Виктория Лейто

Солёная кожа

Посвящается

Мартину

Пролог

Эта нашумевшая и трагичная история, заставившая своим запутанным и ужасающим сюжетом стыть горячую кровь в венах, произошла одиннадцать с половиной лет назад, где-то на северном побережье Англии, в одном маленьком провинциальном городке. Название его мы оставим в секрете, дабы не волновать еще больше и без того потрясенные и лишь недавно успокоившиеся сердца мирных граждан, населяющих его.

Напротив главного здания суда, прямо в центре города, располагалась огромная гостиница «Интернационал», по неоспоримому праву занимающая первое место в городе по величине и статности. Поражавшие помпезностью широкие балконы с позолоченными под старину перилами на двадцатом этаже с одной стороны выходили на открывавшееся взору далекое и серое море, оставляя глубоко внизу спокойную и размеренную жизнь английского городка; а с другой — ловили великолепие маленьких старинных европейских домов, испещренных между собой узкими улочками с покровительственно свешивающими голову фонарями с тускловато приглушенным светом.

Одиннадцать с половиной лет назад здесь, вдалеке от суеты мира, произошла страшная и шокирующая трагедия, унесшая за собой жизни людей, попавших, как тогда говорили, в цепкие объятия дьявола.

— Опять принесли венок, ну сколько можно?! — ругался портье гостиницы, взявшийся унести шикарно составленный похоронный символ с парадной двери.

— Да, Жак, прошло уже почти двенадцать лет, а народ так и не успокоился. Знаешь, говорят, что каждый год в «Годовщину Трех Смертей» сюда наведывается ее призрак, одетый во все белое; руки ее дрожат, а лицо будто бы полотно, и каждый раз она кричит: «Еееевааа!» Твоя смена, кажется, как раз выпадает на эту дату, не правда ли?.. Я бы на твоем месте отпросился, ну или… «заболел». Мне лично совсем не хочется встречаться с этой дамочкой еще раз, тем более с мертвой. Как вспомню эту историю, так мурашки по коже. От нее за километр несет холодом. Буу, как страшно! — подтрунивал над портье штатный водитель той же гостиницы, состроив жуткую гримасу зомби, пытающегося кого-то убить.

— Да ну тебя, Пьер! Между прочим, с тех пор как это все произошло, народ опасается заселяться в нашу гостиницу, все обходят ее стороной, — слегка огорченно промолвил портье, направляясь с зажатым венком в руках в сторону просторного роскошного холла. В дверях Жак столкнулся с мистером Шварцем и заметно нервничая, прокричал:

— Ай, ну что за день сегодня? Марииис! Я же сказал подать машину мистера Шварца ко входу!

Торопясь и извиняясь, портье проскользнул, как ужаленный, внутрь, скрываясь за стеклянными крутящимися дверьми, построенными на манер всех элитных и дорогих гостиниц.

Мистер Шварц пару дней назад приехал из Нормандии, по делу. Его акцент сразу выдавал в нем француза, а изящные манеры с добродушной улыбкой слегка контрастировали на фоне чопорного английского характера местных жителей, в свою очередь который как-то даже слаженно сочетался с провинциальной простотой.

— Пьеегр, отвьезите минья куда-ньибудь вкусна пакууушать. Вы же фгранцуз, вы должны непгрьименно знать, где здесь падаютъ самый вкусный кассуле! — оживленно жестикулируя и поднося соединенные пальцы к губам, будто бы одаривал небо вкусным поцелуем, спросил водителя мистер Шварц на ломаном английском. И начал усаживаться в подъехавший далеко не новой модели, но хорошо ухоженный и блестяще выглядевший черный BMW.

— Конечно, месье Шварц, с удовольствием, — пристегивая ремень и смотря в зеркало заднего вида, ответил ему Пьер на чистом французском языке, слегка испорченном небольшим акцентом долгих лет пребывания в холодной Англии.

— Скажите еще вот что, Пьеегр, а почьему на входе я встгьетил такого азабоченного поггртье с венком в руках? Кто-то умьеггр? — продолжил Шварц, не обращая внимания на то, что мог свободно изъясняться на родном языке. Но знаете этих нормандцев, они всегда готовы отличиться и блеснуть своими знаниями и умениями, дабы показать оппоненту, что развиты интеллектуально ровно настолько же, насколько и физически, а, как известно, они почти все крепкие ребята. Мы не станем переубеждать нормандского господина в своем неоспоримом превосходстве перед безукоризненным английским произношением Пьера и оставим в отношении этого всякие шутки, предоставляя все на честный суд читателя.

— О, нет, месье Шварц, не беспокойтесь, никто не умер. По крайней мере, не сегодня. Это отголоски одной истории, случившейся много лет тому назад, а вернее, ровно одиннадцать с половиной, потрясшей чередой необычных событий весь город, — продолжал спокойным и ровным голосом Пьер.

— О, я любьитель ньиобычных истоггрий, мы же в Нормандии все любьим всье необычное! Расскажите мне ее, Пьеггр!

— Ну не знаю, месье, история довольно шокирующая, в некоторых местах даже отвратительная — начал подтрунивать над ничего не подозревающим Шварцем Пьер, раскаляя его интерес и знаменитое нормандское любопытство, отыгрываясь над слушателем за неуместное хвастовство его безобразным английским. Хотя на языке водителя уже вертелись первые события этой истории, которой ему ой как не терпелось поделиться с иностранцем.

— О, я Вас умоляю, месье Пьегр, сжальтесь, я хочу ее услышать! Эта истогрия мне ужье нгравится, грасскажите мне ее, пожалуйста!

— Ну хорошо, тогда слушайте, — сдался обрадовавшийся Пьер.

Глава 1

Шел далекий 1997 год. Я тогда работал личным водителем у одной разбогатевшей чудесным образом, но, безусловно, своими стараниями женщины. Поговаривали, что она заключила сделку с самим дьяволом, чтобы вот так вот неожиданно подняться. Но, знаете, я хоть и француз, но не суеверен, по мне так главное, чтобы хорошо платили и вовремя, а слухи и сплетни всегда сопровождают своим черным кортежем карету победителя. Звали эту женщину Маргарет. Восемь лет назад (на тот момент, в 1989-м году) она занялась продажей ковров, оформив небольшую ссуду в банке, и открыла свою маленькую лавку на углу Майроуд-стрит и Бристоль-авеню. В лавке была только она и две ткачихи, прявшие и создававшие ковры по незамысловатым стандартным эскизам. Ковры шли неплохо, но без особого энтузиазма со стороны проходивших мимо потенциальных покупателей, практически не обращавших внимания на ничем не выделявшиеся изделия. До той поры, пока однажды в голову Маргарет не пришла одна замечательная идея. И так как воображению ее было можно только позавидовать, она попробовала прикоснуться к искусству вышивания узоров сама, а вернее, взять этот отдел под свой личный контроль.

Она разработала какую-то особенную концепцию вышивания, создавая немыслимые и поражающие красотой и смелостью эскизы; включала бисер в плетение, тонкие позолоченные проволочки — в обрамление, крупные железные кольца для необычных ощущений при ходьбе, прикрепляла к полотнам надутые прозрачные мешочки с подкрашенной голубой водой и такие же мешочки с песком и камнями, составляя пляжный ландшафт, — словом, она не боялась ничего нового и призывала всех следовать за ней.

Поначалу такие радикальные идеи казались местным жителям слишком вычурными и провокационными, но вскоре, после того как главный судья города купил один из главных и самых необычных ее произведений, в лавку к Маргарет повалили толпами все: от прокуроров до обычных рабочих. Стимуляцией к покупке ковров от Маргарет для граждан среднего и ниже достатка была возможность предоставления им рассрочки, под шесть процентов годовых. Представляете ковры в кредит? Это же не вяжется вместе! Но таковы были идеи Маргарет, которые вскоре после хороших отзывов самого главного судьи города принесли ей баснословные деньги и сделали ее состояние.

Я же тогда только приехал в холодную Англию, оставив свою хрупкую и изящную родину без одного из своих верноподданных. Без документов и почти без гроша в кармане кое-как я устроился водителем-экспедитором в цех, по совместительству поставлявший Маргарет и ее лавке различные аксессуары из бисера и украшения из стали.

Будучи молодым и горячим, в истинном смысле французом, я не мог не оценить той толкающей на преступление красоты молодой женщины. Когда впервые я увидел Маргарет, она показалась мне холодной как сталь, но, как только она повернулась и, посмотрев на меня, одарила своей белозубой, как снег, и открытой, как врата церкви для любого бездомного в лютый день, улыбкой, мое французское сердце растаяло в своем нежном трепете. И если и можно было сравнить Маргарет со сталью, так это только в том смысле, что оружие ее — в виде бесподобной красоты — стреляло в самое сердце, а пуля, выходящая насквозь, блуждала до тех пор, пока, не отрикошетив от всех стен вокруг, безумством огня не испещряла тебя дотла. В тех, кому повезло больше, она стреляла в упор в лоб, и они больше никогда уже не могли сделать хоть каких-либо попыток ее завоевать; я же оказался в числе тех, кто неоднократно пытался избавиться от образа Маргарет как от навязчивой сумасбродной идеи по ночам. То есть в числе большинства.

Черные пряди густых волос, обрамлявших слегка смуглую кожу худого лица, водопадами падали на ее роскошные хрупкие плечи, закрывая стан своим черным как смоль одеянием, ложась волнами на вдохновенную грудь и спадавшим до узкой талии. Глаза были более медовые, чем сам мед, что до безумия тонко сочеталось со сладостным голосом, исходившим из прелестных розовых, как лепестки роз, слегка полноватых губ. Простите мне эти пошлые сравнения, месье Шварц, я лишь пытаюсь описать ее так точно, чтобы вы могли это себе представить.

Походила она на итальянку, вернее, больше на сицилийку, указывая на свое происхождение заостренным подбородком, выдающимся слегка вперед, который в сумме с остальными чертами лица в профиль напоминал полумесяц. У нас на родине принято считать, что люди, обладающие такими решительными подбородками, как правило, не остановятся ни перед чем: это подбородки победителей, и Маргарет, являясь одной из обладательниц такого вот изгиба, как никто лучше, подтверждала это суждение.

Мы познакомились за неделю до того, как главный судья города, мистер Тонни Сьют, наведался к ней в лавку, ведя за собой как за ниточку ее будущую славу, являясь, между нами говоря, более поклонником самой Маргарет, чем ее ковров. Неизвестно, что именно сыграло ей так на руку: острый ум и безумствовавшее воображение, приперченная сексуальностью красота или реклама ее работ одним из самых уважаемых людей города, а может, все вместе? Этого уже никто не узнает; но в любом случае, что-то из этого сработало, и уже через год после того как главный судья и по совместительству, но без своего ведома, ее рекламный агент топтал свой темный ковер с вышитыми бисером каплями крови на нем, походивший одновременно на сон сумасшедшего и сумбур творений кисти Дали, она сильно разбогатела и прославилась на весь город.

Что бы там ни говорили, а мы с Маргарет сдружились настолько, насколько это вообще возможно дружить с такой женщиной. Подруг у нее не было, о своей жизни она редко и неохотно рассказывала, как правило, переключаясь на проблемы собеседника. В ней было что-то пугающее и отталкивающее, но в то же время манящее и привлекательное, будто бы знаешь, что лава проснувшегося вулкана, раскаленным потоком идущая на тебя, вот-вот проглотит, сжигая в кровавом огне, но стоишь на месте как вкопанный, продолжая любоваться ее чарующими и останавливающими время вспышками. Взгляд ее временами был теплым, но порой излучал какую-то неоправданную опасность и жестокую холодность. С ней было как-то по-странному необычно, что и являлось безумно увлекательным. Настоящая женщина-загадка. Инфернальная[1]. Безумствовавшая. Никогда невозможно было предугадать, что произойдет в следующий момент.

Помню однажды, когда я в очередной раз привез товар в лавку, Маргарет тихонечко подкралась ко мне сзади и, приставив что-то холодное и твердое к спине, загробным, не своим голосом произнесла: «Бросай бисер, сволочь, а то завяжу тебя в ковер!» От страха и удивления я поднял руки вверх, бросая коробку с украшениями на пол и, обливаясь холодным потом, медленно обернулся, все еще держа руки в воздухе. Скукожившаяся от смеха Маргарет зажимала металлическую трубку в руке.

— Ой ну и лицо у тебя, Пьер! Никогда такого не видела! Ха-ха-ха! Неужели ты, правда, подумал, что кто-то мог позариться на бисер? — не останавливаясь, смеялась Маргарет. При виде ее, хохотавшей до слез, такой женственной в тот момент и прекрасной, было невозможно злиться, как ни пытайся. Старательно сохраняя серьезное, разгневанное выражение лица, я все усерднее пытался сдерживаться, но, поддавшись внутренним порывам, тоже от души рассмеялся, ведь шутка удалась на славу, ей действительно получилось меня напугать!

Говорят, что дружба начинается где-то между встретившимися взглядами и пробежавшими улыбками, а когда между двумя людьми рождается одна шутка на двоих, вместе с нею и рождается зачаток дружбы. Так и было. И хотя я не могу похвастать, что Маргарет рассказывала мне все, если я и знал хотя бы десятую часть о ее жизни, то, бесспорно, я знал о ней больше, чем все остальные, в десять раз. С ними она держась отстраненно и хладнокровно. Думаю, позволить себе некоторые вольности она могла лишь в отношении тех, над чьими сердцами чувствовала неоспоримую власть. И она у нее была, поверьте.

Через год после того как Тонни Сьют обеспечил успех Маргарет, она значительно расширила территорию своих продаж, открыла большой магазин и позвала меня работать с ней. Я стал ее личным водителем; она порой доверялась мне в некоторых вопросах. Так, например, этот автомобиль, в котором мы сейчас едем, месье Шварц, купила Маргарет. Она не любила водить машину сама и делала это крайне редко и неохотно, преимущественно тогда, когда у меня был выходной. У самой же девушки был красный «женский» «Вольво», которым она почти не пользовалась, но так как бизнес ее процветал, ей требовалась машина представительского класса. Как-то раз она спросила: если бы у меня была возможность, какую бы машину я себе приобрел? Я сказал, что БМВ 89-го года (последней модели на тот момент). На следующий день я получил ключи от машины своей мечты. Эта-то машина и провозила ее все шесть лет моей честной службы и досталась мне от нее по завещанию.

— То есть это машина той женщьины, хотьите сказать вы? — покрасневший в предвкушении страшной истории, спросил слегка округливший глаза мистер Шварц. Одной рукой он крепко вцепился в ручку дверцы, расслабляя другой узел галстука, пока Пьер вез нашего нормандского господина по лабиринтам из улочек английского городка.

— Да, месье, и она всегда сидела позади меня, ровно на том же самом месте, на котором сейчас сидите вы. Однажды она даже разоткровенничалась со мной прямо здесь, в этой машине, но об этом я расскажу позже.

Никто толком не знал, откуда приехала эта незнакомка за несколько лет до открытия своей лавки на углу Бристоль-авеню. Поговаривали, что ее дедушка был сицилиец и во Вторую мировую войну воевал с фашизмом за итальянское движение Сопротивления, где и познакомился на полях сражений, получив шальную пулю и попав в лазарет, с бабушкой Маргарет, приехавшей из Англии в качестве медсестры и волонтерской помощи. История достаточно банальна и характерна для того времени. Люди искали хотя бы каплю добра среди громящего все на своем пути черного всеобъемлющего зла. Обретши счастье и любовь в самый разгар боевых действий, среди тьмы и насилия, ненависти и человеческого холода, молодые, поженившись, переехали жить на родину самого вкусного чая и благороднейшей во всем мире королевской семьи. На все вопросы о себе Маргарет отвечала, что она англичанка, переехавшая на север Англии, решив жить самостоятельно, без родителей. Далее ее рассказ обрывался молчанием, и изгибы его покрывались полным тайн и догадок мраком, сотканным, как ее ковры, безграничным воображением местных жителей, сплетен и наговоров.

Как потом выяснилось после смерти Маргарет, приехала она действительно из юго-восточной части Англии, получив неожиданно в наследство старый дом, стоявший еще во время войны в 100 км к западу от нашего города, от своего достопочтенного дедушки-сицилийца, у которого под старость лет кроме кур и поросят, не осталось более близких родственников.

Итак, складывая все слухи воедино, можно предположить, что приблизительно в 1986 году, то есть за три года до открытия своей лавки, Маргарет, окруженная облаком тайны и всевозможными секретами, преувеличиваемыми в глазах местных жителей с каждым новым восходом солнца, приехала в наш небольшой городок, где и поступила сперва на службу в бухгалтерию к одному очень зажиточному и брюзгливому банкиру. Работа ей не нравилась, ведь там, где ее необузданное воображение нуждалось в выходе, скучные черно-белые документы, составляемые в ряды всевозможных отчетов, ничем не могли подкармливать этого неутолимого зверя, сидящего у нее в голове. Она начала тосковать, и жизнь показалась ей совершенно невыносимой в этой пропитанной скукой бухгалтерии. Пока не произошло одно роковое обстоятельство, которое и послужило началом этой странной и до великолепия ужасной истории.

Я расскажу вам эту историю, господин Шварц, так, как если бы я ее где-то прочел. Я поведаю вам события из разных отрезков времени, а вы уже сами составите из них общую картинку — словом, так, чтобы не выдавать вам сразу уже ставших известными после интересных подробностей, — прервался водитель и после короткой паузы, бросив многозначительный серьезный взгляд продолжил: — Но, видимо, это будет уже после того, как Вы поужинаете, месье. Мы подъехали к ресторану.

— Ко всъем чегртям этот кассуле! Сегодня на ужин я пгредпочту истоггрию!

Глава 2

Перенесемся на время вперед, в 1997 год, в день, когда все это случилось. На тот момент я работал на Маргарет уже шесть лет, и мне, откровенно сказать, жаловаться было не на что. Все шло, как обычно, до тех пор, пока прямо в шикарное здание, освещенное со всех сторон диодными лампами, с огромными, во все четыре этажа окнами, демонстрировавшими роскошь переливающихся в их свете золотых нитей ковров, не вломились два здоровенных полицейских, уводя ничего не понимающую женщину под руки и зачитывая вслух ее права на глазах у оторопевшего персонала. Здание имело статус главного офиса Маргарет, который она арендовала для продажи ковров, уже ставших брендом во всей Северной Англии. Оно находилось прямо в центре города, между зданием суда и нашей гостиницей. Не правда ли, необычное совпадение? Этакий британский сюр[2].

Подозрения в отношении Маргарет Страйзберг были беспочвенны и абсолютно надуманны. По крайней мере, все соседи, знакомые и прочие жители города (среди них был и ваш достопочтенный слуга) утверждали, что никакой связи с убийством Джона Айвери она не имела и иметь не могла, ибо это была любящая супруга и добропорядочная подданная своей страны. Она была примером для подражания для тех, кто, только вступая во взрослую жизнь и не имея за душой ни гроша, мог добиться, если бы только постарался, процветания.

Жарким летним днем 20 июля 1997 года ровно в семь часов вечера она вышла из дома по улице, находившейся параллельно площади Спасения, и, сев в свой красный «Вольво», отправилась в гости к матери, где пребывала ровно до 11 вечера 20 июля того же года. Соседи видели ее подъезжающий к подъезду автомобиль, а за парковку в неположенном месте дорожная полиция в 21:45 обязала ее выплатить штраф.

В зале суда среди присяжных заседателей шло активное обсуждение. Среди одиннадцати человек, мистер Шварц, вы бы не обнаружили ни одного, если можно так выразиться, необычного. Все эти люди были из среднего класса: толстые и худые; с озабоченными проблемами лицами и с беспечным розовым блеском щек; с шифоновыми шарфиками и атласными галстуками; противные до безобразия и вполне даже приятные. Но двенадцатый присяжный был особенным. Это была женщина, лет пятидесяти пяти, афроамериканка, с ярко выраженными чертами лица, в светло-розовом брючном костюме и с неверно подобранной в тон событию прической, напоминавшей что-то среднее между модой 50-х и современной. То была не случайная женщина, но об этом чуть позже.

Шло уже восьмое заседание по делу, растянувшемуся на три долгих месяца, последние две с половиной недели из которых Маргарет Страйзберг пребывала в месте временного заключения осужденных.

Длинная черная мантия судьи, прошуршав от двери к столу, нарушила волнение зала, призывая своим присутствием к молчанию. Всего пятнадцать минут назад присяжные, удалившись в особую комнату, вынесли свой приговор подсудимой. Затаив дыхание, знакомые, коллеги и родственники молодой женщины (и я в том числе) ловили каждое движении судьи, молясь и уповая на справедливость цитадели Фемиды и на Господа Бога. В голове не укладывалось, чтобы это красивейшее существо могло навредить кому-то. Я знал Маргарет уже семь лет, шесть из которых проработал на нее, видя ее каждый божий день, и я был уверен в ее невиновности. Тем более у нее было алиби, да и убийца был найден, к тому же признал свою вину. Что же здесь непонятного, правильно?

Но прокурор считал по-другому. Первые шесть заседаний Маргарет обвиняли в соучастии в убийстве, а на седьмом по каким-то непонятным причинам ей предъявили новое обвинение, заключавшееся уже непосредственно в самом убийстве Джона Айвери. Якобы были обнаружены новые улики по делу, доказывающие неоспоримую вину Маргарет. Якобы мать подсудимой являлась слишком близким родственником, а посему ее подтверждения алиби были совершенно не убедительны. Якобы мужчина, ранее обвиненный в убийстве Айвери, страдал каким-то редким расстройством, типа легкой стадии шизофрении, и пистолет, лежавший рядом с телом жертвы, чья пуля оказалась последним свидетелем преступления, взял в руки по нелепой неосторожности и житейской растерянности. Якобы этот мужчина ночью в густом хвойном лесу, скорее всего, просто прогуливался, а случайная патрульная машина молодого сержанта, решившего в тот вечер похвастаться перед своей подружкой, застигла его рядом с телом Джона Айвери по еще одному фатальному совпадению. Якобы свою вину мужчина признал лишь под жестким полицейским прессингом. Из таких вот «якобы» и «если бы» следствие пришлось возобновить и расширить до размеров, достигших восьмого заседания по делу Страйзберг/Айвери. Поговаривали, что прокурор входил в тот неудачливый лагерь заключенных в сети Маргарет, кого ее образ преследовал по ночам и не оставлял в покое, иными словами, тех, кому она когда-то отказала.

