем не обязана. Вслух я этого не говорю, в этом нет необходимости. Это очевидно.

– Я возвращаюсь к Ангусу, – тихо говорит Рейчел. – Я не могу вечно прятаться здесь, никому не сообщая, где нахожусь. Мне нужно начать жить снова. Что бы ни произошло с нами в нашей прошлой жизни, Ангус любит меня.

– Он хочет, чтобы вы вернулись?

– Думаю, да, но даже если не хочет, он захочет, когда я… – Она не договаривает фразу.

– Что? – спрашиваю я. – Когда вы что?

– Когда я скажу ему, что беременна, – отвечает Рейчел и отводит глаза.

* * *

«Дейли телеграф»,

Суббота 10 октября 2009 года

ВАЖНАЯ НОВОСТЬ В ДЕЛЕ ОБ УБИЙСТВЕ ХЕЛЕН ЯРДЛИ

Полицейские, расследующие убийство Хелен Ярдли, застреленной в понедельник у себя дома в Спиллинге, подтвердили новую подробность этого дела. На рисунке полицейского художника, помещенном ниже, изображен человек, которого уголовная полиция графства хотела бы срочно допросить в связи с недавним нападением на Сару Джаггард, парикмахера из Вулверхэмптона, оправданную по обвинению в убийстве в июле 2005 года шестимесячной Беатрис Фернис.

На миссис Джаггард напали, угрожая ножом, в оживленном торговом районе Вулверхэмптона в понедельник 28 сентября. Сержант Сэм Комботекра из уголовной полиции Калвер-Вэлли рассказал: «Мы полагаем, что человек, совершивший нападение на миссис Джаггард, возможно, убил миссис Ярдли. Есть улики, позволяющие связать вместе эти два преступления».

Хелен Ярдли девять лет провела в заключении по обвинению в убийстве двоих своих детей, однако была оправдана после поданной ею в феврале 2005 года апелляции. После смерти миссис Ярдли в ее кармане была найдена карточка с шестнадцатью цифрами, которые мы воспроизводим ниже. Точно такую же карточку нападавший оставил в кармане миссис Джаггард.

Сержант Комботекра просит всех, кто узнает человека на рисунке, связаться с ним или с кем-то из его следственной группы. Он сказал: «Мы можем гарантировать полную конфиденциальность, так что нет никаких оснований опасаться, заявляя в полицию. Тем не менее мы считаем, что этот человек опасен и к нему ни при каких обстоятельствах нельзя приближаться. Наша первейшая и неотложная задача – найти его». Сержант Комботекра также обратился к тем, кто может располагать информацией о шестнадцати цифрах на карточке. «Они наверняка что-то для кого-то могут означать. Если этот человек – вы, срочно свяжитесь с уголовной полицией Калвер-Вэлли».

В отчет на просьбу прокомментировать мотивы этих преступлений сержант Комботекра сказал следующее: «И миссис Ярдли, и миссис Джаггард были обвинены в ужасных преступлениях и признаны – правда, лишь после вопиющей судебной ошибки, допущенной в отношении миссис Ярдли, – невиновными. Мы обязаны рассмотреть вероятность того, что преступником движет желание покарать обеих женщин, основанное на его ошибочной вере в их виновность».

2 1 4 9

7 8 0 3

4 0 9 8

0 6 2 0

Глава 12

Суббота, 10 октября 2009 года

– Понятия не имею, те это цифры или другие. – Тэмсин Уоддингтон придвинула стул ближе и перегнулась через кухонный столик, отделявший ее от детектива Колина Селлерса. Он чувствовал запах ее волос или того, чем она их побрызгала. В ее квартире стоял этот же запах. Его так и подмывало схватить ее за длинные волосы, забранные в «конский хвост», чтобы убедиться, такие ли они шелковистые на ощупь, какими кажутся. – Я даже не знаю, было ли их точно шестнадцать. Помню лишь, что на карточке стояли какие-то цифры. Столбиками и рядами. Может, шестнадцать, двенадцать или двадцать…

– Однако вы уверены в том, что второго сентября видели карточку на столе мистера Натрасса, – сказал Селлерс. – Это вы знаете точно, хотя с тех пор прошло больше месяца. Но как вы можете?..

– Второе сентября – день рождения моего бойфренда. Я зависала в кабинете Натрасса, хотела набраться мужества, чтобы попросить разрешения уйти пораньше домой.

– Мне казалось, вы сказали, что он не ваш начальник. – Селлерс подавил вздох. Черт, и почему только у всех красотулек есть приятели? Селлерс искренне верил, что, будь у него такая возможность, он дал бы им сто очков вперед. То, что он лично не знал этих бойфрендов, никак не влияло на силу его убежденности. Как и любой человек, у которого есть мечта, Селлерс испытывал разочарование всякий раз, когда ему мешали делать то, что ему было определено судьбой.

– Вообще-то он не был моим начальником в полном смысле этого слова. Я являлась его помощницей-референтом.

– В работе над фильмом об убийстве детей?

– Именно. – Она придвинулась еще ближе, пытаясь заглянуть в записи в блокноте у Селлерса. Любопытная тёлка. Если высунуть сейчас язык, можно коснуться ее волос. – Сам Лори, похоже, никогда не торопился уйти домой, и я стеснялась признаться, что я не такая, как он, – пояснила Тэмсин. – Стеснялась сказать, что у меня есть планы, не имеющие отношения к борьбе с несправедливостью, планы, которые Лори счел бы ничтожными. Я, как идиотка, крутилась вокруг его стола и случайно увидела карточку, лежавшую рядом с его мобильником. И спросила его, что это такое; ведь задать вопрос о карточке было легче, чем попросить то, что мне действительно было нужно.

– Это крайне важно, мисс Уоддингтон, так что будьте по возможности точны. – «Могу я поиграть твоими волосами, пока ты будешь отсасывать у меня?» – Что вы сказали мистеру Натрассу о карточке и что он вам ответил?

На какой-то миг Селлерс испугался, что задал тот, непристойный вопрос, однако затем решил, что вряд ли. Тёлочка не вылетела пулей из комнаты и вообще отнюдь не выглядела оскорбленной.

– Я взяла ее в руки. Он этого, похоже, даже не заметил. Я спросила: «Что это?» В ответ он только рявкнул.

– Рявкнул? – Нет, это какое-то издевательство. Неужели нельзя употреблять более нейтральные слова?

– Лори рявкает постоянно, когда знает, что ответ необходим, но он не слышал, о чем вы его спросили. Это срабатывает в отношении многих, но от меня не так легко отделаться. Я помахала карточкой у него перед носом и повторила свой вопрос. Лори, что вполне в его духе, поморгал, как крот, вылезший из норы на белый свет, и сказал: «Что это за хреновина? Это ты мне ее прислала? Что означают эти цифры?» Я ответила ему, что понятия не имею. Тогда он выхватил карточку у меня из рук, разорвал на клочки и бросил на пол. После чего вернулся к своей работе.

– Вы видели, как он ее разорвал?

– Да. По меньшей мере на восемь частей, которые я подобрала с пола и бросила в мусорную корзину. Не знаю, зачем я это сделала. Лори даже не заметил этого и не поблагодарил меня. Когда же я, наконец, собралась с духом и попросила у него разрешения уйти пораньше, он сказал: «Нет, нельзя, черт побери». Знай я, что эти цифры так важны, я бы… – Тэмсин не договорила, как будто досадуя на саму себя. – Мне смутно помнится, будто первой цифрой была двойка, но утверждать не берусь. Я вообще не стала брать это дело в голову, пока ко мне на следующий вечер не заявилась Флисс, буквально захлебываясь от волнения. По ее словам, она получила такую же карточку. После чего завела разговор о каком-то загадочном преследователе, который, возможно, хочет, а может, и нет, убить ее.

– Мистер Натрасс не говорил о том, куда пришла открытка – к нему домой или на работу?

– Нет, не сказал, но я предполагаю, что она пришла на работу. Вряд ли он стал бы приносить ее из дома на работу. Похоже, она его нисколько не заинтересовала. Карточка и карточка, какое ему до нее дело…

– Вы в этом уверены? – уточнил Селлерс. – Он мог разозлиться и потому разорвал ее на клочки.

– Если и разозлился, то лишь потому, что потратил время на ерунду, только и всего. Честное слово, я ведь знаю Лори. Поэтому и не удивилась, когда Флисс рассказала мне, что он даже не заикнулся про то, что получил такую же карточку, когда она показала ему свою. Лори не тратит слов на то, что он считает для себя не важным.

И все же, подумал Селлерс, странно, что Натрасс не сообщил Флисс Бенсон о карточке. Для него было бы самым естественным делом сказать: «Странно – пару-тройку недель назад кто-то прислал мне точно такую же карточку». Зачем молчать, если только не он сам послал Бенсон эти самые шестнадцать цифр, вторую карточку, после того как порвал первую, чтобы сбить с толку Тэмсин, направив ее по ложному следу?

По какому следу, придурок? Второго сентября Хелен Ярдли была еще жива. Натрасс не мог быть ее убийцей, у него есть алиби, да и не похож он на того типа, который напал на Сару Джаггард.

У всех, черт возьми, есть алиби. Джудит Даффи, хотя по-прежнему отказывается общаться с полицией, оставила голосовое сообщение Сэму Комботекре, подробно рассказав о том, где была в понедельник. Утро она провела со своими адвокатами, а днем пообедала в ресторане вместе с Рейчел Хайнс. Селлерс еще не успел это проверить, но, похоже, в проверке не было необходимости – три официанта подтвердили, что обе женщины пришли в ресторан в час дня и ушли оттуда лишь в пять вечера.

Обе дочери Даффи и их мужья – Имоджен и Спенсер, Антония и Джордж – отдыхали на Мальдивах. Они уехали из Англии до того, как на Сару Джаггард с ножом напал неизвестный тип, и вернулись в среду, два дня спустя после убийства Хелен Ярдли. Селлерс вчера допросил всех четверых. Разговор этот порядком подгадил ему настроение – по крайней мере, начисто отбил аппетит. Как правило, он старался не принимать работу слишком близко к сердцу, но, черт побери, в этот раз ему было противно выслушивать их заявления, что им-де наплевать, увидят они снова Джудит Даффи или нет.

– У нее нет сердца, – заявила Имоджен. – Она разрушила жизнь невиновных женщин, и все ради собственной карьеры. Пасть ниже этого просто невозможно.

Антония была не столь категорична в суждениях.

– Я больше не смогу относиться к маме по-прежнему, – сказала она. – Я так сердита на нее, что в данный момент не желаю даже говорить с ней. Может, когда-нибудь позже…

Оба зятя недвусмысленно дали понять, что стесняются тещи. Один даже договорился до того, что, знай он, что произойдет, он бы дважды подумал, стоит ли ему жениться на ее дочери.

– Мои дети постоянно спрашивают меня, почему их одноклассники смеются над ними и говорят, что про их бабушку пишут во всех газетах, – сердито заявил он. – Им всего восемь и шесть, и они ничего не понимают. Что я должен им отвечать?

Селлерс не смог удержаться от вопроса о том – хотя это и не имело прямого отношения к расследованию, – насколько здоровыми были отношения Даффи с дочерьми и зятьями до того, как Лори Натрасс открыл глаза общественности на ее профессиональную непорядочность.

– Обычные были отношения, – с сомнением в голосе произнесла Имоджен. – До того, как начался этот кошмар, мы были нормальной семьей.

Селлерс не смел даже в мыслях допустить, что когда-нибудь его собственные дети скажут о нем, что он-де бессердечный, или не пожелают даже разговаривать с ним. Неужели Стейси, если он уйдет от них, настроит Харрисона и Бетани против него?

Сьюки – женщина, с которой он почти десять лет тайком встречался за спиной Стейси, – считала, что так и будет. Она вечно твердила это, и в конце концов он ей поверил. Она говорила о Стейси так, будто знала ее лучше, чем он, хотя они никогда не встречались.

Впрочем, Сьюки не требовала, чтобы он перебрался к ней. Ей хватило одного раза, и больше не хотелось. «Так ты не потеряешь ни меня, ни своих детей», – говорила она. От Сьюки Селлерс устал не меньше, чем от Стейси. В обмен за ночку с Тэмсин Уоддингтон он бы послал обеих куда подальше. Да что там, даже за один час…

– Вы слышали, что я сказала?

– Простите.

– Я понимаю, вы мужчина, но не могли бы вы слушать, что я вам говорю?

Селлерс рискнул улыбнуться.

– Из вас вышел бы хороший следователь, – грубо польстил он.

– В нежелании Лори Натрасса нормально общаться нет ничего подозрительного, – заявила Тэмсин. – Скажи он Флисс: «Как интересно, я получил точно такую же карточку с такими же шестнадцатью цифрами, только несколько недель назад», – вот это, да, было бы подозрительно. Однажды он спросил у меня: «Где кофе, который я просил принести мне?» через три секунды после того, как я подала ему кружку. Я указала на кружку в его правой руке. И тогда он сказал: «Так это ты принесла?» С этими словами он выронил кружку, и мне пришлось снова готовить ему кофе.

Селлерса это не убедило. Натрасс умолчал о полученной им карточке с шестнадцатью цифрами и в разговоре с Флисс Бенсон, и с Уотерхаусом по телефону. Он наверняка уже знал, что карточка важна, раз о ней его спросил полицейский. Уотерхаус поинтересовался у него, не получал ли он в последнее время необычных писем, простых или по электронной почте. Натрасс ушел от ответа на этот вопрос. Он описал карточку, полученную Флисс Бенсон, но ни слова не сказал о той, которую получил сам. Разве так ведет себя невиновный человек?

– Мне тревожно за Флисс. – Надменный тон Тэмсин предполагал, что Селлерс должен разделять ее тревогу. – Сегодня утром я прочла в газете… Как вы думаете, почему я позвонила в полицию? Я в курсе, что такая же карточка, как и те, что получили по почте Лори и Флисс, была обнаружена на теле убитой Хелен Ярдли. Я также знаю, что на Сару Джаггард напали и нападавший, прежде чем скрыться, сунул ей в карман точно такую же. Хотя, по-моему, это полная бессмыслица.

Тэмсин нахмурила лоб.

– Что именно?

– Хелен Ярдли и Сара Джаггард. Сначала преступник напал на них, а затем оставил карточку. Флисс и Лори получили свои карточки по почте, но на них никто не нападал. Может, этот тип и не собирается на них нападать, ведь в противном случае он давно бы это сделал, не так ли?

Именно поэтому суперинтендант Бэрроу и не дает «добро» на их охрану. Это обстоятельство – и его личная неприязнь к Снеговику.

– Флисс не в лучшей форме, – сказала Тэмсин. – Думаю, она напугана, хотя и настаивает, что это не так. Я же почти уверена, что она что-то недоговаривает, и это как-то связано с карточкой. С цифрами. Сегодня утром она куда-то скрылась, не сказав ни мне, ни Джо ни слова о том, куда собралась. Я понятия не имею, где она сейчас находится. И…

– И? – подсказал Селлерс.

– Она пообещала детективу, который с ней разговаривал, прекратить работу над фильмом. Но она не послушалась. Ну вот, похоже, я ее выдала, – не без гордости заявила Тэмсин. – Ради ее же собственной безопасности я готова стать доносчицей. Вчера она встречалась с Рейчел Хайнс.

– Где?

– В доме ее родителей, я думаю.

– Родителей мисс Бенсон?

– Нет, родителей Рейчел.

Селлерс закусил нижнюю губу. Дело дрянь. Уотерхаус наверняка разъярится.

– Вы правильно сделали, рассказав мне, – улыбнулся он. Тэмсин улыбнулась в ответ.

Ну ладно, подруга, вытрись, вон твое такси. Сейчас четыре утра, красотка, заплатишь за себя сама…

Черт! Голос вернулся. Последнее время Селлерсу было все труднее выбросить из головы сказанные Гиббсом слова, особенно когда рядом с ним была женщина или женщины. Понятное дело, что уверенности в своих силах это не прибавляло. Он слышал это в прошлую субботу, до того как выставил себя на посмешище. Честно говоря, он нисколько бы не удивился, если б Гиббс был рядом с ним и шептал ему на ухо. Селлерс мог поклясться, что слышал его голос как наяву. Должно быть, тот хлебнул лишнего, так как его нигде не было видно. Слава богу. Ведь в тот вечер Селлерс напился в хлам – еще бы, намешал виски с темным пивом – и, возвращаясь домой из паба, попытался снять какую-то тёлочку, которую заметил в окне ресторана. Он вошел внутрь и, не обращая внимания на ее спутников, молодого человека и супружескую пару средних лет, сделал ей предложение. Как оказалось, вместе со своим молодым человеком и родителями она отмечала день рождения – ей исполнился двадцать один год. Она несколько раз сказала ему, но его это не остановило. Он продолжал настаивать на том, чтобы она отправилась вместе с ним в соседний отель. В конце концов, метрдотель и официант выволокли его на улицу и, посоветовав больше не возвращаться, захлопнули дверь у него перед носом. Если задуматься, ему бы наверняка повезло больше, сделай он такое предложение ее матери.

– Если мистер Натрасс или мисс Бенсон свяжутся с вами…

– Вы будете искать Флисс? – спросила Тэмсин. – Если в ближайшее время она не объявится, я свихнусь, переживая за нее. Твикенхэм, вот откуда нужно начинать поиски.

– Почему оттуда?

– Там вроде как живут родители Рейчел Хайнс. Я почти уверена, что сегодня Флисс поехала именно туда.

Селлерс записал в своей записной книжке: «Рейчел Хайнс – родители – Твикенхэм».

– Она следующая, не так ли? – спросила Тэмсин.

– Простите?

– Первой была Сара Джаггард. Ее чуть не зарезали. Потом застрелили Хелен Ярдли. Рей Хайнс – номер третий, верно? Она должна стать следующей жертвой.

* * *

Никогда еще я не была так счастлива, подумала сержант Чарли Зейлер. Все утро она пребывала в состоянии удивительной радости. Увы, Чарли была дома одна, а блаженство – как она лишь недавно открыла для себя, ибо раньше ни разу не испытывала ничего подобного – еще сильнее пульсирует в венах, еще ярче светится под кожей, когда рядом другие люди.

Вот почему Чарли была готова обнять Сэма Комботекру за шею и осыпать его поцелуями – разумеется, платоническими, – когда тот пришел, чтобы проводить ее в кабинет Пруста. Вот почему сейчас, шагая рядом с Сэмом по коридору и выслушивая на ходу его извинения и заверения в невиновности, Чарли ощущала, как счастье подбирается к своему пику. Рядом с ней ее лучший друг, ей хорошо, сегодня прекрасный день, можно поболтать и в полную грудь надышаться воздухом. И подумаешь, что ее оторвали от работы и каким там образом это было сделано. В данный момент самое главное – клочок бумаги в ее кармане.

Она не собиралась никому ничего рассказывать, кроме сестры – в конце концов, это сугубо личное дело, – но пока она все еще ждала, когда Лив ей перезвонит, и вот теперь они с Сэмом идут рядом…

Нет, идет она. Он шагал впереди, каждые несколько секунд оглядываясь на нее через плечо, как будто опасался, что Снеговик превратит его в лед, если он будет засматриваться на Чарли слишком долго.

Кому какое дело? И кому дело до того, чего хочет Пруст? Пусть подождет, пусть всё подождет, кроме потребности дать выход тому, что клокочет у нее внутри. Она бы предпочла рассказать жене Сэма, Кейт – та была бы идеальной кандидатурой, лучше даже, чем Лив, – но Кейт сейчас здесь нет.

– Саймон этим утром оставил мне признание в любви, – наконец не удержалась она.

Сэм тотчас замер на месте и обернулся.

– Что?

Он ушел слишком далеко вперед. В коридорах старой части здания, в котором располагался полицейский участок, было почти невозможно что-то услышать – мешали вечные звуки текущей воды. Видимо, что-то было не в порядке с трубами. По словам Саймона, те гудели так же, как в дни его детства – когда-то здесь располагался местный бассейн. В отдельных местах стены до сих пор жутко воняли хлоркой.

– Саймон оставил мне признание в любви, – улыбаясь, повторила Чарли. – Я проснулась и увидела, что оно лежит рядом со мной на кровати.

Сэм нахмурился.

– У вас все в порядке? Вы с Саймоном… не разошлись? Он, случайно, не…

Чарли хихикнула.

– Объясни мне, почему ты сделал такой вывод из того, что я сказала? Все прекрасно, Сэм. Все абсолютно прекрасно. Он оставил мне признание в любви. Самое настоящее.

– Тогда ладно, – отозвался Сэм. Было видно, что он мало что понял.

– Не буду говорить тебе, что он написал.

– Нет, конечно, не надо. – И когда это мужчина бывает рад сорваться с крючка? – Может, мы… – Комботекра кивком указал на кабинет Снеговика. – Давай поскорее закончим с этим делом.

– С чего это ты так нервничаешь? Мне не привыкать, Сэм. С тех пор как я ушла из уголовной полиции, у Пруста вошло в привычку тереть лампы, в надежде, что я тут же, как джинн, предстану перед ним.

– Почему он не позвонил тебе сам? Почему послал за тобой меня?

– Не знаю. Да и какая разница? – отмахнулась Чарли. Теперь, когда она рассказала Сэму о записке Саймона, та стала для нее еще более реальной. Может, лучше ничего не рассказывать Лив? Та потребует подробностей, захочет узнать точно, слово в слово, что он написал. И непременно нашла бы в записке изъяны. А один там точно был, и немалый. Например, там не было слова «любовь».

Да. Я знаю, что никогда этого не скажу, но это так.

Чарли по достоинству оценила эту тонкость. Нет, более чем просто оценила. Она пришла в восторг. Записка Саймона была идеальной. Лучше этих одиннадцати слов было невозможно придумать. Лишь самый жуткий зануда употребил бы в любовной записке слово «любовь». «Черт, снова я за свое, – подумала Чарли, – мысленно спорю с Лив».

Та непременно захочет знать, поставил ли Саймон свое имя в конце записки и оставил ли поцелуи. Нет и нет. Она задаст вопрос про бумагу. Чарли придется ответить, что это уголок желтого линованного листа формата А4, вырванного из блокнота, который обычно лежит у нее возле телефона. Но разве это главное? Саймон – мужчина; вряд ли он стал бы использовать надушенную розовую бумагу с цветочной виньеткой. Лив непременно скажет: неужели ему было трудно взять целый лист, а не какой-то огрызок? Она скажет: подумаешь, большое дело. Ты обручена вот уже полтора года, и у вас еще не было секса, а он даже не удосужился объяснить тебе почему, – но какое это имеет значение теперь, когда он написал несколько слов на клочке бумаги?

Возможно, после сегодняшнего вечера Саймону не нужно будет ничего объяснять. Полчаса назад он оставил ей голосовое сообщение. Сказал, что увидится с ней позднее и чтобы она постаралась вернуться домой как можно раньше. Наверняка он оставил ей записку неспроста – раньше за ним такое не водилось.

Может быть, он решил, что пора?

Перед тем как отправиться на работу, Чарли тоже вырвала из блокнота клочок, на котором написала: «Насчет медового месяца: все, что ты предложишь, – прекрасно, даже если это будут две недели в “Бомоне”». Саймона наверняка будет долго смеяться. «Бомон» – дешевая гостиница, предоставляющая ночлег с завтраком, через дорогу от дома его родителей; ее хорошо видно из окон их гостиной.

– Он решил поставить тебя в невыгодное положение, – резко произнес Сэм. – Потому и отправил за тобой меня. По его мнению, ты должна места себе не находить, гадая, что все это может значить.

– Успокойся, Сэм. Я не сделала ничего плохого.

– Просто я говорю то, что сказал бы Саймон, будь он сейчас на моем месте.

Чарли рассмеялась.

– Что это? Ты только что рявкнул на меня, или мне показалось? – спросила она. – Вообще-то, да. Рявкнул. С тобой все в порядке?

По причине его безупречных манер у Сэма имелось прозвище, придуманное Крисом Гиббсом, – Степфорд[10]. Комботекра как-то раз признался Чарли, что больше всего на свете ненавидит производить аресты. Она спросила почему, и он ответил: «Надевать на человека наручники – мне кажется, это так… грубо».

Сэм остановился, прислонился к стене и тяжело вздохнул.

– У тебя никогда не возникало ощущения, будто ты превращаешься в Саймона? Вы так давно с ним общаетесь, что…

– У меня по-прежнему нет желания читать «Моби Дика», не говоря уже о том, чтобы дважды в год его перечитывать. Так что я бы сказала «нет, не возникало».

– На днях я допрашивал супругов Браунли, тех самых, что удочерили ребенка Хелен Ярдли. У обоих алиби, причем твердокаменное. Я больше не собираюсь тратить на них время.

– Но?.. – уточнила Чарли.

– Когда я сказал Грейс Браунли, что я детектив, первыми ее словами были «мы не сделали ничего плохого».

– Я только что сама это сказала.

– Нет. В этом-то все и дело. Ты сказала «я не сделала ничего плохого». Она же сказала «мы не сделали ничего плохого». Знаю, это практически одно и то же, но я знал, что подумал бы Саймон, будь он там.

Вот и Чарли подумала то же самое.

– «Мы не сделали ничего плохого» означает «не думаю, что мы сделали что-то плохое». «Мы не сделали ничего плохого» означает «то, что мы сделали, было абсолютно оправданно».

– Именно, – согласился Сэм. – Я рад, что не один я так думаю.

– Даже самый крепкий ум неспособен противостоять промыванию мозгов со стороны Саймона Уотерхауса, – сказала Чарли.

– Мне хотелось понять, почему Грейс Браунли была настроена так враждебно, и поэтому я вчера вечером без приглашения заявился к ним домой. Мне не составило труда выудить у нее то, что мне нужно, намекнув, будто я уже все и так знаю.

– И?..

– Что ты знаешь о процедуре усыновления?

– Ты еще спрашиваешь? – вопросом на вопрос ответила Чарли, удивленно выгнув бровь.

– Обычно ребенка по возможности стараются вернуть его биологическим родителям. Это самый оптимальный вариант. Пока дело об усыновлении ждет своего решения, ребенка могут отдать во временную приемную семью. Если окончательное решение семейного суда отказывает биологической матери и ребенка ей не возвращают, тогда социальные службы начинают подыскивать постоянную приемную семью. Но некоторые местные власти – в их числе и власти Калвер-Вэлли – имеют так называемый план параллельного усыновления, к которому прибегают в ряде случаев. Это крайне спорное дело, и многие городские советы стараются об него не мараться. Есть мнение, что подобная практика нарушает права биологических родителей.

– Попробую угадать, – попросила Чарли. – Дело Пейдж Ярдли относится к числу таких случаев.

Сэм кивнул.

– Вы берете супружескую пару, которая, по-вашему, идеальна для данного ребенка, одобряете ее в качестве временной семьи, что быстрее и легче, чем получить разрешение на усыновление, и как можно скорее отдаете им ребенка. Теоретически у Пейдж был шанс вернуться к биологическим родителям, однако в действительности все знали, что этого не произойдет.

Как только это было объявлено официально и Полу и Хелен Ярдли было сказано, что дочь им больше не принадлежит, супруги Браунли были выбраны в качестве постоянных приемных родителей. После чего они официально стали родителями девочки, которая уже жила у них и к которой они уже привязались, что бывает нечасто во временных семьях. Но в данном случае социальные работники неофициально заранее намекнули им, что девочка навсегда останется у них.

– Но разве это также не нарушение прав возможных приемных родителей? – спросила Чарли. – Наверняка были случаи, когда семейный суд удивляет всех, приняв решение в пользу биологической матери. Тогда социальные работники вынуждены говорить что-то вроде: «Ой, извините, вы не можете усыновить этого ребенка».

– По словам Грейс Браунли, им постоянно твердили, что нет никаких гарантий, так что теоретически они знали, что случается всякое и решение может быть вынесено в пользу Ярдли. В таком случае они не смогли бы утверждать, будто кто-то вводил их в заблуждение. В то же время им постоянно намекали, что, мол, дело идет к положительному решению и Пейдж скоро станет их законной дочерью. Это был знаменитый ребенок. Единственная оставшаяся в живых из троих детей, чья мать заподозрена в детоубийстве. Социальные службы поставили своей целью сделать все для блага девочки. В глазах чиновников Браунли были идеальными кандидатами на роль приемной семьи для Пейдж. И он, и она – адвокаты с высокими заработками, у них прекрасный просторный дом…

– А на самом деле? Кольца в носу? Татуировки в виде змей? – спросила Чарли. Заметив недоумение Сэма, она поспешила разъяснить: – Шучу. Люди столь предсказуемы, не так ли? Разве это не фантастика – встретить адвоката с татуировкой в виде змеи? – Она рассмеялась. – Не обращай внимания, я просто влюблена.

– Выбор пал на Браунли не случайно, – сказал Сэм. – На тот момент они находились в процессе преодоления преград на пути к усыновлению, через который проходят все потенциальные приемные семьи. Однажды их пригласили на встречу, где им сообщили, что для них есть ребенок, девочка, и что дело решенное, осталось пройти лишь кое-какие формальности. Но им сказали, что есть хорошая новость – им не придется ждать, когда юристы поставят подписи под нужными документами, – нужно лишь обратиться с заявлением о том, чтобы сделать их временной приемной семьей, и тогда их будущая дочь уже через несколько недель будет с ними. Себастьян Браунли был в восторге, Грейс, в отличие от него, терзали сомнения. Она не такая самоуверенная, как ее муж, и более острожная. Ей не нравились все эти подмигивания и намеки.

– Так вот что она имела в виду, сказав «мы не сделали ничего плохого»?

Сэм утвердительно кивнул.

– Даже после того, как удочерение состоялось, ей не давал покоя страх, что в один прекрасный день Пейдж… ныне Ханну могут забрать у них, так как с самого начала это была не совсем честная сделка. Муж был бессилен убедить ее в том, что все ее опасения напрасны.

– А такая вероятность была? Я имею в виду, что Пейдж могли у них забрать.

– Нет, это невозможно. Процедура параллельного усыновления незаконна. Как ты сказала, теоретически решение может быть вынесено в пользу биологических родителей, и если оно выносится, потенциальные усыновители вынуждены смириться с ним, ведь они были предупреждены с самого начала.

– В некотором смысле это вполне разумно, – заметила Чарли. – По крайней мере, с точки зрения интересов ребенка ему лучше как можно скорее попасть к приемным родителям.

– Это варварство, – пылко возразил Сэм. – Биологическая мать вечно находится в подвешенном состоянии. Хелен Ярдли и ее муж Пол наверняка надеялись, что у них есть шанс вернуть Пейдж. Они знали, что их сыновья умерли от естественных причин, и потому надеялись, что с ними обойдутся справедливо. Как говорится, мечтать не вредно! Все это время социальная служба, а также Грейс и Себастьян Браунли – два совершенно чужих человека – знали, что девочку ждет удочерение и она попадет в другую семью. Грейс с самого начала терзалась угрызениями совести, и я ее понимаю. Так нельзя относиться к людям. Это неправильно, Чарли.

– Может, и так, но в мире много всего неправильного, и немалая часть этих неприятностей навалена грудой на наших рабочих столах. Почему тебя это задевает?

– Хотелось бы сделать вид, будто мною движут благородство и альтруизм, но это не так, – ответил Сэм и, закрыв глаза, покачал головой. – Наверное, я зря рассказал это Саймону. О чем я только думал?

– Что ты потерял меня, – сказала Чарли.

– Одного не пойму – почему социальные работники были так уверены в том, что Пейдж Ярдли никогда не вернут Хелен и Полу? Ведь это было далеко не рядовое дело об опеке. Допустим, местные власти знают всю подноготную неблагополучных семей, где дети предоставлены сами себе, где их бьют. Такие, с позволения сказать, родители слезно клянутся, что больше никогда не будут так делать, после чего опять берутся за свое, если не хуже. Когда детей забирают у таких матерей, это вполне нормально, но в случае с Хелен Ярдли все было не так. Если она не убивала своих детей, значит, она невиновна. Если оба ее сына умерли в результате СВДС – что еще не было доказано в суде, и никто ничего точно не знал это, – выходит, что Хелен не сделала ничего плохого, ведь так? Зачем органам опеки рисковать, прибегая к плану параллельного усыновления? Вот чего я не понимаю.

Сэм медленно выдохнул.

– Это показывает, насколько я наивен. Теоретически человек невиновен, пока не доказано обратное. Но это теоретически. По словам Грейс, все социальные работники знали, что Хелена убила своих детей. У них были знакомые в больнице, которые это точно знали. Они были там, когда Хелен привозила туда детей, когда те переставали дышать. Одна женщина, социальный работник, даже сказала Грейс, что разговаривала со многими врачами, в числе которых была и Джудит Даффи, и все они в один голос сказали ей, что Хелен Ярдли, цитирую, «не мать, а барон Мюнхгаузен».

– Может, и так, – вздохнула Чарли. – Может, она действительно убила их.

– Чарли, как можно говорить такое! – возмутился Сэм и зашагал прочь. Чарли уже было собралась броситься за ним вдогонку, но Сэм неожиданно развернулся и зашагал обратно к ней. – Обвинения с нее были сняты. Для повторного суда не нашлось оснований. Да их и для первого суда было негусто, можно сказать, кот наплакал. Согласись, это безумие – отдать женщину под суд без убедительных доказательств того, что она совершила преступление! Дело не в том, совершала его Хелен Ярдли или нет, – я говорю о высокой вероятности того, что никакого преступления не было вообще. Я видел документы по этому делу, которые были переданы в прокуратуру. Ты знаешь, сколько врачей были не согласны с Джудит Даффи? Сколько их заявило, что Морган и Роуэн Ярдли умерли от естественных причин?

– Сэм, успокойся!

– Семеро! Семеро врачей. И, наконец, через девять лет, когда с Хелен сняты все обвинения, какой-то ублюдок убивает ее, а я, расследующий ее дело, чтобы восстановить справедливость ради ее семьи и ее памяти, что же я делаю? Я выслушиваю Грейс Браунли, которая говорит мне о каком-то работнике контактного центра, которая якобы видела, как у нее на глазах Хелен пыталась задушить Пейдж.

– Лия Гулд, – произнесла Чарли.

Сэм растерянно посмотрел на нее.

– Откуда?..

– Я читаю книжку Ярдли, «Только любовь». Саймон хотел, чтобы я ее прочла, но гордость не позволила ему прямо попросить меня об этом. К счастью, я умею читать его мысли.

– Я тоже должен ее прочесть, – с виноватым видом признался Сэм. – Гордость не помешала Прусту дать мне такое поручение.

– Не твое чтиво?

– Я стараюсь избегать книг, от которых мне хочется повеситься.

– Думаю, ты удивился бы, – возразила Чарли. – В книжке куча храбрых, вдохновляющих персонажей: Снеговик – да-да, представь себе, – Лори Натрасс, Пол, верный муж, надежда и опора. И тот адвокат, забыла его имя…

– Нэд Венто?

– Точно, он самый. Что интересно, у него имелась коллега, некая Гиллиан, которая, похоже, не менее активно помогала Хелен, но о ней там не сказано ни единого доброго слова. Такое впечатление, что Хелен Ярдли предпочитала мужчин.

– Это не делает ее убийцей, – возразил Сэм.

– Я этого не говорила. Я лишь хочу сказать, что она обожала внимание, исходившее от ее доблестных спасителей-мужчин, – «не мать, а барон Мюнхгаузен». – Разве Мюнхгаузен не жаждал всеобщего внимания?

Впрочем, в книжке Хелен Ярдли Чарли настораживали и другие вещи – в первой ее трети та несколько раз заявляла, что не убивала своих сыновей. По ее словам, причиной их смерти был СВДС. Насколько Чарли понимала, это означало, что у смерти ребенка нет никаких объяснений. Странно, что Хелен Ярдли утверждала, будто ее дети умерли именно в результате СВДС, как будто это неоспоримый медицинский диагноз. Это такая же бессмыслица, как если б она заявила: «Мои дети умерли не знаю от чего». «Разве не стала бы мать, потерявшая в результате СВДС двух детей, искать истинные причины трагедии? Вместо того чтобы пытаться выдать отсутствие таковых за разгадку? Или это мне мерещится зловещий подтекст там, где его нет?» – подумала Чарли.

– Что из этого тебе не стоило говорить Саймону? – спросила она Сэма.

– Да все, что угодно. Я был зол на социальную службу за то, как обошлась с этими Ярдли, и я выпускал пар, но это не имеет никакого отношения к убийству Хелен. Мне следовало держать рот на замке, особенно про Лию Гулд. Саймон размахивал перед моим носом статьей из «Обсервера», в которой цитировали эту самую Гулд. Та якобы признала, что ошиблась, – ей просто показалось, на самом деле не было никакой попытки удушения, и теперь она глубоко сожалеет о том, что способствовала вынесению неправосудного приговора.

– Дай угадаю, – произнесла Чарли. – Когда ты сказал Саймону, что Грейс Браунли привела в качестве подтверждения вины Хелен Ярдли свидетельские показания Лии Гулд, он решил, что разговор с ней больше нельзя откладывать.

– Если Пруст узнает, что я покрывал его, мне крышка, – мрачно заявил Сэм. – Что же мне делать? Я сказал Саймону «нет», недвусмысленное «нет», но он пропустил это мимо ушей. «Я хочу, чтобы Лия Гулд посмотрела мне в глаза и сказала мне, что же все-таки она видела», – сказал он. Я должен пойти к Прусту и…

– Но ты пока этого не сделал, – улыбнулась Чарли.

– Я должен. Наша задача – расследовать убийство Хелен Ярдли, а не то, что случилось или же не случилось в контактном центре тринадцать лет назад. Саймона больше интересует, виновата ли она в убийстве своих детей, а не то, кто убил ее. Если Пруст пронюхает об этом – а он обязательно пронюхает, потому что он всегда…

– Сэм, я не покрываю Саймона, потому что он Саймон, а потому… с каких это пор ты перестал обращать внимание на историю жизни жертвы убийства? У Хелен Ярдли было бурное прошлое, и Лия Гулд, похоже, сыграла в нем важную роль. Кто-то должен поговорить с ней. И что с того, что это было тринадцать лет назад? Чем больше фактов ты нароешь о Хелен Ярдли, тем лучше. О том, что она сделала или чего не делала.

– Пруст ясно дал понять, каков должен быть наш коллективный подход к этому делу: Хелен невиновна и не заслужила того, что произошло с нею, – сказал Сэм, покраснев. – На этот раз я согласен с ним, но дело ведь не во мне, верно? От меня никогда ничто не зависит. Саймон носится словно вихрь, делая все, что ему заблагорассудится. Я же не могу даже сделать вид, будто могу повлиять на него. Я могу лишь сидеть и наблюдать за тем, как расследование все больше и больше выскальзывает из моих рук.

– Есть нечто такое, что Саймону не все равно, причем даже в большей степени, нежели то, была ли Хелен Ярдли виновата и кто убил ее саму, – сказала Чарли, точно не зная, следует ли говорить об этом Сэму. – Пруст.

– Пруст?

– В тот день он тоже был в контактном центре. Единственный интерес Саймона – выяснить, что видела тогда Лия Гулд, потому что хочет узнать, что тогда видел Снеговик. Если тот был свидетелем попытки детоубийства и солгал суду, пытаясь защитить женщину, которую он сам признал невиновной, то Пруст – единственный, на кого он может наброситься.

Чарли призналась самой себе, что боится того, насколько далеко может зайти Саймон. Он слишком одержим, чтобы рационально думать. Прошлой ночью он почти не спал, клокоча яростью из-за того, что Пруст снова пригласил их к себе на ужин. Похоже, Саймон убежден в том, что Снеговик пытается измываться над ним, навязывая ему дружбу. Чарли это казалось неестественным, но ее сомнения, когда она озвучила их, лишь вдохновили Саймона на то, чтобы облечь плотью его пароноидальные фантазии: Пруст придумал новый гениальный план, цель которого – унизить его и лишить власти. Как можно с кем-то бороться, когда этот кто-то предлагает: «Поужинаем вместе?» Легко, сказала Чарли, отчаянно хотевшая спать: «Скажи ему – извините, я не стану ужинать с вами. Вы мне несимпатичны. И никогда не станете симпатичны, и я отказываюсь быть вашим другом».

Сэм Комботекра потер переносицу.

– Все становится еще хуже, – сказал он. – Если Саймон затеет войну против Снеговика, мне придется искать новую работу.

* * *

– Где Уотерхаус? – Это был первый вопрос Пруста. Снеговик был занят тем, что складывал на своем столе высокую стопку конвертов.

– Уехал в Вулверхэмптон, в очередной раз допросить Сару Джаггард, – ответил Сэм. Причем ответ был явно подготовлен заранее.

Чарли попыталась сдержать улыбку.

– Вы не говорили, что хотите видеть Уотерхауса, сэр. Вы упомянули лишь сержанта Зайлер.

– Я не хочу его видеть. Я хочу знать, где он. Это две разные вещи. Насколько я понимаю, сержант Зайлер, вы в курсе нашего расследования, не так ли? Вы знаете, кто такая Джудит Даффи? – Пруст щелкнул большим и указательным пальцами по пирамиде конвертов. Та покачнулась, но не рухнула. – Некогда уважаемый врач-педиатр, а ныне – пария, которую скоро вычеркнут из врачебного регистра за служебное преступление. Вам ведь известны основные факты?

Чарли кивнула.

– Сержант Комботекра и я были бы благодарны вам, если б вы вместо нас поговорили с доктором Даффи. Один пария с другим.

Чарли как будто проглотила металлический шар. Сэм простонал сквозь стиснутые зубы. Пруст это слышал, однако как ни в чем не бывало продолжил:

– Рейчел Хайнс вполне может быть следующей целью нашего киллера. Она куда-то исчезла, но Даффи, по всей видимости, известно ее местонахождение. В понедельник они вместе ходили в ресторан. Я хочу знать почему. С чего это вдруг безутешная мать решила разделить трапезу с непорядочным врачом, по чьей вине она угодила за решетку?

– Я не знаю, – призналась Чарли. – Согласна, это выглядит странно.

– Просто Даффи и миссис Хайнс – это алиби друг для друга по делу об убийстве Хелен Ярдли, – сказал Пруст. – Даффи не станет разговаривать с нами – во всяком случае, добровольно. Я уже был готов доставить ее к нам вопреки ее воле, но тут мне в голову пришла идея получше. – Он подался вперед и забарабанил по столешнице пальцами, как по клавишам пианино. – Думаю, сержант, вы могли бы разговорить ее. Вотритесь к ней в доверие. Если это сработает, она скажет вам гораздо больше, чем сказала бы нам. Вы знаете, что это такое, когда ваше имя на страницах газет смешивают с грязью. Ей это тоже знакомо. Вы ведь сумеете найти к ней подход? Вы умеете находить с людьми общий язык.

А что умеете вы?

Позор, пария – это всего лишь слова. Они не имели над ней власти, пока Чарли им этого не позволяла. Зачем думать о событиях 2006 года, если ей этого не хочется? В последнее время она все чаще и чаще предпочитала этого не делать.

– Тебе нет необходимости делать это, Чарли. Мы не имеем права требовать это от тебя.

– Под словом «мы» он подразумевает меня, – сказал Пруст. – Неодобрение сержанта Комботекры подобно лавине обрезков папиросной бумаги, легких, как перышко. Их легко стряхнуть с себя.

– Мне ничего об этом не известно, – порозовев, ответил Сэм. – Дело не во мне. Нельзя так обращаться с людьми, сэр.

Чарли вспомнила все, что ей приходилось читать о Джудит Даффи. Как ее больше заботила судьба чужих детей, чем своих собственных, которых она сбагрила нянькам, чтобы самой работать и днем, и ночью. Как после развода она пыталась состричь денег со своего бывшего мужа, хотя сама зарабатывала приличные суммы… Чарли не верила ни единому слову из этого. Она знала, что способна сделать с репутацией человека шумиха вокруг судебного дела в прессе. Она сама через это прошла.

– Я все сделаю, – пообещала она. Снеговик прав: если она постарается, то сможет убедить Джудит Даффи поговорить с ней. Она не знала, почему ей этого хочется, но она хотела. Еще как хотела.

Глава 13

Суббота, 10 октября 2009 года

Выходя из метро, я слышу, как трезвонит мой мобильник. Текстовое сообщение. Будучи убежденной сторонницей закона подлости, я почти уверена, что оно от Джулиана Лэнса, адвоката Рейчел Хайнс. Не иначе как он отменил нашу встречу, хотя ради нее я уже проехала почти через пол-Лондона. Но нет. Я ошиблась. Это Лори. Я определяю это сразу, потому что поначалу в трубке слышится только дыхание. Нет, не тяжелое и угрожающее; скорее он просто пытается вспомнить, какую кнопку нажал и что при этом хотел сказать и кому. В конце концов его записанный голос произносит:

– У меня есть для тебя свежая версия мой статьи из «Бритиш джорнализм ревю», ну, та, что про Даффи. Такие дела…

Затем следует молчание, как будто он ждет моего ответа.

– Так ты не против встретиться или типа того? Чтобы я ее тебе отдал? – Очередная пауза. – Флисс? Ты можешь ответить на звонок? – За этим вопросом следует выдох сквозь стиснутые зубы. – Ну ладно, в таком случае пришлю тебе ее по электронке.

Могу ли я ответить на звонок? Нет, идиот ты этакий. Не могу, потому что он уже попал в голосовую почту. Боже, как может Лори Натрасс, автор нашумевших расследований и получатель всех и всяческих наград и похвал, каких только может удостоиться журналист, не знать азов современных телекоммуникаций? Неужели он и впрямь считает, будто я с презрением смотрю на свой мобильник, пока его голос взывает ко мне, и при этом нарочно его игнорирую?.. Или это он таким образом извиняется за свинское ко мне отношение? Похоже на то. Впрочем, размышлять над тем, прощать его или нет, мне некогда. Ибо я уже простила. Раз восемь прослушав его сообщение, я перезваниваю ему.

– В принципе я не против встречи, – наговариваю я сообщение его голосовой почте. – Хотелось бы получить в руки твою статью.

Из этой фразы получилась бы отличная – ненавязчивая и вместе с тем соблазнительная – приманка, но, похоже, я все испортила своим хихиканьем. Прямо как гиена. Чувствуя, как меня охватывает паника, я завершаю звонок. И тут до меня с опозданием доходит, что подожди я пару секунд, как у меня была бы возможность перезаписать сообщение.

«Черт!» – бормочу я и смотрю на часы. Пять минут назад мне полагалось быть рядом с отелем «Ковент-Гарден». Лавируя среди толп шопоголиков, увешанных огромными пакетами, торчащими у них по бокам, словно крылья у летучей мыши, я ускоряю шаг. При этом то и дело натыкаюсь на эти чертовы пакеты и одариваю злющими взглядами их владельцев. В целом же эта вылазка в людской муравейник мне на пользу. Благодаря ей я чувствую себя самой заурядной личностью – настолько заурядной, что со мной просто не может приключиться ничего плохого или из ряда вон выходящего.