— В отношении по делу об убийстве Джона Айвери, — начал главный судья города Тонни Сьют, — в ночь на 20 июля 1997 года суд признал Маргарет Страйзберг невиновной ввиду отсутствия основных доказательств и наличия алиби…

Подсудимая упала на стул в изнеможении, опустив голову и закрыв лицо руками. Легкий вздох облегчения вырвался из ее томящейся груди, и она, слегка поводя плечами, нервно задергалась. В зале раздались радостные возгласы ожидавших приговора, а присяжные заседатели улыбались ей, чувствуя ответственность за совершенное, определенно, хорошее дело и за чью-то спасенную жизнь. Знаете, месье Шварц, человеку намного легче чувствовать себя спокойно, знай он, что освободил виновного, чем иметь всю жизнь сомнения, что сломал судьбу абсолютно непричастного к преступлению человека. Так, все они чувствовали громадное облегчение, а в мыслях уже распивали по бутылочке сладкого эля, каждый по отдельности со своими друзьями: «За хорошее дельце!»

Все, кроме одного — той самой двенадцатой присяжной, с большим усердием скрывающей презрительный взгляд, обводивший волны черных волос еще совсем недавно обвиняемой в убийстве женщины. И хотя минуло уже семь лет со дня, когда я впервые увидел Маргарет, она не переставала оставаться роковой красавицей. Лишь слегка сбросив вес и закрашивая чуть седые виски, она все так же пылала изнутри своим необычайным огнем, освещая все вокруг. Возможно, то был взгляд завистницы, коих у Маргарет было почти половина города; список возглавлялся женой главного судьи; возможно, у темнокожей женщины был от природы такой взгляд — никто не знал, да и всем было наплевать.

Многочисленный персонал, столпившийся в зале суда, а также знакомые и престарелая мать Маргарет собрались вокруг освобожденной, рассыпаясь в радостных поздравлениях. Все были весьма довольны, ведь Маргарет являлась отличным шефом: под ее рукой не только фирма процветала с каждым годом и становилась все более популярной, но и люди, окружавшие Страйзберг, в короткие сроки достигали такого достатка, о котором и мечтать не могли. В городе даже ходила поговорка: «Хочешь подняться — держись Маргарет». Она помогала многим обездоленным семьям, кому-то давала в долг, кого-то принимала на работу. Она была строгой и категоричной, но сердобольной и справедливой одновременно. Как это все в ней уживалось, одному только Богу известно.

Выходя из здания суда, оцепленного со всех сторон полицейскими, сдерживавшими жесткий натиск вездесущих журналистов, Маргарет надела темные очки, закрываясь от вспышек папарацци и прикрывая одну сторону лица воротником кожаной куртки. Одной рукой ее обнимал высокий, крепкого телосложения полицейский, расчищая дорогу от назойливой прессы.

— Как вы себя чувствуете Маргарет? — Каково это — быть осужденной за убийство мужа? — Что вы можете сказать по данному вопросу? — Вы еще собираетесь замуж? — Вы не боитесь, что теперь мужчины будут вас опасаться?

Выкрикивая со всех сторон и тыча в лицо микрофонами, молодые и не очень мужчины и женщины рьяно пытались выудить хоть какое-то слово или комментарий от цели своего ожидания. Хоть что-то, что могло принести им славу или известность, ну или хотя бы бонус к зарплате. — Без комментариев, — отрезала Маргарет и села в подъехавший черный БМВ 89-го года. — О, господин Сари! Что вы можете сказать по данному вопросу? Каково это — защищать женщину, убившую собственного мужа?

И под тревожащие душу автолюбителей звуки мотора отъезжающего БМВ вся толпа, включая и сопровождающего-полицейского, которого вихрем затянуло в ее водоворот, кинулась к адвокату, выходившему из здания суда.

Глава 3

Приблизительно в 19:00, после суда, в тот роковой день мы подъехали к ее дому, находившемуся на улице, параллельной площади Спасения. Заглушив мотор, я сочувственно посмотрел на Маргарет. Лицо ее дышало какой-то глубокой печалью и неопределенным волнением. Мне показалось, что это волнение не относилось ко всему пережитому; с какой-то болезненной тревогой она смотрела на свой одинокий дом и какое-то время мешкала, не решаясь выйти из машины. Это было в духе Маргарет. За всею своей веселостью и непринужденным общением, которым она обычно располагала к себе всех: от простых людей до крупных клиентов, золото в карманах которых исчислялось миллиардами, — скрывалась какая-то истинная суть ее пребывания в этом мире. Порой на нее наступали необъяснимые приступы раздражительности на пустом месте или какая-то мысль внезапно омрачала темной вуалью ее светлое красивое личико, придавая ему мистическую мрачность и нераскрытую тяготящую загадочность.

Я, как истинный француз, знаю толк в хорошеньких женщинах и убежден, что все они хранят какие-то свои личные загадки: постыдные связи, порочащие события, неловкие моменты. Ну, как правило, это пустяковые ситуации, которые не вызвали бы интереса общественности (даже если бы были описаны рукою Дюма), того самого осуждающего интереса, которого так боятся молоденькие девушки. Поэтому я редко придавал такой изменчивости значение, к тому же, откровенно говоря, поскольку Маргарет позволяла мне изо дня в день любоваться собой наедине, возводя меня в ранг избранного, я был единственным, перед кем происходили эти внезапные смены настроения. Ослепленный таким доверием, я принимал эти резкие спады и подъемы как должное, хоть иногда они меня и пугали. Но что это за красота, что своим сладостным безумием не пугает обычных людей, таких, как мы с вами?

Поэтому я приписал это, неосознанное ею, помрачневшее настроение ко всему, что с ней случилось за последние три месяца. Ведь это и понятно: ни в чем не повинную молодую женщину осудили за убийство собственного мужа и промотали по судам в период, когда она должна была переживать и лелеять свое горе, окруженная семьей и вниманием.

С Джоном Айвери они были женаты два года, но по ее нежному взгляду на него я понимал, как сильно она его любила. Молодые познакомились на одной из сделок, заключаемых компанией Маргарет, и, как говорили люди, полюбили друг друга с первого взгляда. Признаться, эта свадьба стала для меня полной неожиданностью и даже каким-то разочарованием, ведь я все еще питал надежду, как и многие другие, на то, что неоправданная холодность Маргарет по отношению к мужчинам в целом однажды прольется всей своей страстью на меня.

Но не только для меня одного эта свадьба стала неожиданностью, она повергла в шок абсолютно всех, кто был знаком с Маргарет, ведь никто даже не подозревал, что у нее кто-то был. На работу она приезжала первая, а уходила самая последняя. Приблизительно два раза в неделю она задерживалась допоздна в офисе и отпускала меня домой. Теперь я знаю почему. Нет, не только потому, что встречалась с Джоном, там было еще одно исключительное по изощренности и до абсурда веское обстоятельство, о котором я расскажу чуть позже.

Помешкав перед выходом из машины, Маргарет неожиданно как-то странно посмотрела на меня и одарила меня той же самой улыбкой, которая семь лет назад пронзила мое истинно французское сердце острием рапиры своего очарования. На секунду мне показалось, что она сошла с ума, но, опираясь на твердые факты, а вернее, на шаткую эмоциональность всех женщин в целом, я сочувственно и как будто бы даже извиняясь, что не разделяю ее веселья, посмотрел на нее и неловко улыбнулся в ответ. Удрученная и слегка состарившаяся за эти три месяца, Маргарет поплелась подкашивающимися ногами к своему дому. Я смотрел ей вслед с сожалением и, если можно так выразиться, с французским трепетом.

Сзади можно было бы подумать, что это идет обессиленная и очень уставшая женщина, возможно, даже немного выпившая после тяжелого рабочего дня. Но тот, кто увидел бы глаза Маргарет в этот самый момент, повстречай она на своем пути случайно заблудшего в этот район прохожего, обратил бы внимание на то, какой волнующий омут и тревожный блеск отражался в их медовых заливах при свете ночных фонарей, скудно поедавших тусклым светом (в отличие от пожиравших тьму глаз женщины) каждый темный уголок рядом с домом. Она шла, если можно так выразиться, вкрадчиво, не спеша, короткой, еле заметной глазу замедленной поступью, будто бы чего-то опасалась.

На ней был серый деловой костюм, который накануне ей привезла мать специально для суда. Идеально сидящий пиджак со слегка заостренными плечиками смыкался на тонкой талии Маргарет золотой брошкой в виде ящерицы, усыпанной бриллиантами; из-под него просматривалась кремово-бежевого цвета шелковая блузка с именными инициалами на изнанке возле воротничка «М.С.». Строгая узкая юбка-карандаш, достигавшая той самой пикантной части женских ног, когда картинка прерывается на самом интересном месте и в дело вступает мужское воображение, достигала линии колен, идеально подчеркивая округлые бедра, которые, покачиваясь на высоких каблуках, останавливали множество мгновений жизни вашего рассказчика. В руках у нее практически ничего не было, кроме ключей от дома.

Представьте, за шесть лет добропорядочной службы, будучи самым приближенным к ее жизни после мужа, хотя и не думаю, что при нем она показывала вспышки своего настроения, тучами негатива заволакивающего все вокруг, мне ни разу не была оказана честь побывать в ее доме, даже в холле. Как вы уже убедились, месье Шварц, женщина вела довольно затворническую и удаленную от всех посторонних глаз жизнь. Любая информация о любой сфере из жизни Маргарет, кроме профессиональной, страдала анорексичностью реальности и лишним весом домыслов. Иными словами, помимо того, что она была прекрасным руководителем — требовательным, но достойно поощряющим своих сотрудников, — больше о ней никто ничего не знал.

Подчиненные любили ее за щедрые бонусы, поэтому и не питали особого интереса к изобличению в их идеальной начальнице каких-либо адских недостатков. Остальным жителям города, особенно жительницам, хотя Маргарет и затмевала красотой все их очарование вместе взятое и была какое-то время одинока, посудачив немного, ничего не осталось как в скором времени перестать жевать тему «чудом обогатившейся полусицилийки». В конце концов, победителей не судят.

В тот момент за Маргарет следили две пары глаз: одни из них принадлежали мне, пока я провожал взглядом ее покачивающийся, как на волнах, силуэт. Другие, маленькие и глубоко посаженные, держали женщину на прицеле своими чернее ночи расширяющимися зрачками, прищуриваясь и моргая в такт прицокиванию языка. Они находились где-то рядом, но я о них ничего не знал.

Маргарет открыла дверь, но прежде чем переступить порог дома, просунулась внутрь лишь наполовину, напряженно всматриваясь в темноту и ощупывая правой рукой на стене рядом с дверью выключатель со светом. Убедившись, что поблизости никого нет, она сняла дом с охраны и закрыла за собой дверь.

Это был не сказать чтобы роскошный, но красивый дом, выдержанный в британском стиле. Он был ни большой, ни маленький, но уютный и обставленный со вкусом. Дом отлично вписывался в аллею подобных ему в благополучном и завидном районе города. Состоял он из двух этажей, с зеленой под мрамор отделкой и небольшими колоннами напротив парадной двери. Третий этаж, нещадно отданный архитектором под чердак, покрывал зеленый неядовитый плющ, придавая городскому дому вид этакого деревенского спокойствия и какого-то философского созерцания.

Прежде чем Маргарет прошла по коридору, огибающему широкую лестницу на второй этаж, и направилась в кухню, она зажгла свет во всем доме. Уж очень боялась женщина темноты, но в этом ведь нет ничего предосудительного, не правда ли? Кто из нас иногда не пугается темных углов?

Беззвучно она открыла небольшой шкафчик на кухне, где обычно хранилось вино — своя небольшая коллекция. Налив себе немного Шато Марго 75-го года, она побрела в гостиную с бокалом в руке, наматывая прядь черных шелковых волос на палец.

Сперва женщина медленно и бесцельно бродила по зале, вперев волнующийся и что-то обдумывающий взгляд в пол, постепенно неосознанно ускоряя шаг. Со временем, поддаваясь будто бы вращению маятника, она начала быстро метаться из стороны в сторону, нервно смотря вниз и что-то бормоча себе под нос. Ее черные зрачки увеличились настолько, что практически полностью закрыли собой всю радужку глаз, оставляя лишь тонюсенькую линию медового карего цвета. Неизвестно, сколько прошло еще времени, пять минут или целый час, но неожиданно она остановилась как вкопанная, губы ее слегка дрогнули в какой-то странной неровной улыбке, издав что-то наподобие короткого дерганого смешка. Маргарет поставила бокал на столик, так и не отпив ни одного глотка, быстро взяла ключи от своего красного «Вольво» в прихожей и выбежала на улицу.

Быстрым и уверенным шагом она обогнула дом и остановилась на заднем дворике возле небольшого куста осыпавшихся роз, смотрящего на нее частым переплетением тонюсеньких, почти голых веток. Не раздумывая ни секунды, она принялась раскапывать землю садовой лопаткой, пока звук металла не столкнулся с чем-то шуршащим и твердым. Это был небольшой, черный, аккуратно завернутый предмет. Отряхнув его от грязи, не боясь испачкаться, она засунула его за свой серый пиджак и, скрестив руки, как если бы ей было холодно, торопливой походкой засеменила к гаражу. В 20:00 пара тех самых черных глаз видела, как женщина села в свой красный «Вольво» и выехала из гаража. Было уже десять вечера, когда Маргарет приехала в какую-то старую захолустную деревушку, располагавшуюся в 100 км за чертой города. Проехав через все селенье, она остановила машину немного поодаль самого последнего обветшалого и заброшенного дома, взяла фонарик, черный сверток и не спеша вышла на улицу. Фонари нигде не горели — видимо, управление электроэнергией города, относящего к себе эту территорию, посчитало свет здесь абсолютно неуместной шуткой и бездарной тратой денег, ведь в округе практически никто не жил. Только полная луна освещала, казалось, это забытое Богом место. Рядом с домом, в 20 метрах, находился густой сосновый лес. Тишину, царившую вокруг, нарушали лишь цокот кузнечиков и редкие крики пролетающих мимо птиц. Это природное бездонное спокойствие, за которым городские всегда готовы отправиться хоть на край света, сейчас здесь, среди ночи, давило тяжестью своего могильного беззвучия, оставляя слышимым лишь пульс, бьющийся в висках и пробегающий ударами по венам.

Маргарет, все так же осторожно и не спеша, направилась в сторону дома, огороженного высоким кирпичным двухметровым забором, совершенно не вписывающимся в ландшафт прилегавшей территории и уж тем более совершенно не смотревшимся с покалеченным временем домом. Переплетенные железные прутья гордо венчали этого охранника «непонятно чего», вырисовывая в воздухе очертания колючей проволоки.

Она открыла створки ворот, где ее встретили небольшой сад и уводящая вглубь тропинка, подводящая к домику. Медленно шагая, Маргарет остановилась возле двери дома, прислушалась к тишине, то и дело оглядываясь по сторонам и жадно ловя любое дуновение ветерка или шорох пробегающих мимо зверей, но даже не посмотрев на дверь, прошла мимо, ступая на носочках дальше по бетонной дорожке, ведущей к небольшой постройке в виде сарая в глубине яблоневых деревьев. Открыв тяжелую дверь, прорезавшую скрипучим звуком умиротворяющую тишину деревни, женщина зашла внутрь, закрылась на ключ и включила свет, нажав при этом на два выключателя сразу, что было весьма необычно, при том что лампа в сарае была одна.

Внутри никого не было. Заколоченные досками окна давно заросли паутиной, и по их свисающим ярусам природного великолепия можно было понять, что руку к этому месту не прикладывали уже лет пятнадцать. Вокруг был беспорядок из книг с оторванными корочками, каких-то мешков со старой одеждой, инструментов и поломанных кукол. Она развернула тот самый черный сверток и вытащила из него аккуратный пистолет 9-го калибра. Справа от входа в дальнем углу стоял большой шкаф, дверцы которого с трудом сдерживали вываливающиеся оттуда вещи. Рядом находился маленький аккуратный комод с облупившейся краской. Женщина передвинула его и присела на корточки рядом с дверцей в полу и, достав из кармана старый достаточно громоздкий ключ, повернула его в замке. Это был небольшой погреб с аккуратно расставленными баночками с засоленными огурцами и помидорами на полках, старыми консервами, какими-то пустыми бутылками из-под вина и пива, свечками и запакованными лампами. Порядок был практически идеальный, что сильно контрастировало с тем, что мы видели наверху. Пахло умершей где-то крысой вперемежку с сыростью и влажными досками. Лишь только в некоторых углах свисала значительно меньших размеров, чем наверху, серебристая паутинка, а пыль на полках и предметах выдавала отсутствие должного ухода в течение какого-то небольшого промежутка времени, в остальном все стояло на своих местах и хранило молчаливое спокойствие.

Спустившись по деревянной лестнице в погреб, Маргарет встала на коленки и, прислонив голову левым ухом к холодному полу, затаила дыхание. Но кроме бешеного биения своего сердца и капли пота, проскользившей по черной пряди волос и разбившейся о бетон, она ничего не услышала. Девушка поднялась с пола, посматривая наверх, как будто бы размышляла о том, чтобы уйти, но что-то неустанно притягивало ее следовать дальше, к тому же она хорошо знала, куда ей нужно попасть. Завязав водопад своих волос в плотный пучок на затылке, она отодвинула старинный, почти рассохшийся пустой шкаф, находившийся напротив всех этих полочек с соленьями.

На месте модной лет семьдесят назад мебели была еще одна небольшая дверца в полу. Сердце ее забилось чаще — возможно, даже скорее, чем я обычно езжу, когда хочу полихачить на безлюдных дорогах, — казалось, оно вот-вот выпрыгнет наружу. Она тихонько присела рядом с дверцей, бегая округлившимися от страха глазами из стороны в сторону, как будто что-то читала, жадно вслушиваясь в шепот ночи. Нервно дергая себя за кончики волос, кусая ногти и закрывая рот рукой, Маргарет неистово округляла глаза, то загорающиеся бриллиантовым блеском, то неожиданно потухавшие, словно отключаясь от этого мира. Она обхватила себя за талию двумя руками и, согнувшись, начала качаться из стороны в сторону. Она тряслась и оглядывалась, издавая какие-то странные гортанные звуки, похожие не сдавленное завывание сбитого зверя. Казалось, что от дальнейшего зависит вся ее жизнь.

Возможно, прошло пять минут, возможно, час, прежде чем она резко перестала трястись и совершенно успокоилась. Взгляд ее помрачнел, придавая всему облику мраморно-каменное выражение, губы плотно сжались, и ни один мускул на лице не дрогнул. Холодные и полностью черные глаза, поглотившие весь медовый карий цвет, обратились к дверце в полу. Она достала из под атласной бежевой блузки маленький медный ключик на цепочке, который всегда находился у нее на шее, резким уверенным движением вставила его в замочную скважину и повернула… То, что она дальше увидела там, повергло ее в абсолютный шок. Менее всего на свете она предполагала увидеть там это! Руки ее снова затряслись, и вены от напряжения выступили бугорками на вспотевшем от волнения лбу. Женщина почувствовала, как волосы на ее голове начали шевелиться, щекоча какими-то нервозными покалываниями покровы кожи. Сперва она просто не поверила своим глазам. Ей пришлось сделать не одно и не два усилия, чтобы понять, что происходит. Несколько раз она плотно зажмуривала глаза, тряся головой, а затем резко разжимала их, как бы надеясь увидеть там то, что хотела.

Неожиданно ее дико затошнило, голова пошла кругом, ей казалось, что она сейчас упадет в эту самую потайную комнату. Ноги не слушались ее, становясь предательски ватными, она не смогла пошевелиться и, едва не лишившись чувств, только и успела схватиться тонкими пальцами за края отверстия в полу, чуть не падая лицом вниз и, нависая над открывшейся взору комнатой, еще раз оглядела внимательно все, что там было.

В 22:45 по местному времени где-то на окраине забытого всеми захолустья роковую предполуночную тишину слегка потревожил приглушенный стенами и подземными этажами душераздирающий нечеловеческий крик, разносящийся в окрестностях всего лишь, скажем, метров на десять, то есть абсолютно настолько, насколько рядом никого не было. Никого, кроме той самой некрасивой пары черных как смоль глаз, которую ранее мы уже встречали у ее дома.

Глава 4

— Но почему она так кгричала? Что увидела в подвале Магргагрет? — не унимался заинтересованный, как ребенок, с округлившимися от куража и удовольствия глазами, господин Шварц, который, несмотря на чисто французский рассказ Пьера, продолжал смаковать свой до безобразия переломанный английский.

— Терпение, месье Шварц. То, что хранила Маргарет в своем, как вы выразились, «подвале», стало полной неожиданностью для всех.

Подвал тот был не подвал вовсе, а бункер военных времен. Его построил на территории своего сада дедушка Маргарет, сицилиец, всю жизнь проживший в страхе, что месть обязательно однажды темной ночью или белым днем постигнет его. Звали его Лукас Агостини, и в период Второй мировой войны он сражался за итальянское движение Сопротивления.

Сицилийцем он был от слоившихся ногтей пальцев ног до кончиков своих жестких, черных, как смоль, волос. Все дело было в том, что дед Маргарет, уходя на войну, пообещал одной девушке из своей деревни на залитых солнцем берегах Сицилии жениться и, не имея возможности вернуться, ибо, как вы помните, он встретил бабушку Маргарет, пленившую его своей необычайной красотой, не сдержал свое обещание, и опозорил честь девицы, ожидавшей его. А вы же знаете, уважаемый месье Шварц, какой эти сицилийцы горячий народ, в жилах которого течет самая огненная кровь во всей Южной Европе, а возможно, и во всем мире! В сердцах их свято царствует закон мести, который по совместительству еще зовется и законом чести.

Возможно, на Сицилии ее дедушку сочли убитым, но тем не менее он понимал, что если бы кто-то прознал о его тайне, его матери пришлось бы оплакивать сына по-настоящему.

Итак, поселившись в этом доме, дедушка Маргарет начал обустраивать своей семье надежное убежище на тот самый крайний случай сицилийской вендетты.

Продумав и рассмотрев любой из вариантов, со дня на день способный обрушиться на него и его семью карающей силой сицилийского народного правосудия, оформленного веками сложившихся традиций, он принялся копать огромную яму. Одному ему было не справиться, и простыми человеческими усилиями здесь было не обойтись, и, чтобы не вызывать лишних подозрений и не привлекать внимания, ему было необходимо придумать что-то, что обеспечило бы гарантию сохранности секрета и глубину отверстия.

День и ночь он копал, одержимый идеей, что вот-вот за ним примчится пылающий обидой кортеж, запряженный черными, неимоверных размеров скакунами, из которого высыплется отряд сицилийцев, по совести прибывших расквитаться с изменником и искупить кровью запятнанную честь оставленной на родине девушки. Поговаривали, что он мог проснуться среди ночи и броситься в яблоневый сад, чтобы продолжить начатое дело. Время было еще военное. Боевые действия хотя и не разворачивались на территории Англии, однако страна входила в состав антифашистской коалиции, замыкая большую четверку.

И вот, представьте, однажды, рано утром, когда войска США перевозили через Великобританию боевое вооружение, один снаряд по какой-то неимоверной и не поддающейся никакому объяснению, а тем более и прощению оплошности упал прямо в то самое место, где дед Маргарет копал свою тайную комнату. К счастью, никто не пострадал, а дело, естественно, замяли: ведь это было грубейшее нарушение, за оглаской которого могли полететь сотни генеральских голов и высокопоставленных чинов.

Яма получилась больше, чем сицилиец предполагал, уйдя глубиной на шесть метров в землю, поэтому к не унимавшемуся дедушке Маргарет пришла в голову идея сделать бункер на ярус ниже, чем он ранее собирался. Так все и получилось.

Бункер был обнесен камнем, затем залит бетоном и обстеган по периметру не пропускающим звука волокном, а затем обнесен еще одним слоем кирпича — для верности. В комнатке не было ничего лишнего, ее отличал минимализм. Прокопав заранее траншею, Лукас соорудил подобие канализации, обставив туалет и умывальник небольшой ширмой, заботясь обо всем заранее. Закупив множество долгохранящихся консервов, сицилиец с радостью поздравил себя с завершением своего дела. На втором этаже построили погреб, который бы отгонял подозрения, да и вообще служил превосходным дополнением к хозяйству, а над землей, на самом высоком и последнем этаже (для обычного прохожего — на первом), был возведен обычный неприметный сарай, ничем не отличавшийся от тысяч подобных ему в каждом селении.

Так и обстояло дело, пока только, казалось бы, успокоившийся Лукас Агостини не начал переживать снова из-за очередной навязчивой идеи, пересекшей своим призраком его пылающий ум, как черная кошка, перебегающая дорогу суеверному автомобилисту в пятницу тринадцатого, омрачая радость нашего сицилийца и сводя все его усилия к нулю. На сей раз ему снилось, будто бы мимо дома проходит какой-то его случайный знакомый, судьбой или дьяволом занесенный на английскую землю. Что же с ним оставалось делать, как не заточить потенциального доносчика в этот самый бункер и сделать все, чтобы эта весть не вышла из его живых губ?

Недолго думая, дед Маргарет, по-видимому, уже совершенно повернутый на своем страхе, соорудил в своем бункере огромные металлические цепи, посаженные на большие железные кольца, и превратил тем самым свой бункер в камеру одиночного заключения.

Говорят, жена Лукаса, бабушка Маргарет, англичанка, не вытерпев новой причуды своего горячего супруга, бросила его, сбежав с ребенком и каким-то проезжавшим мимо купцом на юг Англии, подальше, как она выражалась, «от этого сумасшедшего».

Потрясенный до глубины своей сицилийской души подобным предательством и полностью разбитый, Лукас навсегда закрылся в своем доме, уединяясь от глаз этого коварного мира. Слишком больно ему было сознавать, что, пойдя на преступление против совести и чести, против всей своей семьи и родины, ради прекрасных магических глаз англичанки, окутавших его томным блеском, он получил измену и одиночество. В наказание себе стал отшельником, отрешившись от всех и вся.

Так он и прожил всю жизнь, одинокий и всеми забытый, а бункер его так и не понадобился. Говорят, что даже сам Лукас Агостини больше никогда не прикасался к нему и не открывал в знак покалеченности своей семьи, в которой он обвинял этот самый чертов бункер. Что и означало, что бетонное сооружение, как и сам сицилиеец, прожило одиноким и забытым, ровно до того самого дня, когда уже после смерти своего создателя его тяжелую дверцу не открыло божественной красоты существо с горящими медовыми глазами и двумя лепестками роз вместо губ.

Глава 5

Перенесемся в то время, когда Маргарет еще не была так популярна и богата, зато была молода и еще более хороша собой. В то самое время, когда в возрасте двадцати одного года она приехала в наш славный городок и устроилась на работу в бухгалтерию к весьма неприятному, но баснословно богатому банкиру. Шел далекий 1986 год, за три года до открытия Маргарет лавки с коврами на пересечении Майроуд-стрит и Бристоль-авеню. Она сняла небольшую квартирку рядом с офисом и до работы добиралась пешком, чтобы радоваться новому дню.

Как я уже сказал, месье Шварц, работа ей не нравилась. Ее, если можно так выразиться, больное и необузданное воображение нуждалось в своем особенном выходе в этот мир, как и воображение любого творчески одаренного человека. Но все эти скучные и черно-белые документы, всевозможные полки отчетов, цифры и схемы ничем не могли заменить Маргарет хруста снега под ногами в солнечный день; огня, сжигавшего ее, когда она принимала ванну; льющегося света, который представляла ночью. Одним словом, воображение у нее было развито настолько, что прямо из своего кабинета, населенного еще пятью такими же безликими клерками, как она, всего лишь за одну секунду она перемещалась на самую высокую точку Альп и, улыбаясь искрящемуся на горизонте восходящему солнцу, вдыхала этот опьяняюще свежий и хрустально морозный воздух.

Проработав примерно год, она начала тосковать, и жизнь показалась ей совершенно невыносимой в этой пропитанной скукой и запахом бумаги бухгалтерии. Пока не произошло одно роковое обстоятельство, а вернее, одно дьявольски неверное знакомство, навсегда изменившее жизнь не только Маргарет, но и привычное течение нашего ни в чем не повинного городка.

Молодой человек был немного выше среднего роста, немного худощав и немного продолговат. Вся его фигура напоминала более фигуру подростка, находящегося на той дивной стадии формирования, превращающей ребенка в мужчину. Звали его Мартин Криси, и ему на момент знакомства с Маргарет едва исполнилось двадцать четыре. Мне придется рассказать вам о нем чуть более подробнее, месье Шварц, ибо он играет в этой истории не последнюю, если не самую главную, роль, после Маргарет, разумеется.

Парень был выходцем из Африки, и его бархатистая кожа цвета темного шоколада выдавала в нем приезжего студента в тех местах, где таких обычно мало жалуют. В раннем возрасте он лишился родителей: сперва матери, затем отца, оставивших его с двумя сестрами, рано ставшими женами и улетевшими из родительского гнездышка, и старшим братом-деспотом, вдобавок страдавшим неопределенной стадией алкоголизма. Единственным напоминанием о матери осталась татуировка на правой лопатке, которую впечатленный трагическими обстоятельствами, едва лишь войдя в жизнь, Мартин сделал в виде надписи прописным каллиграфическим почерком: «Кристин, 69».

Где-то в Южной Африке, в стране, знаменитой самым большим водопадом мира, Мартин жил в старом одноэтажном домике, доставшемся ему по наследству после смерти родителей, вместе со своим братом, как вы уже знаете, страдавшим алкоголизмом. Частые побои и разнообразные унижения с его стороны выработали в парне по-женски истеричный и нервный характер. Он мог сорваться, расплакаться, тут же рассмеяться, оскалиться, броситься драться, кричать, топать ногами, любить и ненавидеть весь мир одновременно. Шероховатости его характера обеспечивали любому конфликту непременно последующий скандал, а острые углы его истеричности выпадами разжигали и провоцировали любого, кто посмел бы посягнуть на чувство его собственного достоинства. По мере взросления скандалы в семье становились все более частыми и накаленными и в какой-то момент начали приводить Мартина к алкоголю. Видя своего падшего на самое дно цитадели зеленого змия брата, он ни в коем случае не хотел опускаться туда же. Криси понимал, что бездна уже распахнула для него свои манящие темнотой объятия и готова поглотить юношу в любой момент, целиком и полностью, не подавившись.

Привыкший с раннего детства выживать в непростых условиях, стараясь зарабатывать на еду любыми способами, он научился не провоцировать людей, а ловко обводить их вокруг пальца, мысленно представляя себя каким-либо политиком, ведущим свою собственную игру. Он не гнушался воровства, а мелкий обман или мошенничество не будили в нем никаких мучений совести. Это честолюбивое создание пыталось выбраться из нищеты любой ценой, поэтому мастерство обмана и лжи, оттачиваемое им много лет на диковатых, бедных улицах Замбии, вывело его на тот самый уровень, когда человек его знания и дела с легкостью мог продать, что говорится, и снег эскимосу.

К сожалению, каким бы великим даром убеждения и витиеватым магическим красноречием ты бы ни обладал, это не пригодится тебе там, где под дулом пистолета или острием ножа все вопросы привыкли разрешаться в разы быстрее и намного проще. А ведь бандиты — это деловые люди. Они, как никто другой, знают, что время — самый дорогой ресурс в мире.

Однако мелкие дела, обтачиваемые им, были слишком ничтожны в океане мечтательных грез и великих планов на жизнь Криси. Он хотел чего-то много большего, чем двадцать баксов в придорожной заправке на выезде. Молодой человек хотел подняться, заработать состояние, ему нужно было с чего-то начать, поэтому он начал потихоньку задумываться о различных вариантах, способных обеспечить ему безоблачное будущее.

Однако природа вещей такова, что там, где с другими ты можешь оставаться холодным и недоступным, близкие тебе люди способны разбередить любые, самые личные раны, которые чрез призму времени обросли привычками и реакциями на твоем изначально детском и кристально чистом характере. После очередного скандала и череды унижений со стороны брата Мартин, собрав последнюю волю в кулак, темной одинокой ночью вышел из дома и в чем был, не взяв с собой ничего, без цента в кармане, пешком из Ндолы отправился в столицу Замбии — Лусака, что пролегает в двухстах пятидесяти километрах на север.

В столице жила и работала вторая жена отца Мартина, на которой вдовец женился через пару лет после кончины первой супруги. Молодой человек шел день и ночь, затем еще один день и еще одну ночь, ехал автостопом, потом снова шел и снова ехал, под палящим африканским солнцем, в кровь стирая ноги старыми и без того потрепанными ботинками. Ему ужасно хотелось есть и еще больше пить. Он воровал, подъедал остатки чьей-то еды и снова продолжал свой путь. Пару раз он растерянно останавливался среди пустынных дорог, оглядываясь на то, что оставил за спиной, но мысль вернуться домой ни разу не пришла к нему в голову: он знал, что назад дороги нет.

Дойдя до Лусаки, грязный и мрачный, он нашел свою мачеху, работающую в посольстве тогда еще одним из клерков. Видя его потрепанный вид, Роза Криси всплеснула руками от неожиданности и лишь растерянно открыла рот, на глазах сердобольной женщины выступили слезы, она взяла подкашивающегося от усталости Мартина за руку и увела домой.

Спустя какое-то время, несколько нужных знакомств, пару правильных подписей в паре нужных векселей Мартина Криси посадили в самолет до Лондона, взяв с него честное слово хорошо и прилежно учиться, чтобы вернуться на родину образованным и просвещенным человеком.

Уже сидя в самолете, молодой мужчина наконец-то понял, что оторвался. Легкий бриз свободы ласкал своими тонкими пальчиками его истощенную полуупущенную жизнь, напевая на ушко сладенькую песенку о прекрасном будущем; о благосостоянии и том, что он уже никогда не будет жить так, как прежде. На языке появилось трепетное и приятное волнение, он наконец почувствовал привкус свободы. Под звуки турбин самолета и голоса упоенного подсознания, нашептывающего предстоящие подарки судьбы, парень погрузился в самый безмятежный и глубокий сон в своей жизни. Ему снилось, как он отлично учится, становится талантливым архитектором, как не приходится больше никого обманывать, как на него со всех сторон сыплются деловые предложения и выгодные сделки, как он покупает свой собственный дом, черный БМВ последней модели, как женится на красивой женщине и они, страстно обнимая друг друга, идут в эту сказочную жизнь вместе.

Глава 6

Поначалу все было действительно так, как он себе представлял. Из Лондона его отправили в местный колледж, расположенный на окраине нашего городка, имевший на своем содержании множество иностранных студентов. Мартин отлично учился, преподаватели его любили. Этот улыбчивый темнокожий парень с добрыми горящими глазами и ласковым смехом никого не оставлял равнодушным.

Одни утверждают, что люди не меняются, другие же, наоборот, оспаривают эту версию. Я же склонен, месье Шварц, к тому, чтобы называть вещи своими именами. Да, человек может изменить свой внешний облик, бросить или начать курить, поменять определенные привычки, гардероб, но суть, заключенная в нем еще задолго до его рождения, навсегда останется той, какой ее определили свыше. То, чем наделила его природа внутри, будет жить в нем всегда, пока живо то, чем она наделила его снаружи. Так, например, я убежден, что человек, предавший один раз, предаст непременно еще раз. Тот, кто однажды намеренно убил, вернется к этому снова. А тот, кто, к примеру, спас кого-то, непременно будет продолжать спасать жизни. Такова природа человеческая и суть вещей в мире. И толчок к повторению действия, отражающего твою суть, будет заключаться во встрече с ровно такими же обстоятельствами. Вы не согласны, месье Шварц? — Совершенно верно, Пьегрр. Говогррят, волк, отставший от своей стаи, встгрьетив ее снова, захочет непременно примкнуть к ней обратно.

— Именно так и случилось с нашим героем.

— Полно философии, Пьегрр, я хочью знать, что там было дальше!

— Терпение, месье Шварц, мы уже близко к роковому обстоятельству для всех появлявшихся до этого момента в рассказе имен.

Итак, соседи Мартина по студенческому общежитию отличались от него лишь тем, что не самостоятельно выбрали путь приехать учиться в Англию, а по настоянию родителей. У них не было цели выбиться в люди, избавиться от нищеты, переступить порог отчаяния, всего этого вместе у них не было, потому как каждый в отдельности ни в чем не нуждался. Это были беспечные взрослые дети, расценивающие свое местопребывание здесь не как возможность, а как пьянящую и окрыляющую свободу от дома, родителей и каких-либо ограничителей.

Видя то, как беспечно они расположены к жизни, честолюбивые планы Криси, основанные на первых порывах честности и чести, начали понемногу растворяться во всепоглощающей лени при отсутствии рядом примера подобающего поведения. Он заскучал по тем временам, когда мог с легкостью обманывать, не скупясь на обещания и получая желаемое. Для него это было самой любимой игрой, чем-то напоминавшей рыбалку. Вот ты видишь жертву, долго ее обрабатываешь, втираешься в доверие, и — хоп! вуаля! — она заглатывает крючок! Сколько трепета несут в себе эти дурманящие начальные стадии, сколько волнения и адреналина кончиками своих острых нервишек щекочут низ живота, пока ты с нетерпением затаившегося охотника ждешь пробегающую мимо лань. О, он был мастер своего дела! Он любил это, и, самое интересное, казалось, что это дело тоже его любило! Ни разу он не был пойман! А обманутые вкладчики или попавшиеся в капкан покупатели еще на родине Мартина даже и подумать не могли о дьявольски продуманной лжи с такой честностью и добродушием смотревших на них двух горящих глаз молодого человека, чьи речи при этом изящно и художественно вырисовывали капающие маслом завитки китайской лапши на ушах потерпевших.

Так Мартин Криси нарушил свое обещание хорошо учиться, а свет от его далеких и призрачных мечтаний о хорошей и честной работе, большом доме и БМВ стал покрываться мраком его истинного характера, затягивая его в мелкие обманы, крупную ложь и криминальные истории. Одним словом, молодой человек, не успев влиться в порядочную жизнь, начал снова сходить по наклонной.

Глава 7

— Властью, данной мне университетом города N и прилегающей к нему территорией студенческого общежития, я объявляю вас мужем и женой! Жених, можете вытащить изо рта сигарету и поцеловать невесту!

Джонатан был единственный и самый верный друг Мартина, без каких-либо сомнений уверенный в их преданной дружбе. Они были родом из одной страны, но познакомились, только приехав в Англию. Ребята были, что называется, неразлейвода, готовые всегда к беспечным приключениям, авантюрным поездкам и бесконечному веселью. Оба занимались музыкой, и оба были влюблены в Маргарет, чей рейтинг среди мужчин в нашем городе возрастал с каждым днем, зашкаливая и давя своей неоспоримой красотой и безукоризненной элегантностью. Джонатан, будучи преданным другом и хорошим товарищем, ни разу не открылся ни Мартину, ни Маргарет в своих чувствах к молодой женщине, тщетно пытаясь задушить их на корню. Никто толком не понимал, что она, девушка из другого общества, привлекательная и умная, с отдельной, пусть и съемной квартирой, неплохой работой, к своему возрасту уже состоявшаяся как личность, нашла в таком непостоянном гуляке и известном кутиле, как Мартин Криси.

А Маргарет была влюблена в том самом смысле, в каком романы с упоением описывают нам огненно-пламенную страсть и ревностно-жадную поглощенность предметом обожания любящего сердца. Ровно настолько, насколько она была влюблена в Криси, она безапелляционно и в какой-то степени безрассудно верила ему во всем и всегда.

— Невеста! Дабы выразить согласие, можете затушить бычок об лоб этого прохиндея, который даже не потрудился не курить во время церемонии!

Все трое утирали глаза от слез рукавами, сгибаясь вдвое, и истерично, до колик в животах смеясь. Одной рукой Джонатан сжимал баночку пива, а другой перекрестил «новобрачных», снимая с себя сделанный из этикетки от шампанского импровизированный римско-католический ошейник, как у настоящего пастора.

Истинные причины такого контрастного союза не знал и не понимал никто, включая самого Криси, ведь Маргарет — не только на фоне него, но и вообще в действительности — отличалась не только цветом кожи, но и всем своим видом. Молодая девушка носила элегантные деловые вещи, ее осанка выдавала в ней стать великосветских дам позапрошлого столетия, а походка явно указывала на шаг уверенной в себе и состоявшейся женщины.

Окружающие ее девушки делились на два лагеря. Одни, которые были попроще и достаточно симпатичные, завидовали ей, осуждая и говоря, что в ее привлекательности нет ничего особенного. Другие, те, что справедливее и честнее относились к себе и не были совсем дурнушками, уважали и восхищались ею, уверенно заявляя, что Страйзберг со своим пробивным жестким характером и особенной красотой добьется всего, чего только ни пожелает.

О Мартине же мнения все были одинакового: все видели в нем доброго, милого парня, с огоньком в глазах, искристой улыбкой и открытой всему миру душой. Но, как это ни было странно, людям, конечно, свойственно ошибаться, но в этот раз общество сильно заблуждалось насчет обоих.

Ошибались друг в друге и влюбленные. Дело было в том, что на момент знакомства с Криси Маргарет прожила в нашем городке примерно год, и, как я уже сказал, девушка сильно скучала. Томящаяся в ней бешеная энергия не могла найти выход ни в одном из претендентов на ее до обжигания холодом горячее сердце. Ей казалось, что вокруг все было до боли пресным и тусклым, до безобразия одинаковым и до безразличия скучным. Ей нужно было что-то совершенно иное. Некто абсолютно другой. Кто-то, кто был способен высвободить ее из клетки промозглой серости и повторяющихся один за другим одинаковых дней. Случайное неожиданное знакомство с Криси шоколадными цветами разукрасило стены ее выцветшего одиночества, исполнив их в переливающихся на солнце тонах радости и мотивах бесконечного веселья, искрящихся в свете дня улыбок и красками горящей в лунных потоках страсти. Маргарет казалось, что наконец она по-настоящему вдохнула этот свежий, парящий над Альпами воздух, погрузившись в атмосферу, совершенно не свойственную ей, незнакомую и до неестественности необычную. Ей казалось, что она могла нарушить любые правила, которые когда-то имела, всего лишь взяв за руку самого свободного духом мужчину, которого только встречала до этого.

Вкусив эту пьянящую разгульность студенческой жизни, что не знала ни проблем, ни забот, не признавала ни правил, ни запретов, не имела ни ориентиров, ни целей, Маргарет показалось, что вся жизнь в буквальном смысле лежит на ее ладони и она смело управляет ею, наконец свободная от любых стереотипов и обязательств. Все более погружаясь в мир, что она так жадно пыталась разделять со своим освободителем, девушка не заметила, как из одной клетки угодила в другую, наивно полагая, что Криси — это мужчина всей ее жизни и что он безумно любит ее ровно настолько же, насколько она любит его, бережно стараясь создавать одну жизнь на двоих.

Что касается самого Криси, который, скрывая свой расчетливый и хладнокровный ум за подкупавшей всех улыбкой этакого добряка, то он был-таки не уверен в безграничных чувствах своей горячей и эмоциональной возлюбленной и иногда все же опасался оказаться для нее лишь кратким увлечением, которое со временем приестся и наскучит ей. Поэтому, наделенный до безобразия честолюбивыми планами, временами он подыскивал себе кого-то, кто смог бы на случай разрыва заменить ему Маргарет, так сказать, этакий план «Б». Юноша знал, что никакая любовь, купленная за подходящие к чьему-то доверчивому сердцу слова, никакая страсть и никакой пожар не могли и не должны были становиться препятствием тем самым заманчивым и расчетливым планам всей его жизни. Ему во что бы то ни стало было необходимо закрепиться в Англии и ни в коем случае не возвращаться домой.