Открывая двери отеля, я рассчитывала увидеть Джулиана Лэнса в костюме. Каково же было мое удивление, когда мне навстречу шагнул мужчина в джинсах, мокасинах и в джемпере на молнии, надетом поверх полосатой рубашки с расстегнутым воротом. У него коротко стриженные седые волосы и загорелое, квадратное лицо. В целом он неплохо сохранился. На вид ему можно дать от пятидесяти до шестидесяти пяти.

– Флисс Бенсон? Я вас сразу узнал, – с улыбкой произносит он в ответ на мой немой вопрос. – На вашем лице было написано: «Я намерена поговорить с адвокатом Рей Хайнс». Так в первый раз бывает со всеми.

– Спасибо, что согласились встретиться со мной в субботу.

Мы обмениваемся рукопожатием.

– Рей говорит, вы та, кто нам нужен. Я бы встретился с вами даже в глухую полночь, пропустил бы воскресный обед – да что угодно сделал бы!

Засвидетельствовав свою преданность клиенту, Лэнс быстрым, но цепким взглядом окидывает меня с ног до головы. В кои веки меня это не волнует. Этим утром я оделась так, будто собралась в суд, причем в качестве подсудимой.

Я позволяю Джулиану Лэнсу проводить меня в глубь помещения, к столику с двумя свободными стульями. Третий стул занят. На нем сидит женщина. Ее волосы выкрашены в ярко-рыжий цвет и буквально утыканы заколками. На носу – очки в красной оправе. Крупным округлым почерком она что-то пишет в блокноте с металлическими пружинками. Я терзаюсь мысленным вопросом, не предложить ли Джулиану Лэнсу расположиться где-нибудь в другом, более уединенном месте, но в этот момент женщина поднимает глаза и с улыбкой смотрит на меня.

– Привет, Флисс, – говорит она. – Мое имя Венди. Венди Уайтхед.

– Вы знакомы? – спрашивает Лэнс.

Я киваю, стараясь при этом не покраснеть. Она не убийца, напоминаю я себе.

– Рей сказала, что вы хотели поговорить о прививках, а Венди – эксперт в этой области. И я решил пригласить заодно и ее, чтобы вы, фигурально выражаясь, убили сразу двух зайцев.

– Спасибо, весьма предусмотрительно с вашей стороны.

Я сажусь между ними, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Лэнс спрашивает, чего мне хотелось бы выпить. Но в голове у меня пусто. Я не могу вспомнить ни единого напитка, не говоря уже о том, который мне хотелось бы выпить. На мое счастье, он начинает перечислять сорта кофе и чая, и мой мозг оживает. Я заказываю «Эрл Грей». Лэнс уходит, оставив меня наедине с Венди Уайтхед.

– Итак, Рей сказала вам, что это я сделала первую прививку Марселле и Натаниэлю? – спрашивает она.

– Да. – Первую и единственную, мысленно добавляю я.

Венди улыбается.

– Я знаю, что она вам сказала: «Венди Уайтхед убила моих детей». Просто она хотела, чтобы ее выслушали, только и всего. Стоит вам, как и Рей, оказаться в фокусе всеобщего внимания, как вас никто не слушает. Вам же кажется, что все должно быть с точностью до наоборот. Внезапно ваше имя становится известно всем и каждому, ваше фото не сходит со страниц таблоидов и с телеэкранов. Вам кажется, что люди должны внимать каждому вашему слову, гореть желанием услышать все, что вы скажете. Но вместо этого они лишь делают скоропалительные выводы – как за вас, так и против. Постепенно люди начинают сочинять про вас самые немыслимые небылицы, лишь бы оживить ими свои тоскливые званые обеды. Мол, «я слышала, что это ее рук дело; я слышала, что это тоже ее рук дело». Ваша же злосчастная история – ваша подлинная история – лишь мешает им приятно проводить время за разговорами. Ей не по силам тягаться с разного рода небылицами, и о ней скоро забывают.

По идее, мне следует записывать то, что она говорит. Повторит ли она сказанное еще раз, если вежливо ее об этом попросить? Захочет ли произнести эти слова в объектив камеры?

– Рейчел сказала мне…

– Называйте ее Рей. Она терпеть не может, когда ее называют Рейчел.

– Она сказала мне, что вакцины убивают младенцев.

– Вакцины, которые ввела им я, – согласно кивает Венди Уайтхед.

– То есть вы это подтверждаете? Причиной смерти Марселлы и Натаниэля стала вакцина?

– Каково мое мнение? Да. Разумеется, тогда я так не думала. Так что я, как и Рей, никакая не детоубийца. Знай я тогда об этом…

К нам подсаживается Джулиан Лэнс и кивком велит ей продолжать. У меня такое ощущение, что эти двое близко знакомы. По крайней мере, они держатся непринужденно, как хорошие знакомые. Чего не скажешь обо мне.

– В любом случае я больше не медсестра. И свой последний укол нейротоксинов сделала ребенку много лет назад. Последние четыре года я помогаю юристам в сборе доказательств. Не только Джулиану, – добавляет она, перехватив мой взгляд. – Я работаю на юридическую фирму, которая специализируется на исках по выплате компенсаций за ущерб, нанесенный здоровью в результате вакцинации.

– Марселла Хайнс родилась на две недели раньше срока, – вступает в разговор Джулиан Лэнс. – Первые прививки младенцы получают в возрасте восьми недель, вторые – шестнадцати.

– Это раньше, сейчас уже не так, – поправляет его Венди Уайтхед. – График ускорили. Теперь прививки положено делать в два, три и в четыре месяца. – Затем она поворачивается ко мне. – Сначала было в три, шесть и девять месяцев, затем в два, четыре и шесть. Чем меньше возраст ребенка на момент вакцинации, тем труднее доказать, что его развитие было бы нормальным, если б не реакция на прививку.

– На момент первой прививки биологически Марселле было лишь полтора месяца, – говорит Лэнс. – Рей позвонила семейному врачу и спросила совета. Врач ответил, что ничего страшного, вакцинировать можно, как если б малышке было нормальных восемь недель. Рей так и поступила. Сразу после вакцинации состояние ребенка ухудшилось.

– Неправда, не сразу. Лишь спустя минут двадцать. Это произошло на моих глазах, – перебивает его Венди Уайтхед. – На всякий случай мы всегда просили родителей подождать после прививки полчаса и, лишь убедившись, что всё в порядке, забирать детей домой. Минут через пять после того, как она вышла из процедурного кабинета, Рей ворвалась назад с Марселлой на руках, утверждая, что с ребенком что-то не так: мол, девочка как-то странно дышит. Я не совсем поняла, что она хотела этим сказать. Ребенок дышал, и лично я не заметила никаких проблем. К тому же на тот момент у меня на приеме была уже другая мать со своим ребенком. Я попросила Рей подождать, а когда закончила со второй пациенткой, пригласила Рей вместе с Марселлой зайти назад в процедурную. Я уже было собралась вновь осмотреть ребенка, когда у девочки начались судороги. Мы с Рей беспомощно смотрели, как крошечное тельце извивается и дергается… Простите. – Венди ладонью зажимает рот и умолкает.

– Менее чем через пять часов Марселла умерла, – говорит Лэнс. – Рей и Ангусу было заявлено, что вакцина АКДС никак не могла стать причиной смерти ребенка. Все врачи, с которыми они разговаривали, твердили одно и то же: «Мы не знаем, от чего умерла ваша дочь, мистер и миссис Хайн, но мы можем с полной уверенность утверждать, что вакцина АКДС здесь ни при чем». «Оттуда в вас такая уверенность?» «Оттуда, что наши вакцины безопасны. Они не убивают». Им было сказано, что это просто совпадение, – добавляет он.

– Чушь! – с жаром восклицает Венди Уайтхед. – Даже не будь Марселла недоношенной, даже не будь в семье Ангуса Хайнса случаев аутоиммунных заболеваний…

– У его матери была волчанка, если не ошибаюсь? – уточняю я. Кажется, я где-то читала об этом, возможно, в статье у Лори.

– Верно. А также несколько случаев внезапной смерти младенцев в разных ветвях семейства, что также наводит на мысль о врожденном аутоиммунном заболевании. Да, эти вакцины большей частью безопасны для младенцев вне групп риска. Но ведь есть младенцы и в этих группах. Я хотела, чтобы смерть Марселлы стала предупредительным сигналом.

– То есть хотела сообщить о ней в АРЛСИМН, Агентство по регулированию лекарственных средств и изделий медицинского назначения как о возможной реакции на вакцину, – поясняет Лэнс.

Я понятия не имею, что такое АРЛСИМН, и мысленно беру на заметку, чтобы выяснить это позже.

– Однако мои коллеги надавили на меня, и я этого не сделала. Начальство намекнуло, что поступи я так, как тотчас вылетела бы с работы. Я послушалась, хотя, похоже, зря. Наверное, мне просто хотелось им верить. Если они правы и смерть Марселлы через пять часов после прививки не более чем совпадение, значит, моей вины в этом нет, не так ли? Девочку убила вовсе не я. Я поступила так, как мне было приказано, и попыталась забыть эту историю. Наверное, это звучит неубедительно и скорее смахивает на трусость, но… когда все вокруг с пеной у рта твердят про безопасный препарат, невольно начинаешь им верить.

В течение последующих недель и даже месяцев я продолжала вакцинировать младенцев, и они реагировали нормально. Ну, плакали немножко, но ведь это не смертельно. Главное, никто не умирал. И я убедила себя, что просигналь я о смерти Марселлы в АРЛСИМН, я бы только всем навредила. Рей и Ангус стали бы во всем винить себя. Да и вообще, разве кому-то нужен громкий скандал, связанный с вакцинами? Чтобы потом пошли массовые отказы? Коллективный иммунитет нужно поддержать любой ценой – так я тогда считала.

Через четыре года Рей позвонила мне на работу и сообщила, что у нее родился второй ребенок, а также спросила моего совета, стоит ли его вакцинировать. Я было открыла рот, чтобы ответить, мол, АКДС – совершенно безопасная вакцина, однако поймала себя на том, что не в силах произнести этих слов. У меня просто не повернулся язык. Я ответила, что решение целиком и полностью за ней и я не хочу влиять на нее ни в ту, ни в другую сторону. Тогда она спросила, не может ли в семье прослеживаться тенденция негативных реакций на вакцину?

– Согласно имеющимся данным, такое возможно. – Джулиан Лэнс поворачивает ко мне голову и медленно кивает. Интересно, задается ли он вопросом, почему я не делаю никаких записей? Наверняка он это не одобряет. Есть в нем что-то такое, отчего я чувствую себя не в своей тарелке, как будто в чем-то провинилась. Впрочем, если задуматься, я чувствую себя так почти всегда. Так что, возможно, Лэнс здесь ни при чем.

Согласно имеющимся данным. Эту фразу почему-то произносят всегда, когда по большому счету никаких данных нет. Это примерно то же самое, когда в выпускном сочинении пишут «существует мнение, что…». Так обычно поступают те, кто не уверен, кто именно и что говорил, однако при этом хотят добавить обоснованности своей точке зрения.

– После того, что случилось с Марселлой, Рей была в ужасе от мысли, что нечто подобное может случиться и с Натаниэлем, – говорит Венди. – Она желала для своего сына самого лучшего, хотя и не знала, чего именно. Делать ли ему ту же прививку, которая убила ее дочь, даже если десятки врачей уверяли ее, что это не так? Или же отказаться от вакцинации и потом жить в вечном страхе потерять сына от дифтерии или столбняка? И хотя шансы заразиться и тем и другим были крайне малы, Рей пребывала на грани истерики, что, впрочем, вполне понятно. Я посоветовала ей не торопиться: хорошенько взвесить все «за» и «против» и поговорить как можно с большим числом специалистов по вакцинации. В душе я надеялась, что она решит не делать мальчику прививку. Частично во мне говорил эгоизм. Я знала, что, скорее всего, эту прививку ему придется делать именно мне. Самое смешное заключается в том, что если бы мне тогда снова был задан вопрос, я бы со всей уверенностью заявила, что прививки совершенно безопасны, что все младенцы должны получить их в возрасте двух, четырех и шести месяцев, как то рекомендует министерство здравоохранения. Да-да, я бы так и сказала, хотя в душе в это не верила.

К нам подходит официант с моим чаем и кофе для Лэнса и Венди.

– В конце концов Рей и Ангус решили вакцинировать Натаниэля, но попозже, – продолжает историю Лэнс. – Один знакомый врач, которому они доверяли, сказал им, что в том, что касается иммунной системы младенца, порой даже одна неделя может оказаться решающей. С каждым днем иммунитет малыша укрепляется, а значит, его организму легче перенести прививку. Похоже, врач убедил их, ибо Рей и Ангус с ним согласились и решили подождать, пока Натаниэлю не исполнится одиннадцать недель. В отличие от Марселлы, мальчик был доношенным. И хотя врач вряд ли полностью развеял их опасения, они надеялись, что на этот раз все будет хорошо. Врач убедил их, что оставлять ребенка без прививки опасно, а отказавшись от вакцинации, они проявили бы себя безответственными родителями…

Венди снова зажимает ладонью рот.

– Но и на этот раз все окончилось плохо, – говорю я.

– Через двадцать пять минут после прививки у ребенка начались такие же судороги, что и у Марселлы, – говорит Венди и моргает, чтобы стряхнуть с ресниц слезы. – Затем на пару минут ему стало лучше, и мы взмолились: «О Господи! Сохрани ему жизнь!», однако спустя неделю мальчик умер. Мы с Рей знали, что было причиной смерти, но не сумели найти никого, кто бы нас поддержал. Я сообщила о смерти Натаниэля в АРЛСИМН – и вскоре после этого была уволена с работы. – После этих слов Венди горько усмехается. – Даже Ангус, и тот отказался признать, что смерть его обоих детей имеет вполне ясную причину, хотя и винит себя в том, что пошел на поводу у врачей и разрешил делать прививку обоим детям, зная, что в его семье были случаи аутоиммунных заболеваний.

– Вы наверняка в курсе, что Ангус бросил Рей, когда ее признали виновной в убийстве? – спрашивает Лэнс. Вопрос прозвучал скорее как утверждение. Я киваю.

– Разлад между ними начался задолго до того, как ей был вынесен приговор. Еще до того, как ей было предъявлено обвинение. Ангус был зол на жену и на Венди за то, что те настаивали на правде, которой он был не готов посмотреть в глаза. – Лэнс делает глоток кофе. – К тому моменту, когда к ним в дверь постучала полиция, они с Рей уже были на грани развода.

Я жду. Сначала вежливо, затем, после нескольких секунд тишины, делаю удивленное лицо. У Лэнса и Венди такой вид, будто все уже сказано.

– Ничего не понимаю, – говорю я на всякий случай. Вдруг они проверяют мою реакцию либо ждут, когда я обнаружу зияющую дыру в том, что они только что мне сказали. – Если у смерти обоих детей имелась некая возможная причина, пусть даже и не полностью доказанная, почему это не прозвучало в суде? Я просмотрела протоколы всех слушаний, но ничего не нашла.

– Мы пытались, – говорит Лэнс. – Венди была готова дать показания.

– Готова, еще как готова, – добавляет она, кивая.

– Но нам открытым текстом было велено молчать про возможную негативную реакцию детского организма на вакцину АКДС.

– Велено кем? – уточняю я.

– Всеми четырьмя свидетелями защиты, – улыбается Лэнс. – Это четыре всеми уважаемых эксперта, и каждый был готов заявить, что в обоих случаях смерти детей они не видят ничьего злого умысла, а летальный исход легко объясняется естественными причинами. Независимо от других каждый дал мне однозначно понять, что если адвокат обвинения хотя бы шепотом произнесет слово «тиомерсал», то мы получим грандиозный скандал. Мне это было ни к чему. Не хватало, чтобы присяжные услышали, как наши собственные свидетели называют нашу историю ложью. Вряд ли это помогло бы Рей.

Я отказываюсь верить собственным ушам. Я не хочу верить в чудовищные вещи, которые мне говорят.

– Но ведь…

Рей Хайнс угодила за решетку по обвинению в убийстве. И провела там четыре года…

– Да, – говорит Венди. – Мне самой было не по себе.

– Наверняка ведь были другие медицинские эксперты, которые…

– Боюсь, что нет, – хмурит брови Лэнс. – Я пытался найти, уж поверьте мне. Большинство врачей наотрез отказываются говорить об опасности вакцинации. Тот, кто рискнул открыть рот, вскоре видит, как его карьера летит под откос.

– Если вы выкроите пару лишних часов, чтобы провести их в «Гугле», вы узнаете, что стало с доктором Эндрю Уэйкфилдом и его коллегами, – говорит Венди.

Лэнс снова подается вперед и в упор смотрит на стол передо мной, где, по его мнению – я в этом не сомневаюсь, – должен лежать мой блокнот. Как будто иначе я забуду то, что только что услышала. Да я, пожалуй, даже в восемьдесят лет слово в слово процитирую все, что они сейчас говорят мне.

– Когда доктор Уэйкфилд осмелился предположить, что между вакциной КПК[11], регрессивным аутизмом и одним видом кишечного расстройства прослеживается возможная связь, которую неплохо бы изучить, многие из сильных мира сего сделали все для того, чтобы запятнать его имя и испортить ему карьеру. Его в буквальном смысле затравили, и он был вынужден уехать из страны, – добавляет Венди.

Все это весьма любопытно, но ведь я не снимаю документальный фильм про доктора Эндрю Уэйкфилда.

– Что такое тиомерсал? – уточняю я.

– Грубо говоря, ртуть, – отвечает Лэнс. – Один из самых сильнодействующих ядов, если вам вдруг захочется впрыснуть его себе в вену. Тиомерсал присутствовал в вакцине АКДС до две тысячи четвертого года, когда от его использования, наконец, отказались.

То есть он был в вакцине, введенной Марселле в 1998 году, и в той, что ввели Натаниэлю в 2002 году.

– Кстати, отказались от него отнюдь не потому, что это в высшей степени реактогенный нейротоксин. Нет-нет, что вы, это совершенно безопасная вещь. Такова официальная версия, которую вы услышите от любого врача. Тогда почему от него отказались? Просто взяли и отказались, по причине, не имеющей ничего общего с его опасностью для здоровья. – Венди говорит так быстро, что я едва поспеваю за ее словами. – То же самое с цельноклеточным коклюшем. Это буква К в названии вакцины. От него тоже отказались, Теперь коклюш представлен в ней бесклеточно и потому не так опасен. Вакцина против полиомиелита, которую капают малышу в рот одновременно с уколом АКДС, теперь содержит мертвый возбудитель, а не живой. Но попробуйте вырвать у кого-нибудь признание, что причиной всех этих новшеств была высокая реактогенность старых вакцин, как вы упретесь в бетонную стену.

– Ваш чай остывает, – говорит мне Лэнс.

Не вздумай взять чашку в руки. Я подавляю естественный импульс прислушаться к его совету.

– Я люблю холодный чай, – отвечаю я.

– С чего это вдруг такая резкая перемена тактики, хотелось бы знать? Я имею в виду «Бинари Стар»?

Я не понимаю, о чем он. Наверное, это заметно по моему лицу.

– Несколько месяцев назад я имел разговор с вашим коллегой Лори Натрассом и попытался поведать ему все, что рассказал сегодня вам. Он отказался меня выслушать.

– Лори сейчас работает на другую компанию. И если мне предстоит снять фильм про Рей, то я должна знать все.

– Приятно слышать, – говорит Лэнс. – Я нисколько не сомневаюсь, что вы отлично сделаете свое дело. Рей неплохо разбирается в людях. И была права, что не стала связывать с Натрассом. Он трус и берется только за громкие дела. Он потому и взялся снимать фильм про Джудит Даффи, что ничем при этом не рискует, ведь ее все ненавидят. Ему не столько хочется помочь Рей, сколько навредить Даффи. Он с самого начала дал понять, что не станет мараться о международный скандал, в котором замешаны правительства, фармакологические компании…

– Вы тоже не стали мараться, когда Рей угодила под суд, – говорю я. – Если Лори трус, то и вы тоже.

Пару секунд Лэнс смотрит в свой кофе, и я почти уверена, что он сейчас встанет из-за стола и уйдет. Но он остается сидеть.

– Боюсь, что все немного не так, – спокойно говорит он. – Пойди я на риск и потерпи фиаско, и Рей получила бы за убийство два пожизненных срока.

– Но ведь это все равно произошло, – напоминаю я.

– Верно, но…

– Женщины вроде Рей, Хелен Ярдли или Сары Джаггард лишь потому, как вы выразились, громкие случаи, что Лори привлек к их судьбе всеобщее внимание. Джудит Даффи вряд ли кто-то ненавидел, пока Лори не написал о ней.

Лэнс проводит языком по внутренней стороне нижней губы.

– Что ж, не стану спорить, – говорит он в конце концов.

– Я читала статью, которую Лори написал про Рей. По его словам, вы велели ей притвориться, будто у нее послеродовая депрессия. Она едва не выбросилась из окна, чтобы присяжные подумали, будто у нее не все в порядке с психикой.

– Боже, какой бред…

Я жду, что он добавит к этому. Однако, похоже, это всё.

– Скажите, Лори говорил, что его пугает весь этот скандал, связанный с вакцинами?

Лично мне в это верится с трудом. Пусть там были замешаны правительства ряда стран и фармацевтические компании, Лори не побоялся бы бросить вызов кому угодно.

– Или говорил ли он, что не может снимать одновременно несколько сюжетов? Чтобы рассказать всю правду про прививки, а также поведать истории всех трех женщин, плюс то, какую роль сыграла в этом Джудит Даффи, потребуется часа четыре, не меньше. Документальному же фильму требуется стержень.

– Ваша лояльность подкупает, Флисс, – говорит Лэнс. – Тем не менее я остаюсь при своем убеждении, что ваш Натрасс видит лишь то, что ему выгодно видеть. В его распоряжении был целый отряд врачей, готовых смешать Даффи с грязью. Как, по-вашему, они отреагировали бы, подними он проблему прививок? Да они пробежали бы целую милю. Рассел Мередью, это голубоглазое дитя ГМС, – Лэнс смеется, – да он при одном только намеке намочил бы штанишки, и Натрасс это прекрасно знает.

– Вы держите Мередью в поле зрения? – интересуется у меня Венди.

– Да, я собираюсь поговорить с ним.

– Не верьте ни единому его слову. Он едва ли не самый непопулярный педиатр во всей стране. Его любимое занятие – поливать грязью своих коллег на заседаниях Генерального медицинского совета. Его привлекли в качестве эксперта по делу Даффи.

– Что? – Быть того не может. Или я путаю Мередью с кем-то другим?.. Нет, ни с кем я его не путаю. – Если я правильно помню, они оба давали показания на суде над Рей Хайнс? Она – со стороны обвинения, он – со стороны защиты…

– Угу, – устало соглашается Лэнс.

– Но… ведь обвинения против Даффи напрямую касаются и суда над Рей. Разве здесь нет конфликта интересов?

– Есть, небольшой, – говорит Венди. – Смешно, не правда ли, что это не пришло в голову ни Генеральному медицинскому совету, ни Мередью, который только рад получать от них денежки.

Рассел Мередью – человек, которому я доверил бы провести меня через вражеское минное поле. Так о нем написал Лори в своей статье.

– Я должен кое-что сказать вам, если этого еще не сделала сама Рей, – говорит Лэнс. – Они с Джудит Даффи подружились. Наверное, это звучит просто невероятно, однако обе всячески поддерживают друг друга.

Подруги. Рей Хайнс и Джудит Даффи. Я опускаю лицо к чашке с чаем, пытаясь это осмыслить.

– Это то же самое, если не больше, как то, что Рей и Ангус сейчас тоже друзья, – в конце концов произношу я.

– Рей хватает ума понять, что умение прощать – себя и других – это единственный разумный способ жить дальше, – говорит Лэнс.

Я не могу этого доказать, но мне почему-то кажется, что ему известно про малыша.

Когда я употребила слово «малыш», Рей меня исправила. «Я всего лишь на девятой неделе беременности, – сказала она. – Это еще никакой не малыш. Многие беременности до двенадцатой недели кончаются выкидышами. Если это произойдет и со мной, мне не хотелось бы думать, что я потеряла очередного ребенка».

– Флисс, не надо судить Рей, – говорит Венди. – Я уверена, вы считаете, что на ее месте вы никогда ничего не имели бы с мужем, который вас предал. Но не стоит зарекаться. Порой люди удивляют самих себя.

О, имейся у меня на каминной полке ряд восковых фигурок: Ангус Хайнс, Джудит Даффи и все те, что в один голос утверждали, будто вакцины – совершенно безопасная штука!.. С каким удовольствием я втыкала бы в них иголки, предварительно обмакнув их в цианистый калий! Впрочем, Лэнсу и Венди об этом лучше не говорить.

– Рей не винит Даффи за то, что та сочла ее виновной, – говорит Лэнс. – Она винит себя, что вполне справедливо.

Он так и сказал? И вообще, на чьей они стороне?

– Та попытка выброситься из окна, о которой вы только что говорили; Лори Натрасс якобы воспользовался ею, чтобы оболгать меня в какой-то статье…

– У Лори масса недостатков, но он не лжец.

Джулиан Лэнс наклоняет голову и смотрит на меня из-под седых бровей так, будто перед ним сидит самая большая дура во всем мире.

– Я не просил Рей изменить показания. До того, как мы предстали в суде, я слышал от нее лишь одну версию: мол, она девять дней отсутствовала дома потому, что Ангус воспринимал ее как вещь, ожидая, что она целиком и полностью возьмет на себя все домашние дела и заботу о Марселле. Когда же она вернулась, то обнаружила у себя дома его мать. Оскорбленная до глубины души, Рей выбралась из окна на карниз, лишь бы только не видеть ненавистной свекрови. Еще ей хотелось закурить, но она не хотела, чтобы ребенок дышал табачным дымом. – Лэнс жестом просит официанта принести счет. – Я нервничал по поводу того, как присяжные воспримут эту историю, но от нее было некуда деться. Мы знали, что обвинение наверняка поднимет эту тему. Со мной едва не случился сердечный приступ, когда Рей в качестве свидетельских показаний начала рассказывать совершенно другую историю о каких-то послеродовых трансах и потере памяти. Это была не просто ложь. Это была ложь, слушая которую, можно было легко поверить, что да, эта женщина убила обоих своих детей.

– Откуда вы знаете, что это была ложь? – спрашиваю я. – Что, если ложью была первая версия? Лично мне кажется именно так.

Почему мне такое раньше не пришло в голову, когда я впервые прочла статью Лори? Неужели любящая мать на девять дней бросит своего младенца, чтобы тем самым потребовать от мужа равного участия в домашних делах и заботе о ребенке?

Джулиан Лэнс и Венди Уайтхед обмениваются взглядами.

– Я знаю Ангуса Хайнса, – говорит Лэнс. – Венди тоже. Он наверняка взял на себя часть забот. По его словам, он так и сделал, и у Рей не было причин жаловаться.

– И что из этого?

– Это была не единственная ее ложь, – говорит Венди. – Полиции и Джулиану она сказала, что как только обнаружила, что Марселла не дышит, она якобы тотчас же вызвала «Скорую». В суде же Рей заявила, что сначала позвонила Ангусу и лишь затем вызвала «Скорую помощь». Проблема в том, что ее звонок Ангусу нигде не зафиксирован.

– Потому что она ему не звонила, – с нажимом произносит Лэнс.

Все понятно. Неужели в его глазах я такая дурочка? Что ж, придется внимательно прочесть протокол судебного заседания. Пока что я лишь быстро пробежала его глазами.

– Насчет Натаниэля она тоже солгала, – продолжает Венди. – Патронажная сестра пришла вскоре после того, как Рей обнаружила, что он не дышит, и вызвала «Скорую» – подчеркиваю, речь идет даже не о минутах, а о секундах. Так вот, Рей отказалась ее впустить. Лишь тупо смотрела на нее в окно. Не считая того, что патронажной сестре нет резона лгать, были и другие свидетели, которые слышали, как бедная женщина умоляла впустить ее и спрашивала у Рей, всё ли с ней в порядке.

– В суде Рей сказала, что якобы сразу впустила патронажную сестру. – Лэнс берет инициативу в свои руки. – Мы же знаем, что это не так. Перед тем как она открыла дверь, прошло десять минут, если не четверть часа.

Я чувствую на себе взгляды этих двоих и говорю, поднимая глаза от чашки с чаем:

– Ничего не понимаю.

– Вот и мы тоже, – улыбается Венди.

– Здесь точно что-то не так. Рей явно не хочет рассказать правду нам обоим, – говорит Лэнс. – Частично эта история и есть причина того, почему она так часто и очевидно лгала в суде. Пару раз она едва это сама не признала.

– Рей никому не сказала почему, – говорит Венди. – Ни Джудит Даффи, ни мне, ни Джулиану, ни родным. Сдается мне, она не сказала даже Ангусу, даже сейчас. Я уже смирилась с тем, что мне никогда не узнать правды. Мы все смирились.

– Мне кажется, она хочет поделиться ею с вами, Флисс, – говорит Лэнс со всей серьезностью. – Именно вас она выбрала себе в слушатели и готова поведать вам правду и только правду. Надеюсь, вы к этому готовы. Чего я не могу сказать о себе.

* * *

Лишь когда он, увидев меня, машет мне рукой, до меня доходит, что мужчина, стоящий рядом с моей квартирой, ждет меня. Моя первая мысль: это полиция. Пока я разговаривала с Лэнсом и Венди, мне оставили сообщение на голосовую почту два детектива из местного управления – Сэм Комботекра и Колин Селлерс. И тот и другой потребовали, чтобы я незамедлительно с ними связалась. Сержант Комботекра велел мне в связи с документальным фильмом ни с кем не разговаривать и ничего не делать. Два приказа по цене одного. Тэмсин тоже оставила сообщение, попросив перезвонить ей, как только я освобожусь. Я проигнорировала все три. Не хочу говорить ни с кем, кто пытается помешать мне сделать то, что я должна сделать.

Мужчина направляется ко мне. Я инстинктивно замедляю шаг и судорожно пытаюсь вспомнить простейшие факты о моих правах. Он может вынудить меня прекратить работу, если я хочу работать? Он может вынудить меня пойти вместе с ним в полицейский участок? Задержать меня вопреки моей воле? Вот Лори наверняка это знает. Ты тоже могла бы, если хотя бы раз удосужилась прочесть нечто помимо бульварного журнальчика из жизни звезд, как выразилась бы Тэмсин. Да-да, так и сказала бы. Если подумать, так легко, оказывается, предугадать, что скажут люди. За что я так люблю Лори. Пусть у него куча недостатков, но, по крайней мере, он непредсказуем. Не то что Майя, которая вечно говорит: «Ой, чем это пахнет? Дымом? Кто-то что-то жжет на улице». Или Раффи: «Знаю, знаю, осушитель воздуха. Надо будет им заняться. Обещаю тебе, Флисс».

Именно поэтому меня не остановить, пока я снова не поговорю с Рей Хайнс. Я не знаю, что она скажет, и мне не терпится это выяснить. Да, моя жизнь тоже в опасности, но не в том смысле, в каком считает полиция, если судить по нескольким карточкам и фотографии.

Мне угрожает нечто иное: то, что я ни разу не была частью чего-то важного, что моя серая жизнь проходит мимо, и никому нет до нее дела. Теперь же у меня появилась надежда, что этого не произойдет. Я подхожу ближе. Лицо мужчины кажется мне знакомым. Несколько секунд я пытаюсь вспомнить, кто передо мной, прежде чем он назовет свое имя.

Ангус Хайнс. Я тотчас узнаю его по фотоснимкам в файлах Лори.

– Я уже начал задаваться вопросом, как долго мне еще ждать под твоей дверью, – говорит он.

Ангус, в принципе, симпатичный, хотя его лицу не помешал бы дополнительный объем. Оно у него какое-то плоское и квадратное, отчего он напоминает мне куклу чревовещателя. Когда Ангус снова открывает рот, я ожидаю услышать легкое клацанье зубов.

– Рей сказала, что у тебя состоялась встреча с Джулианом Лэнсом. Как она прошла? Он чем-то помог?

Ему и в голову не приходит представиться. Не иначе как он уверен, что я знаю, кто он такой и сколь важно для всех его мнение.

Мне хочется развернуться и уйти. Не только из-за того, что мне уже про него известно. Это никак не связано с моим желанием, если таковое имелось, сделать его восковую куклу и втыкать в нее иголки. Просто он разговаривает со мной так, словно я в его власти, – резко и отрывисто.

Видя, что я не отвечаю ему, он добавляет:

– Флисс, я буду честен. Мне не совсем нравится… ваше участие в жизни Рей. Поэтому я скажу вам то, что уже сказал ей: этот ваш фильм не только про нее. Он также обо мне, о моей семье. Поверьте, мне это не безразлично, да и Рей тоже. Миллионы людей по всей стране, может даже, во всем мире, будут смотреть историю нашей жизни. Возможно, Лори Натрасс – не тот человек, кому можно доверить его создание. Но это еще не значит, что вы – идеальная кандидатура. Больше всего меня беспокоит то, что моя жена доверяет вам, хотя до этого разговаривала с вами всего один раз.

– Я не мужчина, а она – ваша бывшая жена.

– Это беспокоит меня еще больше. Она называет вас «объективной». Хотя на самом деле вы вовсе не объективны. Рей рассказала мне про вашего отца.

Может, попробовать примирительный подход? Или же из этого ничего не получится по причине моего стойкого к нему отвращения?

– У вас есть другие кандидатуры на роль создателя фильма? – спрашиваю я.

– Нет. В этом-то все и дело. Кстати, вашей вины в этом нет. Просто Рей зря…

– Именно из-за отца я буду объективнее, чем кто-либо другой, – говорю я ему.

– Это почему же?

У меня нет желания говорить про это на улице, однако единственный альтернативный вариант – это пригласить Ангуса Хайнса к себе в квартиру, что меня отнюдь не устраивает.

– Мой отец по неосторожности совершил профессиональную ошибку, стоившую ребенку жизни. В конечном итоге она стоила жизни ему самому, разбила жизнь моей матери и не самым лучшим образом сказалась на моей. И если я работаю над фильмом, в котором речь идет о смерти детей, не кажется ли вам, что я тщательнейшим образом буду взвешивать все факты?

– Нет, не кажется, – говорит Хайнс. Похоже, ему до лампочки, что он делает мне больно. – Беда популярной психологии в том, что в свою пользу можно вывернуть все, что угодно. Ваш отец не хотел, чтобы Рей подавала апелляцию. Он считал, что если она уйдет от возмездия, то детоубийцы будут творить свои черные дела, зная, что им ничего за это не будет. Но Рей подала апелляцию и выиграла дело. Ее оправдали, а ваш отец умер, запятнав себя позором. Вы говорите мне, будто вам вовсе не хочется, чтобы в вашем фильме Рей снова сочли виновной?

– Да, именно это я и говорю.

– Да ладно, Флисс. – Ангус печально улыбается, как будто я не безразлична ему и он обеспокоен моим душевным спокойствием. – Вам кажется, будто вы объективны, но на самом деле…

– Вы думаете, что знаете меня лучше, чем я себя?

Что еще я могу сказать в свою защиту? Ведь что это, если не защита? На меня среди бела дня напали рядом с моим домом. Лишь потому, что он пользуется только словами, это вовсе не значит, что он не напал на меня. Собрав остатки уверенности в своей правоте, я говорю:

– Я не хочу быть такой, как мой отец. Когда он сказал, как поступил с Рей, я его возненавидела. Он хотел, чтобы она оставалась в тюрьме, потому что стоит ее выпустить, как это тотчас скажется и на других. К ней самой это не имело отношения.

Чувствую, что замерзла. Я хочу домой. У меня такое чувство, будто все соседи через стены подслушивают наш разговор и кивают друг другу: мол, они всегда подозревали, что я чего-то стесняюсь, а теперь узнали, чего именно.

– Он ничего не говорил о том, считает он ее виновной или нет. Думаю, он вообще о ней ничего не знал… ни про одного из ваших детей. Точно такую ошибку он совершил с Джейси Херридж – сделал скоропалительные выводы, не вникая в детали. Если я сделаю этот фильм, там будут все детали. Обещаю, что приложу к этому все усилия, чего бы мне это ни стоило, в какую бы картину они ни сложились. Потому что я лучше, чем мой отец. И мне наплевать, если кто-то скажет, будто я предала собственного отца.

– Многие люди считают, будто верность состоит в том, чтобы отключить у себя способность критически мыслить, – говорит Ангус Хайнс и, достав из кармана носовой платок, протягивает его мне.

Неужели я плачу? Похоже, что да. Этого еще не хватало.

– Спасибо, не надо, – говорю я. Пусть слезы сами высохнут на ветру, но от тебя я ничего не приму.

– Несколько минут назад вы сказали, мол, так получилось, что вы снимаете документальный фильм о смерти маленьких детей. То есть это не был ваш собственный выбор?

– Поначалу – нет. Я не хотела иметь ничего общего с этим проектом. В понедельник Лори Натрасс пригласил меня к себе кабинет и сказал, что он больше не работает над ним. Теперь над ним работаю я. Он повесил на меня этот проект, даже не спросив, чего я хочу.

Ангус Хайнс засовывает носовой платок обратно в карман и качает головой.

– Не знаю, либо вы добровольно заблуждаетесь, либо нарочно лжете мне, но так не бывает. Просто не бывает, и всё.

Как он смеет со мной так разговаривать?

– Что? Я не…

– Ваш отец наложил на себя руки в две тысячи шестом году. Вы начали работать на «Бинари Стар» в начале седьмого года, – говорит Хайнс и довольно улыбается во весь рот. – Я работаю на газету и отлично умею откапывать факты.

Послушать его, так это он, Ангус Хайнс, разоблачил Уотергейтский скандал. Я, правда, не совсем уверена, что это такое; знаю только, что там был замешан Ричард Никсон[12]. Так что лучше не поднимать эту тему.

– Я думала, что вы просто фотограф, – говорю я, делая акцент на слове «просто». Вообще-то, я ничего не имею против фотографов. Мне также известно, что Хайнс – какая-то шишка в «Лондон он Санди». Но в данный момент мне хочется сказать ему что-то по-настоящему обидное.

Он достает бумажник и вручает мне визитку.

– Поскольку вы так зациклены на деталях, вот вам мои реквизиты.

Фоторедактор. Не велика птица.

– Вы знали, что Лори Натрасс работает в «Бинари Стар». Наверняка вам было известно, что он связан с Хелен Ярдли, СНРО и моей женой. Так что работать с ним в паре вы начали не случайно, не правда ли?

Все, с меня хватит. Оттолкнув его в сторону, я решительно направляюсь к двери и нащупываю в сумочке ключи. Войдя, поворачиваюсь, чтобы закрыть за собой дверь. Ангус Хайнс стоит у меня за спиной так близко, что едва не касается меня.

– Наш разговор окончен, – говорю я ему. Как смеет он без приглашения входить вслед за мной в квартиру? Я пытаюсь с помощью двери вытолкнуть его наружу, но он слишком силен. – Ну хорошо, – говорю я, жестом приглашая его войти. Хайнс снова улыбается, как будто в награду за то, что я, наконец, вняла голосу разума.

Он направляется в гостиную, однако на полпути останавливается, чтобы взглянуть, чем я увешала стены прихожей. Я тихонько, почти бесшумно, делаю шаг назад на улицу, закрываю входную дверь и поворачиваю ключ в замке. После чего со всех ног несусь к главной дороге. Так быстро я еще ни разу не бегала.

Остановив таксиста, я называют ему адрес моей работы. Мне срочно нужен компьютер, и тот, что стоит у меня в офисе, устроит меня не хуже того, что находится у меня дома. Сегодня суббота. Надеюсь, кроме меня, там никого не будет.

О господи, господи! Я только что закрыла у себя в квартире главного фоторедактора крупной газеты!

Водитель такси с надеждой смотрит на меня в зеркало. Мне видны только его глаза, но этого достаточно. Своей машины у меня нет, и я немало времени провожу в такси. Мои инстинкты острее бритвы. Меня не оставляет чувство, что его так и подмывает поведать мне про прекрасную биографию бандитов-близнецов Крэй, которую он читает. От других лондонских таксистов я уже наслышана про парня, которому при помощи ножа растянули улыбку, и мне незачем выслушивать эту историю снова. В качестве превентивной меры я вынимаю телефон и звоню Тэмсин.

– Флисс? – По ее голосу можно подумать, что она уже отчаялась услышать мой звонок. – Ты где?

«В Сомали», – едва не ляпаю я, но вовремя прикусываю язык.

– По пути на работу. Успокойся. Со мной всё в порядке.

– Это сейчас с тобой всё в порядке, но чем дольше ты…

– Мне нужно кое-что сделать, – перебиваю я ее. – Ты, случайно, не занята?

– Смотря что ты имеешь в виду. Я только что загрузила одну пробную программку с сайта MИ-6…[13]

– Что?

– И как раз собираюсь ею заняться. Это что-то вроде экзамена. Если я его выдержу, то на один шаг приближусь к должности следователя по особым делам. Это так у них официально называется.

– Ты хочешь сказать, шпиона? – Меня душит смех. Я представляю себе главного фоторедактора, запертого в моей квартире, и свою лучшую подругу, мечтающую стать шпионом. Я хохочу, не в силах остановиться.

– Смотри, никому не говори, хорошо? На сайте сказано, что об этом нельзя рассказывать. – Мне слышно, как Тэмсин фыркает. – По-моему, они слишком многого хотят. Неужели и в самом деле никому?

– Вряд ли. По-моему, они хотели сказать, что об этом можно рассказывать кому угодно, при условии, что собеседник не одет в футболку с логотипом «Аль-Каиды».

– Ты плачешь?

– Нет, скорее смеюсь, но ты не бери в голову.

– Флисс, я говорю совершенно серьезно. Я разговаривала с одним детективом, и он сказал, что из меня получился бы неплохой следователь, и я подумала…

– Зачем тебе понадобилось разговаривать с детективом?

Тэмсин издает стон.

– Знаю, это вопреки твоим принципам, но прошу тебя, купи газету и прочти. И когда сделаешь это, приезжай ко мне, чтобы я не выпускала тебя из поля зрения.

– Тэм, давай лучше ты ко мне. У тебя еще есть те ключи, что я давала тебе?

– Где-то есть, а что?

– Просто… поезжай ко мне домой и отомкни входную дверь. Выпусти Ангуса Хайнса и снова запри. В смысле, дверь, после того, как ты его выпустишь. Это не займет много времени. Я потом компенсирую тебе расходы – бензин, такси, билет на метро, что скажешь. Плюс в придачу ужин в ресторане по твоему выбору. Главное, согласись выполнить мою просьбу.

– Давай перемотаем ее назад, где говорится «выпусти Ангуса Хайнса». Говори, что Ангус Хайнс делает в твоей квартире?

– Он вошел, хотя я его не приглашала. Я не смогла выставить его вон, поэтому была вынуждена закрыть в квартире. Иначе он увязался бы за мной. Я же не хочу с ним разговаривать. Ужасный, самодовольный тип. У меня от него мурашки пробегают по коже.

– Ты заперла Ангуса Хайнса в своей квартире? О господи! Разве это не насильственное ограничение свободы? Или даже похищение? Флисс, за такие дела можно в два счета угодить за решетку. Какая муха тебя укусила?

Я нажимаю красную кнопку и отключаю телефон. Если она захочет выпустить его, то приедет и выпустит. Если нет, пусть оба остаются там, где находятся, и развлекаются тем, что перемывают мне косточки.

Может, мне стоит спросить у водителя, не доводилось ли близнецам Крэй запирать у себя дома главного фоторедактора, и если да, что им за это было? Правда, в данную минуту он сам увлеченно беседует с кем-то по телефону, и мне не остается ничего другого, как предаться размышлениям.

Да, устраиваясь на работу в «Бинари Стар», я знала, что там работает Лори. Да, я знала, что он связан с Хелен Ярдли и СНРО. Да, я знала, что он пытался вызволить Рей из тюрьмы.

Нет, мне и в голову не приходило, что в конечном итоге он взвалит на меня работу над фильмом про несправедливые приговоры по делам о внезапной смерти младенцев. Потому что, знай я это, поскорее унесла бы оттуда ноги. К тому моменту, когда я пришла в «Бинари Стар», отца уже не было в живых. В отличие от мамы.

Мама до сих пор жива. У нее будет разрыв сердца, узнай она, что я снимаю документальный фильм, в котором Рей Хайнс будет представлена невинной овечкой. Даже если отец ошибался, говоря о ней резкие слова в тот день в ресторане, мама все равно останется при своем мнении. И будет в шоке. Одного этого достаточно, чтобы отбить у меня всякое желание снимать этот фильм.

Тогда зачем ты пошла работать в «Бинари Стар» к Лори Натрассу? Но могла ли я в 2007 году представить себе, в каком положении окажусь сейчас? Если я сейчас позвоню домой и скажу все это Ангусу Хайнсу, он будет, наконец, удовлетворен и позволит мне работать над лентой?

Я зарываюсь лицом в ладони. О господи, что я наделала? Наверное, я должна сказать водителю, чтобы он повернул назад в Килберн, но я не нахожу в себе сил. Я не желаю снова видеть рядом с собой Ангуса Хайнса.

Такси останавливается рядом со зданием «Бинари Стар». Расплатившись, я выхожу из машины. Внешняя дверь не заперта – значит, внутри кто-то есть. Я вхожу в двойные стеклянные двери и сталкиваюсь нос к носу с Раффи.

– Кого я вижу? Фелисити в субботу! – говорит он, уперев руки в бока и сделав изумленное лицо. – Не иначе как мне это примерещилось.

– Ты… обычно работаешь по субботам?

– Угу. – Он подается вперед и шепчет мне на ухо. – Иногда, вопреки заповеди Божьей, даже по воскресеньям. Только не говори Ему.

Интересно, неужели Раффи чем-то напуган и пытается убедить себя в обратном? Иначе зачем человеку торчать в выходные на работе? Или нет, это я переношу на него свои страхи. Потому что Раффи выглядит как обычно.

– С сегодняшнего дня я намерена работать по выходным, – заявляю я с серьезным видом.

Раффи поджимает губы. Еще бы, учитывая, сколько мы собираемся тебе платить. Это в моей голове звучит его голос или же у меня паранойя? В любом случае ощущение такое, будто в каждой руке у меня по пистолету, а на мне футболка с надписью через всю грудь «Не промахнись».

– Тебя в твоем кабинете ждет сюрприз, – говорит Раффи. – Кстати, когда я последний раз заглянул в офис Майи, там тебя тоже ждала пара сюрпризов.

Прежде чем я успеваю спросить, о чем он, его уже и след простыл. И лишь двери хлопают ему вслед.

Кабинет Майи закрыт. На ручке болтается табличка «идет совещание». Из-за двери до меня доносится ее голос и еще несколько голосов. Ненормальные трудоголики, вот кто они такие. Неужели они не в курсе, для чего существует суббота? Почему не дома? Почему не надели пижаму и не свернулись калачиком на диване? Почему не смотрят повторение очередной серии «Место под солнцем. Дома и вдалеке»?

– Я это ценю, – произносит чей-то громкий голос.

«Это»? Что еще за «это»? Табачный дым? Это некое тайное сборище Общества Ценителей Никотина на Рабочем Месте? Я решаю, что если у Майи и есть для меня сюрпризы, то с ними можно подождать.

В кабинете, который мой, Лори или ничей, в зависимости от вашей точки зрения, меня ждет небольшой серебристый робот. Мне требуется пара секунд, чтобы прочесть этикетку и понять: это не робот, а осушитель воздуха. Сердце тотчас падает куда-то в область кишечника. Еще неделю назад я была бы в полном восторге, но только не сейчас. Момент говорит сам за себя. Раффи знает: теперь это мой новый кабинет. Знает он и то, что проблем с конденсацией в нем нет. Вдруг этим осушителем он как бы намекает на то, что вскоре я вернусь в свою прежнюю сырую конуру, где мне самое место?

Я запираю дверь и включаю компьютер. Лори отправил мне электронное письмо, в котором сказано «См. новую версию статьи», а ниже «Отправлено с мобильного телефона». Мобильный телефон напечатал даже больше букв, чем Лори. При этом у него со мной даже не было секса. Не будь я так взвинчена, я бы нашла это обстоятельство смешным.

Никакой новой версии статьи к письму не прилагается. К счастью, Лори, как только понял, что забыл прицепить к первому посланию статью, прислал еще одно письмо – со своего ноутбука. В этом вообще никаких слов, только прикрепленный файл со статьей.

Я открываю файл и щелкаю мышкой на печать. Затем, порывшись в сумке, извлекаю из нее визитку Ангуса Хайнса и посылаю ему ответ на его последний вопрос – честный и полный, насколько это только возможно. Я объясняю, что сбежала от него потому, что не смогла дать ответ, глядя ему в глаза. Я признаюсь ему, как больно мне думать об отце, – у меня уже вошло в привычку избегать любых разговоров о нем. Я не извиняюсь за то, что замкнула Ангуса в моей квартире, и не спрашиваю, там ли он сейчас или, может, уже успел выбраться на свободу.

Кроме двух посланий Лори, единственное сообщение в папке «Входящие», заслуживающее внимания, – от доктора Рассела Мередью. «Салют, Флисс», – начинается оно. Это еще что за фамильярность? Разве он не кавалер ордена Британской империи? Я проверяю папки. Да, так и есть. Впрочем, могло быть и хуже, типа «Привет, подруга! Как жизнь?». Я читаю его письмо дальше. «Я поговорил с Лори. Он сказал мне, что ты намерена включить в фильм интервью с Джудит Даффи. По его мнению, этого лучше не делать. Я с ним согласен. Если ты позвонишь мне, я объясню почему. Не подумай, будто я пытаюсь указывать тебе, как делать твою работу, – боже упаси. Однако существует риск в погоне за объективностью упустить синицу в руке, которая стоит гораздо больше патологического лжеца-журавля в небе, если ты понимаешь, о чем я. Поэтому, прежде чем делать интервью, которое мы с тобой планировали, нам стоит еще разок переговорить по телефону. Моя готовность к сотрудничеству не в последнюю очередь зависит от того, чего мне ожидать. Надеюсь, ты меня понимаешь. С наилучшими пожеланиями, Рассел Мередью».

Иными словами, не слушай точку зрения моего врага – поверь мне на слово, что она – исчадие ада.

Я нажимаю кнопку «удалить», корчу компьютеру рожу, после чего набираю номер домашнего телефона Джудит Даффи и едва ли не умоляю ее о встрече. Говорю ей, что я ни за и ни против нее – просто мне интересно услышать, что она скажет.

Я уже готова, схватив новую версию статьи Лори, выйти из кабинета, когда слышу в коридоре голоса, причем они звучат все ближе и ближе.

– …когда любой из них двоих позвонит вам, убедите его, что в их же интересах, чтобы они связались с нами.

– Обязательно – отвечает голос Майи.

– Ради их же собственной безопасности, они должны понять, что вся деятельность, связанная с созданием этой ленты, прекращается до получения дальнейших указаний, которые не заставят себя ждать. И если вы найдете адрес в Твикенхэме, который дала вам Рейчел Хайнс…

– Я уже сказала, что у меня его нет, – отвечает Майя. – Я отдала его Флисс.

– …или если вы его помните…

– Я никак не могу его помнить, потому что не запоминала. Наверное, я думала о чем-то своем, когда записывала его, и передала его ей, даже не взглянув. Если хотите, дайте мне список улиц в Твикенхэме, вдруг там окажется знакомое имя. Но кроме этого…

– Ну хорошо, – говорит один из двух мужских голосов с сильным йоркширским акцентом. Я тотчас узнаю этот голос: он оставлял мне сообщение на автоответчике. Детектив Селлерс. – Скажите, мы не могли бы напоследок бегло осмотреть кабинет мисс Бенсон?

– Который?

– А у нее их несколько?

– Она недавно переехала в кабинет Лори, но я не уверена, что успела перенести туда все свои вещи. Лори же пока не успел забрать из кабинета свои.

– Думаю, нам стоит осмотреть оба.

– Кабинет Лори здесь, рядом. Следуйте за мной.

А как же ордер? – едва не кричу я и, как ужаленная вскочив со стула, ныряю под письменный стол. Я вижу перед собой четыре ножки, и до меня доходит, что передняя панель стола не доходит до пола. Я так и знала. Вот дерьмо.

Шаги между тем звучат все ближе. Я вскакиваю, перебегаю комнату к осушителю воздуха. И, разумеется, сбиваю его. Вновь поставив чертов агрегат вертикально, разворачиваю его самой широкой стороной к двери, сажусь позади него на пол, прижимаюсь к нему спиной, подтягиваю колени к подбородку, обнимаю их рукам и стараюсь не слышать звучащий в моей голове голос:

Это еще зачем? Чтобы они не увидели тебя, когда заглянут в кабинет сквозь стекло? И что потом? Через минуту Майя впустит их внутрь, и тогда они… увидят, что ты прячешься от них.

Черт, неужели нет способа притвориться, будто я сижу рядом с осушителем, потому что сегодня в кабинете особенно сыро? Меня бросает в пот. Вдруг это обстоятельство сделает мою ложь более убедительной?

– Что это? Электрообогреватель? – доносится до меня второй мужской голос.

– Никогда не видел таких огромных. – Это Селлерс.

Я прижимаю подбородок к груди. Я понятия не имела, на какие акробатические трюки способна: сидя на полу, свернуться клубком. Может, мне стоит заняться йогой?

Что ты скажешь, когда они отопрут дверь, войдут и увидят тебя?

– Извините. Может, вы для начала осмотрите старый кабинет Флисс? Мне нужно время, чтобы найти запасной ключ к кабинету Лори. Он вечно забывал свой и потому пользовался запасными, которые затем оставлял в самых неподходящих местах.

Слава богу. Впрочем, мое облегчение длится всего полсекунды. До меня доходит, что единственным достоинством моего старого кабинета был полный обзор кабинета Лори, который расположен напротив от меня через внутренний двор. Я могла бы лечь на пол под окном, и тогда полиция не заметит меня. Зато наверняка заметит Майя, когда будет проходить мимо. Выругавшись сквозь зубы, я разворачиваю осушитель широкой стороной к окну и перетягиваю его примерно на метр. Интересно, детективы заметят, что его передвинули, или же решат, что все его стороны одинаковой ширины?

Это единственное место, где я могу сидеть, не будучи замеченной с обеих сторон. Я вновь сворачиваюсь клубочком и жду, когда в коридоре снова раздадутся шаги полицейских. Ожидание растягивается почти на годы. Кстати, когда я их услышу, что тогда? Каков мой дальнейший план действий? Вопросы крутятся у меня в голове, словно мошкара, вьющаяся вокруг лампочки, застилая своей массой единственный источник света.

С чего я решила, что этот номер сойдет мне с рук? И каков его смысл? Почему Тэмсин велела мне почитать газету? Почему я так люблю Лори, хотя, по идее, он должен быть мне неприятен? Почему мне невыносима мысль о том, что я не должна разговаривать с Рей, пока детектив Селлерс не даст мне добро? И почему ее разыскивает полиция? Неужели копы считают, что это она убила Хелен Ярдли? Вдруг это то, что она хочет мне рассказать?

Я слышу чьи-то шаги. В дальнем конце коридора вновь рокочет голос детектива Селлерса, с каждым мгновением он все ближе и ближе. Я ползком подбираюсь к окну и пытаюсь его открыть. Но похоже, краска на раме присохла намертво.

Я когда-нибудь видела, чтобы Лори работал с открытым окном? Я вообще что-нибудь когда-нибудь замечала, кроме его самого, когда часами глазела на него через внутренний двор? Кроме волосков на его руках, кроме черных носков на ногах? Что за глупый вопрос.

Я всем своим весом налегаю на оконную раму и толкаю ее, бормоча себе под нос «Да, да, спасибо тебе!», как будто она уже поддалась. В других ситуациях этот маленький фокус обычно срабатывал. Рама издает скрежет, а в следующий миг – аллилуйя! – окно распахивается, и я вылезаю наружу. Я уже готова затаиться под ним, прижавшись к стене, когда вспоминаю про сумку. Черт.

Я вновь проталкиваю свою тушку в окно. Ну почему это дается мне с таким трудом? Вряд ли я стала толще, чем три секунды назад. Мне вообще удивительно, как это я не потеряла вес, учитывая количество вышедшего из меня пота.

Вновь оказавшись внутри, я в ужасе застываю на месте. Паника несется по моим жилам, как по американским горкам. Полиция и Майя совсем рядом, будут у двери через пару секунд. Мне слышно металлическое лязганье связки ключей. Я хватаю сумку и не то протискиваюсь, не то падаю в окно на твердые камни двора. Черт, как же больно… Одновременно с этим слышится треск рвущейся ткани. Я поднимаюсь на колени и снимаю с торчащей из рамы острой щепки лоскут, который только что был частью моей блузки.

Между тем слышно, как в замке поворачивается ключ. Времени нет. Я кое-как толкаю щепку на место и захлопываю окно. Оно почти закрылось. Увы, снаружи мне никак не закрыть его на шпингалет, тем более что Майя и два детектива уже входят в комнату. Поэтому я делаю то единственное, что могу сделать, а именно ложусь под окошком на бок и прижимаюсь своей многострадальной тушкой к стене. Быстро оглядываю окна на той стороне внутреннего двора. Похоже, я в безопасности – комнаты напротив пусты.

– Это осушитель воздуха, сержант, – говорит детектив Селлерс. Значит, главным у них тот, что потише.

– Что ты скажешь про Майю, Жак? – спрашивает он.

Выходит, ее с ними больше нет? Она что, с катушек съехала? Какого черта она оставила двоих копов одних копаться в моем кабинете?

– Классное тело, классные волосы. Лицо так себе, – говорит Селлерс.

И характер тоже так себе, подмывает меня крикнуть из моего, с позволения сказать, места отдохновения во внутреннем дворике. Между плитами проросли побеги травы. Один из них щекочет мне нос. На его листьях комочки земли и белая пыль – частички оконной краски. Я уже замерзла, а скоро вообще превращусь в ледышку.

– По-моему, адрес в Твикенхэме ей известен. Уж слишком бурно она протестовала.

– Тогда почему она не хочет нам его сообщить?

– Лори Натрасс презирает полицию. Он как минимум дважды в неделю заявляет об этом в газете. Ты думаешь, он скажет нам, где сейчас Рей Хайнс?

– Наверное, нет, – соглашается Селлерс.

– Ни за что не скажет. Он станет ее защищать – по крайней мере так ему кажется. Смею предположить, в «Бинари Стар» эту позицию разделяют все… Эй, взгляни-ка на это!

Что такое? На что они смотрят?

Новое сообщение от Ангуса Хайнса.

Нет, нет, нет. Я готова взвыть. На экране компьютера остался мой почтовый ящик. Теперь полицейские узнают, что я кого-то заперла в моей квартире. Боже, неужели я все-таки попаду за решетку?

– Интересно…

– Сержант, ты открыл чужую почту? По-моему, ты рискуешь. Или ты забыл, что по этому поводу говорят законы?

– Я всего лишь случайно зацепил «мышку». «Дорогая Флисс, есть два списка, которые покажутся тебе любопытными. В одном из них собраны все женщины и несколько мужчин, против которых Джудит Даффи давала в суде показания по уголовным делам. Во втором – все те, против кого она давала показания в семейных судах. В обоих списках – имена тех, кто обвинялся в физическом насилии по отношению к детям, а иногда и в убийстве ребенка. Тебе наверняка будет интересно узнать, что еще в двадцати трех случаях доктор Даффи дала показания в пользу одного или обоих родителей, заявив, что, по ее мнению, никакого насилия по отношению к ребенку не было».

– И?..

– Это всё. «С наилучшими пожеланиями, Ангус Хайнс».

Это всё? И ни слова про незаконное задержание в моей полуподвальной квартире? Я вздыхаю. Ведь моя квартира и впрямь полуподвальная. Раньше я об этом как-то не думала. Держать человека взаперти в любом случае жестоко. Запереть же его в подвале – это, знаете ли, уже попахивает садизмом.

Замечательно. Просто замечательно.

– Тридцать два человека в уголовном списке, пятьдесят семь – в семейном, – говорит Селлерс. До меня доносится его свист. Не иначе как он подумал: «Ведь это же куча народа!»

– Рассмотрение семейных дел проходит за закрытыми дверями. Откуда у него эти имена?

Хороший вопрос, но для меня не самый главный. Почему Хайнс без всяких объяснений прислал мне два эти списка? Неужели тем самым он дал мне понять, что я должна снять этот фильм? Наверное, заперев его у себя в квартире, я доказала ему, что люблю и умею проявлять инициативу? Пожалуй.

Эти имена он вполне мог получить от Джудит Даффи. Она же могла вести учет всех, против кого давала показания в суде. Она и Рей сейчас подруги. Рей и Ангус – даже больше, чем друзья. Я крепко зажмуриваюсь. Да, информации у меня хоть отбавляй, а вот прогресса – никакого. Каждый новый факт подобен нити, ведущей в никуда.

– О господи! – восклицает Селлерс.

Что? Что там у них?

– На экране мелькнула иконка «новое сообщение». Я нажал на нее и…

– Ты хочешь сказать, что случайно задел «мышку»? И?..

– Ты посмотри на это фото.

– Это случайно не…

– Это рука Хелен Ярдли. Это ее кольца – обручальное и свадебное.

– Она держит карточку, на которой шестнадцать чисел и… что там под этой карточкой? Книга?

В моих ушах громко пульсирует кровь. Какое счастье, что они нашли это первыми. Я надеюсь, что они удалят это сообщение, чтобы мои глаза его не видели.

– «Только любовь», – говорит Селлерс. – Это ее собственная книга. Ты видел адрес отправителя? hilairious@yahoo.co.uk. Какой странный адрес.

– Перешли письмо себе на ящик, а это окно закрой.

– Думаешь, это он, сержант?

– Да, – отвечает второй коп, тот, что потише. – Снимок сделан в гостиной Хелен Ярдли – видишь обои на заднем плане? Думаю, он сфотографировал ее в понедельник, перед тем как застрелить. Кто бы он ни был, он хочет, чтобы Флисс Бенсон узнала, что он сделал. Он как будто… хвастается или типа того.

Не знаю, то ли у меня отлегло от сердца, то ли я в шоке. От одной только мысли, что убийца держит меня на прицеле и даже четыре раза давал о себе знать, мне хочется залезть под душ, из которого хлещет кипяток, и стоять под его струями до скончания века. Но если он хвастается, если я его аудитория, возможно, в его планы не входит причинять мне вред? Мне страшно хочется в это верить…

Слышен шелест бумаги. Они копаются в моих папках.

– Сержант, здесь полно про Ярдли, Джаггард и Хайнс. Думаю, нам стоит взять все это с собой, а также компьютер Бенсон. Кстати, и компьютер Натрасса тоже, даже если для этого нам придется вломиться к нему домой.

– Ты читаешь мои мысли. Я поговорю с Прустом.

Надеюсь, не с мертвым французским романистом?

– А еще нам нужны ордера. И чем раньше, тем лучше. Вряд ли судьи посмеют послать нас куда подальше. Хелен Ярдли мертва. На Сару Джаггард напали, Рей Хайнс пропала и пока не найдена; можно считать, что ей тоже грозит опасность. Причем всех троих связывает этот документальный фильм.

– Нам известно, где Бенсон была в понедельник?

В понедельник? Меня прошибает холодный пот. К погоде это не имеет отношения; просто я понимаю, куда они клонят. Мне стоит огромных усилий не вскочить и не крикнуть: «Я была у себя в кабинете! Весь день!»

– Оставь эти папки там, где ты их нашел, – говорит тихоня-сержант. – Я попрошу Майю Жак, чтобы она заперла кабинет и проследила за тем, чтобы здесь никто ничего не трогал.

Они уходят. Спустя несколько минут до меня доносится цоканье каблуков Майи и лязг поворачиваемого в замке ключа.

Ну наконец-то. С моим кабинетом они, похоже, закончили. Они, но не я. Я остаюсь на месте и, прежде чем пошевелиться, заставляю себя досчитать до ста. Затем снова забираюсь внутрь и закрываю за собой окно. Черт, не выходной, а прямо-таки вылазка на природу, думаю я, стряхивая с одежды комья земли и пыль.

Моя рука дрожит. Даже не прочитав письмо от «весельчака», я стираю его. Все равно у полиции уже есть копия, что даже к лучшему. Распечатываю письмо Ангуса Хайнса. Распечатку кладу к себе в сумку, вместе с новым вариантом статьи Лори. По рассеянности, забыв о том, что слышала лязг ключа в замке, пытаюсь открыть дверь и не могу. Ну, разве не ирония судьбы, что я тоже оказываюсь взаперти? Если не ошибаюсь, есть такая вещь, как «синдром запертых». Сейчас им страдаем мы оба – Ангус Хайнс и я. Похоже, зануды, что твердят «не рой другому яму», все же правы.

Я отпираю своим ключом дверь изнутри, выхожу в коридор и снова закрываю дверь за собой. Чтобы не попасться Майе на глаза, выхожу из здания другим коридором. На улице останавливаю такси и называю водителю свой домашний адрес. Если вдруг рядом с домом я замечу подозрительную машину, которая может принадлежать полиции, просто скажу шоферу проехать дальше. Если же нет, хотелось бы убедиться, что с моей квартирой все в порядке – никаких разбитых окон, никаких осколков стекла на ковре, никаких царапин на стенах. И никакой злющей Тэмсин на моем диване, сгорающей от желания высказать все, что она обо мне думает.

Завтра я вернусь к себе в кабинет и сделаю копии всех бумаг, прежде чем их заберет полиция. Майи завтра точно на месте не будет. Воскресенье для нее – святой день. День маникюра и педикюра. А вот Раффи очень даже может быть, нарушая, как он выразился, заповеди божьи, однако он вряд ли проявит интерес к тому, чем я занимаюсь. Если не терять времени, я за пять-шесть часов сумею снять ксерокопии со всех документов. При этой мысли я заранее валюсь с ног от усталости.

Ну хорошо, ты сделаешь копии, а куда ты их денешь? Где спрячешь? В квартире Тэмсин и Джо? В своей собственной? В оба места может нагрянуть полиция. И ведь наверняка нагрянет, учитывая интерес копов к моей персоне.

Похоже, какое-то время назад я уже приняла решение, но только теперь готова себе в нем признаться. Марчингтон-хаус. Вот куда я все это отвезу. Рей не станет возражать. Я знакома с ней меньше недели, но уверена, что она ничего не скажет. Там наверняка имеются пустые комнаты. Там хватит места и для меня, и для нескольких коробок с документами. У меня будет достаточно времени пересмотреть все бумаги, которые произвели на свет Лори и Тэмсин. Я наверняка найду в них… Что именно? Нечто такое, что Лори упустил, потому что за деревьями не разглядел леса?

Я чувствую себя совершенно разбитой, однако сна ни в одном глазу. Не хочется даже смотреть в окно. Мне нужно заняться чем-то полезным. Я вытаскиваю из сумки статью Лори и погружаюсь в чтение. Вскоре натыкаюсь на одно предложение и останавливаюсь. В нем явно что-то не так.

«Пусть доктор Даффи сама никого не убивала, однако на ней лежит ответственность за загубленные жизни нескольких десятков невинных женщин, чье единственное преступление состояло в том, что, когда их дети умерли, сами они оказались не в то время не в том месте. Хелен Ярдли, Сара Джаггард, Дорна Ллуэллин… имена можно перечислять до бесконечности».

Три имени – какой куцый список! Почему Лори для убедительности не включил в него больше имен? Я уверена, в первоначальной версии их было больше. Открываю последнюю страницу. Лори – что весьма мудро с его стороны, или же просто потому, что редакторы не оставили ему выбора – удалил свои инсинуации в адрес Рианнон Эванс. В первом варианте статьи он утверждал, что Рианнон убила своего сына Бенджамина, потому что она уличная проститутка, а у них-де это в порядке вещей. Мне понятно, почему он вырезал этот кусок, но зачем удалять имена из списка жертв Джудит Даффи? И это при том, что этот список включает в себя десятки имен!

Я роюсь в сумочке в поисках первоначального варианта статьи, но его там нет. Наверное, забыла дома. Мне в голову приходит другая мысль: можно прочесть письмо Ангуса Хайнса. Я достаю распечатку и быстро пробегаю глазами имена.

Два имени сразу бросаются в глаза – Лорна Кист и Джоанна Бью. Черт, они ведь уже мне где-то встречались… Точно! В статье Лори, вместе с именами Хелен Ярдли и Сары Джаггард. Нет, это не обман зрения, я действительно их видела.

В первом варианте статьи Лорна Кист и Джоанна Бью были частью того списка. Почему же сейчас их там нет?

Из книги «Только любовь» Хелен Ярдли и Гейнор Манди

5 ноября 1996

Суд не дал мне ничего хорошего, но хуже всего было 5 ноября. В этот день я впервые столкнулась лицом к лицу с доктором Джудит Даффи, когда та давала свидетельские показания, отвечая на вопросы прокурора. Невероятно, но раньше я ни разу ее не видела, хотя она утверждала, что знает меня и мою семью. Зато я знала, что она за человек. Нэд и Джиллиан предупредили меня. Эта особа, не моргнув глазом, заявит, что убитая горем мать совершила двойное убийство, не удосужившись даже поговорить с ней или хотя бы познакомиться. В отличие от нее, доктор Рассел Мередью, один из многочисленных героев этой истории и главный эксперт защиты, провел со мной и Полом не один день. Он часами расспрашивал нас, собирая тщательнейшим образом свое, как он говорил, «досье». Мы шутили, что когда досье будет готово, оно окажется толще тома энциклопедии. Между прочим, доктор Мередью пытался представить это досье судье Уилсону, но тот лишь бросил в ответ: «По-вашему, я должен все это прочесть?» Мы были в шоке.

Доктор Даффи заняла свидетельское место. Я не сводила с нее глаз. Впервые с самого начала процесса меня охватил настоящий ужас. Было в ней нечто такое, отчего у меня по спине пробежали мурашки.

До этого момента я не сомневалась, что, когда этот цирк закончится, мы с Полом снова окажемся дома. Нам вернут Пейдж, и мы вновь заживем дружно и счастливо. Я ничуть в этом не сомневалась, ведь на мне не было никакой вины. Я это знала. Пол это знал. Присяжные тоже это поймут. Нэд заверил меня, что как только Рассел Мередью в своей сдержанной, но авторитетной манере объяснит им, что смерть Моргана и Роуэна вполне могла быть вызвана естественными причинами, никто не посмеет признать меня виновной в их убийстве.

Однако встретившись глазами с Джудит Даффи, я впервые ощутила ужас. Меня как будто кулаком в живот ударили. В ее презрительном взгляде не было ни капли сочувствия. Она держалась высокомерно. Для нее я была полное ничтожество. Такая, не дрогнув, отправит меня до конца моих дней за решетку лишь затем, чтобы доказать свою правоту. Тогда я этого не знала, но позднее выяснилось, что Пол подумал о ней то же самое, а также Нэд и Джиллиан.

Казалось, будто палач сдирает с меня живьем кожу. Я сидела, совершенно беспомощная, слушая, как Даффи, смакуя каждое слово, описывает суду, что я сделала со своими любимыми сыновьями, какие увечья им нанесла. Я слышала, как она говорит присяжным, многие из которых уже были в слезах, что я отравила своих детей солью, что неоднократно душила их с целью увезти их в больницу, лишь бы только привлечь внимание к своей персоне. Более чудовищной лжи я не слышала за всю свою жизнь. Если б я хотела привлечь к своей персоне внимание, то вышла бы на улицу в костюме Минни Маус, голая станцевала бы перед домом канкан, вытворила бы что-то смешное и безобидное, но никогда – никогда – не стала бы убивать собственных детей.

Когда же доктор Даффи заявила, будто у Роуэна был пробит череп, я едва не закричала: «Вы лжете! Я даже пальцем не тронула бы своих сыновей. Я обожала их. У меня к ним не было ничего, кроме любви».

Никогда не забуду, как она закончила давать показания. Это навсегда врезалось мне в память. Когда я читала протокол судебного заседания, он слово в слово совпадал с тем, что я запомнила.

Радгард: Миссис Ярдли полагает, что оба ребенка, Морган и Роуэн стали жертвами так называемого синдрома внезапной детской смерти. Что вы на это скажете?

Даффи: Помимо весьма необычного факта, а именно одновременно двух случаев СВДС в одной семье…

Радгард: Извините, что перебиваю вас, доктор, но я хотел бы сосредоточить внимание на семье Ярдли, а не на других семьях, с которыми вам приходилось иметь дело в вашей профессиональной деятельности. Давайте не будет играть в статистику. Мы все прекрасно знаем, сколь ненадежны, если не сказать, бессмысленны, бывают статистические данные применительно к конкретному случаю. Скажите лучше, возможно ли, на ваш взгляд, что Морган и Роуэн стали жертвами синдрома внезапной детской смерти?

Даффи: Я бы сказала, это крайне маловероятно, почти невозможно. Зато вероятно другое: у обеих смертей есть некая общая причина, причем причина эта носит судебный, а не медицинский характер.

Радгард: То есть, по вашему мнению, оба ребенка были убиты?

Даффи: Да, по моему мнению, оба ребенка умерли от неслучайных травм.

Джудит Даффи, не дрогнув, рассказывает обо мне одну ложь за другой. Меня душат слезы. Я вне себя от горя; ни Пол, ни я даже не представляем себе, какой вред она нанесла мне своей фразой «крайне маловероятно, почти невозможно». А вот Нэд, за спиной у которого многолетний опыт судебных разбирательств, сразу понял, чем чревата эта фраза, сказанная нарочно для присяжных. Не играет никакой роли, что всего несколько секунд назад неподражаемый Айвор Радгард сказал, что в таких случаях, как мой, статистика – крайне ненадежная вещь. Его слова не отложились в их сознании. Увы, они прозвучали не столь внушительно, как магическая формула доктора Даффи, цель которой найти вину там, где ее нет: «крайне маловероятно, почти невозможно».

Затем встал Рейбен Меррилс, чтобы задать доктору Даффи несколько встречных вопросов. Нэд тотчас одарил меня своей знаменитой улыбкой, – не улыбка, а луч надежды: мол, не переживай, Меррилс лучший адвокат во всей стране. Он разнесет ее в пух и прах.

Меррилс действительно сделал все что мог.

Меррилс: Давайте уточним. Вы утверждаете, что, на ваш взгляд, невозможно, что дети – более чем один ребенок, – родившиеся от одних и тех же родителей и жившие в одном и том же доме, умерли от естественных причин?

Даффи: Я так не говорила.

Меррилс: Ибо я могу привести вам несколько случаев семей, в которых имели место более одного случая СВДС, без каких-либо намеков на преступный умысел.

Даффи: Вы путаете термины. Естественные причины и СВДС – это отнюдь не одно и то же. В семье, где присутствует ген гемофилии, например, высока вероятность того, что кто-то из родственников умрет по причинам, имеющим отношение к этой болезни. Это и будут естественные причины. Когда же таковых нет, когда мы не можем объяснить, что повлекло за собой смерть младенца, мы называем это СВДС.

Меррилс: Хорошо, пусть это будет СВДС. Скажите, по вашему мнению, возможно, что в одной семье может иметь место более чем один случай?

Даффи: Разумеется.

Меррилс: Поясняю: по вашим словам, разумеется, возможно, что в одной и той же семье жертвами СВДС может иметь место более чем один случай?

Даффи: Да, такое возможно.

Меррилс: Тем не менее всего пару минут назад вы сказали нечто совершенно противоположное?

Даффи: Неправда. Я сказала, что…

Меррилс: Вы сказали, что «крайне маловероятно, почти невозможно», что Морган и Роуэн оба умерли в результате СВДС.

Даффи: Я имела в виду, что…

Меррилс: Вы сказали – и присяжные это подтвердят, – «крайне маловероятно, почти невозможно», что в семье Ярдли одновременно имели место два случая СВДС.

Даффи: Я этого не говорила.

Меррилс: Доктор Даффи, я уверен, что присяжные озадачены не меньше, чем я, ибо мы все слышали ваши слова.

На этом вопросы закончились. Мое сердце стучало, словно копыта испуганной лошади. Слава богу, подумала я. Теперь присяжные поймут, какая жуткая лгунья эта доктор Джудит Даффи. Разве можно серьезно относиться к ее мнению, когда Рейбен Меррилс только что поймал ее на вопиющей лжи? Увы, стоило мне посмотреть на Пола и Нэда и увидеть, что оба сидят хмурые, как на мое воодушевление набежало темное облако.

Позднее я узнала, что они серьезно встревожились о том, какой эффект могло произвести на присяжных повторение той злополучной фразы. Хотя Меррилс быстро и убедительно показал, что Даффи бессовестно лжет, он дважды повторил ее слова о том, что одновременная гибель обоих мальчиков в результате СВДС – это «крайне маловероятно, почти невозможно». Позднее Нэд сказал мне, что самый лучший способ заставить кого-то во что-то поверить, – это несколько раз повторить одни и те же слова.

– Контекст, в котором они прозвучали, не так важен, – сказал он. И оказался прав. Какая же я была наивная!

Раз за разом в течение судебного разбирательства присяжные слышали эту фразу «крайне маловероятно, почти невозможно». 5 ноября я этого не знала, и вот теперь должна провести девять лет жизни за решеткой. А все из-за нескольких слов, сказанных доктором Джудит Даффи, которая от меня не слышала ни единого слова.

24 октября 2004 года

24 октября ко мне в тюрьму, чтобы взять у меня интервью, приехала журналистка газеты «Дейли телеграф». Пол пошутил, что, мол, теперь я такая знаменитость, что журналисты вынуждены дожидаться очереди, чтобы повидаться со мной. Кстати, тюремные служащие так меня и называют: «наша местная знаменитость».

Здесь, в Геддам-Холле, буквально все проявили ко мне участие. Все понимали, что я невиновна, – приятное разнообразие после Дарема, где меня ненавидели и всячески унижали. Я знала: за эту перемену отношения ко мне я должна благодарить Лори. Он развернул настоящую кампанию в мою поддержку. Даже такой осторожный человек, как Нэд, пробормотал, что наша апелляция в феврале следующего года может оказаться успешной. Там, на воле, Лори в буквальном смысле творил чудеса. СНРО с каждым днем набирала силу.

Я же была так морально подавлена, что вряд ли чем-то могла им помочь из-за тюремных стен. Однако Лори держался героем и постоянно твердил, мол, все знают, что СНРО – наше с ним совместное детище. Я не могла дождаться той минуты, когда, наконец, выйду на свободу и смогу помогать женщинам, попавшим в такую же жуткую ситуацию, что и я, женщинам, которых наше хваленое правосудие предало и бросило на произвол судьбы. Их было много, и я испытывала к ним любовь и сострадание. Я слышала, что к нам в Геддам скоро переведут Рейчел Хайнс. Ее случай был идентичен моему: невиновная мать, получившая тюремный срок за смерть детей, которых она не убивала. Недавно ей было отказано в праве на апелляцию. Узнав об этом, я едва не разрыдалась.

В тюрьме я могла занять себя лишь одним – писать, и вскоре полюбила это занятие. Поначалу я согласилась вести дневник лишь потому, что об этом меня попросил Лори, но стоило мне начать, как я уже не могла остановиться.

Я сказала журналистке из «Телеграфа», что не теряю надежды в один прекрасный день опубликовать книгу о моей жизни, в которой опишу все, через что я прошла. Та кивнула, как будто это было вполне естественное, вполне ожидаемое желание. Не уверена, что она поняла, как это для меня важно. Сама она только и делает, что пишет, ведь это ее работа. Я же после окончания школы не написала ни строчки. Но журналистка была такая милая, что я даже дала ей взглянуть на мои черновики.

– Ужасно, не правда ли? – пошутила я.

– Стихотворение прекрасно, – похвалила она. – Честное слово.

Я рассмеялась. С тем же успехом она могла сказать «да, Хелен, твой стиль ужасен». Стихотворение – единственное, что она похвалила из написанного. Кстати, в отличие от всего остального, оно было написано не мной. Я откопала его в одной антологии в тюремной библиотеке. Оно показалось мне прекрасным, поэтому я села и переписала его в себе в блокнот в качестве источника вдохновения. На самом деле его автор – некая Фиона Симпсон, и называется оно «Якорь спасения».

«Постящиеся женщины в своих кельях осушили соты своего мозга до последней сахарной капли здравого смысла, превратив череп в пустой посеребренный сосуд, где любовь могла бы обитать, словно кукушка…

Спросит ли хоть кто-нибудь, как ей, помимо этой преданности, удалось отгородиться от того, как мы живем, как удалось стряхнуть с себя соблазны мира, чтобы стать той, как требует ее ревнивый возлюбленный?

И все же внутри трепещет крыльями птица, случайно залетевшая, или же дар безумной благодати, вкус чего-то сладкого… Пустое бытие, комната с белыми стенами».

Я плохо понимала, о чем это стихотворение. Но с первой же секунды, как только его прочла, я поняла: оно многое для меня значит. Оно стало одним из самых бесценных моих сокровищ. Мне казалось, будто оно написано про меня. Стихотворение было про женщин в кельях, а я тоже была женщиной в келье – пусть даже временно. Особенно мне нравились последние строки, так как они были полны надежды. Мне казалось, что именно это и хотела сказать их автор: даже когда вас заперли и все у вас отняли, единственное, что остается, – это надежда. Надежда – это птица, что все еще трепещет крыльями, «случайно залетевшая, или же дар безумной благодати, вкус чего-то сладкого». И поскольку человек потерял все, в его жизни, которая теперь «комната с белыми стенами», надежда, пусть даже самая крошечная и хрупкая, может показаться огромной, сладкой и мощной, потому что она – единственное, что у него есть.

По ночам, лежа на тюремной койке, я плакала по моим детям и представляла себе, как в темноте рядом со мной трепещут крылья надежды.

Глава 14

Суббота, 10 октября 2009 года

– То, что меня спишут в утиль, – это давно принятое решение, – сказала Джудит Даффи. – Это случится, даже если я стану на свою защиту, а так как я не собираюсь…

– Неужели? Даже не дадите никому высказаться от вашего имени?

Чарли постаралась, чтобы ее реплика прозвучала скорее недоверчиво, нежели осуждающе. Они проговорили с Даффи всего минут десять. Впрочем, даже этих десяти минут Чарли хватило, чтобы понять, сколь предвзято она настроена к своей собеседнице. Пока другие говорили, она обычно насмехалась над тем, как они одеты, над их привычками, их глупостью. Все это, конечно, не вслух, а мысленно, чтобы ее никто не слышал, и, возможно даже, вполне безобидно. Правда, вскоре она поймала себя на том, что у нее почти нет опыта слушать других людей так, как это полагается – или как ей казалось, это следует делать, – то есть без тайной надежды на то, что уже в первые же секунды сидящая в ней стерва найдет, во что бы ей впиться зубами.

Кстати, коли уж речь зашла об одежде, Джудит Даффи была одета довольно несуразно. Сама по себе каждая вещь была очень даже ничего, но вместе они совершенно не сочетались: кружевная белая блузка, бесформенный бордовый кардиган, серая юбка до колен (не иначе как от какого-то костюма), черные колготки и черные туфли на низком каблуке с огромными бантами – такие подошли бы женщине помоложе, но на Даффи смотрелись нелепо. Чарли так и не смогла понять, как ее собеседница пыталась выглядеть этим утром – нарядно или демократично. В результате получилось не так и не этак.

Чарли уговорила Даффи впустить ее к себе в дом, сыграв на том, что между ними много общего. Это потребовало от нее большей честности, чем она рассчитывала. В конце концов Чарли почти убедила себя, что она и эта некрасивая строгая докторша – своего рода сестры по духу, причем убедила себя до такой степени, что осуди она Даффи, тем самым осудила бы и себя, а Чарли, если честно, устала это делать. Это дело она бросила уже примерно год назад.

– К великому неудовольствию моего адвоката – никакой защиты, – сказала Даффи, – и никакой апелляции. Не хочу ни с кем вступать в пререкания – ни с Генеральным медицинским советом, ни с Расселом Мередью. И, конечно же, с Лори Натрассом, учитывая его неистребимое упрямство в деле доказательства собственной правоты. Любой, кто столкнется с ним лбами, через двадцать лет обнаружит, что все еще не сдвинулся с места. – Даффи улыбнулась.

Они с Чарли сидели на плетеных стульях без подушек в оранжерее Даффи. Вокруг было царство зелени – зеленая плитка на полу, выкрашенные в зеленый цвет стены. Из того, что Чарли видела в гостиной, зеленый был любимым цветом хозяйки дома. Из оранжереи открывался вид на длинный, ухоженный, однако лишенный растительности сад – лишь газон и пустые клумбы. Вдоль газона протянулся низкий деревянный забор, а по другую его сторону – сад примерно тех же размеров, но только с кустарником и цветами, в дальнем конце которого виднелась точно такая же оранжерея, что и у Даффи.

– Когда мое имя только сделалось притчей во языцех, я была готова объяснить мою позицию первому, кто соглашался меня выслушать. Мне потребовалось два года, чтобы заметить, что, пытаясь оправдаться, я делаю себе самой только хуже.

– Да, есть нечто разрушающее душу в попытках убедить людей, что на самом деле вы лучше, чем о вас думают, – согласилась Чарли. – Лично меня в таких случаях так и подмывало сказать: «Идите вы все в задницу или даже куда подальше».

Она не стала извиняться за грубое выражение. Если пенсионер имеет право без билета ездить в автобусе, то статус изгоя наделяет вас правом на крепкое словцо.

– Я не хороша и не плоха, – сказала Даффи, плотнее заворачиваясь в кардиган. – Как и все люди. Мы все чувствуем боль, мы все пытаемся ее избегать и подчас не замечаем, как причиняем ее другим. Многие из нас в тот или иной момент нашей жизни нарочно причиняют ее другим людям – кто-то сильнее, кто-то слабее.

– Боюсь предстать в ваших глазах этакой нахалкой… Вы могли бы побороться за свою работу и репутацию на заседании Генерального медицинского совета, но сказанное вами все равно было бы верно.

– Вердикт Совета не изменит того, кто я такая, – как, впрочем, и общественное мнение, – сказала Даффи. – Даже одиночество и душевная боль. Именно поэтому я и прекратила любые попытки.

– То есть вам теперь все равно, что думают о вас люди?

Даффи подняла глаза к стеклянной крыше оранжереи.

– Если я скажу, что да, это прозвучит, как будто другие люди мне совершенно безразличны, что, разумеется, не так. Но… большинство людей неспособны сформировать обо мне разумное взвешенное мнение. Они не видят дальше того, что я сказала или сделала.

– А разве не из этого складывается личность? – полюбопытствовала Чарли. – Человек – это сумма того, что он говорит и делает, не так ли?

– Вы ведь сами в это не верите, – изрекла Джудит Даффи голосом озабоченного врача. Чарли даже представила: она сейчас достанет блокнот и ручку и пропишет ей какое-нибудь мощное средство по изменению сознания. Ради вашего же блага, дорогая.

– Если честно, я слишком мелкая личность, чтобы задумываться об этом, поэтому не стану даже притворяться, будто у меня есть ответ.

– Что самое лучшее из того, что вы сделали в этой жизни?

– В прошлом году я в некотором роде спасла жизни троих человек.

– Я пропущу «в некотором роде», это в вас говорит скромность, – заявила Даффи. – Вы спасли три жизни.

– Думаю, что это можно назвать и так, – ответила Чарли и вздохнула. Она не слишком любила вспоминать об этом. – Мы с коллегой спасли жизни двоих людей, хотя тот, кто пытался отнять у них жизнь, в конечном итоге убил…

– Можете не уточнять, – улыбнулась Даффи. – Вы спасли жизни.

– Думаю, что да.

– Я – тоже, и не один десяток. Точно не скажу. Однако многие дети не дожили бы до взрослого возраста, не убеди я суд забрать их из семей, где им было просто не выжить. Есть ли больший дар, чем дар жизни, когда той что-то угрожает? Думаю, что нет. И вы, и я преподнесли этот дар, причем не один раз. Разве после этого мы не величайшие люди на свете?

– Боже, надеюсь, что нет, – усмехнулась Чарли. – Если я – лучшее, что есть в этом мире, боюсь, мне придется прибегнуть к космическому туризму.

– Наши достижения говорят о нас не больше, чем наши ошибки, – изрекла Даффи – Мы – всего лишь те, кто мы есть. И кто возьмется сказать, что это на самом деле значит?

– Вы могли бы сказать то же самое про Хелен Ярдли. По вашему мнению, она убила своих детей.

– Я и сейчас так считаю.

– Но ведь по вашей же собственной теории, это не она? Это худшее из того, что она сделала, но это еще не значит, что она убийца.

– Верно, не значит. – Голос Даффи зазвенел новой энергией. – Как жаль, что многие этого не понимают. Матери, убивающие собственных детей, отнюдь не злобные монстры. В большинстве случае они угодили в крошечный ад своего разума – ад, из которого они не могут бежать и о котором им не с кем поговорить. Очень часто они ловко скрывают этот ад от других, убеждают окружающих, даже своих близких, что они нормальны и счастливы. – Даффи поерзала на стуле и продолжила: – Полагаю, вы не читали автобиографию Хелен Ярдли «Только любовь»?

– Отчего же, как раз читаю.

– Вы заметили, скольких людей она называет слепцами и глупцами лишь потому, что они не обратили на нее внимания, хотя якобы прекрасно знали, что она не убивала своих мальчиков? Разве стала бы детоубийца так убиваться? А значит, всем должно было быть понятно, как она любила своих детей.

Чарли кивнула. Эти доводы, когда она прочла их в книге, не произвели на нее впечатления. Горе, даже самое глубокое, при желании можно изобразить, не так ли? – было первое, что пришло ей в голову.

– Матери, душащие собственных детей, обычно их любят – подчас гораздо сильнее, нежели матери, которые никогда не причинят зла своему ребенку. Согласна, это с трудом укладывается в голове, но это так. Да, обычно они убиты горем – причем вполне искренне. Они страдают, их жизнь летит под откос – точно так же, как невинные матери, потерявшие младенца, скажем, от менингита. При этом я отнюдь не имею в виду спорные случаи. Я имею в виду многих женщин, которых встречала за время моей профессиональной деятельности и которые признавались мне, что им было так тяжело, что они, не видя для себя иного выхода, душили младенца подушкой, или бросали его под поезд, или выбрасывали из окна. За редким исключением, все эти женщины потом были убиты горем. Они сами хотели умереть, не видя для себя смысла в дальнейшей жизни.

– Но… – Неужели она неправильно поняла эту Даффи? – Они ведь сами убили своих детей.

– Да, и от этого страдали еще больше.

– Но тогда зачем они это делают? Или считают, будто им хочется, чтобы ребенок умер, а потом оказывается, что на самом деле им этого не хотелось, но уже слишком поздно?

Джудит Даффи печально улыбнулась.

– Вы приписываете им рассудительность, которой у них нет. Они делают это, потому что им плохо, и они не знают, что еще можно сделать. Это поведение идет изнутри, от страданий и боли; у женщин же отсутствуют внутренние ресурсы, чтобы себя остановить. Когда человек душевно болен, он не станет рассуждать: «Если я сделаю это, произойдет вон то». Кстати, душевно больной – не значит сумасшедший.

– Разумеется, – согласилась Чарли, не желая предстать в глазах собеседницы этакой простушкой, а про себя подумала: иногда это одно и то же. И те и другие могут запросто отправиться голышом в магазин и начать там кричать, что, мол, пришельцы крадут ваши жизненно важные органы.

– Матери-детоубийцы заслуживают такого же сострадания, как и те, чьи дети умерли от естественных причин, – произнесла Даффи. – Когда судья Элизабет Гейлоу в своей заключительной речи усомнилась, что таким женщинам, как Рей Хайнс и Хелен Ярдли, место в тюрьме, я была готова аплодировать ей. Потому что я убеждена, что им там не место. Им требуется другое – сочувствие, поддержка, помощь.

– Тем не менее вы дали против них показания. Вы сыграли ключевую роль в том, что в конечном итоге они оказались за решеткой, – напомнила Чарли.

– Я не давала показаний ни против Рей, ни против Хелен, ни против кого-то еще, – поправила ее Даффи. – Будучи приглашенной в суд в качестве эксперта, я должна дать ответ на вопрос, что послужило причиной смерти ребенка. Если я считаю, что смерть наступила в результате насильственных действий со стороны одного из родителей или лица, осуществлявшего уход за ребенком, я так и говорю. Но когда я это говорю, я не даю показаний против кого бы то ни было. Говоря правду такой, какой я ее вижу, я стараюсь действовать во благо каждому. Ложь никому не идет на пользу. Я на стороне каждой из обвиненных женщин, точно так же, как я на стороне несчастного ребенка, мертвого или того, чья жизнь в опасности.

– Сомневаюсь, что эти женщины разделяют вашу точку зрения, – подпустила шпильку Чарли.

– Разумеется, нет. – Даффи убрала за ухо седую прядь. – Но ведь я должна думать и о детях – невинных, беззащитных, в равной степени требующих сочувствия.

– В равной, а не в большей?

– Нет. Хотя если вы спросите меня, зачем, по-моему, я нахожусь здесь, скажу: чтобы спасать и оберегать детей. Они – объект номер один моей заботы. Какое бы сострадание я ни испытывала к женщинам вроде Хелен Ярдли, я должна сделать все для того, чтобы она не убила третьего ребенка.