Самым выгодным из всего этого ему представлялся брак с англичанкой. Ленивые не любят длинных и самостоятельных путей, однако они не менее способны, чем люди с активно развитыми данными. Так, например, ленивый человек имеет преимущество в том, что для достижения своей цели найдет самый короткий и самый выгодный путь.

Дело в том, что, безусловно, первоначально красота Маргарет ранила юношу в самую суть его расчетливого молодого сердца, воспламенив в нем тысячи огней страсти, описываемых в самых водевильных романах в нашей горячо любимой Франции. Но ровно так же, как несколько лет назад молодой человек брел до Лусаки из своего городка, рассеянно оборачиваясь назад и задумываясь о том, чтобы вернуться, сейчас он сомневался, чтобы снова попасть туда, где миром когда-то правили искренние чувства и всепрощающая любовь. И, стоя как в тот самый раз среди пыльных дорог, Мартин понимал, что назад дороги нет.

Мы будем говорить не о любви. О нет, месье Шварц, то была не любовь. То была дикая, необузданная страсть вперемежку с болью и ревностью, предательством и обманом, жизнью и смертью.

Глава 8

Сердцу не прикажешь, и страсть, окутывающая его, либо вдохнет новую жизнь в твой серый, проникнутый холодом скуки день, либо завертит в себе таким сносящим все на своем пути вихрем, что, подняв потоком ветра на самый верх, с силой нещадно разобьет о землю. И я, как истинный француз, понимаю в этом лучше других.

Понимали это и влюбленные. Особенно Криси. Таинственная энергетика и чары Маргарет постепенно оказали свое влияние и стали распространяться на него настолько, что существование молодой особы в какой-то момент стало важнее, чем его собственное, что шло абсолютно вразрез с планами нашего героя. На фоне успешной и уверенной в себе Маргарет Мартин смотрелся немного жалким и по-детски самовлюбленным.

Он ревновал ее к каждому звонку по работе и любому взгляду, брошенному на девушку случайным прохожим. Жадность обладания Маргарет ослепляла юношу, заковывая его руки в цепи бессилия, связывая тело кнутами обиды от казавшегося ему безразличия девушки, и издеваясь над его воспаленным сумбурным характером. Мужчина страдал и переживал, неосознанно собирая по мельчайшим деталям образ Маргарет по ночам, преклоняясь перед ним утром и ненавидя его каждодневно. Ревность возросла в нем до такой предельной степени, когда сама Маргарет как человек в конце концов перестала для него существовать и остался лишь предмет, обладателем которого должен был стать лишь один, и это непременно должен был быть он.

Но Криси не оберегал свое сокровище, как это сделал бы укравший, например, из покоев королевы громадный бриллиант в шестьдесят семь карат какой-нибудь удачливый воришка. Или как это делает коллекционер, наконец-то заполучивший какой-либо ценный старинный предмет, бережно храня его в отдельной комнате, позволяя простолюдинам созерцать сие творение исключительно на расстоянии, сдувая с него пылинки и любяще протирая кружевным рукавом по утрам, прежде чем отправиться завтракать.

Криси постоянно устраивал Маргарет сцены, закатывал скандалы прямо посреди улицы, ругаясь на нее за то или за это, он и сам толком не знал за что. Не знал он и того, что ругался на нее за безумную и необузданную страсть, которую сам испытывал, за мнительность, что сковала его сознание в уверенности, что Маргарет однажды уйдет.

Такова природа вещей, месье Шварц, и человеческого характера. Стоит мечте замаячить на горизонте и поманить первыми успехами, мы уже полностью продаемся ей с потрохами, мня себя великими завоевателями. Но стоит попутному ветру изменить направление и выбить штурвал из наших трясущихся рук, мы становимся до абсурда мнительными и безумными ревнивцами; каждый шорох, произведенный где-то на другом конце света, нам кажется посягающим именно на нашу мечту выпадом.

И Мартин пожирал свою мечту с такой ревностной страстью, с такой больной и необузданной волной своего чувства собственничества, поглощающей влажный от ее слез песок их взаимного безумия, что в один прекрасный день возненавидел девушку за то, что не мог уйти. Мысль о том, что кто-то другой будет прикасаться к ее бархатной светлой коже, невыносимым страданием ложилась в его истощенном ссорами и мечущимся между честолюбием и страстью сердце, вызывая приступ тошноты и сотрясая руки. Он ненавидел ее за то, как страстно желал и каким бессильным при этом казался. Он проклинал ее за то, что находясь рядом, не мог совладать с собой, каждый раз выводя ее больше и больше на несовместимые с жизнью любви эмоции. В приступах ненависти и обиды она неоднократно повторяла ему, что никогда не вышла бы за него замуж, и, озлобленно смеясь сквозь потоки горячих слез, бросаясь в него первыми попавшимися вещами, проклинала и оскорбляла его.

Много раз мужчина пытался специально спровоцированными конфликтами разорвать сильную привязанность к Маргарет, но с каждой новой секундой без нее, после громких хлопаний дверью и уходов, бежал раскаявшийся вслед ее удаляющемуся силуэту, резко разворачивал к себе и падал на колени.

Сводя с ума истериками и без того неустойчивую, в силу воображения, психику Маргарет и уводя ссорами ее за собой в водоворот негатива и ревности, Мартин пытался всеми силами избавиться от пожирающего его дьявола чувств, бушевавших внутри и качаемых на волнах мягких, нежных и до покалывания внизу живота сексуальных изгибов девушки.

Вслед за дикими ссорами шли не менее безумные примирения, с горячими и страстными объятиями, клятвами любви и слезами. Столкнувшиеся две стихии вечно неспокойной воды и все пожирающего огня печатью безысходности непременной трагедии скрепили этот союз.

Оба страстно желали друг друга и одинаково страдали от этого, но оба не хотели ничего изменять. Они были навсегда поглощены скандалами, взаимными упреками, безграничной ревностью, любовью и ненавистью друг к другу.

Глава 9

Ситуацию, и без того выходившую за рамки приличия и нормальности, омрачило еще одно обстоятельство, повлекшее за собой окончательное расстройство этих нездоровых отношений.

Во время очередной ссоры голос Маргарет утонул в потоке криков и оскорблений Криси. Неимоверная сильнейшая боль пронзила низ живота женщины. Маргарет согнулась пополам и, еле дыша, сквозь слезы, что не давали ей ясно видеть, лишь смутно различила кроваво-красные оттенки на своих трясущихся руках. Горьковатый запах разрезал ее отвлеченные ссорой мысли, когда она поднесла руку поближе к лицу. Потрясенная и ужаснувшаяся, женщина лишь коротко вздохнула и упала без сознания. Оказалось, что Маргарет была беременна, но еще не знала об этом. Покой, в котором нуждаются обычно женщины ее положения, пребывал в остром дефиците.

Очнувшись в больнице, она обнаружила рядом с собой Криси, державшего ее за руку. И хотя, казалось, о детях молодой человек не грезил, однако переживал где-то в глубине своего расчетливого сердца, все еще плотно окутанного магией Маргарет. Самым страшным для него представлялось то, что теперь женщина уже точно решится уйти от него, не простив ему более чем прямой виновности в ситуации и проявленного бездушия.

Однако Криси не мог позволить, чтобы его репутация в глазах Маргарет пала еще ниже, поэтому без зазрения совести каким-то хитроумным и ведомым лишь ему одному умением выставил ситуацию в таком выгодном для себя свете, будто бы это была исключительно вина Маргарет, ведь она женщина, а значит, мать и должна была сознавать всю ответственность положения.

Поговаривают, что тогда-то в голове Маргарет и родился этот черный демон мести, которому нужна была еще хоть одна причина, чтобы вырваться на свободу.

Слишком слабая, она и не пыталась отрицать свою вину. Помрачневшая от навалившегося груза боли и печали, Маргарет пыталась стойко выдержать все удары, посылаемые ей судьбой. Мимолетный проблеск в ее еще долго печальных глазах казался каким-то мистическим проблеском смерти.

Однако Криси все же переживал и беспокоился. Первые несколько недель после случившегося, когда женщине требовался абсолютный покой, он был особенно любящим, проявив себя как заботливейший мужчина на свете, постоянно пытающийся приободрить совсем переставшую улыбаться Маргарет. Он носил ей завтраки, готовил ужины, ни разу не повысил голос, не устраивал сцен, шептал сладко на ушко о том, как сильно ее любит и что всегда будет с ней рядом: «Я никогда не оставлю тебя, il mio amore[3], я всегда буду рядом. Я люблю тебя».

Однако нашей памяти свойственно терять фрагменты, смываемые волною времени и новых эмоций. Через три недели после произошедшего, когда девушка окрепла, а Мартин пришел в себя, конфликты, без которых эти отношения не могли существовать, завибрировали с новой невиданной силой.

Мужчине было не под силу справиться с обуревавшими его чувствами зависимости теперь от другого человека; он корил Маргарет за то, что был слаб, за то, что панически боялся, что она однажды уйдет. Зародившись страхом, предательская мания переросла в неизлечимую фобию. Коря женщину за смеявшееся ему в лицо бессилие перед нею, Мартин неосознанно начал наказывать ее своим пренебрежительным и неуважительным отношением. Не желая оставаться в дураках, он пытался всеми способами унизить молодую женщину.

Все реже он называл Маргарет нежно, а его теплые руки более не ласкали ее пламенно вздымавшуюся от волнения грудь. Все чаще он начал обманывать и бессовестно лгать, то обделывая свои нелегальные делишки, то гуляя на стороне. Особое наслаждение ему доставляло то, с какой легкостью Маргарет проглатывала всю эту дьявольски сплетенную ложь, слепо веря в искренность и честность своего возлюбленного. Он наказывал ее своими обманами, в мыслях высмеивая и потешаясь над девушкой. Потихоньку, сходя с ума, Мартин начал выпивать и однажды, вломившись в дом Маргарет изрядно пьяным, стал выкрикивать проклятия в ее адрес, называя «шлюхой» и посылая к дьяволу. Но каждый раз, почти рыдая, плотно сжимая в руках ее колени, умолял простить его «в последний раз».

Маргарет постоянно уходила, но с не меньшим постоянством возвращалась. Никто уже так и не узнает, почему эти прожженные негативом ссоры заставляли ее возвращаться обратно.

Обнимая его, в очередной раз прощая за какой-либо срыв, Маргарет, печально улыбаясь через водопад горячих слез, шептала на итальянском: «Ступидо», что означало «тупица».

«Ступида», меняя окончание, поднимал благодарно на нее свои светящиеся глаза, с силой обнимая женщину, словно в последний раз, и заботливо вытирал слезы с ее щек шероховатой, но нежной рукой. Это была одна из общих шуток влюбленных, символизирующая окончание ссоры. Маргарет, будучи на какую-то часть сицилийкой, в совершенстве владела итальянским, а Мартин желал нигде не отставать от своей любимой и понемногу учился этому самому эмоциональному в мире языку. Когда девушка думала, что он врал, она говорила «ментиторе», что означало «лжец», он говорил ей то же самое в ответ, и оба начинали смеяться, сжимая друг друга в объятиях. «Я больше никогда не позволю тебе плакать. Я не могу видеть то, что я с тобой делаю», — повторял получивший очередной шанс Криси. Но каждый раз он доводил ее до такого состояния, что задыхающуюся от слез и обиды Маргарет приходилось выводить на свежий воздух, чтобы дать ей надышаться.

Оба играли в какую-то дикую, неосознанную игру, и оба получали от нее удовольствие, сами того не сознавая.

Конфликты продолжались каждый день до той поворотной в истории поры, пока Маргарет не начала во время очередного приступа Криси уходить в себя. Она замыкалась в неподвижном могильном молчании, а блеск ее медовых глаз омрачался почерневшим занавесом ненависти, разделенным обидой и мукой. Теперь она была заточена в позолоченную клетку страданий и боли, но несмотря на маленькую, приоткрытую в ней дверцу, никак не могла уйти.

Чтобы хоть как-то привести сидящую отрешенно молодую женщину в чувство, Мартин изо всех сил тряс ее, плотно сжимая пальцы на тонких изящных руках, оставляя на слегка смуглом теле сперва синие, а затем чернеющие пятна. Но Маргарет оставалась молчаливой и неподвижной. Ее потухший черный взгляд лишь мимолетным движением скользил по устам мужчины, выплевывающим проклятия. С каждым разом, ненавидя ее молчание все больше, Мартин все сильнее сотрясал женщину с огромной силой за руки, усыпанные предыдущими синяками, крича на нее и добиваясь ответа.

В такой вот самый раз он впервые ударил ее. Ударил ее сильно. По лицу. Выведенная из ступора, она начала отталкивать его, отмахиваясь от летевших в ее сторону пощечин, но все это лишь раззадорило истеричного и скандального Криси. Ударив ее еще три раза по нежным заплаканным щекам рукой наотмашь, той самой рукой, что когда-то бережно ласкала ее ланиты, он повалил ее на пол, начав бить по спине и ногам, но, внезапно осознав, что делает, мертвенно побледнел и выбежал прочь из дома.

Маргарет не собиралась его прощать. На сей раз это была точка, окончательная и бесповоротная. Женщина и сама понимала, что подобные частые конфликты и истерики ее молодого спутника не могли повлиять на благоприятное развитие отношений, к тому моменту превратившихся в абсолютную грязь и насилие. Но мужчина, не выдержав разлуки с предметом своего слепого обожания, ровно как и не выдерживал его присутствия в своей жизни, сильно раскаявшись, явился на следующий день к Маргарет. В очередной раз стоя на коленях и сотрясаясь от слез, захлебываясь в рвущихся из груди рыданиях, он не разжимал крепко сцепленных рук на ее тонких белых коленях и не уходил до того момента, пока в очередной раз не выпросил прощения. Несколько часов, жалкий, с опущенной головой, он тщетно пытался развести ее на жалость, что в конечном итоге привело лишь к поглотившей женщину волне ненависти и злобы.

Заплаканная и обессиленная, истощенная своим бессилием перед мужчиной и излученная печалью, она колотила его руками что было сил, сожалея и злясь на уже давно расколовшуюся любовь. Снося стойко все ее удары и оскорбления, он лишь повторял ей, что заслужил это, умоляя рыдавшую в истерике женщину избить себя так, как она бы ни пожелала.

Так в игру влюбленных вступило новое развлечение. Она сотни раз давала ему пощечины, закаляя его нервы, и он сотни раз не сдерживался и давал ей сдачи. Только с совершенно иной силой. И хотя каждый раз Криси заявлял, что не дотронется до Маргарет и пальцем, чтобы она ни сделала, его кулаки предательски скользили по нежным бугоркам ее переливающейся кожи.

«Знаешь, как я мучаюсь, когда причиняю тебе боль? Мне так стыдно, Маргарет. Мне так плохо. Больше всего мне стыдно, когда ты прощаешь меня за все это».

Глава 10

В общем, долго ли коротко ли, но так продолжалось примерно год, до того самого дня, пока Маргарет не застукала своего любимого в постели с другой, причем у себя же дома. Поговаривают, что это стало последней каплей, ведь все, что держало ее рядом с ним, была слепая любовь и вера, я бы даже сказал, уверенность в его ответных чувствах.

Часто девушка оставляла Мартину ключи от своей съемной квартиры и обычно, приходя домой, заставала его готовящим ужин на двоих. Вернувшись в тот день неожиданно на час раньше, она хотела сделать ему сюрприз.

Входная дверь была слегка приоткрыта — видимо, страсть, поглотившая преступников, застигла их прямо на пороге.

Поначалу Маргарет не смогла или не хотела верить своим глазам. Она давно догадывалась, что Криси ее обманывал, но ей нужны были живые доказательства и кричащие факты, и вот теперь они у нее были.

Шапка развевавшихся в воздухе рыжих волос, придерживаемая рукой бархатистого шоколадного цвета, отпечатком залегла в подсознании Маргарет. Ошарашенная и слегка обезумевшая, возможно в состоянии аффекта, женщина убежала прочь, закрыв лицо руками, не потревожив любовников.

Но сделала она это не от слабости. О, нет, месье Шварц! И не от любви, которая еще царапала ее горячее сердце! А сделала она это лишь потому, что первой мыслью, пришедшей к ней в голову, была мысль о мести. Возможно, лишь на какую-то часть по крови, но в своем полном естестве это была истинная сицилийка! Бог знает, что творится в семьях, что могут стерпеть эти святые женщины, истязаемые распускающими руки мужьями, когда еще верят в их преданность и верность. Маргарет могла терпеть многое, одержимая идеей, что ее мужчина истинно любит ее и не посягнет на их нежные чувства друг к другу, скрываемые за страшными, изощренными пытками их пламенных характеров и жестоких сцен. Многое. Но только не измену и предательство.

Месть — блюдо, которое подают холодным, но в тот момент Маргарет была слишком разгорячена, чтобы принять это в расчет. Выбежав на улицу, она согнулась вдвое, тяжело дыша и пытаясь собрать блуждающие мысли воедино. Все тело ее сотрясалось в глухих рыданиях, живот предательски начало мутить, а в глазах потемнело. На мгновение Маргарет показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Неожиданно выпрямившись и резко успокоившись, девушка вдруг мертвенно побледнела, напустив на свое по-майски светящееся обычно личико темные оттенки мрачности и холодности.

Мы уже видели это состояние, месье Шварц, когда девять лет спустя она снова откроет секретный бункер своего деда, не обнаружив там того, что искала.

Овладев ею, какая-то другая часть Маргарет сделала первое, что пришло в голову. Резко подняв подбородок вверх и устремив свои глаза строго по прямой какой-то улицы, она, что было сил, побежала вперед. Дорога привела ее к лучшему другу Мартина — Джонатану, — который, как вы помните, боролся с одолевающей его влюбленностью к молодой особе. И хотя чувства к женщине порой перекрывали своей силой дружбу к Криси, Джонатан до последнего оставался преданным другом и ни разу не раскрыл Маргарет своих чувств. Она же, в свою очередь, как и все женщины, знала, что Джонатану была далеко не безразлична.

Воспользовавшись положением, она растрепала свои густые смоляные волосы, размазала макияж по щекам черными разводами, раскусала до крови губы и, разодрав рукав на правом плече, оголила один из свежих синяков, оставшийся после очередных «встрясок» Криси. Ввалившись на подгибающихся ногах домой к Джонатану, она жалостливо упала на пол, якобы выбившаяся из сил, и, задыхаясь от рыданий, сотрясалась, тщетно пытаясь выговорить хоть слово. Правда, эту сцену Маргарет не пришлось особо разыгрывать. Она по-настоящему плакала. Но не из-за того, о чем должен был подумать Джонатан, а потому что ей действительно было невыносимо больно: такого предательства ее женская гордость и сицилийское достоинство не могли потерпеть!

Джонатан был высокий и крепкий парень. Внешне на фоне Мартина он явно выигрывал, хотя Маргарет так и не казалось. Влюбленные вообще обычно слепы. Он был, как бы это сказать, здоровый, крепкий, этакий деревенский парень, готовый всегда прийти на помощь, но в то же время человек доброй и благородной души, один из тех, для кого истина в мире важнее золота, что в этом плане еще более контрастно отличало его от Мартина.

Сквозь свои невнятные рыдания распростертая на полу Маргарет уперлась руками в деревянный пол и, как бы привстав из последних сил, выгнулась как змея, согнув в колене ножку, чтобы та выгоднее смотрелась из-под узкого разреза. Столкнувшись покрасневшими от слез глазами о вопрошающий взгляд ошарашенного Джонатана, стоящего рядом с ней на коленях и держащего ее своими крепкими руками за плечи, она лишь слабо произнесла «Мартин» и упала без сознания.

Охваченный, возможно первый раз в жизни, такой лютой ненавистью и злостью, Джонатан схватил куртку со стула и выбежал прочь. Не понимающая ничего Маргарет быстро вскочила на ноги, помотала по сторонам головой, как бы ища своего защитника, и, поняв, что его нет, со всех ног бросилась за ним.

Догнав молодого мужчину, охваченного злобой, которая, казалось, была готова крушить все на своем пути, Маргарет вдруг начала останавливать его, умоляя не причинять вреда своему возлюбленному. При своем невысоком росте и при здоровенной высоте Джонатана Маргарет лишь подпрыгивала рядом, как маленький спаниель, цеплялась за его огромные руки, повисая на них и пытаясь тормозить ногами. Это было еще одной хитроумной уловкой девушки, сердце которой навсегда пронзилось заостренным копьем мести. Она знала: чем больше она будет защищать теперь своего злодея-любовника перед влюбленным в нее парнем, тем сильнее последний будет злиться на Мартина.

Так и получилось. Уже совершенно одуревший от злобы и ревности Джонатан, взяв с собой еще двоих приятелей, таких же здоровых, как он, схватил Маргарет в охапку, все еще умоляющую их остановиться, и уверенно зашагал по направлению к дому, где жила девушка.

Маргарет снимала небольшую квартирку на втором этаже в старом, но довольно миловидном здании, выдержанном в европейском стиле. Наказав еще сопротивляющейся Маргарет строго-настрого войти в дом и не подавая вида, вести себя, как обычно, он попросил ее не закрывать за собой дверь и остался стоять вместе со своими друзьями на улице, чтобы подняться вслед за нею через пять минут. Будто бы сдавшаяся Маргарет опустила заблестевшие огоньками глаза, мысленно потирая руки, и вошла в свою квартиру. Она действительно в момент преобразилась: на лице девушки не осталось и тени того мрачного ужаса и душевных терзаний, которые так предательски точно толкнули Джонатана на окончательное решение разорвать дружбу.

Войдя внутрь, в дверях она нашла Криси, якобы только что самого вошедшего к ней в квартиру. Улыбаясь, он, как ни в чем не бывало, взял ее пальто и наклонился было поцеловать, как вдруг неожиданно за ее спиной появились трое высоких, устрашающих своим видом парней, двоим из которых пришлось низко наклониться, чтобы войти в квартиру.