– Пейдж?

Даффи поднялась со стула.

– Почему мне кажется, будто я вынуждена себя защищать?

– Извините, я не хотела…

– Дело не в вас. Кстати, хотите еще чаю?

Чаю Чарли не хотела, однако поняла: Джудит Даффи хочется пару минут побыть одной, чтобы собраться с мыслями, и потому кивнула. Неужели ее вопросы прозвучали слишком резко? Саймон наверняка бы рассмеялся и сказал: «Как всегда».

Пока Даффи возилась на кухне, Чарли обвела взглядом книги на небольшой полке в углу оранжереи. Биографии Дафны дю Морье, несколько романов Айрис Мердок, девять или десять книжек какой-то Джилл Макгаун, о которой Чарли отродясь не слышала, куча русской классики, три тома вегетарианских рецептов, «Навсегда…». Нет, не может быть. Чарли на цыпочках подошла к полке: хотелось убедиться, что ей не примерещилось. Как оказалось, нет. На книжной полке Джудит Даффи стоял экземпляр книги Джейн Гуди[14] «Навсегда в моем сердце». Ну кто бы мог подумать!

– Одна из причин, почему я вляпалась в неприятности, – это оригинальность Ярдли по части имен, – произнесла Даффи, возвращаясь в оранжерею с двумя кружками чая, для себя и для Чарли. – В своем отчете я назвала их младшего сына Роуэна «она». До этого я знала лишь двух детей с таким именем, и обе были девочками. Я решила, что у Хелен тоже девочка. Лори Натрасс ухватился за эту мою ошибку, сделал из мухи слона. Он также поставил мне в вину недостаточное личное участие в судьбе этих Ярдли – в отличие от Рассела Мередью, который практически поселился у них. Я ни разу не поговорила с Хелен и Полом, не задала им ни единого вопроса.

– Вы сожалеете об этом? – спросила Чарли.

– Я сожалею, что не нашла времени для личного знакомства, но дело в том, что… – Даффи не договорила. – Я снова защищаю себя.

– Неправда. Я ведь не нападаю на вас.

Джудит Даффи поджала губы.

– Дело в том, – произнесла она уже не столь сурово, – что пока Лори Натрасс не объявил меня корнем всех зол, я была главным экспертом по этому вопросу во всей стране и, естественно, просто не имела времени на знакомство с каждой семьей. Конкретную помощь таким семьям, как Ярдли и Хайнсы, я оставляла другим – тем, кто, на мой взгляд, имел соответствующую подготовку. Моя работа как эксперта не предполагала знакомства с семьей – я, в известном смысле, должна была взглянуть на данные мне образцы под микроскопом, и понять, что же я там увидела. В случае с Роуэном Ярдли я увидела легочную ткань и проломленный череп. То есть то, что говорилось в переданном мне заключении детского патологоанатома. Меня не просили изучить гениталии ребенка, отсюда моя ошибка относительно его пола.

Даффи убрала от лица волосы.

– Я должна была понять, что речь идет о мальчике. Мне следовало проверить, и я искренне сожалею, что этого не сделала, но… – Она пожала плечами. – К сожалению, это не отменяет того, что я увидела в микроскоп: однозначные свидетельства того, что в течение своей короткой жизни Роуэн Ярдли не единожды подвергался попытке удушения. И никакие часы, проведенные на кухне у Ярдли в беседах с ними, не помогли бы исчезнуть признакам неестественной легочной обструкции. Равно как и проломленному черепу.

Отхлебнув чай, Чарли задалась про себя вопросом: можно ли найти аналогию в полицейских терминах? Если, шагая через сомнительный район, она увидела бы, как подросток в натянутом на лицо капюшоне сбил с ног старушку, осыпал ее грязными словами и убежал с ее сумкой, она, вне всякого сомнения, считалась бы очевидцем совершенного преступления. Можно ли назвать Джудит Даффи точно такой же свидетельницей в отношении Хелен Ярдли? Можно ли сказать, что врачи, которые свидетельствовали в пользу Ярдли, говорили что-то вроде: «Нет, он ее не ограбил, он всего лишь репетировал роль для школьного спектакля об уличных грабителях»?

– Скажу одно. Поскольку я с ней не разговаривала, вы можете сказать, что мои слова ничего не стоят, но я убеждена, что перед смертью Хелен Ярдли вырвалась из своего личного крошечного ада, – изрекла Даффи. – То, через что она прошла, дало ей некую жизненную цель. Ее деятельность в поддержку других женщин была совершенно искренней. Думаю, она страстно верила в их невиновность – и Сары Джаггард, и Рей Хайнс, и всех остальных. Она стала знаменитостью – этакая мученица, превратившаяся в героиню. Это дало ей то, что ей так настоятельно требовалось, – внимание окружающих, признание… Думаю, ей на самом деле хотелось быть хорошей. Именно поэтому она так преуспела, возглавляя СНРО.

В голосе Даффи Чарли послышались гордость и восхищение, отчего ей сделалось немного не по себе.

– Разобраться в мотивах человеческих поступков всегда нелегко, – продолжала Даффи, – но если хотите знать мое мнение, скажу. Желание Хелен Ярдли быть невиновной заставляло ее свято верить в то, что и другие женщина тоже невиновны. Ирония в том, что даже если все они до единой виновны, поддержка со стороны Хелен пошла бы им только на пользу. Ее убежденность в том, что на самом деле они хорошие, возможно, помогла бы им простить себя за содеянное ими зло.

– Вы хотите сказать?..

– Что все они виновны? Нет. Я лишь хочу сказать – кстати, люди вроде Лори Натрасса упорно отказываются в это поверить, – что вероятность того, что за внезапной, необъяснимой смертью ребенка кроется убийство, гораздо выше в наши дни, чем когда-то. Пятьдесят лет назад в стране ежегодно имели место три тысячи случаев смерти детей в колыбели. Постепенно, по мере улучшения жилищных условий, их число сократилось до тысячи в год. Затем, когда во многих домах отказались от курения, матери перестали спать вместе с младенцами и была развернута кампания «Спим на спинке», убеждавшая родителей, что класть ребенка спать на животик опасно, – количество случае СВДС в стране упало до четырехсот. Что же касается личного крошечного ада… – Даффи бросила взгляд в кухню, как будто там находился ее личный крошечный ад. – Думается, он никуда не делся, и его случаев столько же, сколько и было, если не больше. Что, в свою очередь, означает такое же количество взрослых, способных причинить собственным детям зло.

– Иными словами, смерть детей от неестественных причин составляет сейчас бо́льшую долю от всех случаев, – подвела итог Чарли. Что ж, очень даже разумно.

– Я бы сказала, что да. Но я не статистик и потому не уверена, означает ли это, что в наши дни смерть ребенка в колыбели – это с большей вероятностью убийство младенца, чем пятьдесят лет назад. Статистические данные могут помочь, когда смотришь на пропорции, однако они страшно искажают правду, кода их пытаются применить к конкретному случаю. Я стараюсь быть предельно точной, когда говорю о подобных вещах, и меня страшно злит, когда какие-то идиоты передергивают мои слова. – Даффи произнесла эти слова скорее печально, нежели со злостью. – Вы наверняка слышали мою печально знаменитую фразу: «Крайне маловероятно. Почти невозможно».

Чарли кивнула.

– Именно она поставит окончательную печать на моей судьбе в Генеральном медицинском совете, – сказала Даффи. – Как я могла произнести эти неточные, предвзятые слова по поводу смерти двух младенцев, не имея на руках точных статистических данных? Очень просто. Я их не произносила. Я пыталась объяснить, что я имела в виду, но адвокат Хелен Ярдли затыкал мне рот. Заданный мне вопрос звучал так «Возможно ли, что оба ребенка, Морган и Роуэн, стали жертвами СВДС?». Та фраза, за которую теперь меня все ненавидят, была ответом именно на этот вопрос. Однако я не имела в виду тот факт, что в одной семье имели место два случая СВДС. По этому поводу я сказала бы, что два случая СВДС в одной семье – вещь редкая, однако исключать ее нельзя, если среди родственников известно какое-то заболевание – например, генетическая предрасположенность, случаи сердечной аритмии…

Джудит Даффи подалась вперед.

– Когда я сказала, «крайне маловероятно, почти невозможно», я имела в виду – учитывая то, что я увидела в микроскоп, что не имеет ничего общего со статистикой случаев младенческой смерти. Я подробно изучила дело обоих детей и обнаружила то, что, на мой взгляд, было неопровержимым доказательством неестественности причин смерти каждого – повторные попытки удушения, отравление солью, двухсторонний пролом черепа…

Рассел Мередью утверждает, что ребенок может легко проломить себе череп, упав с дивана. Позволю себе не согласиться. Травмы Моргана и Роуэна Ярдли – это явное следствие намеренных действий; не знаю даже, как можно утверждать иное. – Даффи нахмурилась и усмехнулась, как будто пытаясь понять, как такое возможно. – Это все равно что сказать, что у человека, из предплечья которого торчит кость, нет никакого перелома. Такое тоже крайне маловероятно, почти невозможно.

Чарли машинально задалась вопросом, нет ли некоего загадочного заболевания, при котором из руки может торчать целая кость. Например, острое дерматическое сжатие? Синдром кожно-мускульного зияния?

– Моя уверенность вовсе не означает моей правоты, – добавила Даффи. – В моей работе скромность столь же важна, как и сочувствие. Я допустила ряд серьезных ошибок. В случае Роуэна Ярдли я первоначально сказала, что на образцы крови полагаться нельзя. Затем, когда прояснилась ситуация с Морганом, у которого также обнаружился запредельно высокий уровень соли в крови, а также досконально изучив всю картину симптомов, я изменила свое мнение. Взятый в отдельности, высокий уровень натрия можно объяснить любыми причинами, но… Я также не знала, говоря это, насколько высок был этот уровень. Вторая моя ошибка – то, что я прислушалась к мнению знакомого коронера, заявившего, что смерть Марселлы Хайнс имеет естественные причины. Мол, он лично знаком с Ангусом Хайнсом, а Хайнсы в его глазах «образцовая семья».

Чарли заметила, что Даффи предпочитает говорить о том, что она сама сделала не так, нежели о том, как обошлись с ней самой.

– Когда четыре года спустя на моем прозекторском столе оказался Натаниэль Хайнс, я запаниковала. Неужели я утратила бдительность и на слово поверила Десмонду – этот тот самый коронер, – чего никак не должна была делать? Почему не усомнилась в словах Рей Хайнс и Десмонда? И вот теперь из-за моей доверчивости убит второй младенец. Меня терзал страх. Наверное, именно поэтому я и убедила себя, что так оно и было. Я стала чересчур осторожной, и в результате… – Даффи не договорила. Взгляд ее был устремлен мимо Чарли куда-то в пространство.

– И что в результате? – мягко подсказала Чарли.

– В случае с Рей я допустила ужасную ошибку. Она не убивала никого из своих детей, однако я сказала суду, что она их убила. Частично тому виной было мое стремление выгородить себя. – Даффи улыбнулась. – Я была взвинчена. К тому моменту, когда Натаниэль Хайнс умер, Лори Натрасс уже развернул против меня настоящую травлю, я же дала себе слово, что не дам ему меня запугать. Сказать, что в случае с Натаниэлем Хайнсом мы имеем СВДС, хотя у меня на этот счет имелись сомнения, означало бы поражение. Наверное, мне хотелось показать миру, что матери могут представлять угрозу собственному ребенку. Это суровая реальность, а отнюдь не мои злобные фантазии, так как мне якобы приятно губить человеческие жизни. У меня действительно имелись сомнения. Из надежного источника мне было известно, что Рей страдала послеродовой депрессией и едва не выбросилась из окна. Скажи я, что смерть наступила от естественных причин, кто поручится, что Хайнсы не родили бы еще одного ребенка, который бы тоже в конечном итоге умер?

– Вы с Рей в понедельник обедали вместе, – заметила Чарли и, заметив удивление Даффи, добавила: – Это одна из причин, почему я здесь. Инспектор полиции, ведущий расследование убийства Хелен Ярдли, считает довольно странным то, что вы так много времени проводите вместе.

– Странно смотреть на мир таким зашоренным взглядом, – парировала Даффи.

– Да, но таков уж наш инспектор.

– Хотите верьте, хотите нет, но мы с Рей добрые друзья. Я связалась с ней через ее адвоката, как только она вышла из тюрьмы.

– Но почему? – удивилась Чарли.

– Чтобы извиниться. Признать, что в ее случае я была недостаточно объективной. Она первая предложила встретиться. Хотела рассказать мне правду о том, что убило обоих ее детей. По ее убеждению, в обоих случаях причиной была вакцина АКДС. Выслушав в течение получаса ее доводы, я начала склоняться к тому, что так оно и было.

– Но…

– Ее адвокаты не стали поднимать эту тему в суде, поскольку все эксперты с их стороны заявили, что будут все отрицать. Не имея же заключения специалиста о том, что прививка могла стать причиной смерти, ее адвокаты имели бы глупый вид. Ирония судьбы в том, что, обратись они ко мне, я бы наверняка усомнилась в том, что в данном случае мы имеем дело с детоубийством. По крайней мере, я надеюсь, что так было бы, – уточнила Даффи. – Мне хочется думать, что в тот момент я бы прислушалась.

– Но адвокаты Рей к вам не обратились, так как у вас была дурная репутация: вы свидетельствовали в пользу обвинения.

Даффи кивнула.

– У матери Ангуса Хайнса была волчанка, в семьях его родственников имели место случаи СВДС. Что наводит на мысль о наследственной аутоиммунной проблеме. Плюс надежный свидетель видел, что почти сразу же после прививки и у Марселлы, и у Натаниэля был судорожный припадок. Причиной виденных мною поражений, таких как отек мозга, внутричерепное кровотечение, вполне могла стать вакцина…

– Об этом следовало заявить в суде. Даже если родители детей и их адвокаты считали, что врачи дружно с этим не согласятся.

– Я уверена, что Джулиан Лэнс – это адвокат Рей – в данном случае был прав. Все готовы теоретически признать, что небольшой процент детей плохо реагируют на вакцинацию и в редких случаях даже умирают. Есть даже такая организация, которая называется «Отдел выплаты компенсаций в случае неудачной вакцинации». Однако, насколько я знаю, когда такое случается, врачи плотно смыкают ряды и говорят: «Вакцина здесь ни при чем. Она совершенно безопасна. Это подтверждено клиническими исследованиями». – Даффи неожиданно улыбнулась. – Знаете, когда я впервые встретилась с Рей после того, как та вышла на свободу, она поблагодарила меня за то, что я твердо стояла на стороне ее детей. За то, что я не поддалась давлению, которое на меня оказывали, особенно Лори Натрасс, и не сказала, что они якобы умерли от естественных причин, так как была убеждена в обратном. Да, так она и сказала, хотя оказалась в тюрьме в результате моих показаний.

– Вам известно, где она живет в данный момент? – спросила Чарли.

– Адреса я не знаю, – ответила Даффи и похлопала себя по коленям. На какой-то миг Чарли решила, что она приглашает ее сесть ей на колени, однако Даффи сказала: – Не слишком ли долго я говорю о себе? Хотелось бы услышать что-то о вас.

– Я уже рассказала вам, как впала в немилость.

– Извините, что вам пришлось прокричать подробности сквозь щель почтового ящика, – сказала Даффи. – Вам хочется об этом поговорить? Вы с кем-нибудь разговаривали об этом? Я имею в виду не голые факты, а эмоциональную реакцию на…

– Нет, – перебила ее Чарли.

– А по-моему, вам стоит это сделать.

– Даже если я не хочу?

– Именно поэтому. – Даффи выглядела не на шутку встревоженной, как будто нежелание обсуждать эмоциональные травмы прошлого было симптомом некоего смертельного заболевания. – Держать переживания в себе – это большая ошибка. Прежде чем отступить, боль должна быть выражена в словах и по-настоящему прочувствована. – Она наполовину приподнялась со стула, подвинула его ближе к Чарли и снова села. – Прошло два года, прежде чем я вновь решилась заговорить про суд над Сарой Джаггард. Меня привезли в суд в бронированном автомобиле, причем в здание провели через черный вход. Я тотчас поняла, что ее оправдают. К две тысячи пятому году Лори Натрасс сумел ославить меня на всю страну. Мое присутствие в качестве свидетеля обвинения было залогом того, что Джаггард оправдают. В зале суда меня освистали, присяжные смотрели на меня так, будто желали моей смерти…

Звонок в дверь не дал ей договорить.

– Пусть звонят, не буду открывать. Я никого не жду. Лучше поговорю с вами, послушаю ваш рассказ.

Чарли заколебалась. Хватит ли у нее смелости рассказать совершенно чужому человеку, что она чувствовала последние три года? И должна ли?

– Нет-нет, лучше откройте, – сказала она в конце концов.

Даффи заметно огорчилась, однако возражать не стала. Как только она вышла, Чарли встала со стула, надела куртку, и прежде чем передумать, схватила сумку и направилась в сторону кухни. По пути она услышала, как Даффи вежливо, но твердо произнесла:

– Нет-нет, спасибо. Разумеется, я уверена. Спасибо.

Чарли шагнула в прихожую как раз в тот момент, когда она услышала выстрел и увидела пистолет. В следующий миг Даффи покачнулась и упала навзничь, ударившись головой о голую, без коврового покрытия лестницу.

Стоявший в дверном проеме мужчина повернулся и нацелил на Чарли пистолет.

– Быстро на пол и не двигаться!

* * *

– Как я могла это видеть? Она с самого начала была невиновна! – Лия Гулд попыталась перекричать стоявший в кафе гул.

Она попросила Саймона встретиться с ней здесь – через дорогу от ее работы. Лия Гулд не работала в социальной службе вот уже семь лет. Сначала она ушла в декретный отпуск. Когда же дочери исполнилось семь лет и она пошла в школу, Лия устроилась на работу в лесозаготовительную компанию, где работала и по сей день.

– Вам одной известно, что вы видели, – произнес Саймон.

– Но с какой стати ей было пытаться задушить дочь подушкой, если она не убивала обоих мальчиков? Зачем ей это? Она или убийца, или же нет. Будь она виновна, разве с нее сняли бы обвинения?

– Почему вы это говорите?

Лия Гулд откусила кусочек сэндвича с сыром и луком и задумалась над вопросом. Саймон умирал от голода. Как только они договорят и она уйдет, он непременно закажет себе поесть. Детектив не любил есть в присутствии чужих людей.

– Как говорит Лори Натрасс, суды готовы на что угодно, лишь бы не признаваться в собственных ошибках. Они признают это, лишь только если их прижать к стенке, если ошибка столь велика, что ее невозможно отрицать.

– И поскольку Хелен Ярдли выиграла апелляцию, она невиновна?

Лия Гулд кивнула.

– А до апелляции? Что вы думали тогда?

– Я думала, что она это сделала. Была уверена.

– Это почему же?

– Потому что я видела своими глазами.

В ее рот перекочевал очередной кусок сэндвича.

– Но ведь вы только что сказали, что ничего не видели.

– Да. Но тогда я подумала, что видела. Лишь позднее поняла, что это не так.

Голод вынуждал Саймона быть нетерпеливее, чем обычно.

– Вам что-нибудь известно про любого из троих судей, которые рассматривали апелляцию Хелен Ярдли?

Лия Гулд посмотрела на него как на чокнутого.

– С какой стати мне что-то про них знать?

– Ну хотя бы имена?

– Откуда?

– И все же вы доверяете им больше, чем собственным глазам.

– Что вы хотите сказать? – растерянно заморгала Лия Гулд.

Черт, с каким удовольствием он вырвал бы у нее из рук этот гребаный сэндвич и швырнул через весь зал!..

– Первоначальный приговор Хелен Ярдли был отменен, ибо его сочли не до конца обоснованным. Это вовсе не одно и то же, как если бы ее признали невиновной. Судьи, которые рассматривали апелляцию, не обязательно считали ее невиновной, хотя и такое тоже нельзя исключать. Один ли из них так думал, двое ли или трое, – неважно. У них могло быть общее мнение, а могло быть разное. – Наверное, зря это он сказал. – Мне интересно знать, как думали вы, исходя из того, что видели.

– Думаю, она, обнимая, просто слишком крепко прижала к себе ребенка.

Нет, здесь явно что-то не так. В голосе Лии Гулд не слышалось ни капли сожаления.

– Свидетельские показания, которые вы дали в суде, в значительной мере были на руку обвинению, – сказал Саймон. – Вы утверждали, будто видели, как Хелен Ярдли пыталась задушить дочь. Вам был задан вопрос, не могла ли она просто обнимать дочь? Ведь она была вне себя от горя. Ее ждала разлука с единственным оставшимся в живых ребенком, ей не хотелось расставаться с ним. Вы ответили твердым «нет».

– Потому что тогда я так думала.

Неужели вина как чувство ведома лишь тонко чувствующим людям?

– Я там была не одна. Еще был полицейский. Он тоже это видел.

– Джайлс Пруст?

– Не знаю. Не запомнила его имени.

– Его звали Джайлс Пруст. В суде он с вами не согласился. По его словам, он видел просто крепкие объятия.

Лия Гулд покачала головой.

– Я смотрела на него, а не на Хелен Ярдли. Он наблюдал за ней и Пейдж. Вот тогда-то я и поняла, что что-то не так. Он как будто изменился в лице и посмотрел на меня так, будто не мог ничего поделать и хотел, чтобы я положила этому конец. Я посмотрела на Хелен и ее ребенка и увидела… то, что увидела. И положила этому конец.

– То есть попытке удушения? Тем, что отняли ребенка у матери?

Лия Гулд неодобрительно поджала губы.

– Вы нарочно меня подзуживаете? Я ведь сказала, что больше так не думаю. Повторяю, так я подумала тогда, но не сейчас.

– И тогда вы подумали, что сержант Пруст увидел то же, что и вы?

– Да.

– Тогда почему в суде он сказал нечто совершенно противоположное? Что, мол, она просто крепко прижала к себе ребенка?

– Спросите это у него самого.

В лице Лии Гулд ничего не изменилось, в глазах не промелькнуло даже искорки интереса.

– Не кажется ли вам, что если вы ошиблись по поводу того, что делала Хелен Ярдли, вы точно так же могли ошибиться по поводу Джайлса Пруста? Что, если вы неверно истолковали его взгляд? Вдруг он просто подумал о том, с чем бы ему вечером выпить чаю?

– Нет, потому что на его лице читался ужас. Я еще подумала, что же это за полицейский, если его так легко напугать? – Лия Гулд вновь покачала головой. Губы вновь сжались в неодобрительную ниточку. – Я это в том смысле, почему он ее не остановил. Почему переложил это на меня.

– Хотя теперь вы считаете, что там было нечего останавливать, – напомнил ей Саймон.

– Да, – согласилась Гулд, правда, на какой-то миг как будто засомневавшись, после чего отправила в рот последний кусочек сэндвича.

– В таком случае, что же могла так напугать Пруста?

– Лучше спросите это у него.

Ее челюсти заработали дальше. Чав-чав-чав.

Саймон поблагодарил ее и ушел. Ему не терпелось поскорее уйти. На улице он включил мобильник. Сэм Комботекра оставил сообщение. Саймон перезвонил ему из машины.

– Что там у тебя с Лией Гулд? – спросил Сэм.

– Ничего, пользы как от козла молока.

– Ничего полезного?

– В принципе ничего, – солгал Саймон. С его плеч как будто свалился тяжкий груз. Ведь он узнал именно то, что надеялся узнать.

Лия Гулд изменила свое мнение потому, что теперь стало немодным считать Хелен Ярдли убийцей. Лишь поэтому. Саймон был на все сто уверен, что и Лия Гулд, и Пруст видели, как Хелен Ярдли пыталась задушить дочь.

Пруст явно поверил в страдания несчастной матери, проникся к ней симпатией. Он искренне считал Ярдли невиновной. А еще он всегда прав. В этом он ни разу не усомнился. И он должен был остаться прав, пусть даже стал свидетелем попытки матери лишить жизни своего третьего ребенка. Собственная косность помешала ему действовать, когда это было нужно. Он оказался бессилен, столь же бессилен, как после этого и все остальные. Всего одним испуганным взглядом он переложил ответственность за спасение Пейдж Ярдли на плечи Лии Гулд, после чего сделал вид, будто ничего не случилось. Хелен Ярдли невиновна. Он же всегда прав. Он лгал на суде, хотя и убедил себя в обратном. В глубине души Пруст наверняка знал правду. Не мог не знать. Если он, как то утверждает Лори Натрасс, ни разу не навестил Хелен Ярдли в тюрьме…

В глубине души Снеговик отлично понимал, какую страшную ошибку он совершил. Боялся ли он ее повторить в другой, столь же серьезной ситуации? Не потому ли ему было нужно, чтобы все делали вид, будто не сомневаются в его правоте?

Теперь, когда он все это знал – о чем Снеговик наверняка даже не догадывается, – баланс сил между ними сместился в пользу Саймона. Приглашение на ужин больше не пугало его. Чарли права: он может легко сказать, что не собирался обедать с Прустом. Или же можно принять приглашение, прийти в дом с бутылкой вина и рассказать Лиззи Пруст, за какого урода она вышла замуж. Потому что теперь сила была на его стороне и стала его оружием. И пускай он не может ничего доказать. Зато может в любой момент уничтожить Снеговика.

– То есть ты возвращаешься? – спросил Сэм, чем вывел Саймона из его победного транса.

– Да, как только перекушу.

– Гиббс разговаривал с Полом Ярдли.

– Бедняга.

– Ты про Гиббса?

– Про Ярдли. Сначала он теряет троих детей, затем кто-то убивает его жену, и, наконец, Гиббс грузит его разговорами…

– Он признался, что, прежде чем вызвать «Скорую», позвонил Лори Натрассу. Похоже, тот велел ему сказать, что сначала он вызвал «Скорую».

– Вот оно как, – задумчиво произнес Саймон.

– Мол, полиция сочтет подозрительным, что он не сразу вызвал «Скорую». Натрасс убедил Ярдли, что мы сделаем все для того, чтобы повесить на него убийство жены. «Легавые всегда стараются шить дело мужу, и в твоем случае тем более».

– Ну да, как же иначе!

– Гиббсу кажется, что Ярдли говорит правду, – добавил Сэм.

– Натрасс не дурак. Он наверняка знал, что мы проверим сделанные с телефона Ярдли звонки.

– Ты думаешь, он сказал Полу Ярдли заведомую ложь, потому что хотел, чтобы мы его заподозрили? Мол, он говорит Ярдли: «Скажи это, и тебя не заподозрят», – а про себя думает: «Скажи это, и тебя заподозрят»?

– Не знаю, – устало отозвался Сэм. – Знаю лишь одно, что в ходе их разговора Ярдли сообщил Натрассу, что нашел на теле жены странную карточку – она торчала из ее кармана. И погоди, сейчас скажу тебе еще кое-что. Селлерс поговорил с Тэмсин Уоддингтон, подругой Флисс Бенсон, и та сказала ему, что Натрасс получил точно такую же карточку с шестнадцатью номерами. Тэмсин видела ее на его столе второго сентября, за месяц до того, как была застрелена Хелен Ярдли. Натрасс якобы утверждает, что понятия не имеет, от кого она.

– Что? – Саймон подался вперед и случайно нажал на клаксон. – Извините, – одними губами извинился он перед двумя женщинами, которые возмущенно обернулись на него. – То есть когда Пол Ярдли позвонил Натрассу и сказал ему про карточку, которую нашел в кармане убитой жены…

– Натрасс, по идее, должен был тотчас же позвонить нам. Ведь он вполне мог стать следующей жертвой убийцы. Даже если он не боялся за себя, когда выяснилось, что Флисс Бенсон получила точно такую же, он должен был…

– Я разговаривал с Бенсон об этой карточке, – произнес Саймон. – Она пришла в кабинет к Натрассу, показала ее и спросила, что это, по его мнению, значит. Вряд ли Натрасс рассказал ей про карточку, которую Пол Ярдли нашел на теле жены. Бенсон о ней не упоминала. Хотя знай она о ней, она бы точно сказала. Если хорошенько подумать, Натрасс ничего не сказал ей про карточку, которую получил он сам. Про нее она бы тоже сказала.

– Ты так считаешь? – уныло спросил Сэм. – Лично меня участие в этой истории Флисс Бенсон уже начинает тревожить. Мы не можем ее найти, мы не можем проверить ее алиби в тот понедельник…

– Если Бенсон – убийца, то я – Барак Обама.

– Мы с Селлерсом сегодня побывали в ее кабинете. Она оставила почтовый ящик на экране компьютера. Пока мы там были, кто-то прислал ей фото Хелен Ярдли, держащей в руке карточку. Те же номера, то же расположение цифр, а также копию книжки «Только любовь».

– Что? – Сначала карточка, затем фото карточки, затем…

– Ты сказал, что Бенсон какая-то странная, – продолжил Сэм. – Как, по-твоему, могла она послать карточку самой себе?

Саймон на минуту задумался.

– Нет. Не могла.

– Я только что разговаривал с Тэмсин Уоддингтон, – сообщил Сэм. – Она опасается, что Бенсон утрачивает связь с реальностью – так она выразилась. Бенсон позвонила ей и сказала, что якобы заперла в квартире Ангуса Хайнса. В общем, спросила, не могла бы Тэмсин взять запасной ключ, приехать к ней домой и выпустить Хайнса из квартиры. Когда Тэмсин спустя полчаса приехала туда, квартира оказалась пуста. Никакого Ангуса Хайнса, никаких разбитых окон, всё как обычно. Хайнс не мог самостоятельно открыть окно и выбраться наружу. Все окна были изнутри закрыты на шпингалет. Кроме того, Бенсон сообщила, что была у родителей Рейчел Хайнс в Твикенхэме.

– Их она тоже заперла в квартире?

– Родители Рейчел Хайнс не живут в Твикенхэме и никогда не жили. Я только что говорил с ними. Они живут в Винчестере.

– То есть Лори Натрасс и Флисс Бенсон составят компанию портрету скинхеда с кривыми зубами и займут первые строчки в нашем списке «Их разыскивает полиция?» Теперь мы должны сосредоточиться на их поиске?

– Я уже сосредоточился.

– Меня тут ждет еще одно дельце. Как только освобожусь, я пулей к вам, – сказал Саймон.

– Надеюсь, сэндвич? – подозрительно уточнил Сэм. – Прошу тебя, скажи мне, что ты решил купить сэндвич.

– Тогда не одно дельце, а два, – сказал Саймон и нажал кнопку отбоя.

* * *

Спустя десять минут он сидел на диване из наполненных горохом мешков в доме номер 16 по Бенгео-стрит, попивая желтый лимонад и смотря вместе с четырехлетним Диллоном Уайтом скачки. Пока что его попытки разговорить мальчика не увенчались успехом – тот не проронил ни единого слова. Саймону пришло в голову, что он еще не пытался говорить с ним на тему лошадей.

– Ты ведь раньше видел лошадок на бегах? – спросил он у Диллона. Тот кивнул. Мать мальчика уже сообщила, что это видеозапись, причем самая любимая из его большой коллекции.

– Потому что его любимая лошадь всегда приходит первой, – добавила она, смеясь.

– Интересно, кто же придет первым? – спросил Саймон.

– «Определенный Артикль».

– Ты так думаешь? А если нет?

– Он всегда приходит первым.

– Вдруг на этот раз все будет не так?

Не отрывая глаз от экрана, мальчик тряхнул головой. Саймон с его дурацкими идеями был ему неинтересен.

– А что ты о нем знаешь? – Черт, как там сказал Пруст… «Главное, не отступайся, Уотерхаус». – Почему это твоя любимая лошадка?

– Он вегетарианец.

Саймон не знал, что услышит в ответ. Но только не это.

– Ты тоже вегетарианец?

Все так же не отрывая глаз от экрана, Диллон Уайт покачал головой.

– Я простой.

В смысле, не красавец? Нет, вряд ли он это имеет в виду. Разве не все лошади травоядные и не едят примерно одно и то же?

В комнату вошла Стелла Уайт с большой картонной коробкой в руках, которую затем поставила к ногам Саймона.

– Это моя коробка славы, – сказала она. – Здесь есть немного про СНРО и Хелен. Думаю, вы найдете то, что вам интересно. А ты, мой сладкий, никакой не простой. Так говорить неправильно. Ты – белый, или, как сейчас принято говорить, розовый, если тебе нужно точное слово.

– Он сказал, что «Определенный Артикль» – вегетарианец, – шепнул ей Саймон через голову мальчика.

Стелла закатила глаза и опустилась на колени, чтобы стать вровень с сыном.

– Мой сладкий, что такое «вегетарианец»? Ты знаешь значение этого слова?

– Да. Черная кожа.

– А вот и нет; вспомни, ведь я тебе говорила. Вегетарианец – тот, кто не ест мясо.

– Эджике – вегетарианец, и у него черная кожа, – равнодушно произнес Диллон.

– Да, у него темно-коричневая кожа, и он вегетарианец. Он не ест мяса. Но это не значит, что все темнокожие люди не едят мяса. – Стелла выразительно посмотрела на Саймона. – Если речь не о лошадях, он просто не слушает, – пояснила она, вставая. – Я пока оставлю вас одних. Если понадобится переводчик, крикните мне.

Саймон решил на время оставить мальчика в покое. Пусть пару минут смотрит свои бега.

Взяв из принесенной Стеллой коробки пригоршню газетных вырезок, он принялся их просматривать. Вскоре они сложились в историю: в возрасте двадцати восьми лет у нее диагностировали рак в терминальной стадии. Вместо того чтобы пожалеть себя и начать готовиться к смерти, Стелла тотчас же взялась делать из себя спортсменку мирового уровня. Она участвовала в марафонах, треках, триатлонах, заставляла себя достигать одного результата за другим, помогла собрать благотворительным фондам, в том числе и СНРО, сотни тысяч фунтов стерлингов.

В глубине этого вороха вырезок Саймон наткнулся на статью о дружбе Стеллы с Хелен Ярдли: как они познакомились, как полагались друг на друга. На вырезке было фото, запечатлевшее их вместе. Хелен сидит на полу у ног Стеллы. Та склонилась над ее плечами. Заголовок гласил: «Две удивительные женщины». Под фотографией была сделана врезка с цитатой из книги Хелен: «То, что Стелла рано или поздно покинет нас, заставляет меня еще больше ценить нашу дружбу. Знаю, даже когда ее не станет, она по-прежнему останется со мной». Ниже, тоже во врезке, была цитата из Стеллы. «От Хелен я научилась любви и мужеству. У меня такое чувство, что мой дух останется жить, став частью ее духа».

Но умерла вовсе не Стелла Уайт. Умерла Хелен Ярдли.

– То есть ты любишь «Определенный Артикль» за то, что у него черная кожа? – спросил Симон у Диллона.

– Мне нравится черная кожа. Я хотел бы иметь черную кожу.

– А как насчет человека, которого ты видел рядом с домом Хелен в понедельник, когда ты собирался в школу? Ты его помнишь?

– Того, что с волшебным зонтиком? – уточнил Диллон, не отрывая глаз от экрана.

Ага, теперь его тема – волшебство.

– Что такое зонтик, Диллон? Если вегетарианцы – это люди с темной кожей, а люди с белой – простые…

– Его держат над собой от дождя.

– Скажи, у человека с волшебным зонтиком была темная кожа?

– Нет. Простая.

– И ты видел его рядом с домом Хелен Ярдли в понедельник утром?

Диллон кивнул.

– И дальше. В гостиной.

– Дальше – это где? – спросил Саймон, подаваясь вперед.

– Дальше бесконечности, – уверенно отчеканил Диллон. – Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, девяносто девять, сто, тысяча, бесконечность, дальше. До бесконечности и дальше? – последняя фраза, похоже, была цитатой. Диллон явно кому-то подражал.

– Что такое бесконечность? – уточнил Саймон.

– Это самое большое число на свете.

– А дальше?

– Это еще большее число дней.

Дней.

– «Определенный Артикль» сейчас придет первым, – радостно объявил Диллон. – Смотри.

Саймон подчинился приказу. Забег завершился, и Диллон потянулся к пульту дистанционного управления.

– Можно снова посмотреть с самого начала, – предложил он.

– Диллон, скажи, когда «Определенный Артикль» выиграл этот забег? Это случилось сегодня?

– Нет, дальше.

– Ты хочешь сказать давно? – упорствовал Саймон. Как жаль, что мальчонке всего четыре года. Он с удовольствием купил бы ему пинту пива. Саймон осторожно вынул из рук мальчика пульт. Диллон впервые с момента его прихода в дом поднял на него глаза.

– Тот человек, которого ты видел рядом с домом Хелен Ярдли в понедельник утром… ты ведь наверняка видел его не впервые. Ты видел его раньше, какое-то время назад. Дальше. Когда ты в первый раз увидел его, шел дождь, не так ли? Ведь у него с собой был волшебный зонтик. Но не в понедельник.

Диллон дернул головой вверх-вниз: знак согласия.

– Ты видел его в гостиной. Там, кроме него, еще кто-то был?

Очередной кивок.

– Кто?

– Тетя Хелен.

– Отлично, Диллон, ты нам помог. Ты молодчина. Это все равно как «Определенный Артикль» выиграл забег.

Мальчик просиял от уха до уха.

– Я люблю его. Это мой любимый конь. Когда я вырасту, то стану жить вместе с ним.

– Скажи, в гостиной была лишь тетя Хелен и тот человек?

– Нет.

– Кто же еще?

– Дядя Пол. Еще один дядя. Какая-то тетя. Мама и я.

– Сколько всего вас было?

– Мы все, – серьезно ответил мальчик.

Саймон обвел глазами комнату в надежде увидеть что-то такое, что могло бы помочь. Внезапно ему в голову пришла идея.

– Один. Тетя Хелен, – произнес он. – Два. Человек с зонтиком.

– Три. Еще один дядя, – подхватил инициативу Диллон. – У него тоже был зонтик, но только не волшебный, и он оставил его снаружи. Четыре. Дядя Пол. Пять. Другая тетя. Шесть. Мама. Семь. Я.

– Те другие дядя и тетя – ты мог бы мне их описать? Как они выглядели?

– Они были простые.

– Скажи, а что было волшебного в зонтике? Почему ты решил, что он волшебный?

– Потому что он прилетел из космоса, и, если его открыть, можно загадать желание, и оно обязательно сбудется. А когда дождевые капли стекли с него на ковер, ковер тоже стал волшебным; на нем, когда только захочешь, можно улететь в космос, и когда захочешь, вернуться назад.

– Это тебе сказал тот человек?

Диллон кивнул.

– Этот человек… у него были волосы на голове?

– Вегетарианские.

– То есть темные? А зубы? У него были странные зубы?

Диллон уже было собрался кивнуть, однако остановился и вместо кивка покачал головой.

– Можешь сказать «нет», если, по-твоему, это правильный ответ, – произнес Саймон.

– Я хочу снова смотреть лошадок.

Саймон вручил ему пульт, а сам отправился на поиски Стеллы. Он обнаружил ее в маленькой подсобной комнате в дальней части дома. Что-то тихо напевая себе под нос, она гладила белье. Стелла была худа, но больной не выглядела. По крайней мере, больной в терминальной стадии рака.

– Вы помните, как какое-то время назад брали с собой Диллона в гости к Ярдли? – спросил он у нее. – Там еще были Хелен и Пол, вы с Диллоном, а кроме вас, еще двое мужчин и одна женщина. Шел дождь. У обоих мужчин были зонтики.

– Мы ходили туда постоянно. – Стелла задумчиво нахмурила брови. – Там всегда было много народа. Всем хотелось взглянуть на Хелен. Люди тянулись к ней.

– Постоянно?

– По крайней мере, дважды в неделю. Она приглашала нас и самых разных людей – родственников, друзей, других соседей. Кого угодно. Это был открытый, гостеприимный дом.

Саймон постарался скрыть разочарование. Он надеялся, что вечер, описанный Диллоном, отложился и в ее памяти. Похоже, он забыл, что не все такие нелюдимы, как он. В его гостиной никогда не собиралось семь человек. Ни единого раза. Самое большее – трое. Он и его родители. Одна только мысль о том, что порог его жилища переступит сосед, грозила бессонницей. Нет, он ничего не имел против того, чтобы встречаться с людьми в пабе. Но ведь это совершенно иное дело.

– Вы, случайно, не помните, как кто-то из гостей в доме Хелен говорил Диллону, что его зонтик волшебный?

– Нет, – ответила Стелла. – Я не удивлюсь, если Диллон все это придумал. Лично мне это кажется фантазией четырехлетнего ребенка. Вряд ли такое сказал бы взрослый человек.

– Никакая это не фантазия, – раздраженно произнес Саймон. – Ему это сказал один мужчина, тот самый, кого он в понедельник утром видел у дома Хелен, тот самый, что убил ее. Я прошу вас отложить утюг и начать составлять список тех, кого вы встречали в доме Хелен и Пола Ярдли – всех до единого, даже если вы запомнили лишь имя или смутно припоминаете внешность.

– За последние несколько… какой срок? – уточнила Стелла.

Сколько дней назад лежит «дальше»?

– Сколько помните, – ответил Саймон.

* * *

Чарли не знала, как долго она пролежала лицом вниз на полу кухни Джудит Даффи. Минут десять? Полчаса? Час? Стоило ей подумать о времени, как оно начинало изгибаться назад, превращаясь в петлю. Убийца Джудит Даффи сидел рядом с ней, скрестив ноги и приставив дуло пистолета к ее голове. С ней самой все было в порядке – она ежеминутно твердила это себе, – никаких ранений, и главное, она все еще жива. Вряд ли он ее пристрелит, если до сих пор этого не сделал.

Главное – не смотреть на него. Это единственное, что он ей сказал:

– Не смотри на меня. Если хочешь жить, не поднимай головы.

Он не сказал, что ей нельзя разговаривать. Интересно, может, стоит рискнуть?

Затем она услышала пиканье телефона. Он кому-то звонил. Она подождала, когда он заговорил. Молчание. Затем снова пиканье.

– Гребаный автоответчик, – пробормотал и, судя по глухому удару, швырнул телефон о стену. Чарли заметила это боковым зрением: телефон упал рядом с плинтусом. Затем она услышала, как он разрыдался. Живот тотчас свело тугим узлом. Не дай бог, он утратит контроль над собой и тогда точно ее пристрелит, случайно или нарочно.

– Спокойствие, – произнесла она как можно мягче. Она сама была на грани истерики. Как долго это продлится? И как долго уже длилось?

– Наверное, зря я это сделал, – произнес он с акцентом кокни. – Она этого не заслужила.

– Джудит Даффи не заслужила того, чтобы ее убили?

Или он имеет в виду Хелен Ярдли? Не торопись. Саймон бы сказал «не торопись».

– Стоит зайти слишком далеко, и уже не можешь остановиться, – произнес он, шмыгая носом. – Она сделала все, что могла. Ты тоже.

У Чарли свело живот. Когда это она сделала все, что могла? Она не понимала, но очень хотела понять – ведь это могло спасти ей жизнь.

Он пробормотал слова извинения. Чарли проглотила комок желчи. Ну все, подумала она, сейчас он меня пристрелит.

Но нет. Мужчина лишь поднялся и отошел прочь. Чарли подняла голову и увидела, что он сел на ступеньку рядом с телом Джудит Даффи. Не считая бритой головы, он мало походил на выполненный полицейским художником рисунок, который она видела в газете. Лицо было другой формы. И все же Чарли была уверена, что это он.

– Голову вниз, – бесстрастно напомнил он ей. Его мысли явно были заняты чем-то другим. Чарли даже показалось, что ему сейчас до нее вообще нет дела. Слегка опустив голову, она увидела, как мужчина вытащил из кармана джинсов карточку и положил ее на лицо Джудит Даффи.

Цифры.

Заметив, что он снова направляется в ней, Чарли поспешила отвернуться. Но нет, он просто пришел за телефоном. Подняв его с пола, направился к двери. Чарли зажмурилась. С трудом верилось, что еще мгновение, и она снова будет свободна. Но если что-то пойдет не так, если он вернется…

Хлопнула передняя дверь. Чарли подняла голову. Его не было.

Часть III

Глава 15

Понедельник, 12 октября 2009 года

– Знай я, что Марселла в два месяца умрет, я бы ни за что не оставила ее, ни на секунду, – признается Рей. – Мне казалось, она будет со мной всю мою жизнь. Что мы вместе проведем долгие годы. Вместо этого она была со мной всего восемь недель. Пятьдесят шесть дней – эти пять слогов можно произнести за пару секунд. И в течение девяти из них меня рядом с ней не было. Я бросила собственную дочь, когда ей было всего две недели от роду. Все эти годы я ненавидела себя за это… Извините, мне смотреть на вас или в камеру?

– В камеру, – говорю я ей.

Она рассматривает ногти.

– Всегда можно найти причину себя ненавидеть, если у вас есть к этому склонность. Я думала, что сумею себя простить, но… Я ненавидела себя вчера, когда узнала, что случилось с Джудит. Да и сегодня я тоже не слишком себя люблю. – Рей пытается улыбнуться.

– Это вы убили Джудит Даффи? – спрашиваю я. – Потому что, если не вы, то вашей вины в ее смерти нет.

– Неужели? Люди ненавидели ее из-за меня. Нет, конечно, не только из-за меня. Но и из-за меня тоже.

– Неправда. Расскажите, как вы ушли от Марселлы. – Я чувствую, что она оттягивает этот момент. Ей легче говорить про Джудит Даффи.

Рей вздыхает.

– Боюсь, что вы меня осудите. Ну не смешно ли? Когда мы только познакомились с вами, меня это не волновало. Хотя вы и сказали мне, что считаете, что, возможно, я убила своих детей.

– Вы знали, что не делали этого. Поэтому мое осуждение вас не касается. А сейчас вы расскажете мне о том, что сделали.

– Когда-то у меня был свой собственный бизнес. Проект «ФизиоФит». Он пользовался успехом. И сейчас пользуется, хотя я уже не имею к нему отношения. Помимо индивидуальных клиентов, мы также обслуживали клиентов корпоративных. Возьмите в качестве примера вашу компанию – «Бинари Стар». Предположим, ваша начальница решила, что вы все слишком долго, сгорбившись, просиживаете за компьютерами. Она видит, что у вас ухудшилась осанка, что вы жалуетесь на боли в спине, что ваш офис превратился в рассадник смещения позвоночных дисков. Начальница решает ввести обязательную физиотерапию для всего штата сотрудников вашей компании. Сначала она приглашает несколько фирм поучаствовать в тендере.

– Фирм вроде вашей «ФизиоФит»?

– Верно. Предположим, это было много лет назад, когда я еще там работала. Что будет, если я и моя коллега Фиона придем в «Бинари Стар» и устроим презентацию, которая продлится часа два, а то и три? Фиона расскажет о деловой части сотрудничества, об условиях контракта – все то, что лично мне неинтересно. Как только она закончит свою речь, наступит моя очередь поговорить уже собственно о физиотерапии. Что она включает, при каких заболеваниях особенно действенна. Что это не только последнее средство при хронических болях, но отличная превентивная мера. Я буду говорить о проблемах с позвоночником и краниальной остеопатии – это моя специализация. О том, как глупо полагать – хотя многие так и делают, – что машина предложит нам столь же качественные физиотерапевтические услуги, что и человек. Разумеется, нет. Затем я кладу руки кому-нибудь на шею. Я тотчас чувствую… – Она умолкает и глупо улыбается. – Извини, я забыла, что вообще-то я здесь не с рекламной презентацией. – Рей вновь поворачивается в камеру. – Ну, думаю, идея вам понятна.

– Вы с такой страстью рассказывали о ней, – говорю я. – Я бы точно приняла ваше предложение.

– Я любила свою работу. И не понимала, почему, родив ребенка, должна непременно ее оставить. Когда выяснилось, что я беременна Марселлой, первое, что я сделала, это заранее записала ее в местные ясли. Я собиралась отдать ее в них, как только ей исполнится шесть… в смысле месяцев. Извини.

– Всё в порядке. Не торопитесь.

Рей складывает рупором ладони и выдыхает сквозь них.

– Мне это казалось разумным компромиссом. Шесть месяцев дома с ребенком, затем назад в клинику. – Она поворачивается ко мне. – Огромное число женщин возвращаются на работу, когда их детям исполняется полгода.

Я указываю ей на камеру.

– На следующий день после родов ко мне в больницу пришла Фиона. Она принесла мне коробку печенья в форме утят, покрытых розовой глазурью, а также кое-какие приятные известия. Оказывается, нашу фирму попросили сделать презентацию для боссов одной швейцарской компании, у которой офисы по всему миру, в том числе несколько здесь, в Великобритании. Это был внушительный контракт, который позволил бы нам совершить прыжок на международный уровень, чего нам всем, конечно же, хотелось. И мы его получили. Нас предпочли другим конкурентам… Извините, я забегаю вперед.

– Ничего страшного. Можете не волноваться о последовательности событий. Я все равно буду редактировать.

– А можно будет увидеть окончательную версию, прежде чем она выйдет в эфир? – тотчас же спрашивает Рей.

– Конечно, можно.

Это ее успокаивает.

– Штаб-квартира компании находилась в Женеве. Фиона летела туда, чтобы произвести впечатление на руководство. «Как жаль, что ты сейчас в декретном отпуске, – сказала она. – Я слышала твое выступление тысячу раз и могу повторить его слово в слово, но все равно это не одно и то же, чем когда ты выступала сама». Она была права. Без меня это было не одно и то же. Из нас двоих я лучше умела найти подход к людям, что немаловажно, когда делаешь презентацию. Я страшно расстроилась, что меня там не будет.

Я не смогла убедить себя, что мое присутствие, возможно, не сыграет никакой роли в заключении этого контракта.

Думаю, я знала, что за этим последует. Она туда поехала. Иначе и быть не могло. Но тогда зачем лгать? Почему бы не рассказать мне то, что она рассказала Джулиану Лэнсу? Или суду?

– Я спросила у Фионы, на какой день назначена встреча. Она назвала дату. Встреча была через три недели. Когда Фиона улетит в Женеву, Марселле не будет даже месяца. Я… боюсь, вы сейчас меня не поймете. Вы подумаете, что мне следовало быть откровенной относительно того, что я хотела сделать. Мол, «вы уж меня извините, я тут недавно родила ребенка, но тут срочно требуется слетать за границу в командировку – вжик, до скорого!».

– А как к этому отнесся Ангус? Вряд ли он был в восторге.

Расстроился ли он так же, как расстроилась я, когда до меня дошло, как он сумел сбежать из моей квартиры? Вернувшись домой, я обнаружила на холодильнике записку от Тэмсин: «Нигде никакого Ангуса, если только у тебя тут нет тайной комнаты. Перезвони мне!»

Я не перезвонила. Как не стала звонить и Ангусу и спрашивать у него, как он сумел выбраться на свободу, не разбив окна и не продырявив стену. Ответ я получила утром, когда вернулась домой за забытыми вещами и наткнулась на Ирину, которая приходит убирать мою квартиру. Кстати, она аспирантка в Королевском колледже.

– Как только ты могла запереть своего друга одного в квартире? – потребовала она ответ. – Это нехорошо, Флисс. Он был вынужден позвонить мне и рассказать, что произошло.

Я бросилась к ящику кухонного стола, в котором храню визитки, запасные лампочки, меню ближайших кафешек, торгующих навынос, и чайные полотенца (места в моей квартире мало, поэтому приходится уплотнять вещи). Там, сверху аккуратной стопки, которая в предыдущий раз, когда я открывала ящик, вовсе не была аккуратной, лежала карточка Ирины. Клининговая компания «Чистим до блеска».

Я позвонила Ангусу и оставила голосовое сообщение. Мол, мне нужно с ним поговорить, и чем раньше, тем лучше. Когда он мне перезвонил, я наорала на него за то, что он роется в моих ящиках, и потребовала ответа на вопрос, зачем он солгал Ирине. Почему сказал, будто я забыла про него и захлопнула дверь за собой по ошибке? Почему он не разбил окно и не выбрался наружу, как это сделал бы любой нормальный человек? Ангус ответил, что не хотел ставить меня в неловкое положение. Вдруг уборщица решила бы, что у меня не всё в порядке с головой? Нормальные женщины не запирают в своей квартире мужчин. «Не понимаю, из-за чего вы так сердитесь, – сказал он. – Я всего лишь проявил такт. Мне казалось, что вы не слишком обрадуетесь разбитому окну». Я ответила ему, что дело не в окне. Просто мне неприятен его намек, что Ирина отказалась бы приходить ко мне, не скрой он от нее, как истинный джентльмен, мою истинную натуру.

Этот разговор заставил меня почувствовать себя параноидальной истеричкой. Я старалась не думать о том, как он методично перебирает визитки, как складывает их стопочкой одну на одну, пока не находит визитку Ирины. Рей я об этом ничего не сказала. Думаю, Ангус тоже.

– Поначалу мой план был таков: полная честность, – говорит она в камеру. – Это даже нельзя назвать планом. Просто очевидное решение. В тот вечер мы с Марселлой выписались из больницы и вернулись домой. Я открывала рот как минимум десяток раз, чтобы сказать об этом Ангусу, но не смогла произнести и слова. Я знала – он пришел бы в ужас. И дело не в том, что муж был против моей работы – он ее как раз таки одобрял. Он также был за то, чтобы я, как только Марселле исполнится полгода, вернулась на работу. Но уехать в Швейцарию, когда твоему ребенку всего три недели, – это нечто иное. Я знала, что он мне скажет. «Рей, у нас только что родился ребенок. Я взял месяц неоплачиваемого отпуска, потому что хочу побыть с нашей дочерью. Мне казалось, что и ты тоже». Были бы и другие слова, которые он ни за что не произнес бы вслух, но которые я отчетливо слышала: «Что с тобой не так? Что же ты за бессердечная жена и мать, если готова пожертвовать семьей ради какой-то командировки? Не кажется ли тебе, что ты должна определиться с тем, что для тебя на первом месте?» – Рей вздохнула. – Раз за разом я прокручивала в голове наш спор:

– Но ведь это так важно для меня, Ангус.

– А моя работа, на которой я взял месяц отпуска, разве она менее важна?

– Важна, но если мы упустим этот контракт, это будет катастрофа.

– Пусть Фиона возьмет его на себя. Она одна прекрасно с этим справится. И вообще, какая катастрофа? Откуда? Ваша фирма процветает. У вас еще будут клиенты. Почему эти вдруг стали для вас так важны?

– Потому. – Я твердо решила ехать, даже если не смогу привести веских доводов.

– А если через неделю вам подвернется новый выгодный контракт, что тогда? Ты снова решишь куда-то уехать?

– Он был прав? – спрашиваю я.

Рей кивает.

– Я была помешана на своей работе. Именно поэтому мы были так успешны. Для меня была важна каждая мелочь. Моя энергия, моя страсть не знали границ. Тут поневоле станешь успешным. Иначе и быть не могло. Ангусу не понять, что это такое. У него никогда не было собственной фирмы. Да, он взял месяц отпуска, когда родилась Марселла, но что в этом такого? Неужели его газету стали бы меньше покупать только потому, что в ней не было его фотографий? Нет, конечно же. Хотя кто знает… – неожиданно противоречит она самой себе. – Разница в том, что для Ангуса работа – это просто то место, где он зарабатывает деньги. Он не живет, не дышит ею, как живу и дышу я. Страстью его жизни была я. А также Марселла и Натаниэль… – Рей умолкает.

– То есть вы так и не рассказали ему про Швейцарию. Но все равно в нее съездили.

– Да. На следующий день я позвонила Фионе и сказала, что тоже еду с ней. Я попросила ее никому ничего не говорить. Она расхохоталась и назвала меня чокнутой. Наверное, она была права.

Я же думаю про себя, как пряталась от полиции, лишь бы только до конца довести свое дело.

– Я боялась сказать не только ему одному. Была еще его мать и моя. Обе – классные, преданные бабушки. Будь я честна относительно моих планов, у меня с ними вышел бы точно такой же спор. Я представила себе осуждение на их лицах, представила, как они прожужжат мне уши про то, что я должна, а чего не должна делать. При одной только мысли об этом мне хотелось свернуться клубком под одеялом и не высовывать головы. Мне хотелось радоваться рождению дочери, а не выслушивать гневные речи о том, какая я дура, и что-то лепетать в свое оправдание. И моя мать, и свекровь – прекрасные женщины, но подчас обе готовы переусердствовать со своей заботой. Когда же они объединяют силы, ваша жизнь превращается в ад.

Я пытаюсь не обращать внимания на то, какой одинокой я чувствую себя от ее слов. Моя мать, опасаясь меня обидеть, избегает любых комментариев в адрес того, что я делаю. Стоит мне спросить у нее, какую телепередачу ей хотелось бы посмотреть, как она дернется, словно кролик, услышавший выстрел, и пищит: «Мне все равно. Решай сама», как будто я некий фашистский диктатор, который тотчас же отрубит ей голову, если она назовет что-то такое, чего не люблю я.

– Дни шли, и я поняла, что должна как можно скорее придумать план, – говорит Рей в камеру. – Фиона уже заказала для меня авиабилеты. Я уже солгала всем, кому могла, какую боль мне причиняет грудное вскармливание. На самом деле, у меня вообще с этим не было никаких проблем, но я, зная, что вскоре мне предстоит уехать, притворялась, будто испытываю страшные мучения, чтобы как можно раньше перевести дочь на молочную смесь. Мне нужен был повод без лишнего шума уехать из дома на три дня. Я напрягала мозги, но не могла ничего придумать, пока в один прекрасный день до меня не дошло: это и есть ответ. Ничего.

Я жду. Наверное, это безумное желание, но меня так и подмывает повернуться к камере и спросить ее мнение. Как «ничего» может быть ответом? Ты понимаешь, о чем она говорит?

– Хотите узнать мой блестящий план? – спрашивает Рей. – Шаг первый: веди себя так, как будто плохо понимаешь, что делаешь. Пусть все ломают голову, пытаясь понять, что с тобой происходит. Шаг второй: внезапно для всех собери сумку; когда же тебя спросят, куда ты собралась, тверди одно и то же: «Извините, но я должна уехать. Я не могу объяснить, куда и зачем, но я должна». Шаг третий: поселись в гостинице рядом с домом Фионы, потому что квартира Фионы – это первое, куда наведается Ангус в поисках тебя. Поэтому тебе туда нельзя. Поживи несколько дней в гостинице, регулярно звони домой, чтобы все знали, что с тобой всё в порядке. Когда тебя спросят, где ты, не отвечай. Скажи, что пока вернуться не можешь. Шаг… не помню, который у нас шаг по счету?

– Четвертый.

– Шаг четвертый: уехать в Женеву. Провести вместе с Фионой презентацию. Получить контракт. Шаг пятый: вернуться в Лондон. На этот раз в другой отель. Позвонить домой, сказать, что тебе уже лучше. Вместо односложных ответов, прояви в разговоре инициативу. Спроси у Ангуса про Марселлу. Скажи, как сильно ты по ней соскучилась. Что не можешь дождаться, когда увидишь ее снова. Тем более что так оно и есть. Будь у тебя такая возможность, ты тотчас прилетела бы к ней. Но нет, все должно происходить постепенно. Иначе все заподозрят неладное: с чего это вдруг ты снова сделалась нормальной? Нормальной, такой, какой была всегда. Хотя, если задуматься… – Она печально улыбается.

Шаг шестой: выждать еще пару деньков – якобы до полного выздоровления – и вернуться домой. Скажи, что не хочешь говорить о том, почему ты ушла из дома и где была все это время. Мол, тебе хочется одного: снова быть со своей семьей и чтобы все было как прежде. Шаг седьмой: когда свекровь набросится на тебя с гневными речами, требуя «нормальных объяснений», вылези из окна спальни и закури, прекрасно зная, что тебе больше ничего не страшно. Ты доказала себе, что ты свободна, и отныне намерена делать все, что тебе хочется.

Рей смотрит на меня.

– Слишком эгоистично? Но я была эгоисткой, когда родилась Марселла. Не знаю, может, виноваты гормоны, но внезапно я зациклилась на самой себе, чего раньше со мной отродясь не было. Это было похоже… на чрезвычайную ситуацию. Как будто мне нужно было поступить по-своему, позаботиться в первую очередь о себе самой. В противном случае я просто потеряла бы себя.

– Если вам действительно было необходимо поехать в Швейцарию, Ангус наверняка не стал бы возражать, – говорю я.

– Шаг восьмой: после того, как полицейский втащит тебя в открытое окно, уверенный в том, что спас тебе жизнь, и как только психотерапевт скажет твоей матери и свекрови, чтобы ради твоего душевного равновесия они оставили тебя в покое, твое состояние начнет стремительно улучшаться. Еще пара дней, и ты снова счастлива, энергия бьет из тебя ключом. Кризис преодолен. Ты успокоилась, послеродовые страхи отступили, и теперь впереди у тебя замечательное время – вместе с мужем и красивой, чудесной дочкой. Муж в восторге. Он так переживал за тебя. Думал, что потерял тебя навсегда. И вот теперь ты снова с ним. Воздушные шары и шампанское в студию, – говорит Рей; правда, вид у нее далеко не веселый.

– Не проще ли было сказать правду и гордо выслушать все нападки?

Рей качает головой.

– Вы так считаете? Нет, не проще. Проще было сделать так, как сделала я, намного проще. Хотя бы потому, что я смогла это сделать, так как была не в состоянии заставить себя сказать правду… – сказав это, Рей задумчиво прикусывает губу. – Поступив так, как поступила, я избежала ответственности. Зомби, которая не ведает, что творит, становится объектом всеобщей жалости, в то время как успешная деловая женщина, которая ради расширения бизнеса бросает новорожденного ребенка, – объектом всеобщего презрения. Ангус это понимает. Смешно. Тогда бы он меня не понял. Но сейчас понимает.

– Он в курсе?

Рей кивает. Любопытно. Он не знает, что она сейчас в Марчингтон-хаус, ему до сих пор неизвестно о ее беременности, однако она рассказала ему про свой план из восьми шагов, чтобы он сошел с ума от тревоги. Что у них за отношения?

– Я скучаю по Фионе, – тихо говорит Рей. – Она по-прежнему управляет нашей фирмой. Правда, теперь у нее другой деловой партнер. До суда я писала ей и умоляла ничего никому не рассказывать про Швейцарию. И она никому ничего не сказала. Тем не менее она, как и все, сочла меня виновной в смерти моих детей.

– А когда вы рассказали Ангусу про Швейцарию? – спрашиваю я.

– Помните отель, о котором я вам рассказывала? Тот, в котором я жила, когда вышла из тюрьмы?

– Это тот, где в каждом номере картинки с погребальными урнами?

– Когда я больше не могла там оставаться, я поехала к Ангусу, в наш дом в Ноттинг-Хилл. Там мы с ним долго обо всем говорили. Жаль, что Ангуса с нами нет, когда я вам это рассказываю, – говорит она. – Было бы лучше, если б мы рассказали все это вместе. Ведь именно тогда все, что наболело, вышло наружу, и отношения между нами начали бы, наконец, улучшаться.

Я стараюсь изобразить радость по этому поводу.

– Не сердитесь на него, Флисс, за то, что Ангус попортил вам нервы. Он всячески оберегает меня и потому частенько не замечает, как обижает других. – По тому, как произнесены эти слова, можно подумать, что она ведет себя так осознанно, а не в силу недостатков характера. – Думаю, что и я тоже. Но ведь мы все поступаем так, не правда ли? Я солгала моим адвокатам, солгала Лори Натрассу, солгала в суде – разве это честно?

– Но почему? Почему вы рассказали две абсолютно разные истории про те девять дней, когда вас не было дома? Почему вы не сказали правду про то, сколько времени вам понадобилось, чтобы впустить патронажную сестру? Или кому вы позвонили в первую очередь – Ангусу или в «Скорую»?

У меня гудит телефон. Пришло сообщение. Я хватаю сумку в надежде на то, что это не Лори. Проигнорировав за последние два дня двадцать моих звонков, он вряд ли решил сделать двадцать один моим счастливым числом. Господи, лишь бы только не он.

– Я солгала в суде потому… – начинает Рей.

– Мне нужно уйти, – говорю я, глядя на мой мобильник. На его крошечном экране все доказательства, какие мне нужны. Я понятия не имею, что мне с этим делать. Одним нажатием кнопки я могу все стереть, но лишь из памяти телефона, а не из моей собственной.

– Похоже, что-то важное? – спрашивает Рей.

– Лори Натрасс, – произношу я равнодушным тоном, каким обычно произносят любое старое имя.

Глава 16

Понедельник, 12 октября 2009 года

У них был психолог. А также семь детективов из 17-й следственной бригады Лондона, и, похоже, никто из них не был в восторге от того, что их перебросили в Спиллинг. В их присутствии Саймон чувствовал себя не в своей тарелке – до этого ему доводилось иметь дело лишь с детективами из городского управления полиции. И хотя было это год назад, неприятный осадок остался и по сей день.

Психолог – Тина Рамсден, бакалавр, магистр и доктор естественных наук плюс еще куча разных букв, едва ли не весь алфавит[15], – была невысокой, мускулистой и загорелой блондинкой с волосами до плеч. Саймону она напомнила профессиональную теннисистку. Психолог была вся какая-то нервная, а ее улыбка – почти виноватая. Неужели сейчас она скажет, что понятия не имеет, чьих это рук дело? В отличие от нее Саймон имел кое-какие соображения на этот счет.

– Я всегда предваряю профиль преступника предупреждением, что легких ответов не будет, – начала Рамсден. – В данном случае я должна особо подчеркнуть это… – Она повернулась к Прусту. Тот, как неприкаянный, стоял, прислонившись спиной к закрытой двери битком набитой комнаты, и производил впечатление одного из персонажей сказки про трех медведей. Кто занял мое место? – Хочу заранее извиниться за то, что я не уверена, какую помощь смогу вам оказать в поимке преступника. Я бы не хотела ограничивать себя какой-то конкретной возрастной группой, цветом кожи, семейным положением, уровнем образования, профессией…

– Давайте я сделаю это вместо вас, – предложил Пруст. – Лысого видели два свидетеля – Сара Джаггард и наш собственный сержант Зейлер. Мы знаем, что ему лет тридцать – сорок пять, он белый и бритоголовый. Мы также знаем, что у него сильный акцент кокни. Правда, мы пока не пришли к единому мнению относительно формы его лица…

– Я отбросила показания обоих свидетелей, – заявила Рамсден. – Профиль бесполезен, если основан на имеющихся внешних данных. Я смотрю лишь на преступление – и ничего больше.

– Разве это не может быть сорокалетний белый лондонский скинхед? – не унимался Пруст.

– Я уже высказалась по поводу таких вещей, как возраст, цвет кожи, образование, семейное положения. Это все внешние факторы, которыми я не хотела бы себя ограничивать, – возразила Рамсден. – Что касается его характера, то он, скорее всего, одиночка, хотя внешне может производить впечатление человека общительного.

– Доктор Рамсден, вряд ли нам способны помочь слова о том, что это может быть кто угодно, – произнес Снеговик. – После того как фоторобот нашего лысого красавчика осквернил собой страницы воскресных газет, нам предложили более трехсот имен, плюс к ним в придачу сотню, если не больше, безумных теорий, что могут значить эти шестнадцать цифр, причем одна фантастичнее другой.

– Вы хотите знать, что я могу сказать вам про этого человека? Более всего меня заинтересовали карточки, которые он рассылает и оставляет на месте преступления. Шестнадцать цифр, всегда одних и тех же, и в том же порядке, по четыре в четыре ряда. – Рамсден повернулась и указала на доску у себя за спиной. – Если мы посмотрим на те, которые были взяты с тел Хелен Ярдли и Джудит Даффи, а также ту, что Сара Джаггард нашла у себя в кармане после того, как на нее напали, то можно сделать вывод, что наш преступник – человек аккуратный и последовательный. Возьмем, к примеру, четверку – она везде написана совершенно одинаково. То же самое можно сказать и про семерку, и про другие цифры. Кстати, расстояния между ними тоже всегда одинаковые, как будто нарочно измерены линейкой. Аккуратные колонки и ряды свидетельствуют о том, что он ценит порядок и организованность. Он ненавидит делать что-либо сгоряча. Эти карточки – предмет его гордости. Не случайно он использует для них толстую, качественную, дорогую бумагу. К несчастью для вас, такую можно приобрести где угодно.

Из зала донеслись сдавленные стоны тех, кто потратил не один день, чтобы установить, где, собственно, ее можно приобрести.

– Такая зацикленность на порядке может означать военного, – предположил Крис Гиббс. – Тем более если учесть, что он убивает своих жертв табельным пистолетом американской армии.

– Да, это может быть военный, – согласилась Рамсден. – Но это также может означать тюрьму, интернат, любое заведение подобного рода… Или же мы имеем дело с тем, кто вырос в проблемной, хаотичной семье и в знак протеста воспитал в себе почти патологическую любовь к порядку. Такое бывает часто – спальня ребенка поражает чистотой, в ней каждая вещь знает свое место, но за ее дверью царит бедлам: летает посуда, родители орут друг на друга… Но, как я уже сказала, я не хочу принимать во внимание внешние вещи, потому что не уверена в них. Единственное, на чем хотелось бы пока сосредоточить внимание, – это на его характере.

– Вы говорите, что он предельно собран, – выкрикнул Саймон с заднего ряда. – Предположим, у него есть семья и друзья. Разве они не заметили бы в нем эту черту? Порой внутреннее перетекает во внешнее.

– Ага! Спасибо, детектив…

– Уотерхаус.

Саймон не любил многие вещи, но одну из первых строк в этом списке занимала необходимость назвать свою фамилию перед большой группой людей. Утешало лишь то, что никто об этом не догадывался.

– Я не сказала, что он предельно собран, – заявила Рамсден, явно довольная собой. – Я сказала, что он, по всей видимости, происходит из семьи, где царил полный раздрай, в том числе и эмоциональный.

– И он в знак протеста вполне мог воспитать в себе эту завидную собранность, – закончил за нее Саймон.

– Да, – согласилась Рамсден и сделала знак рукой – мол, не перебивайте. – Я бы сказала, что, вероятно, какое-то время благодаря такой собранности этот человек вполне успешно строил свою жизнь. Но что-то пошло не так, контроль начал ускользать от него. Это и есть самое интересное в нем. Он делает все для того, чтобы вещи и люди оставались в его власти; он цепляется за иллюзию, что является хозяином положения, но это не так. Он теряет контакт с внешним миром, со своим местом в нем; возможно, он теряет разум. Одинаковые карточки, раскрывающие его собранность и любовь к порядку, одновременно обнажают для нас его порывистость и непоследовательность. Подумайте сами: он убивает из пистолета Хелен Ярдли и Джудит Даффи и оставляет на их телах карточки. Он, среди бела дня, на многолюдной улице, а вовсе не у нее дома, с ножом – не с пистолетом! – набрасывается на Сару Джаггард. Он не убивает ее, но тоже кладет карточку ей в карман. Он также посылает карточку двум телепродюсерам, причем не делает попыток напасть на них, после чего посылает одному из них фотоснимок руки Хелен Ярдли, держащей карточку и экземпляр написанной ею книги.

Рамсден обвела глазами комнату, как будто проверяя, все ли поняли ее мысль.

– Ему кажется, что у него тщательно продуманный план; мы же видим, что никакого плана у него нет. Он шарахается из стороны в сторону, не зная, что, собственно, он делает, воображая, будто всё под контролем, в то время как на самом деле всё летит в сторону полнейшей бесконтрольности. Его ментальную траекторию можно сравнить с тележкой из супермаркета на крутом склоне, которая с каждой секундой набирает скорость, а ее колеса то и дело дергаются туда-сюда… ну, вы знаете, как обычно ведут себя колеса тележки из супермаркета, отчего ею бывает нелегко управлять.

Раздались редкие смешки. Саймон остался серьезен. Он не спешил согласиться с выводами Тины Рамсден лишь потому, что она явно бывала в супермаркетах.

– Он думает, что умен, придумав этот квадрат с числами, которые на первый взгляд не поддаются интерпретации, – продолжает Рамсден. – С другой стороны, эти цифры могут вообще ничего не значить. Возможно, он безумен или просто глуп. Возможно, в нем есть капля нигилизма: он хочет, чтобы в вашем лице полиция тратила драгоценное время в тщетных попытках разгадать несуществующий смысл. Или же – я понимаю, это вряд ли вам чем-то поможет, ведь это все равно что сказать, что возможно все, что угодно, – он в высшей степени умен, а последовательность чисел несет в себе смысл: это намек на его цель или на его личность. – Рамсден перевела дыхание. – Но даже в этом случае выбор тех, кому предназначены карточки, наводит на мысль о том, что ту часть его мозга, которая знает, зачем ему это нужно, в данный момент поглощает другая – та, что на бешеной скорости несется под откос, словно тележка из супермаркета.

Саймон открыл было рот, но Рамсден, похоже, вошла в раж.

– Сара Джаггард и Хелен Ярдли – согласна, тут прослеживается связь. Обеих судили за детоубийство. Но Джудит Даффи?.. У нее не просто ничего общего с Джаггард и Ярдли. Наоборот, она представляла в суде противоположную сторону, выступая свидетелем обвинения. Или ваш убийца не может определиться, с кем он? Лори Натрасс и Фелисити Бенсон – и тот, и другая связаны со всеми тремя женщинами через свою работу, но в остальном – никак. Ни тот, ни другая лично не причастны ни к одному случаю убийства детей.

– Позволю себе перебить вас, – громко произнес Пруст. – Как выяснилось, мисс Бенсон причастна. Сегодня утром нам стало известно, что ее отец потерял работу из-за халатности социальной службы, что привело к смерти ребенка. Он покончил жизнь самоубийством.

– Вот как? – Рамсден слегка смутилась. – Ну хорошо. Бенсон косвенно причастна к случаям смерти детей через работу и личную жизнь. В некотором смысле это лишний раз подтверждает мою мысль. Закономерность не наблюдается. Между этими людьми нет ничего общего.

– Вы это серьезно? – спросил Саймон. – Я могу описать закономерность в одном предложении: он рассылает карточки тем, кто как-то связан с «Бинари Стар» и тремя случаями, которые эта студия освещала: Ярдли, Джаггард и Хайнс.

– Пожалуй, да. В известном смысле вы правы, – согласилась Рамсден. – Эти случаи не дают ему покоя, не стану этого отрицать. Более того, я бы сказала, что он из тех, кто пережил в связи с ними сильную эмоциональную травму. Возможно, он сам потерял в результате СВДС ребенка, или же брата и сестру, или же внука или внучку, что могло вызвать у него больной интерес к людям вроде Хелен Ярдли и Джудит Даффи. Однако убить их обеих, когда, как я уже сказала, это полные противоположности, – лично я не вижу в этом никакого смысла. Но наибольшие опасения внушает то, что убийца, прежде чем разбиться вдребезги, подобно тележке из супермаркета, с каждым днем набирает скорость.

– Извините, что перебиваю вас. – Саймон выждал момент – на тот случай, что Снеговик заткнет ему рот; этого не произошло. – Вы говорите так, будто связь убийцы с компанией «Бинари Стар» чисто тематическая. Мол, это потерявший ребенка отец и потому зациклен на этих трех случаях.

– Я лишь сказала, что возможно…

– А по-моему, связь гораздо более сильная и тесная, – заявил Саймон. – Не знаю, насколько подробную и свежую информацию вам сообщили, но во вторник Лори Натрасс разослал всем имеющим отношение к документальному фильму – врачам, медсестрам, адвокатам, полиции, женщинам и их родственникам, работникам Би-би-си и СНРО – электронное письмо. Во вторник, в три часа дня, около ста человек получили его послание, в котором говорилось, что исполнительным продюсером фильма будет теперь Флисс Бенсон. До этого момента она никоим образом не была связана с этими случаями. В числе тех, кто получил это послание, должен быть и тот, кто рассылал карточки. Прочтя сообщение Натрасса, он – или она – тотчас же приготовил карточку для Бенсон и вышел из дома, чтобы отправить ее «в Бинари Стар», куда она и была доставлена адресату в среду утром.

– Доктор Рамсден, у всех, кто получил электронное письмо Лори Натрасса, имеются алиби на одно или оба убийства, – произнес Пруст; с тем же успехом он мог бы взмахнуть руками и прокричать: «Послушайте меня, не слушайте его». – У всех без исключения. И если только детектив Уотерхаус не думает, что Сара Джаггард и сержант Зейлер нарочно вводят нас в заблуждение – чего я не стал бы полностью исключать, ибо мне известна его склонность к поспешным выводам, – нам нет необходимости гадать, кто это, «он» или «она». Ибо мы точно знаем, что Лысый – это мужчина.

– Да, – отозвался Саймон, – мы знаем, что он убил Даффи и напал на Джаггард. Но мы не можем утверждать, что именно он рассылал карточки, равно как и то, что это он убил Ярдли.

– Однако мы это предполагаем, не так ли? – уточнила сержант Клэр Уильямсон.

– Да, – твердо ответил Пруст.

– А я – нет, – сказал ей Саймон. – Диллону Уайту хватило одного взгляда на рисунок нашего художника, чтобы сказать: «Нет, это не человек с…»

– Предупреждаю, детектив Уотерхаус сейчас упомянет волшебный зонтик, – съехидничал Снеговик.

– В этих убийствах замешаны двое. – Саймон озвучил свою теорию как неопровержимый факт. Своим сомнениям он даст выход позже. – Один из них – Лысый. Второй может быть как мужчиной, так и женщиной, но для простоты давайте называть его «он». И он главный, он разработчик всей этой операции – умный, властный, держащий все под контролем. Это он рассылает карточки, он знает, что означают эти шестнадцать цифр, и он бросает нам вызов – намекает, что мы поймаем его лишь в том случае, если докажем, что не глупее его.

– То есть их у нас парочка – Лысый и Умник, – рассмеялся Колин Селлерс.

– Возможно, Умник платит Лысому за исполнение поручений, – продолжал Саймон, – или же Лысый по какой-то причине верен ему или чувствует себя обязанным. Когда Лысый сказал «стоит зайти слишком далеко, как уже нет выхода», то имел в виду себя: он полностью во власти Умника. Умник, составитель и отправитель карточек, – это и есть тот, кому Лысый пытался звонить из дома Джудит Даффи после того, как застрелил ее. Ему были нужны инструкции, как ему поступить с Чарли, убивать ее или нет.

– Если ты прав, независимо от наличия алиби, отправителем карточек мог быть любой из тех, кто получил во вторник электронное письмо от Лори Натрасса, – сказал Сэм Комботекра. – Или же любой в «Бинари Стар», кому Натрасс или Бенсон сообщили, что теперь исполнительный продюсер – она.

– Предположу, что Умник имеет твердое алиби на субботу, когда была убита Даффи, но не на понедельник.

– Думаю, что после того, как Лысый провалил дело с Сарой Джаггард, когда ему помешал прохожий, Умник решил взять убийство Хелен Ярдли на себя. Но затем, в случае с Даффи, дал Лысому возможность реабилитировать себя. Возможно даже, провел дополнительный инструктаж.

– Считаю себя обязанным извиниться за домыслы детектива Уотерхауса, – заявил Пруст.

Тина Рамсден покачала головой и открыла рот, чтобы возразить, однако Снеговик не дал ей даже пикнуть, оседлав своего любимого конька: мол, Саймона вечно заносит не туда.

– Нам нет абсолютно никаких причин полагать, что за этими нападениями стоят два человека. Четырехлетний мальчишка несет чушь. Лысый кому-то звонил? Он вполне мог звонить своей подружке, чтобы попросить ее приготовить ему на ужин сосиски в тесте. Он мог звонить кому угодно ради чего угодно. Согласитесь, доктор Рамсден, разве не так?

Рамсден кивнула.

– Оказавшись в опасной ситуации, люди обычно ищут моральную поддержку.

– Что? То есть Лысый сидит в доме Джудит Даффи, перед ним ее труп, он держит на прицеле Чарли, и вдруг ему взбредает в голову позвонить подружке, ибо ему не хватает любимого голоса? – Саймон рассмеялся. – Не поверю, что вы это серьезно.

– Сомневаюсь, что мы в данном случае имеем утрату контроля или импульсивные действия, – произнес Крис Гиббс, вставая. – Независимо от того, сколько их, двое или один, как можно утверждать, что все произошедшее на сегодняшний день не является частью плана? Только потому, что убиты Хелен Ярдли и Джудит Даффи…

– Это свидетельствует о том, что убийца не знает, на чьей он стороне, или же он достиг той точки, когда помнит лишь имена, но не помнит, на чьей они стороне, – сказала Тина Рамсден. Саймон одобрительно воспринял ее готовность вставить веское слово. Она была вполне себе спец по части интерпретаций и не обижалась, когда с ней кто-то не соглашался.

– Вовсе не обязательно, – возразил Гиббс, обводя комнату глазами в поисках поддержки. – Предположим, убийца – Пол Ярдли…

– Это тот самый Пол Ярдли, у которого есть алиби на понедельник и субботу, но у которого нет акцента кокни, зато волосы на голове в избытке? – уточнил Пруст. – Кстати, о волосах. У вас их слишком много, Гиббс. Разве я не советовал вам их сбрить?

«Ну продолжай же», – мысленно воззвал к Гиббсу Саймон, и тот продолжил.

– Предположим, Ярдли отнюдь не был на сто процентов уверен в невиновности жены, как то пытался показать всем своим видом. А вдруг у него имелись свои сомнения, даже если он ни разу их не озвучил? Давайте честно признаем: многие мужчины на его месте не знали бы точно. Ярдли известно лишь одно: его жизнь полетела в тартарары. Сначала он потерял двоих сыновей, затем жена села в тюрьму, и, наконец, социальная служба отняла у него дочь. Постарайтесь представить себе, каково ему вставать с постели каждое утро… Но, пока Хелен была в тюрьме, ему хотя бы было к чему стремиться – вызволить ее оттуда. Как только она вышла на свободу, его жизнь утратила смысл. Хелен была занята с Лори Натрассом и СНРО. О чем думает Ярдли изо дня в день, пока чинит чужие крыши?

– О мировой славе? – с усмешкой предположил Селлерс.

– Говорите, Гиббс, – устало произнес Снеговик.

– Что, если Ярдли – любитель предаваться размышлениям? Что, если он задумался о том, что кто-то должен заплатить за все то дерьмо… все то, через что он прошел? Типа, кто же в этом виноват? Хелен? Вдруг это она убила его сыновей. Даффи? Из-за нее он целых девять лет ждал жену из тюрьмы.

– А как же Сара Джаггард? – спросил Саймон.

– Сара Джаггард не была убита, – ответил Гиббс. – Она даже не пострадала. Возможно, так и задумывалось. Что, если она нужна лишь для того, чтобы сбить нас с толку, увести в сторону, отвлечь наше внимание от случая с Хелен Ярдли к другим подобным случаям?

– Если я правильно вас понял, – произнес Пруст, приглаживая лацканы кителя, – вы хотите сказать, что Пол Ярдли убил жену и Джудит Даффи, потому что хотел наказать кого-то за свою сломанную жизнь, при этом не знал, на кого из них обеих ему взвалить вину?

Гиббс кивнул.

– Может быть. Но можно взглянуть на это дело иначе: не или – или, а обе. Он винит обеих в равной степени: Хелен – за смерть сыновей. Даффи – за утрату жены и дочери.

Саймон подумал, что это объяснение слегка притянуто за уши, однако был рад, что Гиббс решился его озвучить. По крайней мере, хотя бы у одного из коллег с воображением всё в порядке.

– Смотрю, тут у вас целая команда психологов, – улыбнулась Тина Рамсден и повернулась к Прусту. – Вы уверены, что я вам нужна? Хотя, скажу честно, я не согласна с тем, что в этом деле мы имеем двоих человек. – Посмотрев на Саймона, она виновато пожала плечами. – Зато я твердо уверена, что иррациональность действий преступника идет по нарастающей. Отправитель карточек как спокойный, собранный «ум» неубедителен, хотя бы потому, что раздает он их без всякой закономерности – иногда без какого-либо насилия, отправляет по почте или пересылает «сканы» по электронной почте, в других случаях кладет в карман убитых им жертв.

– Знай мы, что значат эти числа, это помогло бы нам установить его личность, – произнес Саймон. – Задачка не из легких. Он шлет карточки тем, кого считает равными ему в интеллектуальном плане, кто, по его мнению, способен разгадать придуманный им код. – Заметив, как Селлерс открыл рот, Саймон жестом велел ему молчать. – Ты хотел возразить мне, что Хелен Ярдли была домохозяйкой, а Сара Джаггард – парикмахерша. Мол, не велик ум, особенно в глазах Умника, и все же они тоже получили по карточке?

Селлерс кивнул.

– Дело в том, что они их не получали. Ни Хелен Ярдли, ни Сара Джаггард. Кстати, Джудит Даффи тоже. – Саймон на миг умолк, слушая гул растерянных голосов. – Эти три карточки предназначались не им. Тем более что Даффи получила свою, когда была уже мертвой. Три этих карточки предназначались нам, полицейским. Наша работа заключается в том, чтобы понять, что происходит, не так ли? Работа Лори Натрасса и Флисс Бенсон заключается в том, чтобы откопать правду, которая кроется за тремя неправосудными приговорами.

Воцарилась тишина: присутствующие слушали его, затаив дыхание.

– Думаю, нам пора начать рассматривать эти две вещи – убийства и карточки – по отдельности. В первой категории две женщины были убиты, а третьей угрожали ножом. Все трое так или иначе связаны с убийствами младенцев. Во второй категории были отосланы пять карточек – три, пусть косвенно, полиции, две – создателям документального фильма. Все пятеро получателей, по мнению Умника, способны разгадать придуманный им код. Не вижу в этом ничего иррационального, – добавил Саймон, повернувшись к Тине Рамсден. – Наоборот, все предельно ясно. Это означает, что ни Флисс Бенсон, ни Лори Натрассу, как и нам, нет поводов опасаться за свою жизнь.

Выбор жертв тоже вполне понятен. Хелен Ярдли и Сара Джаггард были выбраны не случайно, хотя причина не сразу бросается в глаза. Умник хотел показать, что мы его недооцениваем. Именно поэтому следующей его жертвой стала Джудит Даффи, а не Рей Хайнс. – Саймон ничуть не сомневался в своей правоте. – Мы сами подтолкнули его руку. В субботу слова Сэма были процитированы буквально каждой национальной газетой: мол, в своем расследовании мы исходим из того, что, нападая на женщин, которые, как ему кажется, избежали наказания за содеянные преступления, убийца видит себя этаким вершителем правосудия. Но его мотивация иная. И в тот же день он это нам продемонстрировал, убив Джудит Даффи. Я говорю «он» для краткости, вместо «он или она».

– Сексист, – проворчал недовольный женский голос.

– Возможно, у него вообще не было причин убивать Даффи, кроме как доказать нам, что им движут иные мотивы, – продолжал Саймон. – Он не только скрупулезен – каждый раз аккуратно рисует свои четверки и семерки, но и объективен. По крайней мере, ему кажется, что он разумен и справедлив. Он хочет, чтобы мы заметили эту его черту. Возможно, в его представлении бдительность равна крайней глупости. Это удел немытых, озлобленных, читающих исключительно таблоиды пролетариев. Она не в его вкусе, ибо он умен и, если хотите знать мое мнение, типичный представитель среднего класса. Он хочет, чтобы мы поняли: любой самосуд, который он вершит сам или руками Лысого, – это благородное правосудие, а не примитивная месть. Убив полководцев двух противоборствующих армий – Хелен Ярдли и Джудит Даффи, – он показал нам, что он непредвзят и справедлив.

Все молчали. Никто не решался заговорить первым. Пруст стоял, сложив на груди руки, и, вывернув шею почти под углом в девяносто градусов, смотрел в потолок. Не иначе как медитировал.

– Если никто не желает высказаться, давайте это сделаю я, – заявила Тина Рамсден после десяти секунд мертвой тишины. Взяв со стола свои заметки, она высоко подняла их, чтобы все видели, и разорвала пополам, а половинки – еще раз пополам. – Вы даже не представляете, как нелегко мне это сделать, после того как я провела весь предыдущий вечер, пытаясь свести концы с концами. Но я хочу быть честной и потому скажу: в моих услугах нет необходимости, – заявила она. – Я готова снять шляпу перед глубоким, вдумчивым анализом детектива Уотерхауса.

– Перед чем? – переспросил Пруст, отрывая взгляд от потолка.

Рамсден посмотрела на Саймона и сказала:

– Я отдаю предпочтение вашему психологическому профилю.

* * *

– То есть ты считаешь, в его планы входило подхватить тебя на руки и потом хорошенько трахнуть? – с энтузиазмом спросила Оливия Зейлер.

Бросив все дела, она примчалась в Спиллинг позаботиться о сестре. Первым делом Оливия убедилась, что у Чарли нет серьезных травм, которые потребовали бы санитаров, носилок и наложения швов.

– Понятия не имею, – ответила Чарли. – Знаю одно: он прислал мне любовное письмо. Вернее, клочок бумаги с просьбой вернуться в субботу как можно раньше.

– Но когда он увидел тебя, то даже не шелохнулся. – Оливия в расстроенных чувствах сморщила носик.

– В следующий раз он увидел меня через несколько минут после того, как к моей голове было приставлено дуло пистолета, из которого убийца застрелил Джудит Даффи. Я была слишком потрясена, чтобы вспомнить про секс. Саймону же не терпелось опросить меня про человека, которого они называют Лысым.

Оливия фыркнула.

– Его баланс «работа – жизнь» похож на детские качели, на одном конце которых намертво пристегнут бетонный носорог. По крайней мере, он прислал тебе любовную записку. Согласись, что это уже прогресс.

Чарли кивнула. Они с сестрой сидели за ее кухонным столом и пили чай, хотя Оливия захватила с собой бутылку розового шампанского.

– Отпраздновать, что ты осталась жива, – пояснила она.

Солнце сияло так, как будто забыло разницу между зимой и летом. Чарли была вынуждена опустить на окне жалюзи. С того момента, как Саймон прислал ей те одиннадцать слов, солнце сияло не переставая, хотя всякий раз, когда она включала местные новости, ей твердили про низкую серую облачность. Но Чарли предпочитала доверять собственным чувствам. А телевизионщики ошибались.

– Я едва не скрыла от тебя любовную записку, – сказала она.

– Что? – ужаснулась Оливия Зейлер, для которой не было ничего страшнее, чем не узнать очередную новость.

– Я подумала, что ты сочтешь это жалким клочком бумаги. Ведь на нем даже не было слова «люблю».

– Прекрати! Неужели я в твоих глазах такая бессердечная?

– У нас с ним небольшие разногласия по поводу медового месяца, – призналась ей Чарли. Неужели она так привыкла цапаться с сестрой, что ей в срочном порядке понадобилось нечто такое, к чему та могла бы придраться, а ей самой при этом занять привычную оборонительную позицию? – Родители Саймона жутко боятся летать самолетом, и он начал с того, что лучше поехать куда-нибудь в пределах страны.

– Скажи родителям Саймона, что им не нужно сопровождать вас во время вашего медового месяца.

– Ты, как всегда, шутишь? Да у них сердцебиение, стоит им пройтись до конца сада. Нет, они боятся за Саймона. Мать заявила ему, что не сомкнет глаз в течение двух недель, если узнает, что он решил воспользоваться, как она выразилась, «аэропланом».

– Глупая клуша, – сердито ответила Оливия.

– Беда в том, что она это серьезно. Саймон знает: мать и вправду не сомкнет глаз и не будет ничего есть, пока сын не вернется домой жив и здоров. У него же нет желания возвращаться к мертвой сушеной голове, которая еще недавно принадлежала его матери. Согласись, это испортило бы кайф от медового месяца. Хотя лично я, если честно, не заметила бы особой разницы, – сказав эти слова, Чарли на минуту умолкла, чтобы проверить уровень своего стыда. Ноль. – Мне же не хотелось провести медовый месяц в какой-нибудь сельской гостинице, что на полном серьезе предлагал его отец.

– Невероятно!

– В общем, мы пришли к компромиссу. Саймон согласился поехать в любое место, куда меньше трех часов лёту, я же согласилась солгать его родителям, что мы с ним-де собираемся в Торки. С одной стороны, это довольно близко, с другой – достаточно далеко, чтобы Саймон на законных основаниях мог сказать матери, что не сможет заглядывать к ней на воскресный обед.

– Надеюсь, Кэтлин и Майкл в курсе, что с машинами тоже случаются аварии, – съязвила Оливия.

– Да, но в Торки мы едем поездом, – ответила Чарли и рассмеялась. – Потому что люди гибнут на автострадах. Боже, что за глупость! Саймон каждый день колесит на своей машине, но поскольку он на этот раз вне зоны контроля со стороны матери…

– Вообще-то во время крушения поездов люди тоже гибнут, – заметила Оливия.

– Только не говори этого Кэтлин. Иначе нам придется провести медовый месяц в их гостиной.

– Так куда вы собрались?

– В Марбелью. Это меньше трех часов лета. Два часа пятьдесят пять минут, если быть точной.

– Но… – Оливия прищурилась. – Раз уж вы решили обмануть Кэтлин и Майкла, почему бы не слетать на Маврикий, на Карибы?

– Я предлагала Саймону, и знаешь, что он сказал? Попробуй угадать.

– Погоди, только не подсказывай, – пробормотала Оливия, закрыв глаза и сжав в кулачки руки. – Только не подсказывай!