Уже после смерти Маргарет в доме дедушки нашли старые дневники того периода, некоторые отрывки их которых спустя какое-то время после трагедии были преданы огласке. Так, например, я читал в газете о том, как диковинно и с каким удовольствием она описывала читаемый в глазах Мартина ужас. Она говорила, что в остекленевшем взгляде застыло немое «Я не верю своим глазам». Руки его стали ватными, и несколько секунд он просто не шевелился, видимо, потеряв на какое-то время не только дар речи, но и способность к движению. Но как же всем этим наслаждалась Маргарет! Тот страх, который овладел Криси, адреналином пробежал в ней самой, в ее воспаленном мозгу, по кипящим от негодования венам, отдаваясь тонким жаром удовольствия, наполняющим заветной теплотой каждую клеточку тела. Она писала, что «если бы обладала мастерством кисти Сальвадора Дали, то без усилий запечатлела бы на белом пергаменте живительный страх, покрывший, словно черной гипюровой вуалью, его остановившийся взгляд». Девушка говорила, что стоит ей закрыть глаза, как она видит их погасший блеск и омут, туманно заволакивающий когда-то беззаботную мальчишескую игривость.

Маргарет попала в цель. Более всего на свете она хотела запугать своего возлюбленного до такой степени, чтобы единственное, что ему осталось в жизни, это прожить ее, остерегаясь, и прочувствовать предательство собственной кожей от того, от кого меньше всего этого возможно ожидать. Отчасти она мнила себя какой-то опасной силой, дорогу которой лучше не переходить. Отчасти это была выброшенная на обочину страсти женщина, ненужная и использованная, обида и злость которой раскатами ненависти предопределяла судьбу зверя, покалечившего ее веру в любовь.

Двоих приятелей Джонатана Мартин не знал и, увидев их серьезные полупохоронные лица, замер на месте, как вкопанный.

Все дело было в том, что Джонатан давно догадывался о грубом отношении своего приятеля к девушке, не раз встречая ее заплаканной выбегающей из его студенческого общежития, и не раз повторял своему другу, что нужно быть осторожным и стараться не привлекать особого внимания.

Эти двое схватили Мартина под руки с обеих сторон, отрезав ему путь к выходу, и начали громко кричать. Охваченный ужасом и согнувшийся пополам парень, который и без того смотрелся вдвое меньше любого из них, обхватил голову руками, защищая ее в полной уверенности, что сейчас его будут бить. Но никто из них не собирался применять силу по отношению к человеку много слабее себя, и хотя каждый в отдельности плохо понимал, для чего здесь оказался, бить Мартина не было чьей-либо целью.

Ослепленный обидой за девушку, к которой испытывал неразделенную любовь, и ревность к истязавшему ее Мартину, Джонатан лишь хотел оказать женщине должную защиту и поговорить со своим другом о неподобающем отношении к женщинам. По крайней мере, так это описывала сама Маргарет.

У страха глаза велики, вы же знаете, месье Шварц. Видимо, осознавший западню Мартин давно уже чувствовал, что о его проступках могут вот-вот прознать и другие заинтересованные лица, и, видимо, не в силах простить такое отношение даже самому себе, он прекрасно знал, что для посторонних вопрос о великодушии к нему в приоритете будет стоять на последнем месте. Одуревший от ужаса Криси что было мочи начал вырываться из цепких здоровых рук его стражей и, улучив благоприятный момент, выскользнув из пуловера, что был надет на нем, забежал в спальню к Маргарет и с разбега выпрыгнул в окно.

Глава 11

— О Господи, пгресвятая Дева Мария! — взмолился мистер Шварц, поднимая руки к небу. — И что, он разбился??

— Нет, месье Шварц, это был всего лишь второй этаж, к тому же он был обут. Только сдавленный крик, напоминавший стон подстреленного животного, оставленного истекать на обочине кровью, эхом раздался в ушах Маргарет, доносясь откуда-то снизу. Вначале все четверо и сами не поняли, что же произошло — никто не ожидал подобного. Когда же наконец компания решилась посмотреть, что там осталось лежать внизу, они ничего не увидели. Мартина Криси и след простыл. Никто не стал его догонять, посчитав, что и так довольно ясно дали ему понять, что каждое пагубное действие непременно приведет к не менее пагубному исходу.

— Ваша смена, месье Пъгеер, должно быть заканчивается? Близится полночь. Гразрешите мне угостить вас бутылочкой темного эля?

— Отчего бы нет, месье Шварц!

— Только, умоляю, продолжайте рассказ, я пока еще плохо понимаю, как венок на входе в отель свьязан со всей этой истогрией.

— Сейчас узнаете. Годовщину «Трех Смертей» в городе у нас стали соблюдать одиннадцать с половиной лет назад, строго после событий, предысторией к которым был до этого мой рассказ.

Вернемся к Маргарет. Огромное количество слухов и разговоров витало в сотрясенном драмой воздухе по этому поводу. Одни говорили, что она начала медленно сходить с ума, когда Криси истязал ее своею любовью вперемежку с избиением; другие говорили, что она спятила уже после того, как потеряла ребенка, якобы она была и до этого с расшатанной психикой, и ей не хватало малейшей детали, чтобы расстроить ее до конца. Никто уже так и не узнает, когда именно у Маргарет поехала крыша. Ровно как никто и не решится сказать — что если она все же была абсолютно вменяема?

Итак, Маргарет. Вдохновленная малой местью, испуганные глаза которой мерещились ей повсюду, вызывая на лице тонкую кривящуюся улыбку, она решила зажить новой жизнью. Но вдохнуть свежайший горный воздух в старые черные легкие курильщика — это все равно что убить его. Спустя несколько дней после того как Криси выпрыгнул из ее окна, она случайно увидела его на улице, расхаживающим абсолютно уверенной походкой, придерживая за талию девушку, рыжие волны волос которой ниспадали по плечам струящимся водопадом.

Не успев до конца осознать и поверить в неискренность Криси, Маргарет огорчилась так, как будто видела это впервые. Острая боль предательства снова как ножом царапала ее измученное от слез сердце. Теперь она плакала и рыдала по-настоящему.

Не различая дороги, пробираясь сквозь узкие одинокие улочки, не задумываясь, куда идти, она вдруг неожиданно обнаружила, что стоит на станции железнодорожного вокзала. Глядя на эти серебристые рельсы через тяжелый занавес слез, непроизвольно появляющихся на медово-карих глазах, она неосознанно ступила к краю обрывавшегося перрона и молча посмотрела вниз. Лицо ее ничего не выражало, на нем не дрожал ни единый мускул, лишь капельки размазанной туши, катившиеся по раскрасневшимся щекам, возвещали о том, что человек, образ которого росчерком могильного ступора застыл на холодном вокзале, еще жив.

Сильный порыв ветра от проезжающей мимо электрички вихрем закрутил волосы Маргарет, стирая ими остатки макияжа с покрасневших глаз. Так она и стояла. Застывшая и одинокая, с опущенной головой, плотно прижатыми друг к другу ногами и скрестив пальцы рук на груди, будто бы она молилась. Промчавшийся на всех парах поезд лишь слегка пошатнул эту статую, слепленную из тончайших материй сердечной боли, смоченных в водах искровавленной лжи.

Придя в себя от грозного и протяжного сигнала поезда, призывавшего окружающих к осторожности, она, еще плохо соображая, что делает, направилась неровной походкой к придорожным кассам. Ей захотелось на какое-то время уйти из этого суетного и пропитанного ознобом несправедливости мира, раствориться в уединенности с самой собой так, как будто бы ее никогда не существовало, стереться из памяти всех, кто ее когда-либо знал, волною забытья и равнодушия.

Молодая женщина купила билет до деревушки, в которой когда-то жил ее дед, оставивший ей в наследство ветхий и потрепанный временем и невниманием дом. Добравшись до места, она ощутила какую-то окутавшую ее атмосферу одиночества и заброшенности. «Вот здесь я должна быть. Как же похоже это место на меня сейчас», — писала в своих дневниках Маргарет.

И действительно, это была промозглая осень; ветер, изрядно потрепавший деревья, скользил по растрепавшимся волосам девушки, завываниями сопровождая ее мечущиеся мысли и истошные стоны внутри.

Тогда это был еще не обнесенный двухметровым кирпичным забором дом; ограждением ему служили лишь переплетенные железные прутья по периметру, с проделанными в них местными хулиганами дырками. Пролезая в одно из таких отверстий, Маргарет услышала в доме какое-то шуршание и резкий хлопок створки окна где-то за домом. Видимо, какие-то мальчишки, приметив одинокий заброшенный дом, устраивали там подростковые сходки и, услышав чьи-то шаги, убежали.

Ветхая дверь, свисавшая с поломанной петли, отворилась с протяжным скрипом сама, едва Маргарет прикоснулась к ней. Сквозняк, затянувший, видимо, через окно, в которое убежали дети, вихрем приподнял старые пожелтевшие журналы и газетные вырезки. Минимализм, отличавший комнаты, выдавал в этом месте непривередливую и достаточно скудную жизнь ее предыдущего владельца. В каждой из трех комнат стояло по одному дивану, с выбившимися поломанными спиралями из матрацев, несколько шкафов со старой одеждой, не тронутые местными вредителями стопки книг, лежавшие прямо на полу, и пара табуреток. Видимо, дом, пустовавший какое-то время, еще не успели разгромить и растащить вещи.

Однако дом пустовал не только в отсутствие своего хозяина; жизнь в нем угасла еще несколько десятков лет назад, задолго до смерти его обладателя, когда Лукас Агостини, дедушка Маргарет, оставил к ней всякий интерес, так и не сумев справиться с предательством своей дражайшей супруги.

Прогуливаясь по дому, девушка сложила некоторые разбросанные вещи, выбросила оставшиеся от частых вторжений бутылки из-под различного спиртного и, отрешенная, уселась в старое единственное кресло, стоявшее в самом углу зала. Облокотившись на спинку, она откинула назад голову и отсутствующим взглядом посмотрела куда-то вверх. Неожиданно на потолке девушка увидела какую-то странную надпись, выцарапанную на деревянных панелях неровным и более похожим на врачебный почерком. Надпись была сделана на итальянском и содержала всего одно слово «dentro», что в переводе означает «внутри». Влекомая интригой, Маргарет начала усиленно думать, что «внутри» и «внутри» чего.

В детстве, слушая воспоминания своей бабушки, она нередко обращала внимание на то, какой пугливой была интонация рассказчицы, когда речь заходила о ее первом муже. Всякий раз, когда маленькой девочкой она заговаривала о дедушке, все, чем ограничивалась бабушка, это лишь упоминанием о том, что Лукас Агостини был сицилийцем. Маргарет никогда не видела его, но понимала, что это имя в семье было покрыто каким-то негласным табу, манившим девушку своими неразгаданными секретами. Получив неожиданное наследство, она лишь однажды побывала в этом ничем не приметном доме и, немного разочаровавшись в неоправданных фантазиях своего детства на счет таинственной фигуры дедушки-сицилийца, переехала к нам в городок, не возвращаясь более в этот «дом с сюрпризом». Ровно до того самого дня, когда чудом провидения увидела на потолке эту надпись.

Внезапно все ее детские фантазии о загадочном дедушке оживились с новой, демонической силой. Она даже позабыла про Мартина и про предательство; про его теплые, но грубые руки; про манящую запахом кожу; про истомившуюся радость в клетке, сотканной проклятием их грешной и дьявольской страсти; про неподдельно искрящиеся счастьем улыбки тех двоих, что она давеча видела в городе. Все ушло куда-то настолько далеко, что сама Маргарет переместилась будто бы в другой мир.

Интуитивно, чувствуя себя снова маленькой девочкой, она подскочила с места как ужаленная и, прищурив левый глаз, как настоящий сыщик, потирая задумчиво подбородок, вдруг принялась нарезать круги вокруг кресла, без остановки наклоняясь и разгибаясь, не сводя с него глаз, словно сканировала. Она опустилась на пол, заглянула под старинную рухлядь. Там ничего не оказалось. Маргарет ощупала истончившиеся от времени ткани, однако не почувствовала никаких неровностей. Девушка вытащила подушку, но и под ней ничего не оказалось. Внезапно она выбежала из комнаты, взяла в кухне самый большой нож и, вернувшись, принялась кромсать бедное кресло, безжалостно размахивая лезвием по его и так продырявившимся материям. Увлеченная, она вошла в такой раж, что не останавливалась до тех пор, пока что-то маленькое и железное не разбилось о пол тонким металлическим звуком. Запыхавшаяся девушка снова пришла в сознание и увидела перед собой два упавших ключа: один из них был маленький и медный, второй же — примерно размером с ладонь, старинный, с венчающими его замысловатыми и узорчатыми изгибами. Вычислив примерную траекторию их полета, она с поднятыми к небу глазами от интереса и удовольствия, пошарила руками под разрезанной набивкой.

И хотя Маргарет была одержима в тот момент духом приключений в старом заброшенном доме и намеревалась найти там что-нибудь интересное, она тем не менее не смогла сдержать возгласа удивления, когда вытащила из кресла аккуратно свернутый вчетверо листочек в клеточку, весь исписанный тем же самым почерком, что она увидела на потолке. Раскрыв рот от изумления и будоражащего ее необузданную фантазию предвкушения, она, усевшись поудобнее на полу, медленно, затаив дыхание, начала разворачивать это неизвестное таинственное послание.

Письмо было полностью на итальянском. На нем были различные схемы какой-то постройки, незнакомой Маргарет. Далее текст был следующего содержания:

«Если ты, дорога_, держишь это письмо в руке, значит я стал тем, кто ап этом _ично пАведует тебе… без сомненний, мене уже нет вживых, но, е… ли ты умная девачка, ты без т. уда праживешь эту жизнь, как положно. усть меня не был рядом, и я никода тебря не видил, я молю Бога лишь отом, чтобы ты была здорова и шастлива, не _ак твой дарогой дед. Ввиде подписи моя крофь.

Я завещаю тебе дом, живи и оберегай его. И прости мой ужасный итальянский, я совсем разучился на нем писать. Если я правильно на тебя рассчитываю, то ты найдешь достойное применение моим письмам. Сожги их. Увидимся на небесах, прощай».

Последние пять предложений были написаны абсолютно без ошибок, что шло вразрез с первыми. Некоторые буквы в словах отсутствовали из-за прожженных в потрепанном листе дырочек от сигарет. Видимо, старикашка курил, забывая вовремя стряхивать пепел. Остальные слова были со странными детскими ошибками.

Сыскав проблески подвоха и услышав шаги пятящейся разгадки, Маргарет, одержимая духом призрака Пуаро, принялась рассматривать это письмо более пристально и подробно, вертеть и крутить его в руках по-всякому. Неожиданно она закричала от шока, потрясенная, всплеснула руками и, прикрывая ими рот, лишь слабо проговорила: «Господи, ну конечно!»

Девушка выписала под письмом по очереди те буквы, которые нужно было исправить, затем те, что были прожжены пеплом, и те места, где должен был быть пробел. Удивившись сама себе, она получила четыре слова: «Яблоня, Сарай, Погреб, Шкаф».

Казалось, теперь ее снедало не только волнение, но и какое-то убийственно-пугающее нетерпение.

Глава 12

Открыв эту тайну, а вместе с ней и тяжелую крышку бункера, Маргарет еще долго не могла прийти в себя. Спустившись вниз, она обнаружила небольшую, темную, холодную комнатку со спрятанным за ширмой подобием канализации напротив лестницы слева и с исходящими прямо из смежной стены четырьмя крупными заржавевшими цепями. Стены были заставлены различными консервами и банками с какой-то пищей. На полу лежали матрац и пять теплых пуховых одеял. Рядом с этой импровизированной кроватью лежала стопка перевязанных кнутом толстых старых тетрадей. Поговаривают, что тогда к Маргарет и пришла эта жуткая, заставляющая стынуть кровь в жилах идея.

Присев сверху на расправленные одеяла, она принялась развязывать веревку, крепко сдерживающую, казалось бы, рвущиеся на волю чьи-то бушевавшие мысли. К своему великому удивлению, она обнаружила тот же самый кривой и плохо разборчивый почерк на итальянском. Тетрадей было ровно сорок, как и лет, которые дедушка Маргарет прожил в одиночестве.

Усевшись поудобнее, девушка с нескрываемым интересом начала читать. Не ощущая ни чувства голода, ни желания спать, она проглатывала страницу за страницей, все больше понимая тайну, ставшую причиной распада семьи. Все больше она понимала и своего деда — и находила с ним много общего: в его мыслях, рассуждениях, то, как он писал, то, что он чувствовал. Не замечая, как граница между реальностью и потусторонними рассказами дедушки стирается на ее глазах, погруженная в сочинения сицилийца, девушка уснула.

Один мой знакомый журналист утверждает, что когда дневники Маргарет были найдены, то самым первым, что там было написано, была благодарность ее дедушке за «желание начать писать собственную жизнь», мол, это он вдохновил ее описывать все, что произошло далее. Но дневники Маргарет запретили к публикации после семи скандальных статей, закрепивших уверенность в жителях города о сумасшествии женщины. Дневники были изъяты из рук журналистов федеральными властями и, по утверждению одних, были помещены в особый секретный архив; другие же заявляют, что письмена были уничтожены, сожжены. До сих пор нет достоверных фактов, подтверждающих хоть одну из версий, но легенда эта до сих пор порхает в воздухе над нашим не успокаивающимся городом; самый лакомый кусок для любого из журналистов — это обнаружить дневники погибшей Маргарет.

Не нашли также и дневников Лукаса Агостини. Все, что я описал, было со слов его внучки в тех провокационных статьях, что вездесущие журналисты таки успели опубликовать. Поговаривают, что Сицилийка, как ее негласно стали называть уже после смерти, боясь вслух произносить ее имя, запрятала куда-то эти дневники и нарочно не упомянула об этом на страницах своих записей, оставив на закуску народу еще одну покрытую мраком загадку.

Итак, Маргарет, проснувшись на следующее утро и обнаружив себя в темном холодном помещении, поднялась наверх, и как вы думаете что, месье Шварц? Нет, она не пошла обратно в дом, не кинулась бежать прочь, она плотно закрыла дверь сарая, затем закрыла дверцу погреба изнутри, а потом опустилась вниз и, по разным источникам, провела там около недели, зачитываясь безумными откровениями своего спятившего дедушки.

Выйдя на свет энное количество дней спустя, ослепленная и преображенная мрачной серьезностью, Маргарет лишь слегка прикрыла рукой глаза от яркого солнца и, пошатнувшись от глотков опьяняющего свежего воздуха, поплелась к зданию вокзала. В голове у нее роилось безумное количество самых изощренных мыслей, сводивших ее больное воображение с ума. Вернувшись домой, в свою съемную квартирку, она обнаружила письма от ее взволнованных коллег, подсунутые под дверь. В тот день Маргарет, появившуюся на работе как ни в чем не бывало, уволили, а ее столик отдали какому-то ехидно улыбающемуся клерку. Развернувшись на высоких каблуках, ни капли не расстроенная, она вышла из офиса и уверенной походкой прямиком зашагала к общежитию, где жил ее бывший возлюбленный.

Подкараулив его, она увидела весело шагающего и, к огорчению женщины, не убитого горем потери Мартина Криси, с самодовольной улыбкой на лице и без капли сожаления.

Одна женщина внутри Маргарет расстроилась, снова чувствуя дикую боль, царапающую ее вздымавшуюся от частого дыхания грудь. Напуская на свои медового цвета глаза полупрозрачную пелену слез, другая Маргарет, закрыв веки девушки, открыла их полностью почерневшими и лихо мерцающими дьявольскими огоньками.

Решение было принято. Окончательно и бесповоротно.

Глава 13

Девять лет спустя после того как Маргарет впервые открыла тайный бункер Лукаса Агостини, в последние жаркие дни лета в Лондоне приземлился небольшой чартерный самолет, прилетевший из Лусаки, столицы Замбии. Из него вышла женщина, лет пятидесяти пяти, темнокожая, в розовом брючном костюме и с не соответствующей деловому стилю, слегка аляповатой прической. В руках она несла кожаный кейс и, успешно пройдя таможню, села в ожидавший ее черный лимузин у дверей аэропорта.

Женщина устало откинулась на спинку сиденья и тяжело вздохнула. Казалось, ей было необъяснимо неприятно находиться сейчас здесь. Машина подъехала к посольству Замбии в Лондоне, и принявшаяся уже было выходить женщина на секунду остановила блуждающий взгляд, устремленный из-под черных ресниц, обрамлявших ее маленькие, близко посаженные глаза, на вдвое свернутом свежем выпуске лондонской прессы. В газетном объявлении, сверкавшем на первой полосе кричащими заглавными буквами, было написано: «Миллионерша убила своего мужа! Близится седьмое заседание по делу!». Под надписью была фотография женщины, лет тридцати, руки которой, одетые в наручники, держали решетки в камере зала суда. Несмотря на свой угрюмый и усталый вид, трудно было не заметить отличавшуюся какой-то особенностью красоту подсудимой. Заинтересованная женщина в лимузине взяла с собой газету и вышла из машины. Девять лет назад здесь, в холодной Англии, пропал без вести ее пасынок. Каждый день женщина корила себя за то, что отправила его учиться так далеко от дома. Звали ее Роуз Криси. И она вот уже несколько лет была вторым послом Замбии в Англии.

Посетив несколько деловых встреч, договорившись о еще нескольких, женщина наконец зашла в свой роскошный номер люкс в пятизвездочном отеле, оплачиваемый бюджетом страны. Заказав крепкий кофе, который она обычно выпивала перед сном, женщина надела очки для чтения и развернула газету, весь день манящую ее себя приоткрыть. Попивая вкусный английский кофе и держа газету другой рукой она скользила глазами по нашумевшим строчкам, вызвавшим общественный резонанс.

В газете статья о Маргарет Страйсберг занимала три страницы и была приправлена фотографиями. Вот фотография Маргарет за решеткой. Вот улыбающееся доброе лицо ее убитого мужа. Вот они вместе, обнимают друг друга и неподдельно смеются на фоне дождя, застигшего влюбленных врасплох. На третьей и последней странице была фотография маленькой девочки, лет семи-восьми, открыто улыбающейся объективу двумя огромными черными искрящимися глазами. Девочка, несмотря на светлый, слегка смуглый цвет кожи, обладала не совсем европейскими чертами лица, а более… африканскими. Под фотографией очаровательной малышки следовала еще одна кричащая надпись: «С кем останется ребенок миллионерши в случае признания ее вины?» — и далее небольшая заметка о том, что мать подсудимой уже забрала к себе девочку на неопределенное время.