В эти минуты она напоминала себя шестилетнюю. Чарли завидовала ее наивному, почти детскому жизнелюбию.

– Он был бы слишком далеко, если б мать вдруг заболела и ему пришлось в срочном порядке возвращаться домой. Кстати, я бы не удивилась, если б она нарочно притворилась больной.

– Кстати, да, но правда еще безумней: чем меньше времени Саймон проведет в воздухе, тем меньше у него шансов погибнуть в авиакатастрофе и быть пойманным родителями на лжи.

– Что даже еще хуже, чем погибнуть в авиакатастрофе, – хихикнула Оливия.

– Это точно. Даже не сверившись со статистикой и проигнорировав тот факт, что большинство авиакатастроф происходит при посадке или при взлете, Саймон решил, что перелет на короткое расстояние безопаснее перелета на дальнее.

– Ты не могла бы переубедить его? Я имею в виду Марбелью.

– Я нашла в Интернете потрясающую виллу.

Это…

– Но тебе придется лететь в Малагу. Салон будет забит народом с татуировками «любовь» и «ненависть» на пальцах, и всю дорогу они будут распевать свои дурацкие песни. – Оливию передернуло от отвращения. – Уж если лететь куда-то три часа и даже меньше, почему бы не выбрать итальянские озера? Лететь до Милана…

– Разве это лучше?

– Еще как лучше! – воскликнула Оливия. – Никаких татуировок. Зато накрахмаленные льняные скатерти.

«Черт, похоже, я забыла про такую вещь, как жуткий снобизм сестры», – подумала Чарли.

– Я думала, ты не одобряешь ложь, а не место назначения, – сказала она. – Какая-то часть меня готова дать отбой Марбелье и сделать ложь правдой. Я бы с удовольствием провела время в Торки, и мне не хотелось бы, чтобы мой медовый месяц омрачала какая-то глупая конспирация. В идеальном мире я бы хотела высказать всю правду по этому поводу.

– Ты и так можешь всем ее высказать, кроме Кэтлин и Майкла. Ведь они ни с кем не встречаются и не разговаривают. – Оливия расстегнула молнию на сумке и вытащила четыре книжки с мятыми корешками. – Это тебе от меня. Надеюсь на твою благодарность, потому что из-за них моя новая сумка утратила форму. – Оливия ткнула пальцем в бок сумки. – Не знаю, сколько ты будешь отсутствовать на работе, но, думаю, этих будет достаточно…

– Я возвращаюсь уже завтра. – Заметив на лице сестры разочарование, Чарли поспешила добавить: – Но я все равно их беру. Спасибо. Буду читать в Марбелье.

Оливия тотчас сделала строгое лицо школьной учительницы.

– Надеюсь, ты не планируешь читать одну книжку до июля следующего года?

– Они и впрямь хороши? Ты писала на них рецензии? – спросила Чарли, беря одну со стола. На обложке была изображена бегущая женщина; по всей видимости, она убегала от размытой фигуры на заднем плане. Оливия обычно приносила ей книжки про женщин, которые в конечном итоге бросали своих бесполезных психопатов-мужей или партнеров, на которых они долгие годы тратили нервы, и уходили вслед за солнцем с куда более достойными представителями сильной половины человечества.

– У меня есть для тебя книга, которую ты непременно захочешь прочесть, – произнесла Чарли, кивнув на экземпляр книги Хелен Ярдли «Только любовь», что лежала на столе.

– Излияния очередной страдалицы? – Оливия придвинула к себе книжку, затем демонстративно вытерла руки о брюки. – Ты купила ее перед тем, как заказать билеты до Малаги?

– Ты не можешь мне отказать, – ответила Чарли. – Меня только что едва не убили. Так прояви ко мне сочувствие. Мне интересно узнать твое мнение о Хелен Ярдли. Кто она в твоих глазах – истинная жертва неправосудного решения или же просто ловко играет свою роль?

– То есть ты считаешь, что она все-таки могла убить своих детей? Я где-то читала, что она их не убивала.

Где-то читала. Оливия порой с трудом отличала реальную жизнь от вымысла. Открыв наугад книгу где-то посередине, она поднесла ее к самому лицу. Оптический эффект шокировал: обложка книжки как будто превратилась в маску. Привет, мое имя Оливия. Я пришла на эту вечеринку в костюме мемуаров страдалицы.

– Там полно восклицательных знаков. В смысле, не внутри кавычек, а в самом повествовании, – с ужасом в голосе заявила она и перевернула страницу. – Я действительно должна?..

Чарли выхватила у нее книгу. Ее руки дрожали. Вскоре дрожь сотрясала ее с ног до головы.

– О боже! Я отказываюсь верить. – Она быстро перелистала страницы. – Ну давай, давай же, – бормотала она себе под нос.

– Я как раз это читала! – запротестовала Оливия.

По жилам Чарли горячей волной разлился адреналин. Пальцы одеревенели и не слушались. Она не могла заставить их делать то, что от них требовалось, и в результате перевернула слишком много страниц. Тогда она отлистала назад, пока не нашла нужную страницу. Да, это она. Иначе и быть не может.

Чарли резко поднялась, сбив при этом стул. Крикнув через плечо: «Извини!», она схватила ключи от машины и выбежала из дома. Захлопнув за собой дверь, подумала, что, наверное, похожа на испуганную бегущую женщину с обложки книги, которую ей принесла сестра и чье название уже вылетело у нее из головы. Потому что там осталось место для названия лишь одной книги. Только любовь. Только любовь. Только любовь.

Глава 17

Понедельник, 12 октября 2009 года

Через полтора часа после того как вышла из Марчингтон-хаус, я, как мне было сказано, стою возле планетария. Я не знаю, опаздывает Лори или же вообще передумал встречаться со мной и даже не потрудился сообщить мне об этом. Знаю лишь одно: его здесь нет. Через двадцать минут я начинаю сомневаться: вдруг он предлагал встретиться внутри, а не снаружи. Я проверяю присланную им эсэмэску. Та, как всегда, полна тепла и любви.

«Планетарий, в два часа. Л. Н.».

Я уже готова шагнуть внутрь, когда замечаю, что Лори, сунув руки в карманы и опустив голову, шагает в мою сторону. Он не поднимает головы до самой последней секунды.

– Извини, – бормочет он.

– За то, что опоздал, или за то, что не отвечал на мои звонки?

– За то и другое.

На нем сегодня розовая рубашка, похоже, новая. Насколько мне известно, раньше Лори никогда не носил розовых рубашек. Мне хочется зарыться лицом ему в шею и вдыхать его запах, но сейчас я здесь с другой целью.

– Где ты был? – спрашиваю я его.

– Там, где надо. – Он кивает на дорогу, затем идет вперед. Я следую за ним.

– Там, где надо, – не ответ. – Я придаю твердости сердцу и голосу. – Сегодня утром я позвонила в офис СНРО – там мне сказали, что ты не звонил им уже много дней. Я приезжала к тебе домой более пяти раз и ни разу не застала тебя дома. Где ты сейчас живешь?

– А где сейчас живешь ты? – огрызается он. – Явно не дома.

– Ты был в моей квартире? – Только не сдавайся, Фелисити. Ты должна это сделать. – Я живу у Рей Хайнс в Твикенхэме, в доме ее родителей.

Лори презрительно фыркает.

– Это она тебе так сказала? Ее родители живут в Винчестере.

Я перебираю в памяти наш с ней разговор. Из-за фото в кухне я решила, что Марчингтон-хаус принадлежит ее родителям. На фото изображены два ее брата, в лодке и с веслом в руках… Возможно, дом принадлежит одному из них.

– Я временно обитал у Майи, – говорил Лори.

– У Майи? Значит, полиции солгала не я одна.

Когда Майю спросили, не известно ли ей местонахождение Лори, она не стала говорить, что тот переехал к ней. Майя любит розовый цвет.

– У вас с ней что-то есть? – спрашиваю я, не подумав.

– Скажи, это и есть то самое срочное дело, о котором тебе требовалось немедленно поговорить? – Лори останавливается и поворачивается ко мне. – Послушай, Флисс, я тебе ничем не обязан. Я дал тебе возможность работать над фильмом, потому что считал, что ты это заслужила. Всё. Конец истории. Да, мы с тобой недавно перепихнулись; и что, теперь мы должны это переживать?

– Секс? Нет. Но есть пара вещей, которые придется. Вернее, три вещи. Думай о них как про завтрак, обед и ужин.

– И что это за вещи?

– Пойдем, – говорю я, направляясь в сторону Риджентс-парка. Я знаю, что это значит. После сегодняшнего дня я больше не смогу там бывать. – Ты читал газеты? – спрашиваю я у Лори. – Выходит, что та карточка… помнишь, я ее тебе показывала, с цифрами на ней? Так вот, тот, кто убил Хелен Ярдли и Джудит Даффи, положил точно такие же карточки на их тела. Я разговаривала с Тэмсин. Мне известно, что ты тоже получил такую карточку; Тэмсин видела ее на твоем столе незадолго до того, как была убита Хелен Ярдли.

– И что?

– Почему ты, когда я показала тебе свою карточку и спросила, что это может значить, промолчал, что у тебя она тоже есть? Почему не сказал: «Мне прислали точно такую же»?

– Не знаю, – раздраженно отмахивается Лори.

– Зато знаю я. Ты знал про карточку, найденную на теле Хелен, ведь так? Наверняка знал – это единственное разумное объяснение. Не знаю, откуда тебе было известно, но ты знал, это точно. Смею предположить, что от Пола Ярдли. Он рассказал тебе о ней, и ты испугался. Ты догадался, что кто бы ни посылал эти карточки, затем он совершал убийства. Если убили Хелен, то следующей жертвой можешь стать ты. Вы с ней, а также с СНРО имели целую армию тех, кто вас поддерживал. Но были у вас и враги. Вчера я нашла несколько сайтов с материалами против СНРО. Вас обвиняют в запугивании врачей и педиатров. Теперь многие из них отказываются давать показания по делам о домашнем насилии, опасаясь, что вы смешаете их имена с грязью, как то случилось с Джудит Даффи.

Не удостоив меня ответом, Лори идет дальше, опустив голову и глядя в землю. Я рада, что не вижу его лица.

– Ты запаниковал. Ты не смог бы продолжать свои поиски справедливости, если это означало личную ответственность за последствия. Что, если кто-то попытается тебя убить? Ведь для тебя важен лишь ты сам, не так ли? Тебе нужно было как можно скорее дистанцироваться от скандала, связанного с СВДС. Поэтому ты объявил, что уходишь из «Бинари Стар» в «Хаммерхед». Кстати, я поговорила о тебе с тамошним народом. И теперь знаю, что ты получил предложение, от которого не смог отказаться, более года назад. Странно другое – ты внезапно решил его принять на следующий день после того, как была убита Хелен Ярдли.

Я перевожу дух, давая ему возможность подтвердить или опровергнуть мои слова. Лори молчит.

– Ты разослал всем электронное письмо, в котором сообщил, что теперь за фильм отвечаю я. Ты выбрал меня потому, что если ты прав, то следующей жертвой убийцы станет тот, кто снимает этот фильм. Так не лучше ли иметь в этой роли такое ничтожество, как я, кому все равно ничего хорошего в этой жизни не светит?

Я ускоряю шаг, злость буквально бьет из меня ключом. Ну кто бы мог подумать, что гнев подстегнет меня к физической активности!

– Безусловно, тебе ничто не мешало обратиться в полицию. Ты мог бы рассказать про злополучную карточку, про то, что она идентична той, что была найдена на теле Хелен Ярдли. И когда я показала тебе свою, ты мог бы предупредить меня об опасности. Ты же не сделал ни того ни другого, и я скажу почему. Ты не хотел, чтобы люди поняли: то, что твое имя стоит в списке убийцы, и то, что ты, словно горячий кирпич, внезапно спихиваешь с себя работу над фильмом – эти два события взаимосвязаны. Люди сделали бы вывод, что ты испугался. Великий Лори Натрасс – и вдруг испугался! Что было бы, пронюхай про это пресса? Именно поэтому Тэмсин должна была уйти. Она – единственная, кому было известно про карточку. Она видела ее на твоем столе.

– Тэмсин я не увольнял, – огрызается Лори. Мне почему-то кажется, что это первое, с чем он не согласен. – Раффи сказал, что нам не хватает средств, что нужно на чем-то экономить…

– И ты предложил в качестве жертвы Тэмсин, – заканчиваю я за него предложение. – Мою лучшую подругу.

Сейчас мы с ним в Риджентс-парке. Я бы сочла его красивым, не веди мы с Лори самый дурацкий и неприятный разговор во всем мире.

– У меня тоже был лучший друг, – бесстрастным тоном говорит Лори. – Ее имя – Хелен Ярдли. И я не выбирал тебя на роль создателя фильма, потому что ты ничтожество и тебе все равно ничего не светит в этой жизни. Извини, но это паранойя.

Я выбрал тебя, потому что люблю тебя, потому что этот фильм так же важен для меня, как и ты.

– Я решил, что тебя будет легко контролировать. Этот фильм много для меня значил, и я подумал, что, поставив тебя на свое место, смогу снять его так, как мне хотелось.

Понятно.

– У тебя комплекс неполноценности. – Он говорит это так, будто это некое неприличное заболевание, нечто такое, чего я должна стыдиться. А по-моему, очень даже неплохо, когда кто-то имеет склонность к неуверенности в себе. Такие люди, как я, уравновешивают таких людей, как Лори, разве не так?

– Почему ты мне не сказал? – спрашиваю я. – Когда я показала тебе карточку, почему ты не сказал…

– Я не хотел тебя тревожить.

– Но ведь ты был встревожен, раз ты…

– Мы обязаны все это анализировать? – перебивает он меня. – Ты сделала то, зачем пришла: застолбила территорию высоких моральных принципов.

Я вытаскиваю из сумки второй вариант его статьи для «Бритиш джорнализм ревю».

– Я это прочла, – говорю я и сую ее ему в руки. Страницы летят на землю. Ни он, ни я не нагибаемся за ними. – На мой взгляд, вторая версия лучше первой. Ты правильно поступил, удалив имена из списка.

– Что еще за список? – хмурится Лори.

– Тот, который тянется до бесконечности.

– Черт, ты о чем?

– «Доктор Даффи несет ответственность за загубленные жизни десятков невинных женщин, чье единственное преступление состояло в том, что, когда их дети умерли, они оказались не в то время не в том месте: Хелен Ярдли, Лорна Кист, Джоанна Бью, Сара Джаггард, Дорна Ллуэллин… и так далее и так далее». Знакомо?

Лори отворачивается.

– Одна проблема. Во второй версии… – Я нагибаюсь, чтобы поднять с земли страницы, – этот список довольно короткий. В нем всего три имени: Хелен Ярдли, Сара Джаггард, Дорна Ллуэллин. Я не редактор, но оригинальная версия мне нравится больше. Если ты пишешь про десятки загубленных по вине Даффи жизней, пять имен звучат все же убедительнее, чем три. Тебя ограничили в объеме статьи?

Лори идет прочь, к пруду с прогулочными лодками.

– Зачем спрашивать, если ты уже знаешь ответ? – приносит ветер его ответ. Я пытаюсь его догнать.

– Ты убрал имена Лорны Кист и Джоанны Бью. Кист, мать-одиночка из Карлайла, страдала пограничными состояниями. В девяносто седьмом году она задушила своего сына Томаса, а в девяносто девятом – сына Джорджа. Джудит Даффи дала против нее показания, и в две тысячи первом году ее признали виновной. К этому времени обвинительные приговоры Хелен Ярдли были поставлены под сомнение, ты же сумел поднять насчет Даффи такой шум, что в Комиссии по пересмотру уголовных дел были вынуждены отреагировать и начали пересматривать сходные дела. В марте этого года – смею предположить, сразу же после первой версии твоей статьи «Врач, которая лгала» – Лорна Кист получила право на апелляцию, в которой ей до тех пор было оказано. Думаю, в тот день честная сторона ее натуры взяла верх. Услышав от адвокатов, что у нее появился шанс выйти на свободу, Лорна Кист пришла в ужас. До этого дня она упрямо твердила о своей невиновности, однако когда ей сказали, что ее ждет свобода, она созналась в убийстве обоих сыновей. Она заявила, что хочет остаться в тюрьме, чтобы и далее нести наказание за содеянное. Она отказывалась слушать про то, что обвинительный вердикт могут поменять на детоубийство, что было вполне вероятно после того, как она призналась. В этом случае ее ждал бы чуть более легкий приговор. Нет, она заявила, что отсидит полный срок за убийство.

– Чего не сказал тебе твой «Гугл», так это что Лорна Кист не только чокнутая, но и круглая дура, каких свет не видывал, – говорит Лори. – Даже будь она невиновна, одного того, что ее признали виновной и отправили в тюрьму, было достаточно для того, чтобы она поверила в то, что является убийцей и ее место за решеткой. – Лори одаривает меня презрительным взглядом. – Либо она предпочла надежные тюремные стены необходимости отстаивать свое безмозглое «я» на свободе.

– Или же она была виновна, – добавляю я.

– А даже если и была? Неужели после этого Джудит Даффи стала менее опасна? Конечно же, я удалил имя Кист из списка. Я не хотел, чтобы читатели статьи подумали, что если Даффи была права насчет нее, то, возможно, она была права и насчет всех остальных. Но она ошибалась насчет Хелен, насчет Сары Джаггард, Рей Хайнс, Дорны Ллуэллин. – Лори хватает мою руку и разворачивает меня к себе лицом. – Кто-то должен был остановить ее, Флисс.

Я стряхиваю его руку.

– А как насчет Джоанны Бью?

– Бью получила право на апелляцию.

– Эй, давай немного перемотаем назад. За что ее посадили? – спрашиваю я. Губы Лори сжимаются в ниточку. – Давай расскажу. Джоан Бью убила своего сына Брэндона…

– Нет, тогда давай немного перемотаем вперед, – передразнивает меня Лори. – Состоялось повторное слушание, и ее оправдали.

– Тогда зачем было убирать ее имя из статьи? Ведь она – нагляднейшая иллюстрация того, какой вред наносят безответственные эксперты. Сначала ей выносят обвинительный приговор, так как врач намухлевала с показаниями против нее, затем, после того, как стараниями несравненного Лори Натрасса правда всплывает, она снова предстает перед судом и ее оправдывают. Да она просто идеальная кандидатура на рекламный плакат СНРО! Нет?.. Почему же нет, Лори?

Взгляд Лори устремлен на озеро для лодочных прогулок, как будто это самое чарующее водное пространство во всем мире.

– Джоанна Бью, бывшая хозяйка нынешнего паба «Убежище» в Бетнал-Грин, убила своего сына Брэндона в январе две тысячи первого года, – говорю я. – Когда она это сделала, она была пьяна в дупель. Тому имеется свидетель, Карл Чэппел, который тоже был далеко не трезв. Он направлялся в уборную и проходил мимо двери спальни в тот момент, когда Джоанна укладывала полуторамесячного Брэндона спать. Он заглянул внутрь. Его взору предстала следующая картина: стоя на коленях на кровати, Джоанна держала в одной руке сигарету, а второй зажимала ребенку нос и рот. Это продолжалось целых пять минут. Чэппел видел, как она прижимала руку к лицу ребенка.

– Ты же сама сказала, что он тоже был пьян. Кстати, у него тоже есть судимость, за нанесение тяжких телесных повреждений.

– Первый суд над Джоанной состоялся в апреле две тысячи первого года. Джудит Даффи выступила свидетелем обвинения. По ее словам, присутствовали все признаки удушения.

– Это единственная причина, почему присяжные поверили Чэппелу, – возражает Лори. – Его показания совпадали с мнением уважаемого эксперта.

– Показания против Джоан дали и другие люди. Друзья и знакомые в один голос утверждали, что она никогда не называла Брэндона по имени. «Ошибка», вот как она называла его. Уоррен Граф, ее приятель и отец мальчика, заявил, что она с самого первого дня жестоко обращалась с ребенком. Иногда, когда тот кричал от голода, она отказывалась дать ему молока, зато совала ему в рот чипсы и куриные наггетсы.

– Согласен, она была далеко не образцовая мать. – Лори пожимает плечами и идет дальше. – Но это еще не делает ее убийцей.

– Согласна. – Я догоняю его и стараюсь не отставать. Едва не прыскаю от смеха, представив, как беру его под ручку. Лори наверняка счел бы это наглостью с моей стороны. Хотелось бы увидеть его реакцию. Меня так и подмывает это сделать, хотя бы для того, чтобы доказать себе, что я не трусиха.

– Однако Бью уже была ранее осуждена за убийство, не так ли? – говорю я вместо этого. Лицо Лори остается бесстрастным. Он знает, что мне это известно, и считает, что теперь это мой козырь. Поэтому он так спокоен.

– Она и Уоррен Графф, оба они отбыли срок за убийство Зены, сестры Бью. Повздорив с ней, они кулаками и ногами забили ее до смерти в кухне квартиры Граффа, причем каждый спихивал вину на другого. На первом суде над Бью смерть Зены не упоминалась. Кто-то решил, что это может повлиять на непредвзятость присяжных. Не могу понять почему. А ты? В смысле, если женщина до смерти забила родную сестру и она плохая мать собственному ребенку, а ты говоришь, это еще не значит, что она его убила. Тем не менее даже без упоминания печальной участи Зены все двенадцать присяжных почему-то сочли Джоанну Бью убийцей сына.

– Ты когда-нибудь присутствовала на уголовном процессе? – презрительно бросает Лори.

– Ты сам знаешь, что нет.

– Настоятельно рекомендую это сделать. Посмотри, как приводят к присяге присяжных. Большинство из них не способно прочесть ее текст без запинки. Некоторые вообще не умеют читать.

– А как насчет тех, что оправдали ее во время второго суда, в мае две тысячи шестого года? Эти тоже были болванами? Им было сказано, что Бью отсидела срок за убийство сестры. Чего они не знали, так это того, что ранее она уже была осуждена за убийство Брэндона. Они были не в курсе, что это повторное рассмотрение дела.

– Это…

– Стандартная процедура, я знаю. – Я шагаю почти вплотную к Лори, но стараюсь к нему не прикасаться. Он бочком отодвигается от меня. – На втором суде Джудит Даффи не давала показаний против Бью, – продолжаю я гнуть свою линию. – К маю две тысячи шестого года ты сделал все для того, чтобы ни один прокурор, которому требовалось экспертное мнение, не подпустил бы ее даже близко к залу суда. Интересно, поверили бы присяжные Чэппелу, если б тот вновь дал показания на тот счет, что видел, как Бью задушила Брэндона?

– Они просто оказались лишены такой возможности, – говорит Лори. – Чэппел дал новые показания, согласно которым он был настолько пьян в тот вечер, что не помнил даже собственного имени, не говоря уже о том, видел он это или не видел.

– По нему видно, что он пьяница, не так ли? – Я почти дошла до конца этого растянутого едва ли не до бесконечности, самого неприятного момента в моей жизни. – Нос картошкой, синие прожилки… Идеальный кандидат на участие в телешоу «Десять лет тому назад», как ты думаешь?

Лори останавливается. Я иду дальше, разговаривая сама с собой. Мне все равно, слышит он меня или нет.

– Я больше не смотрю эту передачу после того, как из нее ушла Ники Хамблтон-Джонс. Без нее уже все не так.

– Ты встречалась с Чэппелом? – Лори снова оказывается рядом со мной. – Когда?

– Я наткнулась в Интернете на статью, из которой следовало, что когда-то он зависал в «Убежище»… вернее, в «Псе и куропатке», как тот тогда назывался. Поэтому я нанесла туда визит и спросила, знают ли там его. Оказалось, что знают, причем многие. Один человек сказал мне, в какой букмекерской конторе его искать этим утром. Там я его и нашла. Кстати, ты ведь нашел его точно так же, когда тебе понадобилось разыскать его и предложить две тысячи фунтов в обмен на новые показания – вернее, в обмен на ложь, которая обеспечила бы Джоанне Бью вердикт «невиновна», а ты заработал бы дополнительные очки в своей войне против Джудит Даффи.

– Послушай, что бы там ни…

– Когда ты заглянул туда, Чэппела там не оказалось, поэтому ты оставил ему записку. Кто-то из присутствовавших пообещал ее ему передать. И слово сдержал.

– Ты ничего из этого не докажешь, – говорит Лори. – Ты думаешь, что Карл Чэппел хранит записку, которую получил много лет назад, на тот случай, если Британская библиотека вдруг решит приобрести ее для своих архивов? – Лори смеется собственной шутке. Помнится, несколько месяцев назад Тэмсин сказала мне, что Британская библиотека заплатила Лори ну просто неприличную сумму за его бумаги. Интересно, сколько бы там заплатили мне за длинное письмо к нему, в котором я бы подробно изложила все, что о нем думаю? Может, позвонить им и спросить?

– Чэппел не сохранил записку, – говорю я, – но он помнит, что произошло. Например, где ты назначил ему встречу. Жаль, что ты не выбрал музей мадам Тюссо или Национальную галерею, или хотя бы место здесь, в Риджентс-парке, рядом с лодочной станцией.

Лори наверняка думает, будто я упиваюсь этими мгновениями. На самом же деле меня едва не тошнит.

– Что именно говорилось в записке, которую ты оставил ему? То же самое, что и в той, что ты послал мне? – Я вытаскиваю телефон и подношу экран к его лицу. – «Планетарий, 2 часа дня. ЛН»? «Дорогой мистер Чэппел, встречайте меня рядом с планетарием, у меня для вас две тысячи фунтов»?

– Ты думаешь, я дал ему две тысячи, чтобы он солгал? Ты действительно считаешь, что я на такое способен? Что я заплатил ему, чтобы он притворился, будто не видел, как было совершено убийство?

– Я действительно так считаю, – говорю я. – По-моему, ты сделал то, что должен был сделать, чтобы в глазах обывателей представить Джоанну Бью очередной жертвой Джудит Даффи, по вине которой невинная женщина была брошена за решетку.

– Спасибо за доверие, – говорит Лори. – Истина же, если тебе интересно, состоит в том, что в тот вечер, когда умер Брэндон, Карл Чэппел вообще ничего не видел. Он был приятелем Уоррена Граффа, отца младенца. Графф подговорил его солгать на первом суде над Бью. Он дал однозначно понять, что ждет от него повторения лжи на повторном рассмотрении дела, что Чэппел, который никогда не думает своей головой, и собирался сделать. Я заплатил ему, чтобы он сказал правду.

Я пытаюсь вспомнить, что именно сказал мне Карл Чэппел. Он дал мне два куска, чтобы я сказал, будто ничего не видел. Неужели я ошиблась в Лори? Что, если я сейчас поступила с ним точно так же, как он поступил с Джудит Даффи? А именно изобрела историю, лишь бы только его осудить?

– Две тысячи фунтов помогли Чэппелу решить дела с букмекерской конторой, однако были бессильны развеять его страх перед таким головорезом, как Графф, – говорит Лори. – Советую тебе разыскать его и спросить, сколько я заплатил ему, причем из собственного кармана, за обещание не убивать Чэппела, если тот вдруг даст новые показания.

– И сколько же? – спрашиваю я.

Лори пальцем манит меня подойти ближе. Я делаю к нему шаг. Он хватает меня за руку и пытается вырвать мой мобильник. Я сопротивляюсь, однако он сильнее меня.

– Какая тебе от этого польза? – спрашиваю я. Он может стереть сообщение на телефоне, но не у меня в голове. Я могу кому угодно сказать, что Лори назначил мне встречу у планетария, где в свое время он назначил встречу Карлу Чэппелу и, возможно, Уоррену Граффу.

– Никакой, – говорит Лори. – Абсолютно никакой.

С этими словами он подбегает к озеру и швыряет мой телефон в воду.

Глава 18

Понедельник, 12 октября 2009 года

– Оливия взяла в руки книгу, раскрыв ее посередине. – Чарли для наглядности продемонстрировала это Прусту. Саймон и Сэм наблюдали, хотя уже выслушали краткую версию этой истории. – Я сидела за столом напротив ее. Мой взгляд машинально упал на заднюю сторону обложки. Я не отдавала себе отчета в том, что смотрю на нее. Сначала я просто о чем-то замечталась, а потом вдруг задалась вопросом. «Постой! – сказала я себе. – Это что-то знакомое!»

– Любая изданная книга имеет на задней стороне обложке номер ISBN из тринадцати цифр, – пояснил Саймон. – ISBN книжки Хелен Ярдли «Только любовь» – 9780340980620. Это последние тринадцать цифр нашего квадрата. На фото, присланном Флисс Бенсон, мы видим не только карточку, но и саму книгу. Наверное, затем, чтобы ей было легче уловить связь.

– Первые три цифры на карточках – два, один и четыре – это, как нам кажется, номера страниц, – добавил Сэм.

– Думаю, да, – согласилась Чарли. – Ведь что еще это может значить?

С этими словами она положила «Только любовь» на стол, открыв ее на странице двести четырнадцать.

Голова Снеговика дернулась назад, как будто кто-то поставил перед ним тарелку со слизнями.

– Это стихотворение, – сказал он.

– Прочтите его, – попросил Саймон. – А также абзацы перед и после. В общем, всю страницу.

Сколько же времени они потратили в каждом случае, стараясь достучаться до Пруста? Проблемой была его косность. Он любил, когда ему докладывали определенным образом – неторопливо, с толком и с расстановкой, четко подчеркивая логические связи. Неудивительно, что Чарли отказывалась принимать в этом участие, как, например, сегодня.

– Ну почему ты не можешь сказать ему сам? – простонала она. – Всякий раз, когда я пытаюсь что-то ему объяснить, у меня возникает чувство, будто я прохожу прослушивание на участие в телешоу.

Пока Снеговик читал, Саймон не сводил с него глаз. Процесс этот напоминал замедленную съемку: постепенно лоб инспектора начал собираться складками, которые буквально на глазах делались резче и глубже. Всего за несколько секунд его лицо потеряло несколько сантиметров в длину.

– «И все же внутри трепещет крыльями птица, случайно залетевшая, или же дар безумной благодати, вкус чего-то сладкого… Пустое бытие, комната с белыми стенами». Мне кто-нибудь объяснит, что это значит?

– Не думаю, что смысл играет какую-то роль, – сказала Чарли. – На той же странице упоминается репортер газеты «Дейли телеграф», приезжавший в Геддам-Холл брать у Хелен Ярдли интервью. Вот это, на наш взгляд, важно…

– Так разыщите его или ее, – произнес Пруст.

– Уже разыскали, сэр, – ответил Сэм. – В Геддам-Холле ведут учет…

– Уже разыскали? Тогда почему вы молчали об этом, сержант? Какой толк от новых вскрывшихся фактов, если вы не сообщаете мне о них?

– Журналистку зовут Рахиль Юнис, сэр. Она по-прежнему работает в «Дейли телеграф». Я поговорил с ней по телефону, прочел ей страницу двести четырнадцатую книжки «Только любовь». Сначала она отказалась комментировать это. Но после уговоров сказала, что воспоминание Хелен Ярдли об интервью, которое она дала в тюремных стенах, содержит неточности. Да, у Хелен в записной книжке, или в дневнике, или что это там было, действительно имелось любимое стихотворение, но, по словам Рахили Юнис, оно было вовсе не про «комнату с белыми стенами». Она собиралась проверить старые файлы, но, по ее мнению, стихотворение, переписанное Хелен Ярдли в блокнот как якобы ее любимое, называлось «Микроб».

– Мы нашли только одно стихотворение с таким названием, – сказала Чарли. – Оно принадлежит Хилари Беллок.

– Причем даже не просто Хилари, а Хилэра, – добавил Саймон, – как в том электронном адресе hilairious@yahoo.co.uk.

– Вы предлагаете мне прочесть еще одно стихотворение? – недоверчиво спросил Пруст.

– Хорошо, я прочту его сама, – предложила Чарли. – «Микроб».

Наш крохотун ужасно мал,

Едва ли кто его видал.

Однако есть еще народ,

Что думает наоборот:

Мол, наш малюсенький микроб

Отлично виден в микроскоп.

И если только вам не лень,

Прищурясь просидеть весь день,

Наверняка увидит тот

Его большой зубастый рот.

Его зеленые усищи,

Его огромные глазищи,

И то ли спинку, то ли брюшко,

Как полосатая подушка,

И двадцать пар мохнатых ножек

В лилово-розовый горошек!

И пусть ни он, ни я, ни ты

Не видел этой красоты,

Не вздумай только заявить,

Мол, этого не может быть.

Ты оскорбишь ученых честь —

Те скажут: так оно и есть!

Не смей сомненью подвергать,

То, что никто не может знать![16]

Саймону стоило великих трудов не расхохотаться. Чарли прочла стишок так, как если б тот предназначался четырехлетнему ребенку. Снеговик опешил и пребывал в растерянности.

– Дайте его мне, – сказал он.

Чарли протянула ему листок бумаги. Снеговик впился в него взглядом. Губы его зашевелились, беззвучно проговаривая строчку «не смей сомненью подвергать».

– Мне понравилось, – наконец произнес он. Судя по голосу, шеф удивлялся себе самому.

– По словам Рахили Юнис, Хелен Ярдли оно тоже нравилось, – сказал Сэм. – Кстати, очень даже понятно почему. Замените «ученых» на «врачей». Похоже, они имела в виду Джудит Даффи. Последняя отнюдь не была уверена, что Морган и Роуэн были убиты, ведь их никто не убивал. Тем не менее она ни разу в этом не усомнилась.

– Мне понравилось, – Пруст кивнул и вернул стихотворение Чарли. – Это настоящее стихотворение. В отличие от первого.

– Позволю не согласиться, – возразил Саймон. – Но дело не в этом. Дело в другом. Почему Рахиль Юнис поначалу отказалась со мной разговаривать? Почему бы ей, как только Сэм прочел отрывок, сразу не сказать, что Хелен Ярдли солгала? И почему она солгала в своей книге? Почему притворилась, будто это было стихотворение Фионы Сампсон? Будто оно столь многое для нее значило, что она рассказала о нем Рахили Юнис, когда на самом деле это был «Микроб» Хилари Беллок?

Пруст молчал. Лишь его губы беззвучно повторяли «не смей сомненью подвергать».

* * *

– Почему мы не там? – Колин Селлерс пытался по губам прочесть, что говорили Саймон, Сэм, Чарли и Пруст.

– Потому что мы не там, а здесь, – философски ответил Крис Гиббс.

– Подружек дозволено приводить только Уотерхаусу.

Гиббс фыркнул.

– Ты серьезно хотел бы привести к Снеговику всех своих подружек? Да его кабинета не хватит, чтобы их всех вместить!

– Как продвигается игра «Придумайте Лысому имя»? – спросил Селлерс, хотя и не ожидая, что ему удастся легко сменить тему.

– В целом неплохо, – ответил Гиббс. – Из всех имен, которые на данный момент попали в наши сети, лишь два повстречались более двадцати раз каждое. – Он поднялся. – Мне нужно в дом номер сто тридцать один по Вэлингерс-роуд в Бетнал-Грин, снять у одного из них показания. Уоррен Графф, бывший военнослужащий. Я с самого начала так и говорил. Ищите бывшего солдата.

– А второе?

– Какое второе?

– Второе имя, которое встретилось более двадцати раз, – нетерпеливо пояснил Селлерс.

– Ах, вот ты о чем, – осклабился Гиббс. – Между прочим, второе встречается даже чаще, чем первое, – тридцать шесть упоминаний по сравнению с двадцатью тремя у Граффа.

– Тогда почему?..

– Почему я первым делом собрался к Граффу? Потому что нам известна его фамилия и адрес, в отличие от того первого, у которого есть только имя. Билли. Тридцать шесть человек позвонили нам и сказали, что Лысый известен им как Билли, но это все, что они могут нам сообщить.

– Сержант в курсе? Нужно…

– Выследить того Билли? – перебил Гиббс Селлерса в очередной раз. – Чем я и займусь, в доме номер сто тридцать один по Вэлингер-Роуд, в Бетнал-Грин. – Увидев растерянность на лице коллеги, он рассмеялся. – Уоррен Графф. Билли. – Неужели ты еще не понял? Думай не об именах, а о кличках. Ты ведь у нас детектив, мать твою за ногу.

Наконец до Селлерса дошло.

– Козел Билли Графф, – произнес он.

Глава 19

Понедельник, 12 октября 2009 года

– Рей? – Марчингтон-хаус настолько велик, что в нем бесполезно звать кого-то по имени; проще дозвониться по мобильнику. Правда, мой в данный момент покоится на дне пруда, а без него я даже не вспомню ее номер.

Я заглядываю в гостиную, семейную комнату, кухню, подсобку, оба кабинета, в игровую, музыкальную, в рабочую – но ее нигде нет. Я направляюсь к лестнице. На трех верхних этажах особняка расположились четырнадцать спален и десять ванных комнат. Я начинаю со спальни Рей на втором этаже. Ее самой там нет, зато есть пиджак Ангуса, в котором он заявился под дверь моей квартиры. На кровати стоит набитая чем-то черная холщовая сумка, на которой мелкими белыми буквами написано «Лондон он санди».

Примерно полсекунды я борюсь с собственной совестью, затем расстегиваю на сумке молнию. О боже! Вы только взгляните! Тут и пижамы, и зубная щетка, и электробритва, и зубная нить, и по крайней мере четыре пары носков, трусы-боксеры… Я быстро застегиваю молнию. Любые слова бессильны передать, как же мне не хочется лицезреть трусы Ангуса Хайнса!

Великолепно. Мой тюремщик прибыл – тот самый, на которого я кричала за то, что ему хватило такта не разбивать мое окно. Хочешь не хочешь, но я увижу его снова и умру от стыда. Так, по всей видимости, чувствовали себя сторонники апартеида, когда правда начала всплывать наружу и они были вынуждены часами просиживать у Нельсона Манделы, рассказывая ему, какое все-таки они дерьмо, а не люди. По крайней мере, мне кажется, что так оно и было. Я задумаюсь о том, не бросить ли мне читать бульварный журнальчик, а вместо этого подписаться на что-то серьезное, что расширило бы мой кругозор, – например, на «Экономист» или «Нэшнл джиогрэфик».

Я расстегиваю молнию на боковом кармане чемодана Ангуса. Здесь уж точно не будет никакого нижнего белья. Вряд ли Ангус поровну поделил трусы между отделениями чемодана. К моему великому удивлению, в кармане оказываются два DVD-диска. На обоих – сделанные мною для «Бинари Стар» программы «Ненависть после смерти» и «Резать себя до крови». То есть он продолжает расследовать мою творческую деятельность. Вообще-то «Ненависть после смерти» – моя лучшая работа. Надеюсь, он ее посмотрел. Это передача из шести серий про семьи, в которых вражда между одной ветвью и другой продолжалась в течение нескольких поколений. В некоторых случаях родители на смертном одре вытягивали из детей клятву, что те не дадут вражде угаснуть, что, когда они сами уже будут в могиле, их дети продолжат ненавидеть их врагов, затем – детей врагов, а потом и детей вражеских детей.

Боже, как же это мерзко! Мерзко хотеть, чтобы ваша ненависть передалась другим, мерзко цепляться за нее самим.

Я больше не держу зла на Лори. Я не питаю к нему ненависти, не желаю ему зла. Мне хочется одного… Нет, об этом лучше не думать. Какой смысл?

Я кладу диски в сумку Ангуса и в следующую секунду слышу шаги. Они доносятся с лестничной площадки третьего этажа, у меня над головой, но когда я иду туда, там уже никого нет.

– Эй, кто там? – кричу я.

Я заглядываю в ванные комнаты третьего и четвертого этажей, но там нет никаких признаков жизни. Наверное, мне послышалось. Не лучше ли пойти в свою комнату и лечь в постель, где дать выход слезам и сорвать злость на подушке? Ведь я мечтаю об этом с той самой минуты, как ушла из Риджентс-парка.

Я открываю дверь в спальню и вскрикиваю, увидев рядом со своей кроватью мужчину. А вот он, похоже, ничуть не удивлен. Он улыбается, как будто я должна была знать, что обнаружу его здесь.

– Кто вы? Что вы делаете в моей комнате?

Я знаю, кто он такой. Это брат Рей. Тот самый темноволосый юноша с фотографии на кухне, где оба ее брата изображены с веслами в руках. На нем белый джемпер для игры в крикет и брюки, в которых молний больше, чем ткани. Никогда не понимала, зачем человеку в течение дня может понадобиться сделать брюки короче или длиннее? Что это за целевая аудитория? Кто они, те, чьи икры работают неполный рабочий день?

– Все с точностью до наоборот, – говорит брат Рей, по-прежнему улыбаясь. – Это моя комната.

– Рей сказала, что это гостевая комната.

– Все верно. Это моя гостевая комната. А это мой дом.

– То есть Марчингтон-хаус ваш? – Кажется, Лори сказал, что родители Рей живут в Винчестере. – Но…

– Вы располагаете какими-то иным сведениями?

– Извините, просто я… вы так молоды. На вид мы с вами примерно одного возраста.

– Это сколько же?

– Тридцать один.

– В таком случае я младше вас. Мне всего двадцать девять.

С моего языка вот-вот сорвется бестактность.

– И когда же вы успели заработать столько денег, чтобы купить этот дом? В школе, в перерывах между зубрежкой латыни и крокетом? Или же конструктивно воспользовались иной возможностью?

Я понимаю, что несу полную чушь, напуганная тем, что застала в своей комнате незнакомца. Почему он поджидал меня здесь? Как вообще он смеет владеть этим огромным особняком? Неужели он открывал мой чемодан? Рылся в моем белье, пока я рассматривала трусы Ангуса Хайнса?

– Между крокетом и зубрежкой латыни? – смеется он. – Вы это изучали в школе?

– Нет, я изучала уличные войны и апатию, – огрызаюсь я. – После чего перешла к более фундаментальным наукам, какие может дать школа в отстойной части города.

– Я тоже.

– Неужели?

– Представьте себе. Не считая этого дома, я вовсе не богат. Дом я унаследовал в прошлом году от деда. У меня своя фирма по уборке комнат и мытью окон. Здесь я не живу – до сих пор обитаю в съемной квартирке в Стритэме. Этот дом для меня слишком велик, а его убранство – слишком… женское. Моя бабушка занималась дизайном интерьеров.

– Только вы один? – уточняю я. – Вы унаследовали целый дом?

– Каждый из шести внуков получил в наследство ту или иную собственность, – отвечает он, слегка смутившись. – Мой дед был очень богат. Занимался бриллиантами.

– Понятно, – говорю я. – На мое счастье, оба моих деда живы. Один копается в земле, другой сидит в кресле, ожидая, когда отдаст концы. Послушайте, Рей сказала, что я могу пожить здесь и…

– Вы хотите, чтобы я вышел из вашей комнаты? Или все же моей комнаты? Или нашей? – Все понятно.

Он рылся в моих трусах. Это был неприкрытый намек. – Вообще-то я должен вышвырнуть вас отсюда, – говорит он.

– Вышвырнуть меня?

– Именно. Но не переживайте, я не стану этого делать. С какой стати я должен выполнять распоряжение его светлости?

Его светлости… Ангус Хайнс наверняка знал. Именно поэтому ни его, ни Рей сейчас здесь нет? Не желают сами браться за грязную работу? Наверное, посмотрев «Ненависть после смерти», они сочли меня полной бестолочью и потеряли всякую веру в меня?

– А вы сами из богатой семьи – если, конечно, не возражаете ответить на такой вопрос?

Еще как возражаю, хотя и не имею на это права после того, что спросила сама.

– Нет. Из бедной. Вернее, из самой обыкновенной, что, в принципе, то же самое, что и бедная.

– Это как же?

– Какой смысл иметь лишь чуточку денег? – сердито спрашиваю я.

– Вы странная женщина, Флисс Бенсон. Вам это кто-нибудь говорил?

– Нет.

– Вообще-то, я ненавидел школу, – говорит он, как будто это нечто само собой разумеющееся. – Родители вполне могли позволить себе послать нас всех в Итон. Мы могли бы жить в сказочной мечте из крокета и зубрежки латыни, но вместо этого нас отправили в Коттэм-Чейз, где мы буквально каждый день были вынуждены сражаться за сомнительный титул «Железного кулака школы».

– И с каким же успехом? – Итон – школа для мальчиков; Рей никак не могла пойти учиться в Итон.

– Ни с каким, к моему огромному счастью. Обязанности железного кулака были нелегки: предполагалось, что вы будете вышибать дерьмо из любого, кто только встанет у вас на пути. У меня просто не оставалось бы свободного времени.

– Но почему ваши родители не отправили вас в школу поприличнее, ведь у них имелись на это деньги?

– Они считали, что, отправив нас в этот местный отстойник, они тем самым приблизят глобальное равноправие. – Он снова улыбается мне, как будто мы с ним лучшие друзья. – Ну, вы представляете себе этот типаж.

Если честно, я понятия не имею, о чем он.

– Кстати, вы собирались выставить меня отсюда…

– Я вам уже сказал. Я не стану этого делать.

– Почему бы вместо меня вам не выгнать их? – выпаливаю я. – Я, в отличие от них, не создаю проблем. Будь тут у вас голосование, как в «Большом брате», уверена, меня бы точно оставили.

– Их? – Он явно растерян.

– Да, Рей и Ангуса.

– Вы хотите, чтобы я попросил Рей съехать отсюда?

– Я хочу, чтобы вы попросили Ангуса.

– Ангус – это ее бывший муж?

Никогда не доверяйте мужчине с большим количеством молний на брюках. Это мой девиз.

– Только не надо притворяться, будто вы не знаете, как зовут мужа вашей родной сестры, – сердито говорю я. – Впрочем, я не уверена, насколько он бывший.

– Моей сестры? – Он смеется. – Извините, вы имеете в виду Рей Хайнс?

Я недоуменно таращусь на него. Кого еще я могла иметь в виду?

– Рей мне не сестра. Откуда вы это взяли? Просто я разрешил ей временно пожить в этом пустом доме, вот и все.

Нет, это полнейшая бессмыслица.

– Но ведь в кухне есть ваше фото, где вы с веслом.

– Да, на реке Кэм. С мои братом – с моим хорошим братом, а не с тем идиотом, который меняет красивых женщин как перчатки и вообще по-свински обращается с ними.

Боже, о чем он?

– Мы были с Рей в кухне. Я посмотрела на фото, и Рей сказала: «Никакого семейного сходства, не правда ли? Этим двоим досталась вся красота». Или же что-то в этом духе. Но если вы не брат Рей…

Впервые с начала нашего разговора он, похоже, начинает злиться.

– …в таком случае кто я такой? – заканчивает он мой вопрос. – Если я вам скажу, вы тотчас же меня возненавидите. Виноват же, как всегда, будет он.

Не успела я произнести хотя бы слово в ответ, как он уже вышел из комнаты. Я бросаюсь следом.

– Погодите! Стойте! – кричу я.

Я выкрикиваю дурацкие, бессмысленные просьбы, какие обычно кричат вдогонку людям, которые развернулись к вам спиной и торопятся поскорее уйти от вас. Я добегаю до последнего лестничного пролета как раз в тот момент, когда хлопает входная дверь. В окно мне видно, как он отъезжает от дома в машине с матерчатым верхом – наверное, таким же пристяжным, как и низ его брючин.

Громко топая, я влетаю в кухню и срываю со стены фото, чтобы лучше его рассмотреть. Вдруг это поможет мне понять, что здесь происходит? Мои пальцы нащупывают бумажку, приклеенную сзади к рамке. Я переворачиваю фото. Там, к задней стороне рамки приклеен ярлычок. Один его краешек слегка отошел и загнулся. На ярлыке от руки написано:

«Хьюго и Сент-Джон на реке. Кембридж, 1999 год».

Мое сердце вообразило, что оно мячик, и грозит выскочить из груди. Хьюго, Сент-Джон. Лоренс Хьюго Сент-Джон Флит Натрасс. Его Светлость.

Я как чокнутая ношусь по дому, задыхаясь, вытаскиваю выдвижные ящики. Мне все равно, сколько времени это у меня займет. Я непременно должна найти нечто такое, что лучше того, что у меня уже есть. Нечто такое, что подтвердит то, что я уже знаю.

Я нахожу это в шкафчике рабочей комнаты. Вернее, их, потому что это фотоальбомы. На первой странице фотография пожилого мужчины с трубкой в зубах. Я вытаскиваю фото и переворачиваю. «Флит, 1973 год» – это все, что написано на обратной стороне. Это отец Лори. Затем я выбираю фото улыбающегося малыша, сидящего в позе лотоса перед стулом. Я переворачиваю и читаю сделанную мелким почерком подпись: «Сент-Джон Хьюго Лоренс Флит Натрасс, в возрасте восьми месяцев, 1971 год». Похоже, это тот самый светловолосый брат с фото с веслами – младше, чем Лори, но старше, чем… Тот, что в брюках с молниями, по всей видимости, Хьюго.

Интересно, Флит Натрасс знал еще какие-нибудь имена, кроме этих трех и своего собственного? Или это круто, давать детям одинаковые имена, но только в разном порядке?

Почти никакого семейного сходства, не так ли? Рей думала, я в курсе, что она живет в доме брата Лори. Решила, что тот мне сказал. И выгнать меня отсюда хочет вовсе не Ангус Хайнс, а Лори.

Звонит домашний телефон. Я на четвереньках подползаю к столу и беру трубку в надежде услышать голос Рей. Но это Майя.

– Флисс, – говорит она. По голосу кажется, будто ее застукали и она хочет, чтобы я не отвечала. Мне не нужно спрашивать у нее, оттуда ей известно, где меня искать. В трубке слышен ее вздох.

– Давай я скажу это вместо тебя, – говорю я. – Ты боишься, что тебе придется меня уволить. Верно я говорю?

– Почти угадала, – отвечает она и вешает трубку.

Я, по-турецки скрестив ноги, сижу на полу в прихожей, когда входная дверь неожиданно открывается. На пороге – Рей и Ангус.

– Привет, Флисс! – рассеянно говорит Ангус. Похоже, он уже забыл, что я запирала его в своей квартире. Даже если он и не ожидал увидеть меня у своих ног, то не подал вида.

– Я ненадолго наверх, – говорит он, сжимая плечо Рей, и направляется к лестнице, как будто наверху его ждут важные дела.

– Ты сказала ему, что беременна? – спрашиваю я у Рей. Его чемодан наверху может означать лишь одно; ведь еще недавно он даже не знал, где она остановилась. – Ну и как он? Счастлив?

– Счастье – это слишком сильное слово, но да… он доволен.

– То есть вы снова вместе? И возвращаетесь в Ноттинг-Хилл?

Наверное, это звучит по-детски, но я хочу, чтобы она сказала, что съезжает отсюда лишь потому, что я тоже вынуждена отсюда съехать. Я не могу больше оставаться в доме Лори Натрасса. А ты что думала, идиотка? Что такая мелюзга, как ты, может до бесконечности жить в таком доме, как этот?

– Ангус тоже сюда переехал?

Улыбки Рей как не бывало. Я замечаю, какой у нее усталый вид.

– Нет, мы не собираемся жить вместе.

– Это почему же?

– Давай настроим камеру, – говорит она. – Потому что это часть все той же истории.

– Ты сказала Ангусу, что ребенок, возможно, от Лори? – спрашиваю я, даже не пытаясь опустить голову. Я предполагаю, что в какой-то момент Рей и Лори переспали друг с другом. Почему бы ему не попытаться сделать это и с ней? Переспал же он со мной, когда ему требовалось уговорить меня, чтобы я не брала интервью для фильма у Джудит Даффи. Он трахал Майю, лишь бы не встречаться со мной и полицией, или же затем, чтобы отправитель карточек не знал, где его искать.

Даже не сомневаюсь, что затащить Рей в постель было частью его плана. Тем самым он рассчитывал склонить ее к участию в фильме: сначала предложил ей свое тело, а затем – Марчингтон-хаус в качестве убежища. Он наверняка рассвирепел, когда ни то ни другое не сработало.

С точки зрения Рей, почему бы не перепихнуться с Лори? В сорок два она еще вполне может родить ребенка. А если ребенок будет не от Ангуса, а от Лори, значит, ей не придется переживать по поводу аутоиммунных болячек.

Рей берет меня за руку и ведет в подвальную комнату.

– Пожалуйста, не называй это ребенком, – говорит она, закрыв за нами дверь. – Его еще рано так называть. И никаких «возможно». Он от Лори. Пока я была в тюрьме, Ангус сделал себе вазектомию. Хотел раз и навсегда избавить себя от страданий по поводу утраты очередного ребенка.

– Но…

– Я сказала ему правду, – говорит Рей. – Тебе не кажется, что я уже по горло сыта ложью? Неужели ты считаешь, что я начала бы мою новую жизнь с Ангусом с очередной лжи?

– И поэтому ты собираешься сказать Лори?

– Флисс, Лори Натрасс для меня никто. По крайней мере, в личном смысле.

Везет.

– Я могу скрыть от него, и это не будет означать ложь – по крайней мере, не так, как если б я солгала мужу.

Рей умолкает, понимая, что проболталась.

– Мы с Ангусом решили снова пожениться, – добавляет она.

Но ведь вы не собираетесь жить вместе?

– Он сможет питать к ребенку Лори те же чувства, что и к своим детям? – спрашиваю я.

– Он пока не знает, – говорит Рей. – Я тоже. Но у нас нет выбора, потому что никаких «своих» не будет. Это все, что у нас есть. Наш последний шанс стать семьей, пусть даже довольно необычной. Так ты скажешь Лори?

– Нет.

Я не собираюсь говорить ему про беременность Рей. Я не собираюсь никому рассказывать про то, как он подкупил Карла Чэппела и Уоррена Граффа. Что касается Лори, я ничего не намерена делать. Я не хочу разрушать чью-то жизнь, будь то жизнь Лори, Рей или Ангуса.

– Могу я тебя еще кое о чем попросить? – спрашивает Рей.

– О чем? – Если только память мне не изменяет, я пока не давала никаких обещаний.

– Не говори Ангусу, что ты знаешь. Если он заподозрит, что кто-то еще в курсе, ему будет сложнее примириться с этим фактом.

А как же «больше никакой лжи»? Правда, вслух я этого не говорю, чтобы не выставить себя посмешищем. Если люди перестанут лгать, жизнь быстро сделается совершенно невозможной.

Рей кивком указывает на камеру.

– Ну что, приступим?

– Мне нужно кое-кому позвонить, – говорю я. – Может, ты пока приготовишь нам чего-нибудь выпить?

Она идет в кухню. Пока ее нет, я снимаю трубку с допотопного телефона на угловом столике и звоню Тэмсин. Похоже, она не рада слышать мой голос.

– Хочу напомнить тебе про этикет: ты имеешь право забывать подруг, когда у тебя заводится новый хахаль, а не когда ты съезжаешь с катушек, – говорит она. – Когда ты съезжаешь с катушек, тебе позволено проводить с подругами столько же времени, что и раньше, при условии, что ты делаешь растерянное лицо и называешь их именами тех, кто уже давно отошел в мир иной.

– Только не говори мне, что ты нашла новую работу! – парирую я.

– Работу? – У нее такой голос, будто она вообще не помнит, что это такое.

– Насколько трудно нам с тобой будет начать собственное дело?

– Это какое же?

– Создание телепрограмм.

– Ты имеешь в виду нашу собственную телекомпанию? Понятия не имею.

– Выясни.

В трубке раздается смачный зевок.

– Если честно, я не уверена, каким образом я должна это выяснить…

Вот упрямица!

– Найти способ, – перебиваю я ее, давая понять: я это серьезно. Я знаю, именно так с ней разговаривали бы в МИ-6. Должно сработать, убеждаю я себя. Непременно должно. Теперь лишь осталось сказать Рей и Ангусу, что фильм будет снимать другая компания, а не «Бинари Стар».

Глава 20

Понедельник, 12 октября 2009 года

– То есть Уоррен Графф и есть наш Лысый? – уточнил у Селлерса Саймон.

– Лично я уверена на все сто, – отозвалась Чарли, разглядывая зернистое фото на экране компьютера. – Это тот самый, которого я видела.

– Я тоже уверен, – ответил Селлерс. – Графф – бывший солдат, служил в Ираке. И взгляните вот на это. – Он потянулся через весь стол за распечаткой статьи и при этом опрокинул банку с диетической колой. Шипучая жидкость вылилась на клавиатуру компьютера. – Черт! – выругался себе под нос Селлерс.

– Никогда не думала, что доживу до такого дня, – пошутила Чарли. – Колин Селлерс на диете.

– Это было опубликовано в номере «Сан», в июне две тысячи шестого года, – ответил тот. – На какой еще диете? Ты вообще про что?

Саймон взял у него статью и начал читать.

– Ты слышала про Джоанну Бью? – спросил он у Чарли.

– Нет, а кто это такая?

– Она получила срок за убийство своего сына Брэндона, но затем был повторный суд, и ее оправдали. Графф – это ее дружок и отец ребенка. Надо сказать, он был отнюдь не в восторге, когда ее оправдали. Лично он считает, что Бью задушила ребенка, и ему наплевать, если она вдруг подаст на него в суд за клевету. Судя по всему, она жестоко обращалась с ребенком с первого дня, как тот появился на свет. – Саймон поморщился и положил статью на стол. – Предлагаю обойтись без подробностей.

– Ты хочешь сказать, что мне неплохо сбросить вес? – спросил Селлерс у Чарли, прикрывая рукой выпирающее брюшко. – Это все мышцы. По крайней мере, были раньше.

– Нет, это я просто так подумала из-за диетической «колы».

– Просто в автомате других не осталось, – сказал Селлерс. – На вкус полное дерьмо.

– Его подружка убила его ребенка, и это ей сошло с рук, – произнес Саймон скорее себе, чем Селлерсу и Чарли. – Он бывший солдат. Ему наверняка доводилось убивать. Легко ли было отправителю карточек, Умнику, переманить его на свою сторону? Наверное, легко в случае с Сарой Джаггард и Хелен Ярдли. Ведь, как и Джоанна Бью, эти женщины убили собственных детей и не понесли никакого наказания. Но как тогда быть с Джудит Даффи? Какие доводы выложил Умник в этом случае? На первом суде Даффи дала показания против Джоанны Бью. Так написано в статье. Графф наверняка был настроен в ее пользу…

– Это объясняет то, что он мне сказал, – закончила его мысль Чарли. – Что Даффи не заслужила смерти; наоборот, она сделала все, что могла. Он явно имел в виду, что она сделала все, что могла, для того чтобы Джоанна Бью понесла наказание.

– Он также сказал, что и ты сделала все, что могла, – напомнил ей Саймон. – Он наверняка имел в виду полицию в целом.

– Выходит, он почему-то во власти Умника, – сделала вывод Чарли. – Даже если не хотел убивать Даффи, он все равно ее убил.

– Графф напал на улице на Сару Джаггард, его снабдили оружием для убийства Хелен Ярдли. То, что он тебе сказал, означало лишь то, что он по самые уши увяз в этом дерьме и на тот момент не мог из него выбраться. Умник не дал бы ему этого сделать… – Саймон не договорил, увидев, что к ним направляется Сэм Комботекра.

– Лишь только потому, что я пью диетическую «колу» и у меня, в отличие от тебя, на костях есть жирок, это вовсе не значит, что я на диете, – пробормотал Селлерс. Его слова предназначались Чарли. Он наклонил голову и посмотрел на свое брюшко под другим углом.

– По-моему, мы вышли на след Рей Хайнс! – взволнованно произнес Сэм. – У Лори Натрасса есть брат Хьюго, которому принадлежит дом в Твикенхэме. Сам он там не живет – предпочитает Стритэм. Вот почему мы так долго не могли докопаться, но… Саймон?

Чарли щелкнула у него перед носом пальцами.

– Просыпайся, Сэм хочет тебе что-то сказать.

Саймон повернулся к Селлерсу.

– Что ты только что сказал? Что-то про диетическую «колу»? Повтори.

Селлерс оставил попытки втянуть живот и вздохнул.

– То, что я пью диетическую «колу» и слегка набрал вес, еще не значит, что я на диете.

– Именно. – Саймон повернулся к Чарли и посмотрел на нее так, как будто забыл, что Селлерс и Сэм тоже здесь присутствуют. – Именно. Худой человек с банкой диетической «колы» просто любит ее вкус, толстяк с банкой диетической «колы»…

– Эй, это кто тут толстяк? – возмутился Селлерс.

– В общем, это не алиби, а полное дерьмо.

– Что еще за алиби? – не понял Сэм.

– Мне нужно срочно снова поговорить с Диллоном Уайтом, – выпалил Саймон. Бешеное колесо мыслей в его голове набирало скорость. – И с Рахилью Юнис.

– Это та самая журналистка, что брала в тюрьме интервью у Хелен Ярдли? – уточнила Чарли.

– Она должна сказать мне, почему утаила от меня самую важную часть своего посещения Геддам-Холла. Нет, я и сам знаю почему, но хочу услышать это от нее. Сэм, мне нужны фото: Лори Натрасса, Ангуса Хайнс, Гленна Джаггард, Пола Ярдли и Себастьяна Браунли.

Сэм кивнул. Он, как старший по званию, вполне мог бы сказать, что вообще-то раздавать указания – это его прерогатива, однако не стал этого делать.

– Чье алиби полное дерьмо? – переспросила Чарли, отлично понимая, что шансов получить ответ на этот вопрос у нее даже меньше, чем у Колина Селлерса.

– Селлерс, а ты проверь адрес в Твикенхэме, – сказал Саймон, стреляя глазами в разные стороны – верный признак того, что мысли в его голове начали складываться в целостную картинку. – Если вдруг обнаружишь там Рей Хайнс, не выпускай ее из поля зрения.

Глава 21

Понедельник, 12 октября 2009 года

– Он заподозрил меня уже в самый первый раз, когда к нам нагрянула полиция, – говорит в камеру Рей. Я киваю, мол, продолжай дальше, расскажи как можно больше, прежде чем к нам снова присоединится Ангус. Я боюсь, что в его присутствии ей будет не хватать откровенности. – Он изменился по отношению ко мне, держался холодно, отстраненно. И в то же время не выпускал меня из поля зрения. Он занял одну из пустых комнат, которая, как мы надеялись, со временем наполнится детскими голосами… – Она на миг умолкает. – Ты в курсе, что он хотел иметь много детей?

– Нет.

– Сам он – один из шести, и хотел иметь как минимум четверых детей, – говорит она и снова замолкает.

– Он не выпускал тебя из поля зрения, – подсказываю я ей.

– Он… следил за мной. Как будто кто-то поручил ему шпионить за каждым моим движением и потом докладывать. Иногда, в самые безумные, параноидальные моменты, мне казалось, что так и есть. Нет, конечно, все было не так. Полиция предположила бы – а она и впрямь предположила, – что нас просто объединило горе. Но он внимательно следил за мной исключительно в своих целях, а не в чьих-то еще. Собирал доказательства или моей вины, или невиновности.

– Он отказывался верить, что и у Марселлы, и у Натаниэля была сильная аллергическая реакция на вакцину?

Рей отрицательно качает головой.

– Я его не виню. Эксперты дружно твердят, что вакцины безопасны. К тому же его не было со мной, когда у обоих детей начались судороги. То, что случилось, видели лишь мы с Венди. В глазах Ангуса я была убийцей, которая уговорила Венди солгать.

– Ты была его женой, – напоминаю я ей. – Он должен был знать, что ты не убивала детей.

– Может быть, если б не разыгранная мною депрессия, когда мне нужно было слетать с Фионой в Швейцарию. Это заставило его усомниться во всем, что он, как ему казалось, знал обо мне. За это я тоже его не виню – сама виновата. Я не винила его даже тогда, но… – Она умолкает и смотрит на потолок, как будто боится в любой миг разрыдаться. Вряд ли она его боится, ведь она снова собралась за него замуж.

– Вскоре я стала его бояться, – говорит Рей. – Он отказывался разговаривать со мной – это пугало меня больше всего. Я постоянно спрашивала у него, неужели он считает, будто я убила Марселлу и Натаниэля, но он ни разу не удостоил меня ответом. Лишь один раз сказал: «Ты сама знаешь, что ты сделала, Рей». Он был так холоден, так убийственно спокоен… Я никак не могла понять, как ему удавалось сохранять это ледяное спокойствие, когда наши жизни рушились на глазах. Ведь меня обвинили в убийстве, возможно, вскоре я сяду в тюрьму… Оглядываясь назад, я понимаю, что он пережил нервный срыв. Теперь я в этом уверена. Но откуда мне было тогда знать, что с ума можно сходить тихо, без заламывания рук и битья посуды? С Ангусом так оно и было. Ему и в голову не могло прийти, что он сломлен горем. Наоборот, был уверен, что он хозяин своих мыслей и поступков, а его реакция – единственно правильная. Меня обвинили в убийстве, и теперь его святая обязанность – пристально следить за моим поведением и тщательно все фиксировать, чтобы понять, действительно ли для таких обвинений есть основания. Так он это себе объяснял, я в этом уверена.

– Ты сказала «фиксировать». Ты имела в виду, что он все записывал?

– В конечном итоге, когда он наотрез отказался общаться со мной, я решилась на крайний шаг. Я обыскала комнату, в которой он спал, и в одном из ящиков комода нашла это… эту кошмарную вещь, блокнот, в котором он описывал мое поведение, а еще целую гору скачанных в Интернете статей о том, как важна вакцинация, и о том, как продажные журналисты пишут заказные статьи про опасность прививок.

– Что именно он писал о тебе? – спрашиваю я.

– Ничего интересного. Например: «Завтрак в восемь утра. Одно овсяное печенье. Целый час сидит на диване и плачет» – и далее в том же духе. В тот период моей жизни я практически ничем не занималась, только плакала, отвечала на бесконечные вопросы полиции и пыталась заговорить с Ангусом. Однажды, когда у меня больше не было сил терпеть его молчание, я спросила: «Если присяжные сочтут меня невиновной, это убедит тебя в том, что я действительно не виновата?» Он расхохотался мне в лицо. – Рей вздрагивает. – Никогда не забуду этот жуткий хохот.

Но при этом ты готова второй раз выйти за него замуж.

«Ты серьезно считаешь, – сказал он, – что мою уверенность способно поколебать мнение двенадцати незнакомых людей, большинство из которых даже не имеют образования? Ты действительно считаешь, что Марселла и Натаниэль ничего для меня не значили?»

Я больше не могла сдерживаться. Я заорала на него, мол, в таком случае, ему никогда не узнать правды, если он отказывается поверить мне и присяжным. На что он спокойным тоном ответил, что я не права. Однажды, сказал Ангус, эту правду он узнает. «Как?» – спросила я, но он не ответил. Повернулся и ушел. И так было всякий раз, когда я задавала ему этот вопрос.

Рей ударяет себя по переносице, но тотчас убирает руку, как будто внезапно вспомнила про камеру.

– Вот почему я солгала в суде, – говорит она. – Вот почему я начала давать сбивчивые показания, противореча сама себе едва ли не в каждом ответе. Я не знала, что замыслил Ангус; знала только, что у него есть некий план. Я должна была во что бы то ни стало спастись от него, что бы он там ни задумал.

Я киваю. Желание спастись от Ангуса Хайнса мне понятно, его можно не объяснять. Обернувшись, я увидела его – он стоял позади меня в дверях моей квартиры.

Кстати, где он? Что он так долго делает наверху?

– Я не могла вынести вместе с ним под одной крышей даже дня, – говорит Рей – Мне было страшно находиться с ним рядом. Это был не мой муж, не тот человек, которое я когда-то любила. По сравнению с жутким созданием, в которого он превратился, жизнь в тюремной камере представлялась мне раем. По крайней мере, в тюрьме никто не попытается меня убить. Во мне же с каждым днем крепла уверенность, что именно это и задумал Ангус. Таким безумцем он мне казался.

– И ты нарочно солгала присяжным, чтобы они подумали, что твоим словам нет доверия.

– Да, чтобы они решили, что я лгу. Я знала, что как только они так подумают, вердикт «виновна» мне обеспечен. Я хочу, чтобы ты поняла: мне было все равно, где жить. Я уже потеряла все: мужа, двоих детей, свой дом, так как жизнь в нем превратилась для меня в ад… Я не могла там дышать, не могла спать, не могла есть. Я была уверена, что по сравнению с этим тюрьма покажется мне санаторием. Так оно и было. Честное слово. Мне не нужно было никого бояться, за мной никто не следил. Я могла проводить все мое время, делая то единственное, что мне хотелось делать. Тихо думать о Марселле и Натаниэле. Тихо тосковать по ним.

– Но ведь ты убедила окружающих, что это ты убила их. Разве это тебе не мешало?

Рей странно смотрит на меня, как будто я ляпнула несусветную глупость.

– С какой стати? Я знала правду. Троих людей, которые для меня что-то значили, больше не было. Марселла и Натаниэль мертвы, а тот Ангус, которого я любила… он как будто умер вместе с ними.

– То есть, когда ты обнаружила Натаниэля, по твоим словам, ты не заставляла патронажную сестру ждать под дверью, а сразу впустила ее в дом.

– Я прекрасно знала, что это не так. Я заставила ее ждать на пороге самое малое минут десять, как она и сказала в суде.

– Но почему?

Рей тянет с ответом, а потом произносит сдавленным шепотом:

– Потому что Натаниэль был мертв. Я знала, что патронажная сестра это сразу увидит и скажет об этом вслух. Я же не хотела, чтобы он был мертвым. Чем дольше я не пускала ее, тем дольше могла притворяться, будто он жив.

– Может, сделаем перерыв? – спрашиваю я.

– Нет, лучше давай продолжим, – отвечает она и подается к камере. – Ангус спустится сюда с минуты на минуту. Надеюсь, что разговор о том, что тогда произошло, станет началом его выздоровления. В тюрьме я прошла курс психотерапии. Ангус же никому не рассказывал о том, что у него внутри. Раньше он был к этому не готов, а теперь созрел. Именно поэтому эта документальная лента так важна. Не только для того, чтобы все рассказать и объяснить… – Рей кладет руки на живот.

Ребенок. Вот с кем она разговаривает – не со мной, и не со зрителями, а со своим ребенком. Этот фильм – ее дар ему, их семейная история.

– Ангус тоже лгал, – говорит Рей. – Когда меня признали виновной, он заявил журналистам, что принял решение еще до того, как услышал вердикт. Мол, он поверит присяжным, что бы те ни сказали, виновна я или невинна. Я знала, что это ложь. И ему это было известно. Он на расстоянии издевался надо мной, намекал на свое презрение к необразованным присяжным, напоминал про свое обещание когда-нибудь собственными силами узнать правду, виновна я или нет. Он знал: я пойму его намек, скрытый за словами официального интервью. Но, пока я оставалась в тюрьме, я могла его не бояться.

– Он навещал тебя?

– Я отказывалась его видеть. Я была так напугана, что, когда Лори Натрасс и Хелен Ярдли заинтересовались мной, мне хотелось одного: чтобы они оставили меня в покое. Потребовался не один сеанс психотерапии, чтобы убедить меня: раз я не убийца, то мне не место в тюрьме.

– Но если тебе хотелось на долгие годы попасть за решетку, почему ты не созналась в убийстве?

– Потому что я была невиновна, – вздыхает Рей. – Пока я твердо стояла на том, что не убивала ни Марселлу, ни Натаниэля, я оставалась их матерью. Люди могли поверить мне. Стоило мне сказать, что да, я убила своих детей, тем самым я предала бы память о них, как будто в какой-то момент действительно пожелала их смерти. Мне ничего не стоило солгать о других вещах, но, стоя перед судом, будучи приведенной к присяге, сказать, что я убила моих дорогих детей, – только не это! К тому же такое признание вряд ли пошло бы мне на пользу. Возможно, приговор был бы не столь суров: убийство по неосторожности – не умышленное убийство. Возможно, уже лет через пять, если не меньше, я бы вышла на свободу. Но тогда мне вновь пришлось бы иметь дело с Ангусом.

– Но ведь когда ты вышла на свободу, после того, как съехала из отеля, ты все равно вернулась к нему в Ноттинг-Хилл. Или ты больше его не боялась?

Рей кивает.

– Еще больше я боялась прожить остаток жизни в страхе. Что бы там ни замыслил в отношении меня Ангус, пусть это поскорее осуществится, думала я. Когда он открыл дверь и впустил меня в дом, скажу честно, я подумала, что живой мне больше отсюда не выйти.

– Ты думала, что он убьет тебя, – и все равно вернулась к нему?

– Я любила его. – Рей пожимает плечами. – Вернее, когда-то я любила его, и до сих пор любила его прежнего. А еще я была ему нужна. Он сошел с ума и сам не понимал, что без меня ему никак. Но я знала. Я была единственной в целом мире, кто любил Марселлу и Натаниэля так же сильно, как и он. Как же ему без меня? Да, я думала, что он может меня убить. Его слова постоянно крутились у меня в голове: что когда-нибудь он выяснит, виновна я или нет. Но как он это выяснит, если не поверил ни мне, ни присяжным? Я могла представить себе лишь одно: как он сообщит мне, что меня ждет смерть, поскольку ничего другого я не заслуживаю. Может, в конце концов я сознаюсь, если, конечно, мне есть в чем сознаваться… Может, он вознамерился пытать меня или… – Она качает головой. – В голову лезут самые жуткие вещи, но я должна была выяснить. Я хотела узнать, какие планы он вынашивает.

– И?.. Он пытался тебя убить? – Я слышу, как скрипнула дверь.

– Нет, я не пытался, – говорит Ангус.

– Нет, не пытался, – эхом вторит ему Рей. – Будем считать, что мне повезло. Ведь если б он попытался, его попытка увенчалась бы успехом.

Нет. Это неверный ответ. Он наверняка пытался. Должен был, потому что… В моей голове раздается щелчок: карточки. Шестнадцать чисел. И фотографии. Рука Хелен Ярдли. Я поворачиваюсь к Ангусу.

– Сядь рядом с Рей и, когда будешь говорить, смотри в камеру, а не на меня, – говорю я ему. – Зачем ты прислал мне эти списки, имена тех, против кого Джудит Даффи давала показания в уголовном и семейном судах?

Он хмурится, явно недовольный тем, что я перескакиваю с темы на тему.

– Я думал, мы говорим о том, что было, когда Рей вернулась домой.

– Да, верно, но сначала, будь добр, объясни, зачем ты прислал мне те списки. В камеру смотри, пожалуйста.

Он смотрит на Рей. Та кивает. Похоже, она права. Она действительно ему нужна.

– Я думал, тебе будет полезно узнать, скольких людей Джудит Даффи обвинила в издевательствах над детьми и даже в их убийстве.

– Почему же это было мне полезно узнать?

Ангус молча смотрит в камеру.

– Ты не хочешь мне говорить. Считаешь, что я сама должна догадаться. Извини, но я не догадываюсь.

– Разве это непонятно и так? – спрашивает он.

– Нет.

– Скажи ей, Ангус.

– Полагаю, тебе известна знаменитая фраза Джудит Даффи: «Крайне маловероятно, почти невозможно».

– Да, эта фраза мне известна.

– Ты знаешь, что она имела в виду, когда произносила ее?

– Вероятность двух случаев СВДС в одной семье.

– Нет, это распространенное заблуждение. – Он явно рад возможности опровергнуть меня. Сердце готово выпрыгнуть у меня из груди. Странно, что камера еще не трясется. – Так думают многие, но Даффи объяснила Рей, что имела в виду нечто иное. Не общие принципы теории вероятности, а два конкретных случая, Моргана и Роуэна Ярдли, и вероятность того, что оба умерли от естественных причин, учитывая данные судмедэкспертизы.

– Так ты скажешь мне, зачем ты прислал мне эти списки? – повторяю я вопрос.

– У меня есть своя собственная теория вероятности, и я с радостью объясню ее тебе, – говорит Ангус. – Если Джудит Даффи утверждает, что Рей детоубийца, а Рей это отрицает, какова вероятность того, что Даффи права?

Я задумываюсь.

– Понятия не имею, – честно признаюсь я. – Если предположить, что Даффи – лицо незаинтересованное, беспристрастный эксперт, а Рей выгодно утверждать, что она невиновна, хотя, возможно, это не так…

– Нет, это здесь ни при чем, – раздраженно говорит Ангус. – Забудь про выгоду, беспристрастность, экспертизу. Все это невозможно измерить научным способом. Я имею в виду чистой воды вероятность. Более того, давай не будем сводить ситуацию к Рей и Даффи, сделаем ее более абстрактной. Врач обвиняет женщину в том, что та задушила своего ребенка. Женщина настаивает, что она этого не делала. Свидетелей нет. Какова вероятность того, что врач права?

– Пятьдесят на пятьдесят? – робко отвечаю я.

– Верно. В этом сценарии врач может быть или на сто процентов права, или может на сто процентов ошибаться. Она не может быть слегка права и слегка ошибаться одновременно.

– Нет, не может, – соглашаюсь я. – Женщина или убила своего ребенка, или не убивала.

– Хорошо, – кивает Ангус. – А теперь давай слегка увеличим наши цифры. Врач – та самая врач – обвиняет трех женщин, что они убили своих детей. Все трое утверждают, что они невиновны.

Рей, Хелен Ярдли и Сара Джаггард.

– Каковы шансы, что все три виновны? Снова пятьдесят на пятьдесят?

Боже, как же я ненавидела математику в школе! Помню, как я закатывала глаза, когда мы решали квадратные уравнения. Можно подумать, эта лабуда понадобится мне в жизни. Зачем это нужно? На что моя учительница математики, миссис Гилпин, отвечала: «Фелисити, умение оперировать числами поможет тебе даже там, где ты не предполагаешь».

Похоже, она была права.

– Если в каждом случае вероятность того, что врач права – пятьдесят на пятьдесят, то вероятность того, что она права во всех трех случаях… тоже будет пятьдесят на пятьдесят. Я права?

– Нет, – отвечает Ангус, как будто отказываясь верить в мою тупость. – В тех случаях вероятность того, что врач права или, наоборот, ошибается, будет один из восьми. – Ангус на глазах у нас с Рей вытаскивает из кармана пиджака какой-то мятый рецепт и ручку и, склонившись над коленом, что-то пишет. – Пусть В означает «виновна», а Н – «невиновна», – говорит он, протягивая мне бумажку.

Я смотрю, что он на ней написал:

Женщина 1: В В В В Н Н Н Н

Женщина 2: В В Н Н Н Н В В

Женщина 3: В Н В Н Н В Н В

– Видишь? – спрашивает он. – Лишь в одном случае из восьми врач будет права относительно сразу всех троих, и лишь в одном случае из восьми будет ошибаться. А теперь представь, что таких случаев тысячи.

– Кажется, мне понятно, к чему ты клонишь, – говорю я. – Чем в большем количестве случаев Джудит Даффи говорит, что женщина виновна, и чем больше женщин это отрицают, тем выше вероятность того, что иногда она права, а иногда – нет. – Так вот почему в том электронном письме ты упомянул, что в двадцати трех случаях Джудит Даффи дала показания в пользу матери. Иногда она бывает «за», иногда «против» – ты это хотел сказать. – Иными словами, выполненный черными красками портрет Даффи кисти Лори Натрасса – откровенная ложь. Джудит Даффи вовсе не гнобила невинных матерей.

– Именно. – Моя догадливость вознаграждена улыбкой. – Чем больше невинно осужденных женщин, этих «жертв кровожадной Даффи», Лори Натрасс вытаскивает из своей шляпы, тем выше вероятность того, что хотя бы одна из них виновна. Я вполне допускаю, что наше правосудие частенько дает сбои и что врач может ошибаться. Но поверить в то, что правосудие всегда неправо, что присяжные отправляют за решетку невинных овечек, а врач всякий раз ошибается, это, знаете ли…

– И я должна была об этом догадаться, глядя на присланные тобой списки?

– Теорема вероятностей Хайнса, вот как я это называю. Одна женщина, которую Джудит Даффи обвинила в детоубийстве, может в равной степени быть виновна или невиновна. Среди ста женщин, которых Джудит Даффи обвинила в детоубийстве, есть виновные и невиновные. Значительная часть их должна быть виновна, и столь же значительная часть – нет.

– И ты хотел, чтобы я это знала, так как Лори, похоже, этого не понимал, – тихо говорю я. – Он считал, что все женщины, которых Даффи обвинила в детоубийстве, невиновны. Он не видел, что наряду с невинными жертвами должны быть и те, на чьей совести смерть их детей.

– Да, за деревьями он не видел леса, – кивнув, добавляет Рей. Раздается звонок в дверь. – Я пойду открою? – спрашивает она.

– Нет, лучше я. Кто бы это ни был, сюда их лучше не пускать. – Я вымучиваю улыбку и добавляю: – Оставайтесь здесь. Я сейчас вернусь.

В прихожей меня охватывает паника. Не дойдя до двери, я застываю на месте, не в силах сделать следующий шаг. Джудит Даффи тоже открыла дверь – и получила от мужчины с бритой головой пулю в сердце.

У меня на глазах приоткрывается щель почтового ящика. В нее мне видны карие глаза и часть носа.

– Флисс? – Я узнаю голос. Это Хьюго, брат Лори, тот, что с молниями на брюках. Зачем ему понадобилось звонить в звонок? В конце концов, это же его дом! Я открываю дверь.

– Что вам нужно?

Без какой-либо авторизации со стороны мозга, моя рука начинает выполнять вращающийся жест – мол, давай, выкладывай. Не тяни резину.

– Я пришел извиниться за то, как я…

– Не берите в голову, – говорю я заговорщицким шепотом. – Я хочу попросить вас об одной услуге.

Затягиваю его внутрь и завожу в ближайшую комнату – это музыкальный салон – и указываю на табурет рядом с пианино. Он послушно садится.

– Подождите здесь, – шепчу я. – Просто посидите молча и больше ничего не делайте. Отключите мобильник, притворитесь, будто вас здесь нет. Не играйте на пианино. Даже «Собачий вальс». Не смейте даже нажимать клавиши.

– Я не умею играть «Собачий вальс».

– Неужели? Мне казалось, что «Собачий вальс» играют все.

– Но я могу просто посидеть здесь и ничего не делать. Это мой талант; его часто подмечают те, кто близко со мной знаком.

– Отлично, – говорю я. – Посидите здесь, но только не уходите. Обещаете?

– Обещаю. Но можно я задам один вопрос?

– Давайте.

– Что, если…

– Я попрошу вас отвезти меня куда-нибудь на машине? – заканчиваю я.

– А где ваша машина? – спрашивает он, тоже шепотом.

– В салоне «Роллс-Ройса». Ждет, когда я выиграю ее в лотерею или найду себе богатого мужа. А теперь молчок! Сидите тихо и ждите, когда я вернусь. – С этими словами я направляюсь к двери.

– Флисс?

– Мне нужно идти. Что у вас?

– А как я вам в роли богатого мужа?

От неожиданности я поеживаюсь.

– Не глупите. У меня был секс с вашим братом.

– Неужели для вас это была бы проблема?

– Не понимаю, зачем вам понадобилось сослагательное наклонение, – цежу я сквозь зубы. – Но если честно, да. Для меня это была бы проблема, причем огромная.

– Для меня тоже, – заявляет Хью Натрасс, улыбаясь как идиот. – Вам не кажется, что у нас с вами много общего?

Глава 22

Понедельник, 12 октября 2009 года

Саймон передал свой телефон Чарли.

– Ты собрался сообщить мне, кто это был и что он сказал? – предположила она.

– Да, когда буду готов. – Сейчас у него была, как то называла Чарли, «тренировка». Правда, в отличие от обычных людей, тренировка проходила не в спортивном зале и не предполагала никаких снарядов, вроде беговой дорожки или велотренажера. Нет, Саймону было достаточно себя, любимого, и своих мозгов. Любой, кто попытался бы присоединиться к их компании, вскоре ощутил бы себя третьим лишним.

– Это уже третий тайный звонок с тех пор, как мы выехали. Новые будут?

Никакого ответа.

– Я это к тому, что беспокоюсь за нашу безопасность, – попыталась объяснить Чарли. – Если б не твое желание держать меня в неведении, ты давно поставил бы телефон на громкую связь и вел бы машину обеими руками.

– То, что у вас в руках банка диетической «колы» и вы толсты, еще не значит, что вы на диете, – произнес Саймон, когда они свернули на Бенгео-стрит.

– О боже, сколько можно! – Чарли с досады даже стукнулась головой о боковое стекло.

– У вас в руках зонтик, и на улице дождь. Это еще не значит, что вы взяли с собой зонтик из-за дождя.

– В смысле?

Саймон остановил машину рядом с домом Стеллы Уайт.

– Диллон Уайт сказал Гиббсу, что видел человека с зонтиком в гостиной Хелен Ярдли. Сначала мы отмахнулись от этого факта, потому что в понедельник дождя не было, как не было его и в прогнозе погоды, а Стелла Уайт, наш единственный свидетель, не заметила никакого зонтика. Она также сказала, что ее сын никак не мог видеть того человека в гостиной у Ярдли в то утро. Соответственно, мы сделали вывод, что Диллон видел того человека в предыдущий раз – в гостиной у Хелен, где он тоже тогда был. А также Стелла, Хелен и Пол Ярдли и еще какая-то пара, мужчина и женщина, чьих имен Диллон не помнит. В тот день шел дождь, и вода с зонтика того мужчины капала на ковер… – Саймон задумался. – У тебя есть ко мне вопросы? – спросил он, помолчав.

– Есть, – ответила Чарли. – Скажи, что, по-твоему, мне известно?

– Ты не хочешь спросить у меня, есть ли в доме Ярдли прихожая?

– Вообще-то, нет.

– А жаль. Потому что прихожая у них есть, на полу там ламинат. Она ведет прямиком в гостиную. Ты бы взяла с собой мокрый зонтик в гостиную, чтобы вода стекала с него на ковер? Почему бы не оставить его в прихожей, тем более что там нет никакого ковра?

– Потому что человек эгоист и не думает о других? – предположила Чарли. – Потому что голова его занята чем-то другим?

– А если он отнюдь не эгоист? – произнес Саймон. – Наоборот, даже придумал смешную историю для маленького мальчика про волшебство и космические полеты… И все же он нарочно взял зонтик с собой в гостиную, где вода с него капает на ковер. Лично ты почему поступила бы так?

– Зонтик важен для истории про волшебство?

Саймон покачал головой. Он не стал скрывать, что разочарован тем, что до Чарли так и не дошло. Или он забыл, что это ее не касается? Это его случай. Ей вообще не положено находиться с ним сейчас в одной машине. По идее, она должна заниматься своими делами.

– Диллон сказал, что у другого мужчины, который там был, – это не Пол Ярдли и не тот, что с Волшебным зонтиком, – тоже имелся зонт, но только простой, не волшебный, и он оставил его в прихожей. – Саймон оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Чарли. – Когда Стелла сказала Гиббсу, что в прошлый понедельник было солнечно, Диллон возразил: «Неправда. Солнце светило, но его было мало». Это то, что он слышал от того мужчины; он повторил его фразу слово в слово.

– Он не имел в виду последний понедельник, – сказала Чарли, – Он говорил про день, который был «дальше», какое-то время назад, когда было пасмурно и шел дождь.

– Когда солнце светило, но его было мало, – подчеркнул Саймон.

– Если ты не скажешь мне в ближайшие пять секунд, я сообщу твоей матери, что ты вовлечен в заговор и намерен лгать ей по поводу нашего медового месяца, – пригрозила Чарли.

– В некотором смысле тот мужчина был прав про волшебство. У зонтика была по крайней мере одна особенность – создавать свет. Потому что это был специальный зонтик фотографа – черный с одной стороны и блестящий, серебристый с другой. И принадлежал он Ангусу Хайнсу. Он – главный редактор фотоотдела издания «Лондон он санди», но был им не всегда. В прошлом он фотограф, работал для разных газет, в том числе и для той, что опубликовала статью о двух удивительных женщинах – Хелен Ярдли и Стелле Уайт.

– А другие мужчина и женщина, которых запомнил Диллон?..

– Думаю, это были репортер газеты и гримерша, – ответил Саймон.

– Как часто мы видим эти вещи на пресс-конференциях, где никогда не бывает естественного освещения, а того, что есть, всегда недостаточно, – сказала Чарли, злясь на саму себя.

Черт, как же она не угадала! Сколько же фотографических зонтиков отбрасывали свет на ее несчастное лицо в 2006 году, когда все газеты жаждали заполучить фото опозоренного детектива, а главный констебль заявил, что она должна согласиться, если хочет сохранить свою работу?

– Ангусу ничего не оставалось, как позволить воде стекать на ковер в гостиной у Ярдли, – продолжал Саймон. – Это была самая «фотоудобная» комната в доме, и он хотел сделать снимки именно в ней. Когда Стелла Уайт дала мне список всех, кого она запомнила в доме Хелен Ярдли, имени Хайнса в нем, разумеется, не было. Стеллу снимали для газет не одну сотню раз – еще бы! Бегунья на марафонские дистанции, поставившая перед собой цель победить рак… Конечно, она не запоминала имен фотографов, зачем ей это? Когда я спросил ее про Диллона и мужчину с волшебным зонтиком, она никак не связала это с фотографией, потому что я уже сказал ей, что в тот день шел дождь. Задав ей вопрос, я уже дал объяснение зонтику, она же не стала задумываться по этому поводу.

– Но… Хелен Ярдли была частью СНРО, – нахмурила брови Чарли. – Если не ошибаюсь, она лоббировала досрочное освобождение Рей Хайнс. Она наверняка знала, кто такой Ангус, когда тот появился в ее доме. И если Стелла Уайт тоже там была…

– Хелен держала себя так, будто не ведала, кто перед ней. Она поздоровалась с Ангусом, как с посторонним человеком, – сказал Саймон. – Первые три телефонных звонка были от Сэма; он разговаривал с Полом Ярдли. Последний отлично помнит тот день. Что касается Ярдли, то Ангус Хайнс был в их глазах «полным мудаком» – в отличие от Пола Ярдли и Гленна Джаггарда, он отказался поддержать жену в трудную минуту. Когда к ним в дом пришел репортер, ведя следом за собой Ангуса Хайнса, Ярдли ожидал, что жена закатит по этому поводу истерику и вышвырнет Хайнса на улицу.

– Но она этого не сделала, – предположила Чарли.

– По словам Пола Ярдли, Хелен не хотела, чтобы Хайнс понял, как неприятно ей видеть его в своем доме, хотя он сам как муж тотчас же догадался. Однако Хелен пожала Хайнсу руку и сказала: «Приятно познакомиться», как будто ни разу его раньше не видела. – Саймон задумчиво прикусил нижнюю губу. – Он тоже сделал вид, будто видит ее впервые.

– Вот почему Хайнс не запомнился Стелле Уайт, – вслух рассудила Чарли. – Хелен отнеслась к нему как к очередному фоторепортеру.

– Именно, – кивнул детектив.

– А потом, в прошлый понедельник, он появился возле ее дома во второй раз, и Диллон Уайт его заметил и узнал в нем того «волшебника», – сделала вывод Чарли, озвучивая, как ей казалось, гипотезу Саймона. – Он провел в доме Ярдли весь день и в конечном итоге застрелил Хелен… Погоди, разве ты не сам мне говорил, что у Ангуса Хайнса имеется алиби?

– Имеется, – улыбнулся Саймон, – вернее, имелось: некий Карл Чэппел, который в прошлый понедельник якобы зависал вместе с Хайнсом в баре «Убежище» в Бетнал-Грин между тремя и семью часами пополудни. Когда Селлерс показал нам ту статью из «Сан» про Уоррена Граффа, слово «Бетнал-Грин» звякнуло, как звоночек. Это там живет Уоррен Графф, там его бывшая подружка Джоанна Бью убила его сына Брэндона… но я никак не мог вспомнить, где еще недавно натыкался на Бетнал-Грин. Но затем вспомнил: в алиби Ангуса Хайнса… Прежде чем мы с тобой сели в машину, я дал Сэму задание копнуть глубже. Вскоре он выяснил, что Брэндон Бью был убит в квартире над пабом в Бетнал-Грин. Когда-то этот паб назывался «Пес и куропатка», а теперь известен как «Убежище».

– Невероятно! – пробормотала Чарли.

– И что на первом процессе над Джоанной Бью Карл Чэппел давал показания в пользу стороны обвинения, утверждая, что якобы был свидетелем того, как та задушила ребенка. Сэм поговорил с Чэппелом – Ангус Хайнс дал ему номер его мобильника, когда назвал Чэппела в роли алиби. Чэппел оказался изрядно пьян и туп. Когда Сэм задал ему пару вопросов про то, как они с Хайнсом провели понедельник, он принялся хвастаться, как крупно ему подфартило с деньжатами – мол, Хайнс за фальшивое алиби отстегнул ему целый кусок наличными. Он также признался, что еще какой-то чувак – он якобы несколько раз видел его по ящику; по его словам, крупный, светловолосый, с бычьей шеей – заплатил ему целых два куска за то, чтобы он не давал свидетельских показаний на повторном рассмотрении дела Джоанны Бью. Чэппел должен был заявить, что в ту ночь, когда умер Брэндон, ничего не видел, так как был пьян в стельку.

– Лори Натрасс? – вслух предположила Чарли. В принципе, кто же еще?

– Да, он самый, – со злостью произнес Саймон. – Мистер-Справедливость-Для-Всех. Он явно хотел, чтобы во второй раз Джоанну Бью оправдали, рассчитывая тем самым насолить Даффи – мол, еще одна невинная жертва, которую пыталась засудить мерзкая докторша. Чэппел – не единственный, кого подкупил Натрасс. Он также заплатил Уоррену Граффу, чтобы тот пощадил Чэппела и не стал бы ломать ему шею и конечности за то, что тот отказался давать показания против Бью.