Роуз Криси слегка удивилась подобному сочетанию черт в лице девочки, ведь Джон Айвери походил на типичного американца, а Маргарет Страйсберг была вылитой итальянкой. Сама того не осознавая, она начала пристально всматриваться в лицо загорелой малышки, притянув провокационную газету почти к самому носу. Внезапно руки ее затряслись, зрачки резко увеличились, округлив маленькие, близко посаженные глаза. Роуз начала нервно полушепотом повторять тихое «нет, нет, нет», и только пролившийся кофе, обжегший ей ноги, прервал ее бормотание и привел в себя. Всмотревшись в фотографию ребенка получше, сдвигая свою память с мертвой точки, вспоминая точное название города, в котором учился ее пропавший пасынок, она неожиданно осознала, что со страниц газеты на нее смотрит как две капли воды вылитая копия Мартина, только уменьшенная и светлокожая. Подсчитав в уме, сколько могло быть лет девочке, и прикинув, когда пропал Мартин Криси, она подскочила со стула и как ужаленная выбежала из своего номера, перед выходом лишь успев нажать кнопку вызова портье, бросив ему взволнованным, срывающимся голосом всего одно слово: «Машину!»

— Подождите, Пьеггр, я не совсем понимаю, у Маргарет что, был ребенок?

— Отличная догадка, месье Шварц! — сострил водитель, потягивая уже третью пинту эля. — Эль просто отменный, — облизав языком губы, сказал он.

— Но, как?

— В том-то все и дело, месье Шварц, именно так, как я и сам о том не догадывался! Лишь спустя пять лет после знакомства с Маргарет я узнал, что у нее, оказывается, был шестилетний ребенок. Девочка эта была ну чудо как красива! Маргарет, перед тем как открыть свою лавку с коврами на пересечении Майроуд-стрит и Бристоль-авеню, отвезла ее в городок, из которого приехала, к матери. Каждые выходные женщина навещала дочь и полностью содержала ее. Ей действительно было бы тяжело воспитывать ребенка одной, ведь лавка только начала набирать обороты, и работы, навалившейся на плечи Маргарет, с лихвой хватило бы тогда на трех человек.

Годы спустя, когда женщина обогатилась и переехала в дом попросторнее, она перевезла их обеих в наш городок под свою опеку. Мать она поселила отдельно, а дочь оставила жить с собой.

Представляете мое удивление, когда однажды, ничего не предвещавшим утром, Маргарет, садясь в машину, неожиданно сказала мне: «Пьер, отныне в ваши обязанности будет входить еще кое-что. В будние дни вы будете отвозить в школу мою дочь и по вечерам забирать ее обратно. Отвозить ее вы должны после того, как доставите меня на работу, а забирать, естественно, раньше. О зарплате не беспокойтесь, отныне в будние дни у вас будет двойной оклад. В понедельник я вас познакомлю. Ее зовут Ева-Мартина, но вы можете называть ее просто Ева».

Глава 14

Газета была свежая, однако новости в ней были вчерашние. Добравшись из Лондона до нашего городка к пяти утра, Роуз Криси вышла из служебного лимузина, предоставленного ею посольством Замбии в Лондоне. Она отпустила ничего не понимающего водителя и, поблагодарив, заверила его в том, что не о чем волноваться, она лично позвонит в посольство и все уладит.

Только начинало рассветать, и захлебывающаяся волнением женщина вошла в гостиницу «Интернационал».

Она сняла номер люкс, что располагается на девятом этаже. Один из тех люксов, что старинными широкими балконами с позолоченными перилами выходят своим великолепием прямиком на здание городского суда.

Через шесть дней здесь произойдет седьмое слушание по делу о причастности к убийству Маргарет Страйсберг, из которого женщину, все это время отпущенную под залог и подписку о невыезде, прямо в наручниках из здания суда увезут в следственный изолятор временного заключения осужденных, где ей предстоит провести две с половиной недели. Но на тот момент об этом еще не знал никто. И пока ее судьба болталась подвешенной в воздухе, Маргарет пребывала дома, ожидая следующую сессию по своему делу.

Какая-то необъяснимая сила притягивала темнокожую женщину к подсудимой. Она чувствовала, что загадка исчезновения ее пасынка каким-то образом переплетается с жизнью Маргарет и убийством Джона Айвери.

Арендовав неприметный старенький «фольксваген» 75-го года, она подъехала ранним утром к дому, находившемуся на улице, параллельной площади Спасения, то есть к дому Маргарет Страйсберг, и принялась наблюдать.

Все было довольно… нормально. Маргарет по несколько дней могла не выходить из дому, что было в принципе правильно для женщины, убитой горем. Каждое утро, ровно в восемь утра, дверь дома Маргарет открывалась, и на крыльцо выходила дрожащая от осеннего холода девушка, кутающаяся в белый халат и сжимающая кружку кофе в руках, и, беря газету, возвращалась обратно. Несмотря на короткие наблюдения за девушкой, Роуз Криси не могла не отметить ее пленительной красоты и какой-то статной величественности. Каждый день ровно в шесть вечера в окнах загорался свет, а в одиннадцать вечера погасал. Никто не входил, никто не выходил.

Так прошли четыре дня безуспешной слежки Роуз Криси, пока на пятый уже отчаявшаяся было напасть хоть на какой-либо след женщина не заметила маленькую фигурку, одетую во все черное, после времени, когда свет уже погас, тенью выскользнувшую из парадной двери дома Маргарет. Двумя огоньками своих маленьких черных глаз, подавшись немного вперед и крепко вжавшись в руль руками, Роуз пристально вглядывалась в темноту и тень, скользящую по ее кромешным углам. Сначала она даже не поверила, что перед ней была именно та самая Маргарет, в сравнении с той роскошной Маргарет, которую она видела днем. Но желтый свет фонаря, упавший на оглянувшееся лицо молодой женщины, убедил Роуз в том, что тень в действительности принадлежала той, которая ей была нужна. Только что она делала поздно ночью вне дома? Притаившись, женщина начала наблюдать.

Маргарет Страйзберг быстро прошагала вдоль дома, скрываясь в гуще посаженных вокруг деревьев, в сторону своего гаража. Спустя несколько минут из поднявшихся ворот выехал красный «Вольво». Роуз не знала, что могло понадобиться женщине поздно ночью. «Возможно, — рассуждала она, — что-то и случилось…» «А возможно, и нет», — прозвучал ее внутренний голос, строго скомандовавший ей следовать за девушкой.

Боясь раскрыть себя, преследовательница держалась настолько далеко, насколько это было возможным, не отрывая взгляд от горящих красным и желтым фар уводившего ее все дальше от города красного «Вольво». Роуз даже на мгновение показалось, что человек, находящийся в машине, раскусил ее слежку и пытается теперь завезти несчастную женщину в какой-нибудь темный лес, чтобы расквитаться с ней. Адреналин, влекомый страхом, склонен вырабатывать не только нервное удовольствие, но и различные, порой бредовые, идеи.

Спустя полтора часа беспрерывной езды по трассе машина Маргарет свернула влево, в какой-то малозаметный поворот, и юрко, словно зная каждую ямку, запетляла, как змейка, по узкой, незаасфальтированной проселочной дороге.

Прежде чем последовать дальше за девушкой, Роуз постояла немного в тени деревьев на обочине дороги, чуть поодаль от поворота. Собравшись с силами и глубоко вздохнув, она снова завела мотор, выключила фары и свернула за Маргарет. Машина подозреваемой, виляя и уворачиваясь от кочек, удалялась по пролегающей среди огромного поля дорожке. Дорога эта уводила в глубокую и чернеющую чащу темного хвойного леса. Перепуганная преследовательница на всякий случай заблокировала все двери и начала пристально всматриваться в ночь. Пробудив в себе не проявленную ранее в жизни бдительность, она пыталась как можно скорее привыкнуть к поглощавшей ее кромешной темноте и мерещившимся под воздействием страха шумам. Только два небольших огонька вдалеке были ориентирами для крадущейся по пятам Роуз.

И хотя ей было достаточно боязно, чем дальше она заезжала вглубь леса, тем более понимала, что ее интуиция не ошиблась. Здесь явно было что-то нечисто, и что именно — она должна была непременно выяснить.

Проехав еще несколько километров по ухабам и горкам, Роуз с удивлением обнаружила, что лес наконец закончился, и глазам ее открылись освещенные лунным светом крыши маленьких домиков. Видимо, это была какая-то деревушка, где практически уже никто не жил. Свет горел лишь в редких окнах, а фонари на улице хранили погасшее скупое молчание. Машина Маргарет остановилась у самого крайнего дома, будто бы выброшенного на отшиб; он стоял как-то особняком от всех остальных домов и ограждался огромным двухметровым кирпичным забором с венчающей его колючей проволокой. Это не показалось Роуз странным, ведь она знала, что Маргарет была баснословно богата; наверняка в доме, безобразие которого, кстати, полностью скрывалось за двухметровым стражем, много всяких ценностей и дорогих вещей.

Оставив машину в тени деревьев на том самом месте, где лес заканчивался и начиналась деревня, надежно укрыв ее за ветками повалившейся сосны, Роуз аккуратно открыла дверцу и на полусогнутых ногах начала медленно красться к дому, дверь в воротах которого сейчас открывала сливающаяся с темнотой Маргарет. Девушка не стала заезжать внутрь и, лишь взяв два больших белых пакета из припаркованного рядом красного автомобиля, скрылась за высоким кирпичным ограждением.

Роуз Криси, боясь пропустить что-то важное, бросилась со всех ног к призрачному дому, и бежала она настолько быстро, насколько старание ступать бесшумно позволяло ей.

Разумеется, в дверь она войти не могла, это бы сразу ее выдало. Да и что это за шпион, который входит в подозрительные места через парадный вход? Несмотря на то что Роуз была уже преклонного возраста, хотя и в отличной форме, дух приключений захватил ее, как маленькую девочку. Знаете, месье Шварц, лучшими разведчиками становятся те, кто имеют непосредственный интерес к делу. И он у нее был, хотя на тот момент она еще не осознавала этого в полной мере.

Обойдя вокруг ограждения, две стороны которого были открыто обращены к лесу, а третья сращивалась с самодельным деревянным забором соседей, шпионка, завернув за угол, оказалась на узкой, в полметра шириной, тропинке, разделявшей дом Маргарет и чей-то маленький коттедж. С территории соседей прямо на эту дорожку свисали огромные тяжелые ветки яблони, а рядом стояло несколько полупустых баков с водой. Делать оставалось нечего, и Роуз, подстегиваемая временем, потраченным на разведку территории, начала двигать эти цистерны к забору дома Маргарет, преданно и молчаливо охранявшему что-то. Она сняла туфли на небольшом толстом каблучке и, уверяя себя, что у нее все получится, взгромоздилась на импровизированный табурет. Этого хватило только для того, чтобы, приподнявшись на носочках, удерживаться двумя руками за верх строения, сильно вытянув шею. Но этого было достаточно, чтобы уровень ее глаз поборол линию забора, и теперь два горящих черным пламенем огонька могли жадно созерцать открывшийся взору двор.

Самое первое, что она увидела, была маленькая яблоневая рощица. Слева от нее по отношению к наблюдательнице стоял какой-то сарай, от него вела дорожка к дому, пересекая сад, и уводила дальше к воротам. Сориентировавшись в темноте, женщина начала наблюдать, затаив дыхание и пытаясь не шевелиться. Но ни на улице, ни в доме никого не было. Это показалось Роуз странным. Прошло еще минут десять, но никто так и не подал каких-либо признаков жизни в этом заброшенном, глуховатом местечке.

Роуз отметила то, каким старым и запущенным был дом. Это была еще одна странность, тревожащая женщину, ее интуиция уже вовсю кричала о надвигающейся беде. «Зачем обносить таким кирпичным верзилой маленький неприметный дом? Возможно ли, что приехавшая Маргарет, войдя внутрь, сразу же легла спать, так и не включив свет? А что, если свет здесь вообще отключили, ведь ни один фонарь на улице не горит? Что она вообще здесь в час ночи делает? Может быть, она не могла уснуть, ведь послезавтра у нее суд?» Рой мыслей, словно разъяренными пчелами, у которых отобрали мед, жужжал у притаившейся Роуз в голове, пока через еще минут пятнадцать, скрипя дверью сарая, оттуда не показалась сливающаяся с ночною темнотой тень. Тень скомкала два пустых пакета, напоминавших продуктовые, и бросила их неподалеку от дорожки, шмыгнула к другому концу дворика, проносясь мимо старого дома, и исчезла за скрывающими ее силуэт воротами.

Через минуту стоящая на цыпочках Роуз услышала заведенный шум двигателя отъезжающего автомобиля. Маргарет уехала. Но какого черта ей нужно было ночью привозить сюда какие-то вещи?

Здесь было что-то неладно, и, слезая с цистерны, разминая свои затекшие ноги, Роуз поклялась себе во что бы то ни стало раскрыть манящую к себе тайну женщины в черном.

Глава 15

Роуз приехала в гостиницу под утро. Неспокойно подремав пару часов, одержимая идеей разоблачения, по сути, незнакомой ей женщины, она вызвала к себе портье. Кладя на стол купюру достоинством в тысячу фунтов, полуприказным тоном она сказала: «Вы получите эти деньги, если через час доставите мне две складные лестницы по три метра длиной каждая и небольшой набор инструментов. Пусть там будет молоток, пассатижи, отмычка, монтировка, отвертки и что-нибудь еще, что на ваш мужской взгляд может мне пригодиться в… одном деле, где надо кое-что открыть. Плюс еще 500 фунтов, если это останется между нами».

В общей сложности Роуз назвала цифру, равную двухмесячному окладу молодого человека, и по его округлившимся от удивления глазам и открывшемуся рту уже было пожалела о своем предложении, опасаясь, что портье не согласится из-за нежелания быть втянутым в опасное дело. Но она сильно ошиблась. А вернее, дьявольски точно выбрала именно того портье.

Молодой человек только поступил на честную службу в гостиницу, пытаясь взяться наконец за ум, ибо весь подростковый период своей жизни он провел на улицах города, вскрывая с уличной бандой торговые лавки и залезая в богатые дома. Ни разу он не был пойман, зато когда повязали всех его «братьев», парнишка дал себе честное слово завязать насовсем. Смышленый и заинтригованный, он лишь ответил: «Доставить сюда или отнести сразу в машину?»

Обрадованная такой деловой сговорчивостью юноши Роуз быстро скомандовала: «В машину!»

Через час все было исполнено. Закрывая багажник своего арендованного «фольксвагена», она растерянным взглядом блуждала по вещам, уже сложенным в нем. Предварительно осмотрев, все ли на месте, женщина уже было собралась уезжать, как вдруг к машине подлетел взволнованный портье и, жалостливо обратив на Роуз свой просящий взгляд, быстро выпалил: «Мадам, я не знаю, куда вы собрались, но умоляю вас, возьмите меня с собой!» От такой неожиданности и в чем-то наглости женщина даже покачнулась. Но когда первый шок прошел, она подумала, что ей действительно могла бы понадобиться чья-то помощь, а физическая сила тем более. Да и слишком рискованно было ехать одной за 100 км от города, через леса и чащи, чтобы раскрыть чей-то секрет. Тот, кто его так бережно охраняет, не допустит, чтобы какая-либо информация на счет этого просочилась в массы, а посему, если ее поймают, Роуз рисковала не вернуться назад.

— Садись, — сурово скомандовала она. — И пристегни ремень, — добавила уже по-матерински.

Добравшись до места, двое припрятали машину за ветками повалившегося когда-то дерева в чаще леса. Оглядываясь по сторонам, они молчаливо, с заговорщическим видом напарников засеменили по дорожке, подводящей к загородному дому Маргарет.

— Марк, мы не будем красть и не будем делать ничего противозаконного… Ну, почти ничего, — запинаясь, начала Роуз, — я хочу лишь взглянуть кое на что внутри…

— Договорились, мадам, можете не волноваться, я полностью к вашим услугам, — ответил портье, и глаза его загорелись азартным блеском.

Двое прошли вдоль ограждения и повернули налево, попав в узкий проход, отделявший дом Маргарет от соседского, тот самый, где вчера Роуз Криси на цыпочках шпионила за ничего не подозревающей девушкой. Молодой человек тащил две складные железные лестницы, а женщина рядом с ним несла черную спортивную сумку. Подставив одну лестницу к ограждению, Марк взобрался наверх и подал сигнал Роуз одними жестами, без слов. Двое не переговаривались. Увлеченные делом, с серьезными лицами, они лишь посматривали друг на друга, подавая те или иные сигналы. Из-за пояса парень достал железные кусачки и перерезал ими колючую проволоку, но так аккуратно, чтобы, перебравшись за ограждение, ее можно было приставить на место, создавая видимость нетронутости. Затем молодой человек перекинул через забор другую лестницу и, перебравшись сам, помог перелезть на ту сторону своей союзнице.

Лестницу же, остававшуюся за оградой, он, подтянув наверх, перетащил внутрь двора. Замаскировав проволоку, парень спустился вниз и, деловито отряхивая руки, с поддельной безразличностью, но с явной гордостью посмотрел на женщину с тем самым выражением лица: мол, это было для него «плевое дело».

Начав двигаться к сараю, двое, все еще крадучись, медленно стали пробираться через яблоневую рощицу.

Дойдя до сарая, Марк открыл черную спортивную сумку, из которой начал бережно и как бы даже любяще доставать поочередно различные предметы. Там было несколько видов отверток, пассатижи, кусачки разных размеров, различные отмычки, плоские железные узкие пластинки, цилиндрические тонкие штыки и другие незнакомые вещи, которые Роуз Криси и в глаза-то никогда не видела, не говоря уже о том, что она понятия не имела, для чего именно служила каждая штуковина. Среди всего прочего был самодельный обрез.

— А это-то нам зачем? — спросила и так шокированная женщина, которая все это время терпеливо стояла рядом и с любопытством смотрела на то, как Марк бережно выкладывал эти предметы на расстеленное на земле черное брезентовое полотно.

— На всякий случай… — вдруг, еще больше посерьезнев, ответил Марк и, повернувшись к двери сарая, начал ее осматривать.

— Тааакс… — со знанием дела, прищуривая глаза и что-то прикидывая в уме, проговорил он, — ну, замок здесь сульвадный.

— Это плохо? — запаниковав от такого сложного и незнакомого слова, спросила женщина.

— Нет, это легкотня, — сплюнув и привстав с колен, бросил ей не терявший серьезности Марк и, видя неуверенный взгляд Роуз, добавил: — Это такой замок, состоящий из сульвадов. — Понимая, что и этого мало, он, набирая в грудь воздуха, на одном дыхании выпалил информацию так, словно каждый день зазубривал ее наизусть и сейчас находился на экзамене: — Сульвады представляют собой пластины, в которых сделаны вырезы определенной формы. Выступы на ключе поднимают сульвады в определенную позицию, нужную для открытия замка. Другими словами, это как задвижка, к которой нужно правильно подобрать позицию, чтобы открыть ее секрет.

Говоря это, Марк направился к ряду разложенных приспособлений и, посмотрев на них с минуту, взял одну из отмычек, которая на языке воров называлась «проворот».

— Замок старый, неусовершенствованный, — заговорил портье, вставляя в скважину отмычку и, чуть поднапрягшись, добавил: — займет десять минут.

Для Роуз, нервно мечущейся рядом, десять минут показались вечностью, ну или как минимум часом. Когда наконец замок был взломан, молодой человек снова с нескрываемой гордостью улыбнулся, открывая мадам дверь и, как истинный портье, поклонился ей, пропуская вперед. Пока женщина осматривалась внутри сарая, Марк собрал все вещи обратно в сумку и отнес ее к спрятанным за постройкой лестницам.

Неожиданно со стороны леса послышался звук мотора машины, разносящийся эхом на метры вперед в полупустынном месте. Сердце Роуз Криси забилось с такой бешеной силой, что, казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди и примется удирать в одиночку. Она схватила еще не ощущавшего опасности портье за ворот и силком потащила к шкафу, набитому старой одеждой. Он лишь успел закрыть за собой дверь в сарай и, спотыкаясь в панике о поломанные игрушки, потрепанные книги и прочий хлам, втиснулся в шкаф к затаившейся там женщине. Половину одежды она успела одной кучей сбросить под маленький резной столик, который скрывался за ворохом старых инструментов, прислоненных к нему. Щель в шкафу, где сидели двое напарников, позволяла им видеть путь от двери до столика.

Прошло какое-то время, прежде чем они услышали приближающиеся шаги человека. Звук ключа пронзил не только сердцевину замка, но и зловещую тишину, пропитанную волнением. Марк увидел, как в дверь входит какая-то женщина, неся в руках небольшую стопочку тетрадей, перевязанных толстым кнутом. Она зашла, повернулась к двери лицом, чтобы закрыть за собой замок, нажала на оба выключателя и сняла солнцезащитные очки.

От шока молодой человек чуть ли не погубил всю операцию, открыв в ужасе рот и еле сдерживая вырывающиеся из уст проклятия.

Нет, не красотой Маргарет он был так поражен, он был ошарашен осознанием того, в чьем же доме он сейчас находился! Маргарет была одна из самых богатых и уважаемых людей в городе. Сам Тонни Сьют, верховный судья, был у нее в товарищах, и, естественно, молодой человек просто не мог не признать в этом по-дьявольски красивом создании одну из самых влиятельных персон города.

Роуз, рискуя быть раскрытой малейшим шумом, успела лишь закрыть оторопевшему молодому человеку рот рукой. К их счастью, Маргарет ничего не услышала и направилась к комоду, находившемуся слева от того шкафа, где прятались злоумышленники. Зла они, конечно, не замышляли, но как еще можно назвать людей, взламывающих чужие сараи и прячущихся от страха в шкафу?

Так как щель была очень узкой, то, что происходило далее, двое видеть не могли, однако у человека, помимо способности видеть, есть еще ряд других дарований Бога. Поэтому все, что случилось потом, они только слышали и дофантазировали.