– Откуда тебе все это известно? – удивилась Чарли.

– Второй звонок был от Гиббса, – сказал Саймон. – Графф сознался в нападении на Джаггард и убийстве Даффи. Он взят под стражу и дает показания – по крайней мере, давал до сего момента. Я думал, что Умник, то есть Ангус Хайнс, имеет над Граффом какую-то власть, но судя по тому, что говорит Гиббс, мы имеем случай ложно понятого уважения. Графф считал, что Хайнс – единственный, кто способен его понять: Хайнс потерял двоих детей, сам он – одного. Хайнс стал объектом травли со стороны Натрасса и других газетчиков за то, что считал жену виновной в смерти детей, однако остался при своем мнении. Для Граффа же он стал образцом стойкости и мужского характера. Именно поэтому он убил Даффи, хотя она сделала все для того, чтобы убийца его сына понесла наказание. И пусть он сам не желал этого делать, таков был грандиозный план Хайнса. Графф восхищался Даффи, но Хайнс был его героем. Ради него он был готов на что угодно. Он видел себя в роли помощника. Фото Граффа, которое Селлерс показал нам на компьютере? Оно было сделано Ангусом Хайнсом для «Дейли экспресс» вскоре после повторного суда над Джоанной Бью, когда Уоррен Графф снова оказался в центре репортерского внимания. Тогда и состоялось их знакомство. Кстати, я не исключаю, что Хайнс мог вполне искренне сочувствовать Граффу. Так или иначе, вскоре он научился вить из него веревки…

– Ты сказал «грандиозный план Хайнса», – перебила его Чарли. – Что это такое?

– Гиббс говорит, что Графф отказывается уточнить это – утверждает, что недостаточно умен, чтобы все как следует объяснить. Мол, Хайнс никогда не простит, если он что-то скажет от его имени. Пусть Хайнс объясняет все сам, ведь его это план.

Чарли было противно думать, что Графф, который восхищался Даффи, убил ее. Ведь ему ничто не мешало одуматься, прислушаться к внутреннему голосу, ответить твердым «нет». Почему его преклонение перед Хайнсом не закончилось в тот момент, когда Ангус поручил ему убить ту, кто в его глазах отнюдь не заслуживала смерти?

Чарли не стала говорить Саймону, что Даффи не хотела отвечать на звонок в дверь, что именно она, Чарли, настояла на этом, так как страшилась откровенного разговора, на который, похоже, была настроена Джудит Даффи.

Пусть звонят. Позвонят и перестанут.

Нет-нет, откройте.

Чарли ожидала, что станет винить себя в смерти Даффи, но этого почему-то не случилось. Она легко могла представить себе, как Даффи говорит: «Жизнь, которую вы не смогли спасти, еще не делает вас плохим человеком, равно как спасенные вами жизни – хорошим». Или что-то в этом роде.

– Знаешь, почему Ангус Хайнс ради алиби подкупил именно Карла Чэппела? – спросил Саймон, глядя в окно машины на дом Стеллы Уайт. – Потому что знал, что его также подкупил Натрасс.

– Как он это узнал? – уточнила Чарли.

– Чэппел сам сказал ему это. Хайнс выследил Чэппела, сказал, что проводит расследование случаев смерти младенцев, при рассмотрении которых Джудит Даффи выступала в качестве эксперта. Ему хотелось знать, почему свидетель убийства Брэндона Бью изменил показания. Ответ обошелся ему в бутылку виски. Пытаясь воспроизвести то, что сказал ему Хайнс, Чэппел заплетающимся языком нес полную околесицу, однако из его бессвязных фраз Сэм сумел извлечь следующее: похоже, Ангус Хайнс был в курсе того, что использует в качестве подручных те же личности, что и Натрасс, но только в противоположных целях. Лори наверняка бы рассвирепел, узнай он об этом. То был любимый пунктик Хайнса – показать окружающим, что именно он дергает за ниточки всех участников игры, а вовсе не Лори Натрасс. «Теперь тебе плачу я – не забывай об этом», – заявил он Чэппелу. Думаю, его выбор пал на Граффа по той же причине: раньше тот плясал под дудку Натрасса, Хайнсу же требовалось продемонстрировать миру, что он способен контролировать Граффа куда более действенно. По крайней мере, до известной степени.

– Ты постоянно повторяешь одно и то же, – сказала ему Чарли. – Уоррен Графф говорил «до известной степени». Ангус Хайнс контролировал Граффа до «известной степени»…

– Верно, – произнес Саймон, слегка ощетинившись. – Потому что как только мы намекнем им, что, мол, заметем их обоих, Граффа и Чэппела, как они сдадут Хайнса с потрохами. Хайнс умен. Он знал, что рано или поздно это случится. Знал, что вряд ли эта сладкая парочка станет держать язык за зубами. Но ему наплевать. Он хочет, чтобы мы знали: это его рук дело – он хотел этого всегда, с самого начала. Отсюда карточка. С их помощью он пытался привлечь наше внимание к двести четырнадцатой странице книги «Только любовь», так как знал, что это приведет нас к нему – при условии, конечно, что намек будет понят. А мы его поначалу не поняли. Как я уже сказал, он умен. Я попал в самую точку, когда дал ему прозвище «Умник». У него был разработан план, и он намерен нам его продемонстрировать. Хотелось бы только знать, в чем тот состоит и включает ли убийство Рей. Если Селлерс не успеет вовремя в Твикенхэм, и если Хайнс перевез ее куда-нибудь в другое место…

– Не волнуйся, Селлерс успеет туда вовремя, – машинально успокоила его Чарли; хотя, если честно, она вовсе не была в этом уверена.

Саймон поерзал на сиденье и потер затекшую поясницу.

– Хайнс наверняка догадался, что Графф или Чэппел сдадут не только его, но и Лори Натрасса. Думаю, ему приятно, что Натрассу воздастся за его вмешательство в дела правосудия. Он наверняка узрит в этом иронию судьбы. Натрасс поддержал Рей, когда сам Хайнс ее бросил; более того, публично осудил его за это.

– Однако именно он будет свидетельствовать против Граффа и Чэппела? – уточнила Чарли. – Но что толку? Лори Натрасс выйдет сухим из воды. У таких, как он, это всегда получается. – Какая-то мысль не давала ей покоя. Чарли уже было решила махнуть на нее рукой, как та внезапно обрела четкие очертания. – А каким образом страница двести четырнадцать книги «Только любовь» указывает на Ангуса Хайнса? – спросила она.

– Третий звонок был от Клэр Уильямсон, – ответил Саймон.

– От кого?

– Она – член оперативной группы, расследующей убийства Ярдли и Даффи. Я попросил ее поговорить с Рахилью Юнис – журналисткой, что брала в тюрьме интервью у Ярдли. По ее словам, Хелен солгала про стихотворение.

– Разве Сэм не сказал, что поначалу Юнис не горела желанием с нами разговаривать?

– Верно, сказал, – кивнул Саймон. – И теперь мы знаем почему. Юнис утаила от нас самую важную часть истории. В тот день в тюрьме, где сидела Ярдли, побывал Ангус Хайнс. Где, между прочим, ему быть не полагалось – в правилах было четко сказано: никаких фотографов. Однако Лори Натрасс и Хелен Ярдли подсказали Юнис и Хайнсу, как обойти правила, с кем из тюремного персонала нужно для этого переговорить. Многие надзиратели относились к Хелен Ярдли с симпатией, считали ее невиновной и были готовы пойти ради нее на нарушение правил. Ангуса пропустили внутрь вместе с фотоаппаратом. Начальство газеты «Телеграф» было обеспокоено тем, что это задание поручено Хайнсу. К этому времени он уже стал одиозной фигурой – муж, отрекшийся от собственной жены. Хелен же, как известно, громко заявляла, что Рей Хайнс невиновна.

– Понятное дело, – согласилась Чарли.

– Это да. Если б не один нюанс. По словам Юнис, как их передала мне Уильямсон, Хелен Ярдли согласилась на интервью лишь при одном условии: что к ней пустят фотографа, причем им должен быть не кто иной, как Ангус Хайнс. Тот был в восторге. Похоже, они с Ярдли давно мечтали познакомиться. И когда это произошло, они так увлеклись друг другом, что почти не замечали Юнис. По крайней мере, так утверждает последняя. Примерно полчаса она не могла даже слова вставить в их разговор.

– И о чем же они говорили? – спросила Чарли.

– О Рей Хайнс. Хелен обвинила Ангуса в том, что тот предал жену, и всячески пыталась его в этом убедить. Хайнс, в свою очередь, обвинил ее в том, что она поддерживает Рей исключительно в собственных эгоистичных целях, как дополнительное доказательство собственной невиновности. Мол, Рей для нее – символ судебной несправедливости или что-то в этом роде.

– Интересно, – заметила Чарли. – А при чем здесь два стихотворения, «Микроб» и «Комната с белыми стенами»?

– Когда Хелен назвала «Микроб» своим любимым стихотворением, Хайнс расхохотался и обвинил в глупости. «Не вздумай только заявить,/ Мол, этого не может быть! /Ты оскорбишь ученых честь. / Те скажут: так оно и есть! /Не смей сомненью подвергать, /То, что никто не может знать!» – процитировал Саймон. – Для Хелен это стихотворение было про Джудит Даффи, про заносчивую уверенность докторши в ее вине. Ангус же указал, что оно в равной мере применимо и к Расселу Мередью и другим докторам, которые давали показания в пользу Ярдли. Они не в меньшей степени, нежели Даффи, были уверены в своей правоте. Эксперты с обеих сторон запретили присяжным подвергать сомнению то, что никто не может знать. По словам Рахили Юнис, Хайнс поблагодарил Хелен за то, что та «открыла» для него «Микроба». Он добавил, что теперь это его любимое стихотворение тоже: мол, стишок этот помог ему укрепиться в сомнениях относительно вины Рей, Хелен, Сары Джаггард – всех тех женщин, которые, будучи обвиненными в детоубийстве, ссылались на СВДС. По словам Юнис, как их передала мне Уильямсон, услышав такое заявление, Хелен заметно встревожилась, хотя до этого момента язвительные комментарии Хайнса ее не слишком задевали.

Вскоре после его ехидного замечания в адрес ее любимого стишка Хелен прекратила интервью. А еще через пару часов Рахили Юнис позвонил Лори Натрасс и сказал: «Не знаю, что там Ангус Хайнс наговорил Хелен. Она отказывается признаться, но я никогда еще не видел ее такой злой». По всей видимости, Хелен сказала Натрассу лишь то, что Хайнс унизил ее, выставив круглой дурой. Статья в «Телеграфе» так и не вышла – Натрасс велел Рахили Юнис отозвать материал, если та не хочет в ближайшее время вылететь с работы. Похоже, он говорил серьезно, так как она поступила, как ей было велено. Она не любит об этом рассказывать, так как в данном случае Натрасс унизил ее – угрозами заставил отозвать интересный материал.

– Поэтому Хелен солгала в своей книге, назвав другое стихотворение в качестве своего любимого, – задумчиво произнесла Чарли.

– Она не просто солгала, – отозвался Саймон. – Она украла. Или типа того. «Комната с белыми стенами» – это любимое стихотворение Рахили Юнис. Она сама сказала об этом Хелен, прежде чем Ангус Хайнс заявил, что «Микроб» вовсе не о том, что ей кажется. Черт! – Это на пороге дома номер 16 появилась Стелла Уайт, с любопытством глядя на их машину. – Она явно не врубается, почему мы сидим в машине рядом с ее домом и не входим, – заметил Саймон. – Фотки у тебя с собой?

– С собой.

Чарли вылезла из машины и потянулась. Жалобно хрустнули колени, как будто она просидела без движения долгие годы. Она уже было шагнула к дому, когда Саймон ее остановил.

– Как только мы закончим здесь наши дела, мы оба едем домой, – сказал он. – Прямиком домой.

– Ладно. Можно спросить почему?

– Нельзя. – Он отвернулся от нее и поздоровался со Стеллой.

– Это что-то плохое? – крикнула ему в спину Чарли.

– Надеюсь, что не очень, – бросил он через плечо.

В следующий миг детектив уже шагнул в дом, лишив ее возможности задать ему новый вопрос, по крайней мере, так, чтобы их никто не слышал.

Диллон сидел на диване и стучал по нему пятками.

– С трудом оттащила его от скачек, – сказала Стелла. – Мне кажется, вы заслужили полное внимание с его стороны.

Судя по Диллону, тот был противоположного мнения, хотя ничего и не сказал.

– Вы отлично выглядите, – сказал Саймон Стелле. – Лучше, чем в прошлый раз.

– У меня ремиссия, – сказала она. – Узнала это сегодня. Самой не верится, но похоже, что так и есть.

– Отлично, – улыбнулась ей Чарли. Прямиком домой могло значить только одно…

– Привет, Диллон! – поздоровался Саймон с мальчиком.

– Привет! – отозвался тот, глядя в пространство. Чарли не могла сказать, кто из них даст другому фору по части манер.

Саймон протянул руку за снимками, и Чарли вручила их ему.

– Я покажу тебе несколько фоток, – сказал он Диллону. – А ты скажешь мне, кто это такие.

Мальчик кивнул. Саймон одну за другой показал ему фотографии, начиная с Гленна Джаггарда.

– Не знаю, – сказал Диллон.

Себастьян Браунли удостоился такого же ответа.

– А вот это кто? – Саймон показал ему фото Пола Ярдли.

– Дядя Пол.

– А это? – Это был Лори Натрасс.

Диллон тотчас оживился.

– Я видел его. Он приходил в дом к тете Хелен. Однажды я играл на улице, и он сказал мне, что я должен смотреть, куда иду, и еще одно очень плохое слово.

– А вот этот?

В глазах Диллона вспыхнул огонек.

– Это он, – сказал он, улыбаясь Саймону. – Тот человек с волшебным зонтиком.

На фото был Ангус Хайнс.

Глава 23

Понедельник, 12 октября 2009 года

– Когда Рей после выхода из тюрьмы появилась на моем пороге…

– Вообще-то, это и мой порог…

– Ну, хорошо, пусть будет на нашем, – поправляет себя Ангус. – Когда она появилась там, я с радостью пустил ее в дом. Пока она сидела в тюрьме, я изобрел идеальный тест. «Тест Хайнса на виновность», как я его называю.

Рей глазами умоляет меня: «Только не перебивай, выслушай его, каким бы чудовищным ни было то, что он скажет».

Я напоминаю себе, что в соседней комнате сидит Хьюго. Пусть и не так близко, как в большинстве домов, но тем не менее. Если я закричу, он меня услышит. Если у меня больше не будет сил это выносить, он увезет меня отсюда, от Ангуса, который – в этом больше нет сомнений – и есть убийца.

Ангус, составитель таблиц вероятности, автор квадратных карточек с цифрами. Это он прислал мне эти карточки. Я должна была догадаться, что они значат, точно так же как я должна была догадаться, зачем он прислал мне списки тех, против кого Джудит Даффи давала в суде показания. Он прислал мне две фотографии рук Хелен Ярдли. Неужели он сделал эти снимки перед тем, как ее застрелить?

Меня давно, с первой же минуты знакомства с ним, терзали нехорошие подозрения – такие, что я заперла его в своей квартире. Внутренний голос буквально исходил криком, взывая ко мне: «Он опасен!» Рей тоже какое-то время его боялась. Интересно, а сейчас боится?

– Я привел Рей в комнату, которая когда-то была нашей супружеской спальней, – говорит он. – Когда-то, много лет назад, она вылезла здесь из окна и уселась на карниз, куря сигарету. Я тогда открыл окно, схватил ее и подтащил к нему. Я вытолкнул ее головой наружу и держал так, наполовину внутри комнаты, наполовину в воздухе. Она знала, что при желании я легко могу столкнуть ее вниз. И тогда от нее осталось бы мокрое место.

– Вы говорили, что не пытались ее убить, – возражаю я как можно спокойнее.

– Так и есть. Как сказала Рей, попытайся я, и у меня получилось бы. Но мне нужно было другое: чтобы она поверила, что я способен ее убить, если она не скажет мне правду. Вот тогда я точно ее убил бы.

– И тогда вы спросили у нее, убивала ли она Марселлу и Натаниэля?

– «Тест Хайнса на виновность»: пусть жизнь женщины, которая либо виновна, либо невиновна в смерти детей, окажется под угрозой. Убеди ее, что если она не скажет правды, ее ждет смерть, однако пообещай пощадить, если она ее скажет. Какова бы ни была правда, она останется жить – так ей и скажи. Затем спроси у нее, совершала ли она убийство. Что бы она ни ответила, поставь ее ответ под сомнение. Продолжай требовать от нее правду, как если бы не поверил сказанному. Если она изменила ответ, повтори попытку. Продолжай в том же духе – требуй от нее правду. В конце концов она от страха будет не в состоянии вспомнить, каков правильный ответ. И тогда ты узнаешь от нее правду. В какой-то момент она прекратит менять показания и будет твердить одно и то же. Это и будет верная версия событий. Если же она продолжит юлить, лишая тебя возможности установить правду, убей ее, как ты и обещал.

Только не прерывай его. Не спорь с ним.

– Рей прошла тест на пятерку, – улыбается Ангус, как будто это нечто совершенно нормальное. Та в упор смотрит в камеру. – Она не юлила, не меняла версий. Она была уверена, что я ее убью, и все же ни разу не признала себя виновной. Чем доказала, что я ошибался в отношении ее.

– Как я могла сказать, что убила своих детей, если я их не убивала? – спокойно говорит Рей. – Я бы никогда так не поступила. Даже если Ангус был готов убить меня, если я не признаюсь.

– Ты сказала полиции, как он поступил с тобой?

– Нет. Это трудно понять, но… Я знала, что не Ангус открыл окно. Это был не он. Это было его горе, его боль, а не тот, настоящий Ангус, которого я знала когда-то. Кроме того, я… Наверное, вам этого не понять, но я уважала его за то, что он усомнился в моей невиновности. Его долг как отца требовал установить истину, даже если его дорогих детей, Марселлу и Натаниэля, уже было не вернуть. Тем более что их было не вернуть. Если столько разумных людей считали, что я убила их, разве мог он не считаться с их мнением, думать иначе? Это было бы сродни предательству. И…

– Что?

– Я понимала его отношение ко мне. Потому что сама чувствовала то же самое по отношению к другим женщинам. Хелен Ярдли, Саре Джаггард…

– Я спрашивала тебя, считаешь ли ты Хелен Ярдли виновной, и ты ответила «нет, не считаю».

– Я никогда не считала ее виновной. – Рей подается вперед. – Но я считала, что она могла быть виновной. То же касается и Сары Джаггард. Это не одно и то же. Я согласна с Ангусом: чем больше выносится якобы неправосудных приговоров, тем больше виновных среди их жертв, которые используют невинных женщин вроде меня как своего рода камуфляж.

Теорема вероятностей Хайнса. Я думаю про Джоанну Бью и Лорну Кист.

– Я не хотела иметь ничего общего с Хелен или Сарой, как в этом фильме, так и в жизни, потому что я не знала, что они – убийцы, – говорит Рей.

Зато ты знала, что Ангус – убийца, и все равно снова собралась за него замуж.

– Вы хотели убедиться, не так ли? – спрашиваю я его. – Ваш тест на виновность сработал в случае с Рей, и вы решили испробовать его на Хелен?

– Рей здесь ни при чем, – отвечает Ангус. – Я обсудил с ней мою теорему вероятностей, но не сказал ей, что намерен сделать.

– Вы хотели, чтобы кто-то заплатил за вашу боль и страдания, однако Рей была невиновна и потому не могла этого сделать. И даже если к тому моменту вы убедили себя, что ваши дети умерли от вакцины, кого вы могли за это наказать? Венди Уайтхед? Но ведь она была на стороне Рей, то есть против вакцины. Вам было не на кого взвалить вину за это. Куда проще с помощью теста разоблачить детоубийцу – Хелен Ярдли или Сару Джаггард. В отличие от Рей, они могли быть виноваты. Вот пусть они и заплатят.

– Я перепоручил Сару другому человеку, – произносит Ангус. – Но он все запорол. Среди бела дня набросился на нее в людном месте. Понятно, что ему помешали. Поэтому Хелен я взял на себя. Впрочем, наверное, я взял бы ее на себя в любом случае. Сара Джаггард убила – или же не убила – чужого ребенка. Мне она была менее интересна.

– И вы убили Хелен Ярдли, – говорю я, чувствуя, что меня сейчас вырвет. – Вы выстрелили ей в голову.

– Да, я ее убил.

Он это сказал. Он признался перед камерой.

– И вы убили Джудит Даффи.

– Да. Похоже, полиция ошибочно записала меня в сторонники Даффи. Я решил показать им, что они заблуждаются. Даффи требовалось преподать урок, урок правды и честности. Непредвзятости. Ибо как можно судить, не будучи непредвзятым? На совести Даффи были ужасные ошибки – так пусть же она в них признается.

Стоящая рядом с ним Рей плачет.

– Почему ты не пошла в полицию? – спрашиваю я ее. – Ты ведь наверняка догадалась, когда узнала про Хелен…

– У меня не было доказательств.

– Но ты ведь знала, что он сделал с тобой.

– Мне пришлось бы давать показания против него, – она стирает слезы. – Он бы обвинил меня во лжи. Я не хотела причинять ему новые страдания. Довольно тех, что он уже перенес. Мне хотелось другого: чтобы он рассказал все сам. Я понимала: дальше так нельзя, но… Мне хотелось, чтобы все завершилось правильно, и я думала, что смогу убедить его.

– Брак и очередной ребенок в обмен на признание, и чтобы больше никаких убийств? – спрашиваю я. Ребенок Лори Натрасса.

Мои слова задевают ее. Она морщится.

– Рей права, – говорит Ангус, беря ее за руку. Она прижимается к нему. Она все еще его любит. – Так и впрямь лучше. Я должен был морально созреть, чтобы поведать свою историю.

Так вот чем он был занят наверху, пока я разговаривала с Рей… Морально созревал?

– Джудит Даффи умерла, пока ты ждала, когда он наконец созреет, – говорю я ей.

– Я знаю, Флисс. Думаешь, мне не больно об этом думать?

– Думаю, Джудит не возражала бы, – заявляет Ангус.

Я отказываюсь верить собственным ушам.

– Не возражала бы быть убитой?

– Именно. Дети отвернулись от нее, она утратила доверие к себе как профессионал. Теперь она была никто, ее ждало полное забвение. Ради чего ей было жить? Раньше смыслом ее жизни была защита детей, воздаяние детоубийцам. Думаю, она одобрила бы «тест Хайнса на виновность».

– Флисс, послушай, – говорит Рей; в ее голосе слышится отчаяние. – Я знаю, что ты думаешь. Но теперь все будет хорошо. Больше ничего не будет. Тест Ангуса… он закончен. Он это знает и понимает. Знаю, ты считаешь, что я должна бросить его, должна его ненавидеть, но я не могу, потому что это – не он.

– Вы согласны с этим? – спрашиваю его я.

– Да, – быстро отвечает Хайнс. – Раньше я был не такой. Раньше я был Ангусом Хайнсом. Теперь… я что-то другое. Я не знаю, что именно.

У меня по спине пробегают мурашки. Как же это страшно – превратиться в нечто, в чем ты не узнаёшь самого себя, в нечто ужасное и не подвластное тебе. И при этом быть не в состоянии понять, что же это такое, и ощутить всю глубину ужаса.

– Ангус сядет в тюрьму, но он будет не одинок в этом мире, – говорит Рей. – Он, как и положено, понесет наказание за то, что сделал. Но у него будет надежда, ему будет ради чего жить – ради нашего ребенка, ради меня. Пусть мы с ним не будем вместе, я стану навещать его, писать ему, привозить ребенка…

– А что значат шестнадцать цифр? – спрашиваю я.

– То, что Хелен Ярдли солгала, – говорит Ангус. – Но если она солгала, то и Сара Джаггард тоже могла солгать. Любая из них. Как только Лори Натрасс это понял, я надеялся, что он будет более избирателен в том, чьи права защищать. Такие же надежды я питал и в отношении вас, когда узнал, что работу над фильмом передали вам. Что касается полиции, там меня вряд ли обвинят в нечестности. Убивая, я всякий раз оставлял карточку. Им оставалось лишь поднапрячь мозги. Тогда бы они поняли: человек, который пытается привлечь внимание к этим шестнадцати цифрам, – это я. Я снабдил их информацией, облегчающий поиск, – улыбается Ангус.

Он безумен. Но ведь это не он. Это его боль и страдания, а не настоящий Ангус, которого любит Рей и которому хочет помочь.

– А что за связь между вами и эти цифрами? – спрашиваю я.

– Если ты умная, то поймешь сама, – отвечает он.

– Это не главное, – шепчет Рей. – Главное, Флисс, что все кончено, и ты наконец сделаешь программу, в которой расскажешь правду о том, что было. Ты ведь сделаешь это для нас, не так ли? Для нас, нашего ребенка и для… истории?

– Да, сделаю.

Но у меня еще остается вопрос к Ангусу Хайнсу. Я тянула с ним, как могла, потому что не горю желанием услышать ответ.

– Когда вы опробовали свой «тест на виновность» на Хелен, что она сказала?

Хайнс улыбается мне.

– Бесполезно, – говорит Рей. – Он тебе не скажет.

– Она созналась в убийстве детей? Или же все то время, пока вы мучили ее, настаивала на своей невиновности, как и Рей?

– Ты уверена, что хочешь это знать?

– А ты знаешь? – спрашиваю я у Рей.

Она качает головой.

– Расскажите мне про понедельник, пятое октября, – говорю я Ангусу, как будто это новый вопрос, а не тот, что я уже задавала дважды. – Расскажите, как вы опробовали свой тест на Хелен. Не притворяйтесь, будто вам не хочется говорить об этом. Вы ведь хотите, чтобы я поняла, какой вы умный.

– Ну хорошо, – соглашается он. – Так и быть, расскажу.

Так просто?

Раздается звонок в дверь.

– Давайте не будем гадать, кто это, – говорит Ангус. – Кто-то уже звонил в дверь раньше, и вы велели ему привести полицию.

– Вообще-то, нет.

Я слышу шаги, затем открывается входная дверь. Нет, только не сейчас.

– В доме есть кто-то, кроме нас? – настороженно спрашивает Рей.

– Всё в порядке, – успокаиваю я ее. – Мы продолжаем съемку.

Дверь приоткрывается, и в дверном проеме возникает крупный потный мужчина с всклокоченными белокурыми волосами. Следом за ним – идиот Хьюго Натрасс, которому было ясно сказано: сидеть в музыкальной комнате, и чтобы ни единого звука. Что никак не предполагало открывание дверей посторонним.

– Подождите в другой комнате, – бросаю я им.

– Я детектив Колин Селл…

– Мне все равно, кто вы такой. Выйдите за дверь, закройте ее за собой и ждите! – огрызаюсь я, пока из меня не вышел запал. – Мы здесь заняты делом!

Не иначе как Селлерс увидел в моих глазах нечто такое, что убедило его, потому что, не говоря ни слова, он вышел.

– Спасибо, – говорит Рей, как только за ним закрылась дверь.

Я подвигаю камеру ближе к Ангусу, чтобы взять его лицо крупным планом.

– Как только будете готовы, начинайте – говорю я ему.

* * *

«Таймс», вторник, 29 июня 2010 года

ЖЕНЩИНА, ОБВИНЕННАЯ В ДЕТОУБИЙСТВЕ, ОПРАВДАНА

Шестидесятитрехлетняя Дорна Ллуэллин, жительница Порт-Талбота, вчера вышла из зала суда на свободу, после того как присяжные оправдали ее во время повторного рассмотрения дела об убийстве в 2000 году девятимесячного Бенджамина Эванса. Вердикт «невиновна» был вынесен единодушно, так же как и первоначальный, «виновна», при первом рассмотрении дела. В апреле 2001 года, в этом же самом зале прокурор убедил всех двенадцать присяжных, что миссис Ллуэллин затрясла ребенка до смерти, когда присматривала за ним в качестве няни. Она провела в тюрьме девять лет.

Миссис Ллуэллин – одна из многих женщин, осужденных в результате экспертного заключения Джудит Даффи, убитой в октябре прошлого года. На момент смерти доктор Даффи была фигуранткой расследования случаев нарушения ею профессиональной этики. Согласно ее утверждениям, Бенджамина трясли, о чем свидетельствовало внутричерепное кровотечение. Тем не менее Даффи умолчала о том, что у мальчика имелись следы более ранних кровоизлияний. На повторном рассмотрении дела перед присяжными выступили пять независимых медицинских экспертов, каждый из которых заявил, что для обвинений в адрес миссис Ллуэллин нет оснований, так как она сидела с мальчиком только один раз, в то время как имеются однозначные свидетельства того, что кровоизлияния в мозг у ребенка имели место ранее.

Услышав вердикт «невиновна», миссис Ллуэллин, ее родные и друзья расплакались на ступеньках суда.

Председатель СНРО, Лори Натрасс, заявил от имени миссис Ллуэллин: «Присяжные продемонстрировали полное презрение к безумному и ничем не подкрепленному обвинению в убийстве. Проведя в комнате для совещаний сорок минут, они вышли в зал суда, чтобы огласить единодушный вердикт «невиновна». Мы должны отпраздновать эту победу правосудия над его врагами». Мистер Натрасс далее добавил: «В настоящий момент главный из этих врагов – Том Астроу, чей идиотизм граничит с преступлением».

Профессор Астроу, председатель Комиссии по пересмотру уголовных дел, предложил, что в отдельных случаях, когда имело место насилие над ребенком, пока судья вместе с двумя экспертами рассматривает сложные медицинские свидетельства, присяжные и репортеры должны покинуть зал. Вот что профессор Астроу сказал по этому поводу в понедельник репортеру «Таймс»: «Человек, далекий от медицины, просто не в состоянии понять и оценить всю сложность и все тонкости разногласий в оценках обоих медицинских экспертов».

Мистер Натрасс с ним не согласен. «Предложение Астроу по определению – чистой воды безумие, причем самого худшего рода. Это очередной побочный продукт скороспелых и ложных обвинений, которыми «прославилась» Джудит Даффи и ее когорта педиатров, видевших в любой женщине детоубийцу. Исключить из рассмотрения дела присяжных лишь на том основании, что они якобы слишком глупы и не в состоянии понять медицинских данных, – это не только аморально, но и неправильно. Доктор Рассел Мередью, кавалер ордена Британской империи, автор ряда блестящих работ, когда-либо написанных о СВДС, назвал показания Джудит Даффи, которые она дала во время первого суда над Дорной Ллуэллин, «вздором». Даже далекий от медицины человек способен это понять. Вместо того чтобы удалять из зала присяжных по причине их якобы неспособности понять медиков, почему бы не исключить из рассмотрения дела предвзятых, нечестных, высокомерных экспертов? Что же это за правовая система, в которой присяжные должны вынести вердикт, не получив возможности ознакомиться с медицинскими данными, поскольку те якобы слишком сложны для их понимания? Что касается изгнания из зала суда репортеров, то лично у меня не укладывается в голове, как такой человек, как Астроу, способен в двадцать первом веке предложить нечто столь дремучее. СНРО приложит все усилия к тому, чтобы предложения Астроу были отметены как чреватые катастрофическими последствиями». Редакция не смогла получить комментарии профессора Астроу по этому поводу.

Комната с белыми стенами: трагедия одной семьи

Автор – Фелисити Бенсон

Посвящается памяти моего отца, Мервина Бенсона

Слова благодарности

Прежде всего хочу поблагодарить Рей и Ангуса Хайнса за то, что они разрешили мне рассказать их историю. Огромное спасибо всем сотрудникам уголовной полиции Калвер-Вэлли, особенно сержанту Сэму Комботекре, за его потрясающую щедрость и терпение.

Я также искренне признательна Джулиану Лэнсу, Венди Уайтхед, Джеки Флетчер, а также Полу Ярдли, Гленну и Саре Джаггард, Нэду Венто, Джиллиан Говард, доктору Расселу Мередью, Филу Деннисону, Джеку Пелхэму, Рахили Юнис, Гейнор Манди, Лие Гулд, Стелле Уайт, Берилл Мьюри, Фионе Шарп, Антонии Даффи и Ханне Браунли.

Спасибо Лори за то, что дал мне этот шанс. Спасибо Тэмсин и ее творческой команде.

И наконец, спасибо тебе, Хьюго, за твою неизменную поддержку и твою непоколебимую уверенность в том, что в один прекрасный день я полюблю тебя больше, чем твой дом. Так оно и есть, хотя и не намного.

Вступление

В понедельник, 5 октября 2009 года, Ангус Хайнс встал в шесть часов утра и на взятой напрокат машине выехал из своего дома в Ноттинг-Хилл в направлении Спиллинга, в Калвер-Вэлли. Его целью был дом номер 9 по Бенгео-стрит, в котором жила Хелен Ярдли. Сидя в машине, он слушал утреннюю программу «Радио-4». Муж Хелен, Пол, уже ушел на работу, так что когда Ангус в 8.20 утра подъехал к ее дому, она была одна. Стоял ясный солнечный осенний день. На небе – ни единого облачка.

Ангус позвонил в дверь. Хелен впустила его, хотя друзьями их назвать было нельзя, а в последний раз между ними даже вспыхнула ссора. Ангус провел в доме Хелен целый день. В какой-то момент, пока они были там одни, Ангус достал пистолет, который он раздобыл у одного знакомого, – 9-миллиметровую «Беретту M9».

В пять часов пополудни из этого пистолета он застрелил Хелен. Причина? По его словам, она не прошла разработанный им для нее тест – вернее, не только для нее, но для всех женщин, обвиненных в убийстве детей, которые, однако, упорно отрицали свою вину, – таких как Сара Джаггард, Дорна Ллуэллин и, конечно же, его собственная жена, Рей. Именно его личная причастность к подобному случаю вынудила его изобрести тест, который он совершенно серьезно именует «тест Хайнса на виновность», хотя дважды спрашивал у меня, не лучше ли будет, если он изменит название теста на «тест правды Хайнса». Вот как он объяснил мне его правила:

«Пусть жизнь женщины, которая либо виновна, либо невиновна в смерти детей, окажется под угрозой. Убеди ее, что, если она не скажет правды, ее ждет смерть, однако пообещай пощадить, если она ее скажет. Какова бы ни была правда, она останется жить – так ей и скажи. Затем спроси у нее: совершала ли она убийство? Что бы она ни ответила, поставь ее ответ под сомнение. Продолжай требовать от нее правду, как если бы ты не поверил сказанному. Если она изменит ответ, повтори попытку. Продолжай в том же духе – требуй от нее правду. В конце концов от страха она будет не в состоянии вспомнить, каков правильный ответ. И тогда ты узнаешь от нее правду. В какой-то момент она прекратит менять показания и будет твердить одно и то же. Это и будет верная версия событий. Если же она продолжит юлить и менять показания, отчего невозможно понять, что есть правда, – убей ее, как и обещал».

Когда я первые два раза спросила Ангуса, что случилось, когда он подверг Хелен Ярдли тесту на виновность, Хайнс отказался отвечать мне. «Тебе очень хочется знать?» – язвительно бросил он мне. Похоже, Ангус упивался тем, что ему известно нечто такое, чего не знаю я. Затем внезапно, без видимых причин, он передумал и заявил, что готов рассказать мне, что произошло в доме Хелен Ярдли 5 октября 2009 года. Рассказ занял почти три часа от начала и до конца. Я коротко перескажу то, что поведал мне Ангус, и, щадя читателя, опущу самые жуткие моменты его истории. К сожалению, сама я была вынуждена их выслушать.

По словам Ангуса, Хелен совсем недолго – менее получаса – меняла свою историю с невиновности на вину и обратно, прежде чем призналась, что задушила обоих своих сыновей. Поэтому он ее застрелил как детоубийцу, заявил Ангус. Однако, по его словам, прежде чем нажать на спусковой крючок, он несколько часов выслушивал ее долгое и подробное признание – что она сделала, почему и как потом себя чувствовала.

Эта книга – история семьи Хайнс: история Рей, Ангуса, Марселлы и Натаниэля, а также полицейского расследования убийств Хелен Ярдли и Джудит Даффи. Однако история начинается отнюдь не с убийства Ангусом Хелен Ярдли.

Что касается ее начала, думаю, это будет 1998 год, когда у Ангуса и Рей Хайнс родился их первый ребенок, дочь Марселла. Я же начала повествование с более позднего инцидента – убийства Ангусом в октябре 2009 года Хелен Ярдли, но не потому, что это жуткое, кровавое, шокирующее преступление – а это, безусловно, так, – а потому, что хотела отделить его от остальной книги. Ибо я склонна считать рассказ Ангуса – а значит, и мой тоже – ложью. Это – еще одна причина, по которой я лишь вкратце пересказала то, что Ангус поведал мне о том, что случилось между ним и Хелен в тот день. Я считаю себя не вправе уделить больше места истории, в правдивость которой не верю.

К концу книги у вас наверняка сложится ваше собственное мнение об Ангусе, и вы решите для себя, способен ли такой человек, как он, нарушить условия своего собственного теста на виновность/правду, согласно которым смертью каралась только ложь, и застрелить Хелен Ярдли после того, как та признала свою вину. Возможно, вы решите, что он не мог оставить ее в живых потому, что она видела его и наверняка бы обратилась в полицию. Лично я склоняюсь к тому, что Ангус с самого начала не боялся разоблачения – как вы увидите дальше, он направо и налево раздавал намеки на собственную вину.

По причинам, которые будут названы ниже, уважение Ангуса к служителям закона распространяется лишь на горстку детективов, и в первую очередь на Саймона Уотерхауса и сержанта Шарлотту Зейлер. В целом же он крайне неуважительно отзывается о полиции и системе правосудия. Моя теория – подчеркиваю, это всего лишь теория – состоит в том, что, по его мнению, только он заслужил право знать правду о том, что произошло между ним и Хелен Ярдли 5 октября 2009 года. Мне кажется, он считает, что как изобретатель теста на виновность только он единственный имеет право знать его результат.

Не потому ли он застрелил Хелен Ярдли, чтобы она никому не рассказала свою версию о том, что произошло в тот день? Чтобы остаться единственным владельцем этой информации?

Учитывая то, как он упивается этим знанием и той властью, которой оно наделяет его на фоне неведения остальных, не значит ли это, что рассказанная им история – полная противоположность тому, что случилось на самом деле? Что, если он нарочно, удовольствия ради, ввел меня в заблуждение, и если это так, не означает ли это, что его тест доказал невиновность Хелен?

Впрочем, это тоже представляется мне маловероятным. Ибо факт остается фактом: он ее застрелил. А ведь, согласно его собственным правилам, жертва оставалась жить при условии, что скажет правду.

Возможно, Хелен ни разу не поколебалась, упорно продолжая настаивать на своей невиновности, но, несмотря на это, Ангус ей не поверил. В этом случае его тест доказал свою полную несостоятельность. Было ли это веским поводом для того, чтобы убить ее? Я не исключаю такой возможности. Если же учесть характер их отношений, о которых будет рассказано ниже, я не исключаю, что она вообще отказалась с ним разговаривать. Хватило ли ей решимости сопротивляться ему, даже видя в его руках пистолет? Ее молчание означало бы полное его поражение, и она наверняка это знала. Или же Хелен, по выражению самого Ангуса, «юлила и меняла показания»? Говорила ли она ему самое разное, в надежде сказать нечто такое, что его устроило бы, и он отложил бы пистолет и ушел? Убил ли он ее потому, что так и не смог установить истину?

Так и не узнав правды в тот день, когда его тест не сработал, не обнаружил ли Ангус в себе некую ущербность, неспособность следовать условиям, которые он поставил самому себе? Ведь до того, как стать убийцей, он был преданным отцом, потерявшим двоих детей, а потом и жену, которую несправедливо обвинили в их убийстве. Что, если Хелен все же созналась в убийстве своих детей, и Ангус, охваченный гневом и отвращением, нажал на спусковой крючок?

Если случилось именно так, он никогда об этом не скажет, учитывая его гордость за свое умение мыслить трезво и четко, никогда не терять головы и заранее планировать свои действия. Он никогда не признается, что позволил эмоциям взять над собой верх и тем самым нарушил условия своего любимого детища.

Я надеюсь, и Пол Ярдли, и Ханна Браунли тоже рассчитывают на то, что когда-нибудь Ангус расскажет нам правду о том, что же все-таки произошло в доме номер 9 по Бенгео-стрит 5 октября 2009 года. Это медленный процесс, но я делаю все для того, чтобы постепенно, по крупице, разрушить его образ хладнокровного и рационального правдоискателя. Я пыталась втолковать ему, что его тест бесполезен, что люди, когда их жизнь в опасности, подчас ведут себя непредсказуемо. Прикажи им признаться в чем-то таком, что когда-то причинило им сильную эмоциональную травму, и они наверняка выберут историю, в которую им самим хочется верить – возможно, даже полную ложь, – и будут цепляться за нее до самого конца хотя бы потому, что, если сказать горькую правду, они просто будут не в состоянии жить с ней дальше. Кое-кто, наоборот, скажет правду и не станет от нее отказываться; кто-то начнет колебаться и менять свой рассказ. Так что Ангусу не дано было знать, как поведет себя под дулом его пистолета виновная или невинная жертва. Для меня это неопровержимый факт; он же настаивает, что я ошибаюсь.

Когда же я указываю ему на главный недостаток его теста – то, что тот предполагает самосуд над другим человеком, более того, лишение его жизни, на что никто ни при каких обстоятельствах не имеет права, – Ангус тотчас замыкается в себе. И если эта книга что-то однозначно доказывает, так это необходимость сострадания, а также тот неопровержимый факт, что, если люди научатся прощать – как себя, так и других, – в мире станет меньше причин это делать. Если стремление понять и помочь даже в случае тяжких преступлений – я бы даже сказала, особенно в этом случае – заменит собой суровое осуждение, самих преступлений наверняка станет меньше. Существует распространенное заблуждение: мол, понять преступника и попытаться помочь ему означает, что он избежит заслуженного наказания. Это не так, и надеюсь, что рассказанная мною история это подтвердит. Лично я считаю, что независимо от того, имело место некое юридическое действо или нет, наказания еще никто не избежал, ибо наши поступки остаются с нами до конца наших дней.

Перед тем как передать окончательную версию этой книги моему редактору, я, захватив с собой рукопись, посетила Ангуса в тюрьме и заставила его прочесть вступление. Когда я спросила, имеются ли у него возражения, Ангус вернул ее мне со словами:

– Никаких. Можете публиковать.

От автора

Я крайне признательна следующим людям, которые оказали мне важную помощь при работе над этой книгой: Марку Флетчеру, Саре Шейпер, Джеки Флетчер, Марку и Кэлу Паннонам, Гаю Мартленду, Дэну, Фиби и Гаю Джонсам, Дженни, Адели и Норману Джерасам, Кену и Сью Хиндам, Энн Грей, Ханне Песко, Иэну Дейли, Поле Кадди, Клове Маккаллум, Питеру Бину, Дэвиду Аллену, Дэну Окстоби (который, сам того не ведая, подсказал мне некий сюжетный поворот) и Джудит Гриббл.

Несколько врачей-экспертов помогли мне вникнуть во многие противоречивые вопросы, связанные с детской смертностью: главным образом доктор Майк Грин и еще два других человека, которые просили не называть их имен. Все трое, а также несколько других людей, были крайне щедры, даря мне свое время и делясь знаниями, за что я им безмерно благодарна.

Спасибо Фионе Сэмпсон, автору блистательного стихотворения «Якорь спасения», которое воспроизводится в моем романе, а строка из него дала ему название, а также издательству «Карканет пресс» за разрешение использовать это стихотворение. Я также выражаю благодарность наследникам Хилари Беллок и литагентству PFD (Peters, Fraser & Dunlop) за разрешение использовать в этой книге строки из стихотворения «Микроб».

Выражаю благодарность Вэл Макдермид, которая придумала «обратный синдром «Л’Ореаль». Огромное спасибо моему вдохновителю, литературному агенту Питеру Штраусу, чудесной Дженни Хьюсон и моим превосходным издателям из «Ходдер энд Стоутон», особенно Каролине Мейс, Карен Грири и Франческе Бест.

Я не смогла бы написать этот роман, если б не прочитала три книги: «Неожиданная смерть в детском возрасте» под редакцией Питера Сайдботтома и Питера Флеминга, «Взлелеянный» Анджелы Каннингс и Меган Ллойд Дэвис и «Украденная невинность: история Салли Кларк» Джона Бата. Жизненный опыт таких женщин, как Салли Кларк, Анджела Каннингс и Трупти Патель, стал частью тех фактов, что вдохновили меня на создание этого романа, хотя все персонажи и события – плод моего авторского вымысла.

Примечания

1

«Танцы со звездами» – британское телешоу, стартовавшее в 2004 г.

2

Боб Гелдоф (р. 1951) – ирландский музыкант из группы «Бумтаун рэтс», активно занимавшийся благотворительной деятельностью, в том числе в пользу африканских стран.

3

Профайлинг (зд.) – криминалистическая дисциплина; совокупность психологических методов и методик оценки и прогнозирования поведения человека на основе анализа наиболее информативных частных признаков, характеристик внешности, невербального и вербального поведения. Позволяет специалисту-профайлеру составлять поисковый психологический портрет (профиль) неизвестного лица по следам на месте преступления.

4

Должность начальника полиции города или графства.

5

«Амазон» – крупнейший американский интернет-магазин, торгующий в т. ч. книгами; имеет филиал в Великобритании.

6

Игра слов. Ghoul (англ.) – вампир, вурдалак.

7

Фелисити (англ. Felicity) – счастье.

8

Цитата из стихотворения английского писателя Дж. Беллока (1870–1953).

9

Lockbusters (англ.) – взломщики замков.

10

Степфорд – отсылка к сатирическому роману американского писателя Айры Левина (1929–2007) «Степфордские жены» (1972) – синоним услужливого, нерассуждающего конформизма.

11

КПК – корь, паротит, краснуха.

12

Уотергейтский скандал – политический скандал в США 1972–1974 гг., закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона. Был связан с тем, что во время предвыборной кампании кандидата от Демократической партии представители республиканского лагеря тайно проникли в его штаб-квартиру в отеле «Уотергейт» (г. Вашингтон) с целью добыть внутреннюю информацию демократов.

13

МИ-6 (англ. MI6) – Секретная разведывательная служба Великобритании.

14

Джейн Кериса Лоррейн Гуди (1981–2009) – британская бизнесвумен, парфюмер, писательница и телевизионная персона.

15

В англоязычной традиции все эти звания и степени пишутся как BSc, MSc, PhD.

16

Пер. Т. Бушуевой.

Content

Софи Ханна
Комната с белыми стенами

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть III

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Комната с белыми стенами: трагедия одной семьи

От автора

Примечания