Судя по звукам, Маргарет начала что-то двигать слева от них, затем опустилась на пол и прятавшиеся, затаившие от страха и волнения дыхание, услышали еще один поворот ключа. В еще одном замке. Судя по глухим и удаляющимся шагам, Маргарет спустилась вниз. Роуз и Марк лишь беспокойно переглянулись. Глядя в испуганные глаза молодого человека, африканская женщина вспомнила о своих детях и немного затосковала; сердце сжималось, подстегиваемое адреналиновыми выбросами. Ох уж эти матери, они всегда помнят о своих детях, что бы ни случилось! Знаете, месье Шварц, в этом мы, мужчины, сильно от них отличаемся.

Затем внизу послышался противный скрежет чего-то деревянного об пол, как если бы что-то тащили или передвигали.

На несколько минут все стихло, и тишину, висящую в беспокойном воздухе, прорезал изменившийся голос Маргарет. Могильным тоном, слегка растягивая слова, она проговорила: «Аа воот и яяя…»

Мурашки волною пробежали по коже обоих, сидящих наверху. Парень закрыл рот и так плотно от нервов сжал зубы, что мускулы на его скулах проступили сильно выдававшимися бугорками. С каким-то сожалением он вспомнил про самодельный обрез, по рассеянности оставленный в сумке с инструментами. Женщину слегка затошнило, ее фантазия бушевала, и, не имея возможности видеть, она рисовала в голове самые страшные картины.

Далее послышался глухой звук захлопнувшейся двери. Он напоминал какой-то придавленный шум, как в стеклянной банке, — тяжелый, но монолитный. И тут все окончательно стихло.

Прошло, возможно, минут пятнадцать. Напарники по несчастью, заточенные кто сильнейшим предчувствием, кто жаждой приключений — в общем, разными судьбами, но в один шкаф, даже немного расслабились, или, скорее, просто отключились, как всегда бывает в стрессовых ситуациях, с затянувшимся слишком долгим ожиданием.

Наконец снизу снова послышался шорох. Повторились абсолютно те же звуки, только в обратном порядке. Шаги поднимающейся наверх Маргарет вновь привели Роуз и Марка в тревожное состояние. Они боялись хоть как-то выдать себя: не вовремя чихнуть или громко дышать — или что, если девушке придет в голову открыть этот шкаф? Что, если она увидит спрятанные за сараем вещи? Что, если Марк не совсем ровно приставил колючую проволоку на место и поломка ее вместе с острыми концами железа выдаст их незаконное вторжение? Но опять-таки же, к счастью для обоих, ничего подобного не случилось. Маргарет, появившись снова в поле их видения, продефилировала на высоких каблуках к выходу, выключила свет и вышла за дверь.

Двое в шкафу так и сидели неподвижно в темноте, пока звук отъезжающего автомобиля не растворился в гуще леса окончательно.

Глава 16

Наконец все еще перепуганные соратники выбрались из своего укрытия и, боясь разговаривать, медленно подошли к двери. Роуз осталась стоять за спиной молодого человека, ощутив радость от того, что была сейчас не одна. Тем временем Марк осторожно, практически бесшумно, повернул задвижку и, приоткрывая дверь, просунул в щель сперва крючковатый нос, затем и всю голову. В округе никого не было, поэтому, повернувшись к привставшей на носочки женщине, пытавшейся увидеть что-либо через его плечо, сказал:

— Я всегда знал, что с этой дамочкой что-то неладно. Ну, что дальше?

Вернувшись за своей сумкой с инструментами, которую он давеча спрятал за злополучным сараем, уверенный в том, что она больше не пригодится, молодой человек зашел обратно внутрь и увидел сидящую спиной к нему на коленях женщину. На мгновение парень подумал, что она молится. Подойдя поближе, он увидел то, что ожидал увидеть:

— Цилиндрический. Очень старый. Должно быть, еще военных времен. Можно высверлить. Можно отмычкой. Так что?

Подняв с дверцы в полу тревожные и увлажненные слезами глаза на молодого человека, Роуз растерянно сказала:

— Отмычкой… — И, немного подумав, добавила: — На случай, если она вернется.

Через пятнадцать минут дело было исполнено, и двое спустились вниз, оказавшись в небольшом погребке. Все было прибрано и довольно чисто, на полках, висевших на стенах, аккуратно стояли различные разносолы, маринады, пустые бутылки, свечки и прочее. Под каждой из полок по всему периметру располагались тумбочки, встроенные в стены, которые казались монолитными. Прямо напротив лестницы находился старинный резной шкаф, полурассыпавшийся и не прилегавший плотно к стене. Двое уставились на этот шкаф и, лишь переглянувшись, одновременно подошли к нему и начали двигать. Шкаф был очень легким, ибо был абсолютно пустом. Роуз и Марк оказались отличными напарниками, их мысли работали в одном направлении, и не было никакой нужды переговариваться между собой вслух.

Мужчина и женщина были уверены, что найдут еще одну дверь в стене, но слегка разочаровались, отодвинув шкаф, — за ним ничего не оказалось. Уже начав задвигать его обратно, Роуз вдруг неожиданно остановилась, увидев какую-то слегка вдавленную в бетонный пол полоску.

Открывшаяся взору картина потрясла и без того потрясенных соратников. Нет, они, конечно, догадывались, что здесь, в том погребе, было что-то еще, однако никто из них не ожидал увидеть там еще одну дверь, тем более уводящую снова вниз.

— Может, здесь тайник Маргарет? Что, если она прячет там золото, или бриллианты, или тайно вывезенные из-за границы старинные картины… или наследие нации?.. — спросил Марк, глядя на слегка позеленевшую женщину. Она многозначительно посмотрела на молодого человека, не в силах произнести ни слова; какое-то жужжавшее над ухом чувство душило в горле все роящиеся мысли, пытающиеся вырваться наружу. Она будто понимала, что самым худшим ее опасениям вот-вот предстоит сбыться.

Глядя на ее решительный взгляд, устремленный в пол, портье полностью отодвинул шкаф и, присев на корточки, лишь растерянно присвистнул.

— Черт, вот это замочек, — сказал озадаченно он, потирая лоб.

— А что с ним не так? Его не открыть? — наконец, переводя глаза с пугающей дверцы в полу, уводившей в неизвестность, спросила Роуз.

— Да нет, открыть, конечно, можно. Все можно. Но придется повозиться. Вот что, мадам, ступайте наверх и стойте на шухере. Вдруг миссис Страйзберг возжелает вернуться. Слегка расстроенная женщина, боясь пропустить все самое интересное, неохотно побрела наверх и присела рядом с люком, открывавшим ей вид на работающего Марка. Парень снова разложил на брезентовой подстилке все свои инструменты и, по очереди крутя их в руках, поворачивал каждый из них к свету, осматривая краешки отмычек так, как ювелир определяет подлинность и стоимость бриллианта. Затем он начал пытаться подобрать нужную, вставляя каждую отмычку в замок и, каждый раз прислоняя ухо к полу, с затаенным дыханием слушал ее повороты.

Прошло часа четыре, и не вытерпевшая Роуз, отчаявшись, с раздражением крикнула:

— Может, уже высверлим этот чертов замок?!

— Мадам, — начал погруженный в серьезное думанье портье, — если бы здесь можно было просто высверлить, поверьте, я бы уже давно так и сделал, но здесь это невозможно. Замочек настолько маленький и хитрый… у меня нет подходящей отмычки, к тому же дверца его залита сверху бетоном. Если бы нам раздолбить эту часть… Но тут не успевший договорить Марк, подпрыгнул как ужаленный, ослепленной какой-то идеей, и, поднявшись наверх, со всех ног выбежал из сарая. Растерянная женщина предположила, что он отлучился по своим нуждам, но когда портье вернулся обратно, она увидела, как в руке он сжимает ту самую колючую проволоку, которую давеча перекусил, когда они пробирались через ограду. С захватившим его упоением или вдохновением мастера парень, усевшись снова возле бросающей ему вызов злополучной дверцы, взял одну из своих отмычек и начал паять куски от проволоки к ее кончику.

Так прошел еще где-то час, и Роуз, которая сверху, из-за спины мужчины, не могла видеть, что именно он там делает, облокотилась на стену, вытянув ноги вперед, и принялась ждать. Неизвестно, сколько еще прошло времени, прежде чем мысли женщины, унесенные далеко за пределы сарая, этого города, да и вообще, должно быть, всей Англии, прорезал четкий короткий звук поворачивающейся сердцевины снизу. Звук возвещал о том, что замок наконец-то поддался.

Через мгновение она была уже внизу, глядя на улыбающегося и зардевшегося от гордости Марка. По краям дверцы были встроены две складные железные ручки. В глазах напарников растворилась былая усталость и безнадежность, наполняя их торжествующим блеском и каким-то заговорщическим удовольствием. Живот щекотало волнительное предвкушение. Вот, прямо сейчас, они узнают, возможно, один из самых опасных и загадочных секретов столетия! Такова манящая и привлекательная особенность всех секретов, суть которых состоит в том, чтобы, преодолевая трудности, рискуя быть втянутым в опасные приключения, раскрывать их, наслаждаясь сокровищем, ослепляющим драгоценным светом своего искателя.

Глубоко вздохнув, они вдвоем взялись за ручки тяжелой дверцы и медленно приподняли ее. Открыв до конца, напарники увидели полностью черное пространство и растворяющуюся в кромешной темноте деревянную белую лестницу, подведенную к самому люку. Сперва двое не двигались, боясь потревожить молчание, накалено кричащее вокруг, и лишь пристально всматривались в глубину. Неожиданно напротив лестницы, где-то немного вдалеке, послышались железный звон и сдавленный, будто бы приглушенный кашель. Тело женщины покрылось мурашками, а молодой человек замер на месте как вкопанный, вжавшись руками в кромку, обрамлявшую отверстие, так сильно, что кровь от его белых пальцев, отхлынув, превратила их в ледяной белый цвет.

Он потянулся за фонариком, как вдруг что-то большое и черное, похожее на какую-то ткань, зашевелилось где-то напротив лестницы, куда совершенно не доходил свет. Железный звон стал острее, и хрипы, похожие на человеческие, приковали безмолвных свидетелей картины, словно гвоздями, к полу. Марк на ощупь взял фонарик, не сводя глаз с черного пространства, включил его и дрожащими руками принялся освещать все по очереди, начиная с самой лестницы. Роуз вцепилась руками в его плечо, замирая от ужаса. Неровная и дрожащая дорожка от света фонарика медленно проскользила по лестнице, уткнулась в бетонный пол и потихоньку направилась к месту, откуда раздавались звуки.

Желтоватый луч света разбился о беспорядочную гору каких-то тряпок и одеял, сваленных рядом со стеной, из которой с двух сторон на уровне метра над землей свисали тяжелые ржавые цепи, прячущиеся концами под стопкой этого хлама на полу. Стопка зашевелилась, покачивая цепи, и фонарь, блуждающий по ней, в ступоре остановился, осветив два черных блестящих глаза, смотрящих на свет, не пытаясь прищуриваться, выглядывая из-под рваных одеял. Затем глаза немного потупились и отвели болезненный взгляд в сторону. Из-за стопки сваленных вместе одеял, вслед за глазами, показалась седовласая голова бородатого чернокожего мужчины, которая обессиленно качаясь, то падала немного вниз, то снова приподнималась. Истощенное лицо, сплошь усеянное морщинами, выдавало в нем болезненного старика, лет пятидесяти.

Ошарашенная Роуз, открыв рот от полного шока, сражаясь с комком в горле и подступившими слезами, спустя пару минут, прищуривая глаза, слабо и неуверенно выдавила из себя:

— Мартин?

Черные как ночь глаза напротив сперва бродили отсутствующим взглядом по полу, а затем, начав нервно метаться, округлились, наполняя их мертвенный омут каким-то проблеском жизни.

Мужчина поднял свои глаза наверх, откуда послышался женский голос, с минуту сверля ими, казалось, мифические звуки, и, обессилено кивнув, упал без сознания.

Глава 17

— Ну и вляпался я! — сетовал на себя заметно нервничающий портье, просверливая дыры в тяжеленных, поржавевших от времени оковах, пытаясь снять их с болта. — Все! Больше никогда! Теперь точно! Завязываю! — все еще клял себя на чем свет стоит молодой человек, по очереди высвобождая руки, а затем ноги лежавшего неподвижно на истончившемся матраце старика. Тело его было настолько худым, что напоминало те самые устрашающие фотографии времен Освенцима, от просмотра которых слабонервных людей обычно просят воздержаться.

Роуз припарковала старенький арендованный «фольксваген» к воротам «домика с сюрпризом» и подстраховывала парня, пока тот выносил оттуда обездвиженное тело. Наконец, погрузив старика в машину, они тронулись с места. Молодой человек был слишком опытным в подобных делах, а посему воздерживался от всякого рода вопросов по данному поводу и не начинал разговор, и боялся, что женщина сама начнет их задавать. Марк знал: чем меньше знаешь — тем дольше живешь. Он уставился в окно автомобиля и, мрачный, погруженный в немое раздумье, безразлично посматривал на проносящиеся мимо деревья и поля, уводящие его все дальше от кошмарного, злополучного места.

Добравшись до отеля, Роуз, у которой всю дорогу черные струйки беззвучно стекали по пухленьким щекам, сказала:

— Надо сделать как-то так, чтобы я смогла провести его в номер, не вызывая подозрений. — И вытерла слезы, явно прикладывая большие усилия, чтобы взять себя в руки.

— Подозрений? — закричал наконец все еще плохо осознающий ситуацию Марк. Но инстинкты самосохранения взяли над ним верх, ибо опасность, исходящая от всей этой истории и от сидевшей за рулем женщины, казалась ему смертоносной.

Он умерил тон и сказал:

— Я возьму ключи и буду ждать вас у черного входа. Заверните налево за гостиницу и припаркуйте машину неподалеку.

Внося старика в номер к женщине, устрашающий авторитет которой вознесся в воображении Марка до небес, он вдруг почувствовал, как тело пострадавшего зашевелилось. Портье бережно положил его на кровать и отошел, не сводя глаз с мужчины. Тело старика, скрывающееся под изношенной одеждой, напоминало тело исхудавшего подростка, страдавшего анорексией. Он был несказанно легким для человека своего возраста и роста.

Оглянувшись назад, Марк встретился взглядом с заметно переживающей женщиной, в руках которой были зажаты тонкие сероватые бумажки:

— Здесь десять тысяч фунтов. Вас со мной никогда не было, и вы ничего не видели. В этом номере я живу одна.

Груз на душе, прижавший было к земле озадаченного портье, слегка ослабел и, казалось, почти спал. Он не знал, было ли то преступлением совести или же, наоборот, он сделал благое дело. Однако, взяв аккуратно сложенные друг к другу купюры, вышел за дверь, покорно сказав:

— Слушаюсь.

Женщина присела рядом с лежавшим на ее кровати мужчиной, лицо которого хоть и было бездвижно, источало запечатленную годами муку, исказив его лоб морщинами, а щеки — свисающей дряблой кожей на, казалось, слабо обтянутом черепе. Губы его были настолько сухими, что потеряли свой розоватый цвет, покрывшись белым, со шкурками, налетом. Послышался сдавленный стон, затем какой-то хрип, неожиданно резко открывший два больших черных глаза старика, будто бы внутренним толчком. Они вспыхнули огнем и мгновенно погасли, уставившись своим опустошенным взглядом на Роуз. Не успев открыться, веки его медленно опустились. Слабо облизывая засохшие губы кончиком языка, мужчина издал какой-то иной звук, походивший более на вздох облегчения, в реальность которого было сложно поверить.

Роуз принесла воду и смочила ею рот мужчины. Он снова открыл глаза и, прикладывая неимоверные усилия, хриплым голосом промолвил:

— Полицию — нельзя. И, пытаясь сказать что-то еще, снова упал без сознания.

На следующее утро Роуз проснулась от какого-то шума за окном. Крики взволнованных людей, собравшихся где-то недалеко от отеля, заставили ее встать с постели и выйти на балкон. Глазам ее предстала необычная картина: толпы папарацци, полицейских, людей в деловых костюмах и прочих обывателей окружили здание суда, из которого в наручниках выводили прячущую от вспышек фотокамер лицо женщину. Совершенно забыв о том, что у Маргарет в тот день должен быть суд, Роуз, чьи мысли метались вокруг полубездыханного Мартина, даже не смогла сразу сопоставить все кусочки вместе.

В новостях она узнала, что Маргарет Страйзберг, подозреваемую в соучастии в убийстве своего мужа, Джона Айвери, теперь обвиняли в самом убийстве и на этот раз из зала суда отвезли в тюрьму временного заключения подсудимых, ожидающих суда.

— Какой окажется развязка в деле по убийству Джона Айвери? Об этом мы узнаем через две с половиной недели на восьмом заседании по делу Маргарет Страйзберг! Оставайтесь с нами, у нас только самые свежие новости! — подмигивал с экрана телевизора Роуз полуоблысевший журналист.

Так прошла неделя. Потихоньку Мартин начал вставать, даже пытался держать вилку в руках. Ел он мало. Было видно, как много энергии отнимал у него этот процесс. Кашель, который сопровождал его даже во сне, непроизвольно вырываясь наружу, был оглушительно громким и глубоко гортанным. Видимо, долгое заточение в подземелье, среди постоянного холода и противной сырости, послужило зачатком для различного рода болезней. Почти все время он спал и изредка украдкой поглядывал на женщину, пытающуюся окружить его заботой и материнской любовью, но как только она встречалась с ним взглядом, мужчина вздрагивал и опускал глаза.

Казалось, его все пугало. Малейший шорох приводил его в волнение. Из-за этого женщине пришлось даже отключить гостиничный телефон, потому что резко раздавшийся однажды в тишине звонок заставил мужчину подскочить от неожиданности на кровати. В тот раз он, подтянув к себе ноги, прижался к стене всем телом и, застонав, грязными покусанными ногтями начал царапать обои. Сердце женщины сжималось, но она все еще не оставляла надежду на то, что, набравшись сил, ее Мартин наконец заговорит.

Поначалу он только стонал во сне или изредка мычал, когда был в сознании. Видимо, привыкнув к долгому молчанию, он совершенно не разговаривал, игнорируя все вопросы его спасительницы о том, почему нельзя было идти в полицию, и ее нескончаемые мольбы рассказать ей все. Лишь еще раз, спустя неделю после своего спасения, он, проснувшись и увидев оживленные глаза Роуз, сидящей рядом с ним, строго и более уверенным голосом повторил:

— В полицию нельзя. Я позже все расскажу.

Сама же к стражам правосудия, несмотря на огромное желание, женщина обращаться опасалась, ожидая, когда Мартин сможет ясно изъясняться. Прежде всего, она боялась за самого мужчину, ведь ей, как никому другому, было известно, какого рода делишками промышлял ее пасынок на родине. Это не обманутые им люди продолжали слепо верить в очередную сказку, а большие связи Роуз Криси позволяли ей каждый раз отмазывать ее пасынка от проблем с законом. После смерти ее мужа, отца Мартина, она переехала со своими родными четырьмя детьми в столицу, где в скором времени закрепилась в хорошей позиции при посольстве страны. Мартина Криси она оставила жить в доме, доставшемся ему от отца, вместе со своим братом. И хотя Роуз знала о накаленной обстановке в семье, она не решилась забрать с собой молодого человека, которому к тому моменту исполнилось восемнадцать лет, полагая, что взрослый мужчина должен учиться обеспечивать жизнь себе сам. Несмотря на это, издалека, находясь в другом городе, она не раз помогала ему, оставляя чистой его репутацию перед законом.

Таким образом, бездействуя согласно строгому наказу своего пасынка, женщина пребывала в полной растерянности, одолеваемая вопросами, как обычно роем жужжащими у нее в голове. «Что останавливало Мартина идти в полицию? Что он мог натворить? Мог ли он быть причастен к убийству Джона Айвери? О, боже! Он точно убил мужа Маргарет из-за ревности! Да ну, нет, что ему тогда было делать в подвале, закованным в цепи и как долго он там просидел?» — металась в догадках Роуз.

Прошла еще одна неделя. Мартин начал ходить, больше есть и пить и, казалось, даже немного окреп. Вид его изменился: лицо немного округлилось, и глаза сменили свою тревожную пугливость на мелькавшую во взгляде серьезность. И хотя несмотря на полную безопасность вокруг, было видно, что он всего остерегался. Даже заходя в ванную комнату, он оставлял между дверью и каркасом какой-нибудь твердый предмет, блокировавший ее закрытие. Женщина боялась повредить неустойчивую психику и без того всего боявшегося мужчины, поэтому она решила не включать телевизор и даже спрятала все газеты, ожидая новостей наконец от самого Мартина.

Однако переживала она за него ровно настолько, насколько и боялась его. По сути дела, это был незнакомый для нее человек, совершенно новый и другой, состарившийся и пугающий своим истощенным видом, человек с мрачновато озлобленным выражением лица. Ложась спать, она тихонько, чтобы он не услышал, запирала свою комнату на ключик, отмыкающую часть которого оставляла в замке.

Близился день восьмого заседания суда по делу Маргарет, пребывающей тогда под стражей. Роуз с облегчением для себя отметила, что эта окутанная загадкой женщина еще не появлялась в своем доме, а значит, о пропаже Мартина ничего не знала. За чашкой крепкого кофе в голову к ней неожиданно пришла одна интересная идея. Связавшись со своими коллегами в Лондоне, воспользовавшись нужными связями, она попросилась быть назначенной одним из присяжных на судебном процессе по делу Маргарет Стразберг/ Джон Айвери. Через какое-то время, после пары нужных звонков, нескольких правильных разговоров, ей был дан положительный ответ.

В день суда ей не спалось. Она лично хотела взглянуть в глаза той женщине, равной в жестокости которой прежде никого не встречала. Поэтому ранним октябрьским утром она проснулась под еще не озаренным рассветом британским небом. Выйдя из комнаты, Роуз резко остановилась, чего-то испугавшись. В зале на диванчике перед ней сидел Мартин, сжимая ту самую газету в руках, которая привела беспокойную женщину сюда, на его поиски. Обернувшись, с покрасневшими от гнева и слез глазами, мужчина, напоминавший старика, жалостливо моргнул, и лишь одна кристальная капелька небольшим водяным комочком покатилась по его щеке. Женщина, боявшаяся этого незнакомца, но в то же время любившая его, родного и близкого, подошла поближе и, присев рядом, робко и осторожно дотронулась до его руки.

Мужчина вздрогнул и как будто бы вышел из ступора, в который его погрузила заметка о Маргарет и ее муже. Неожиданно для сидевшей с опущенными глазами Роуз он проговорил дрожащим голосом:

— Какое сегодня число?

Не ожидавшая подобного, женщина, все еще не веря своим ушам, сделала над собой большое усилие, чтобы не спугнуть начавшего было говорить Мартина своею безудержной радостью, рвавшейся из ее материнского сердца.

— Двадцать третье октября.

— А газета за четвертое, — многозначительно произнес он.

Роуз не знала, что сказать. Вопросы внутри нее кричали, но она боялась задавать их, не желая снова привыкать к его убийственному молчанию.

Затем мужчина своей старческой тоненькой рукой, с сухой и потрескавшейся кожей, отложил газету в сторону и высвободил другую руку из-под теплых ладоней нежно и в то же время тревожно смотрящей на него женщины.

— А год? — сделав над собой огромное усилие, он наконец задал вопрос, являвшийся, безусловно, самым главным, но и самым опасным для мужчины. Порой чем меньше знаешь, тем легче живется. Одна информация придает нам уверенности и сил, а другая бросает с тяжелым грузом на ногах в холодную пучину океана печали.

— Тысяча девятьсот девяносто восьмой.

Мужчина лишь издал слабый стон, и лицо его, искривившееся от боли, закрыли холодные мокрые от волнения ладони.

— Значит, мне тридцать три. Прошло девять лет, — Мартин опустил голову на колени, пряча лицо в ладонях и беззвучно заплакал.

Глава 18

Сердце Роуз замерло, она даже не могла пошевелиться или дотронуться до мужчины, боясь, что он может испугаться и закрыться снова в себе. Однако, подняв голову с колен, он протер рукавом пуловера свои красные от слез и истощения глаза и впервые за долгое время наконец заговорил:

— Все это похоже на какой-то страшный сон… На один большой и страшный сон… Реальность стерлась в моем сознании настолько, что я даже не верю, что я здесь сейчас нахожусь. — Неожиданно он засмеялся. Когда-то белоснежные зубы от плохого ухода или же его полного отсутствия почернели и в некоторых местах раскрошились, оголив поврежденные десны. Смех его выглядел каким-то устрашающе зловещим; глаза Мартина при этом заметно расширились и заметались по сторонам. Он резко обернулся, пригибая шею, как бы боясь, вдруг его кто-то услышит. По телу Роуз пробежало целое цунами из мурашек, и она решила, что мужчина был настолько же покалеченным внутри, сколько и снаружи, другими словами, что он полностью спятил.

— А ведь один раз мне удалось бежать… — снова начал он, как-то грустно и с тоской посмотрев куда-то вдаль. — На его месте должен был быть я… — переключился Мартин на другую тему. — А эти уколы?.. Как ей удалось?.. Сколько времени я уже провел тут?

Он начал говорить несвязанными друг с другом предложениями, кусками выхватывая из разных отрезков времени непонятные сюжеты. Запнувшись на одном из таких предложений, он посмотрел на ошарашенную Роуз, которая пятилась к телефону и собиралась, видимо, уже звонить в полицию, наконец отчетливо осознав, что нужно было сделать это много раньше, ведь надежды на здравомыслие Мартина было слишком мало.

Закрыв снова глаза руками, собирая последние силы, Мартин попросил сесть ее обратно и пообещал, что все расскажет.

— Я не знаю, сколько точно времени я просидел в этой комнате. Там было постоянно холодно, и запах сырости сопровождал меня, казалось, даже во сне. Воздух был пыльным и спертым, мне всегда казалось, что мои легкие должны были прилипать друг к другу при вдохе. Боже, так много времени прошло, и я прожил его один, единственный человек, которого я видел за все это время, была Маргарет. Чертова стерва Маргарет! — В этом месте мужчина заскрипел от злости зубами или тем, что от них осталось. — До сих пор не могу понять, как я мог так купиться на ее дьявольский обман! Какой же я был глупец!

И рассказ мужчины снова прервался сильным, исходящим из самой глубины кашлем.

Откашлявшись, он продолжил:

— Я ненавидел ее всем сердцем, все эти девять лет. Единственное, что питало мои силы и поддерживало никчемную жизнь, к несчастью для Маргарет, была моя лютая ненависть и обещавшая однажды исполниться месть, желание, которое не угасает даже сейчас. Наверное, я уже давно сошел с ума и все это какой-то жуткий кошмар… Или нет, я знаю! Я, должно быть, умер! Эта сука меня все-таки прикончила, да?! И сейчас я… в раю? — поднял на Роуз свои измученные мыслями глаза мужчина, и какой-то мальчишеский блеск озарил их черный водоворот.

— Я не мог считать время, не было никаких природных или других ориентиров, но я считал ее приходы ко мне. Я остановился где-то на двухсот сорока, когда наконец обдумал свой план побега. Вначале, когда я только оказался там, в этой пустой черной комнате, я вообще не сразу понял, что произошло. Я знал Маргарет или думал, что знаю ее очень хорошо, но даже я не догадывался о сотой… тысячной доли той жестокости, которая жила в ней.

Сначала я решил, что она шутит со мной и хочет запугать. Но та Маргарет, которая обычно приходила, совершенно не была похожа на ту, что я когда-то знал. Глаза ее были настолько черными, что сама ночь не могла быть темнее, и взгляд их был настолько злобным, что самому дьяволу было не под силу воплотить.

Она приходила, должно быть, два или три раза в неделю — я не могу определить точно — и приносила мне еду. Молча эта тварь кидала в меня пакеты и уходила. Первое время я умолял ее освободить меня. Я стоял на коленях, я плакал как дитя, я клялся, я просил прощения, я пытался договориться с ней, но все было тщетно. Озлобившись, и, наконец, осознав, что она не шутит со мной, я начал злиться по-настоящему и выходить из себя. Цепи, приковавшие мои руки и ноги к стене, позволяли мне отходить от нее лишь на два метра. Разъяренный, я кидался на Маргарет, пытаясь выбить из бетона плотно встроенные в него железяки и, набросившись на нее, сломать ее хрупкую нежную шею.

Она же смаковала все мои попытки выбраться. Стоя предо мной в одном метре, скрестив свои худые руки на груди, она лишь ехидно улыбалась, когда в очередной раз я пытался сорваться с поводка и бросался в ее сторону, как зверь, которому хотелось убивать. Вдобавок через какое-то время она перестала включать свет, оставляя меня беспрерывно в ночи.

Так продолжалось долго, не знаю сколько, но мне казалось, что целую вечность. Даже когда ее не было, я постоянно выходил из себя и бросался в темное пространство, крича не своим голосом то различные проклятия, то призывы о помощи. Но уже тогда я хорошо понимал, что меня никто не услышит.

В один такой сумасшедший раз, когда я снова вспомнил ее пугающее, но самодовольное выражение лица, беспрерывно стоящее перед моими глазами, я вышел из себя настолько, что не заметил, как, бушуя и сражаясь в воздухе с призрачными тенями, сильно повредил запястье. Не чувствуя боли, я еще какое-то время продолжал выплескивать свой гнев, но спустя минут десять я ощутил, что больше не чувствовал ни тяжелые оковы, ни, собственно, и левой руки. Это означало лишь одно: я перестал чувствовать боль в этой руке, и здесь я принял решение попытаться снять обрамлявшее запястье железо. Наверное, я был в состоянии аффекта или чего там еще, но даже хруст костей пальцев не остановил меня, когда я стягивал толстое железное кольцо с запястья, а самое главное, я абсолютно ничего не помню о боли.

План был прост — притвориться мертвым и позволить Маргарет подойти поближе. Ждать мне пришлось недолго. Я тогда еще, помню, очень обрадовался, что пришла она в этот же день. Она вошла, включила приглушенный свет и позвала меня. Я старался лежать так неподвижно и так по-смертельному правдоподобно, что на секунду мне и самому показалось, что я уже мертв. Она позвала еще раз, а затем еще один. Послышалось медленное приближение ее шагов. Она ступала на носочках. Подойдя почти вплотную, она протянула руку, ткнула пальцами мне в плечо, чтобы пошевелить меня, и резко убрала ее, отстранившись. Но мое тело лишь безжизненно покачалось.

Мне казалось, что я слышу ее мысли, слышу, как она нервничает и сомневается, принимая какое-то решение. В итоге сдавшаяся сторона позволила Маргарет подойти ко мне так близко, чтобы рукою ощупать пульс на торчащей из-под одеяла шее. Едва она успела снова дотронуться до меня, как я вытащил руку со сломанными пальцами и, обвивая ею шею склонившейся надо мной девушки, зажал ее плотно в локте. Второй рукой, которая была на цепи, я обвил талию Маргарет, поворачивая тело девушки спиной к себе. Одеяло, под которым я лежал и которое прикрывало мою освобожденную руку, было очень тонким, поэтому, повернув злодейку к себе и все еще зажимая левым локтем ее шею, я быстро сел, обхватывая сзади ногами ее хрупкое туловище.

Я хотел ее смерти! Я жаждал убить ее! Я мечтал расквитаться с этой сукой! Тот приход ее был двести сороковым для меня. Должно быть, к тому моменту я пробыл там уже больше года. Я начал ее душить, и хрипы, послышавшиеся из ее горла, музыкой легли на мой истомившийся по прекрасному слух. В какой-то момент я уже предвкушал победу, которая, покрутив хвостом, решила вильнуть им в другую сторону. Мне уже представлялось, как я выхожу из этого подземелья, как приезжает полиция, как бездыханное тело Маргарет выносят на носилках под черным покрывалом и заносят в машину «скорой помощи», как вдруг поток моих мечтаний прервала адская боль, пронзившая током все мое существо от кончиков пальцев ног до корней жестких черных волос на затылке. Размягченными руками я выпустил все еще кашлявшую Маргарет, которая зажимала в руке электрошок.

Никогда не забуду тот ее почерневший от гнева взгляд. Она потирала шею свободной рукой и косилась на меня исподлобья. По ее глазам, лежа без движения, я понял, что пощады мне от нее теперь не ждать.

С тех пор все стало гораздо хуже. Наутро она снова приехала и молча оставила мне еду. Далее я понятия не имею, что произошло, но в следующий раз, когда я очнулся, я ощутил тяжеленную головную боль, все мое тело ужасно крутило, а живот просто выворачивало. Маргарет специально оставила свет в тот день включенным. Я увидел лишь аккуратно перемотанную бинтами руку до запястья, снова закованного в железные кольца, а чуть выше по руке красовался какой-то маленький след от укола, пошедший кровавыми разводами и капиллярными небольшими трещинками.

— Обезболивающее? — спросила, державшаяся все это время за сердце Роуз и не сдержавшая своего любопытства.

— Возможно, — задумчиво и тихо произнес Мартин, — вот только руки мои стали все чаще покрываться такими следами, сначала одна, потом и вторая.

Все чаще я спал, практически не ел, и мне было как-то странно хорошо… очень долгое время. Мне начали сниться цветные сны, и такие реальные, что казалось, я могу потрогать и почувствовать все, что оказывалось соткано воображением вокруг. В какой-то момент мне даже полюбилось это место. Мое подземелье. Я начал мнить себя его хранителем и хозяином. После чудеснейших состояний и настроений на смену приходили потоки отчаяния и печали. Яркие краски вокруг меркли и предательски потухали, растворяясь в серых оттенках бетона и заполняющей пустоту безысходности. Тело мое ломало, я начинал кричать и стонать от боли, мне нужно было вновь и вновь погружаться в эти состояния, они стали жизненно необходимыми.

Помню, как тогда в голову мне пришел немой вопрос. Что бы я выбрал: быть таким окрыленно счастливым, но заточенным здесь, или вернуться на волю и больше не пережить подобного удовольствия? Ответ был тогда очевиден. И это был не второй вариант. Уже потом, наверное, месяцы спустя или годы, когда волшебство в моей камере перестало появляться окончательно и я наконец перестал чувствовать боль, ломающую все тело, я осознал, что Маргарет колола мне какие-то наркотики, героин или морфий. Я не знаю, ровно как и не знаю того, как долго это продолжалось.

С тех пор я замкнулся в себе и больше не произносил ни слова. Она тоже больше никогда не заговаривала со мной. Единственным стимулом, поддерживающим мою жизнь, была на протяжении всех этих лет лелеемая в сознании месть. Все остальное стало для меня безразлично. Я больше не боролся ни с цепями, ни с воображаемыми тенями. Я умер сам для себя. Я сдался.

Мужчина закрыл лицо руками и снова заплакал. Ошарашенная Роуз попыталась прикоснуться к его вздрагивающему от всхлипов плечу, но он стряхнул ее руку и только протер рукавом раскрасневшиеся глаза.

Глава 19

— На его месте должен был быть я, — продолжил свой рассказ отдышавшийся Мартин. — В тот день она пришла ко мне, как обычно, только в этот раз выглядела как-то по-другому. Возможно, это уже часть моего больного воображения, но мне показалось, что на ней было надето старое платье, то самое, которое когда-то было моим любимым. Когда-то, очень и очень давно… Оно было светло-кремового цвета, почти белого, и летящие шифоновые складки его когда-то очень давно волновали меня больше всего на свете.

Я почти не двигался. Уже много-много лет я сидел неподвижно, даже когда не спал и отрешенно вглядывался в сковавшее меня вокруг одиночество. Лишь украдкой я посмотрел на нее, и по выражению ее лица я понял, что она пришла в последний раз. Нет, не жестокость или ненависть отражались на нем, как прежде; из ее медово-карих глаз струились слезы, а маленькие изящные ручки скользили по нежному румянцу щек. Я никогда не видел ее такой, пока находился заточенным там. Она опустилась на колени и присела прямо на бетонный пол. Рядом Маргарет поставила свою сумочку. Я ни разу не видел ее приходящей с чем-либо, кроме пакетов с едой. Она явно нервничала, и ком, преграждающий ее мысли, звуками рвавшиеся наружу, слишком медленно таял. Делая над собой явное усилие, она начала говорить:

— Мартин, я очень любила тебя. Любила так сильно, как холодная пустая земля любит долгожданный дождь после долгой засухи, наполняющей ее глубинно. Я любила тебя так, как любит жаркое майское солнце непрогретый, потрескавшийся от тяжелых дорожных шин асфальт. Я любила тебя так, как мать любит сына, как дочь любит отца. Я любила тебя как друга, как брата, как любовника, как мужа, как мужчину своей жизни. Как своего мужчину.

И на этой фразе она сделала ударение и опустила глаза. Два холодных черных водопада пролились своими водами в ее медовых переливах глаз и мгновенно исчезли. Она начала дышать чаще и, делая над собой еще одно усилие, продолжила с той же нежностью, с которой начала. Теплота ее голоса, как-то светом озарила все вокруг, и хотя я ненавидел Маргарет, но в тот момент был ей в какой-то степени благодарен, ведь вот уже много лет, как я не слышал чьего-либо голоса.

— Я любила тебя больше, чем песчаные прибрежные волны любят разбиваться о тяжелые насыпи морских вод, как легкость крыльев чайки любит губы ласкающего их ветра, как ива, качаясь на волнах срывающего ее одиночество вихря, любит его. Я любила тебя так сильно и так ревностно страстно, как и смертельно необходимо. Я так боялась тебя потерять, как ребенок боится потерять родителей, как солнце боится потерять свои лучи, как ночь боится потерять звезды и как любовь боится потерять страсть. Я любила тебя, я так сильно тебя любила. Я любила тебя. Я любила… — И она потянулась к сумочке, доставая оттуда пистолет.

В тот день она пришла, чтобы убить меня. Я посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом, но помню, что в тот момент в душе обрадовался; пусть закончится все, я уже достаточно заплатил за то, что даже и не помню. Дрожащими руками, плача, она вытянула их вперед, сжимая между пальцами холодное железо, и уставившееся на меня дуло пистолета заходило ходуном. Помню, как смотрел ей прямо в глаза и ничего не почувствовал; я не почувствовал ни страха, ни боли, ни обиды. Помню, как подумал, что это странно — за секунды до смерти в голове ничего не проносится. Не проносятся те самые картинки из жизни, хорошие моменты, все то, о чем обычно рассказывают в телевизионных шоу. Наконец-то к финалу своей поганой, никчемной судьбы я это выяснил! Перед смертью в голову ничего не приходит!

Неожиданно послышалось, как кто-то приподнимает тяжелую дверцу бункера, в щелочке показались два глаза, и растерянный мужской голос бархатисто-тяжелым басом произнес «Что за черт?!» Я тогда понятия не имел, что это был муж Маргарет, я вообще ничего не знал ни о ее жизни, ни о чем-либо вообще. Но показавшаяся далее фигура в открывшемся люке как две капли воды была похожа на мужчину из газеты. Маргарет не обернулась, все еще стоя на коленях и держа пистолет прямо перед моим носом. Внезапно ее посетила какая-то перемена, лицо помрачнело, от слез не осталось и следа, а глаза налились густым черным цветом.

— Маргарет! — слегка раздраженно и зло выкрикнул ничего не понимающий мужчина сверху. Не опуская пистолет, она встала с колен, повернулась к нему и уверенно, не колеблясь ни секунды, выстрелила.

— Боже мой, Мартин! Почему ты запретил мне обращаться в полицию?! — Всплеснув руками, встала с дивана волнующаяся женщина.

— Потому что я отомщу ей самостоятельно! — поднялся вслед за Роуз взволнованный мужчина, принимая угрожающий вид. — Она не заслуживает того, чтобы просидеть всю жизнь в тюрьме, окруженная людьми и светом! Я раздавлю ее так же, как когда-то она сломала меня! Я еще не настолько слаб… я еще не настолько слаб, чтобы… — Он не договорил и, пошатнувшись, упал обратно на кровать.

— Об этом не может быть и речи! Я высокопоставленное лицо, это не пройдет просто так мимо моей карьеры! Я не могу позволить вершить тебе самосуд, несмотря на то что убила бы эту стерву собственными руками! Но так нельзя, сынок, мы должны обратиться в полицию!

Ох уж наши желания! Скольким мы жертвуем ради них, скольким рискуем! Не правда ли, месье Шварц? Проигравший все на свете человек навряд ли остановится перед чем-либо — он отдаст последнюю рубашку, лишь бы рискнуть еще раз.

В тот день Мартин Криси сильно рисковал главным желанием своей жизни отомстить, рассказывая эту историю Роуз. Однако хоть он и был еще весьма слаб и в какой-то степени выжил из ума, одно в его памяти сохранилось верно: Роуз была слишком впечатлительной и сердобольной, чтобы оставить в стороне мольбы сына, смотрящего на нее горящими глазами. Он сказал:

— Роуз, я знаю, сколько ты сделала для меня! Твое сердце привело тебя сюда, ты спасла меня! Я обязан тебе жизнью! Но, прошу тебя, позволь мне только насладиться одним, прежде чем мы пойдем в полицию и все расскажем. Две с половиной недели назад я видел, как ее выводили из суда и посадили в машину для перевозки заключенных. Я слышал твои разговоры по телефону насчет того, чтобы войти в число присяжных на суде по ее делу. Если сегодня ее оправдают, я хочу видеть, как Маргарет вернется в то место и обнаружит, что меня нет! Я хочу, чтобы волосы ее встали дыбом от ужаса и неожиданности, которые скуют ее тело! Я хочу насладиться ее страхом и ее поражением! И нет ничего более упоительного, если она узнает об этом сама! Я прошу тебя, мама, оставь мне этот день, а завтра мы пойдем в полицию и все расскажем, обещаю!

Сердце Роуз, казалось, уменьшилось в разы, прижавшись к стенкам не заледеневшей души. Она знала, что поступает неправильно, но она никогда не могла отказать своим детям в чем-либо. Для нее он был сыном, который сбился с пути, чем еще больше вызывал в ней любовь. «В конце концов, — рассуждала она сама с собой, — скорее всего, ее вину признают сегодня и тогда, сразу после суда, я за шкирку приведу этого мальчишку в полицию. А если ее отпустят на свободу, то… я сделаю то же самое, только дам мальчику эти несколько часов последней услады. Я позволю ей вернуться домой, но за всем прослежу лично сама».

— Это ее глаза, месье Шварц, еще в самом начале, — прервался Пьер, рассматривая бегущие и суетные облака на черно-синем английском небе, — мы видели на последнем заседании суда по делу Маргарет. И ее же шпионящий взгляд, проводивший мою бывшую хозяйку до гаража возле ее дома.

Планам женщины не удалось сбыться. Ее чудом спасенный пасынок затевал свою собственную игру против Маргарет, и казалось, на сей раз сам Дьявол не смог бы его остановить.

Пока Роуз одевалась для суда, он сел на стульчик рядом с окном и отсутствующим взглядом начал буравить уличное пространство. Женщина подошла, поцеловала его в лоб и попросила оставить ей все заботы. Мартин благодарно посмотрел на нее и согласился. Подстраховавшись, она заперла номер на ключ. Как только Роуз отправилась на суд, он вскочил со своего места и попытался открыть дверь, несколько раз сильно дергая за ручку и заметно начиная нервничать. Твердо решивший для себя, что больше он не окажется пленником какой-либо женщины, заточенным в бункер или шикарный номер люкс, Мартин начал действовать.

В шкафчике под телефоном лежал толстый телефонный справочник. В двенадцать дня на ресепшн отеля позвонил некто из номера Роуз Криси и сообщил о пожаре на этаже. Торопившийся мужчина положил рядом с входной дверью справочник и поджег его шершавые страницы, накидав сверху плотно свернутые куски туалетной бумаги. Дым повалил клубами, воспламеняя шикарный ковер, кромка которого, завершая линию залы, едва касалась холла, отделявшего сам номер от входной двери с горящим справочником в нескольких сантиметрах от нее. Ковер тот, кстати, был сделан фирмой Маргарет по специальному заказу самой хозяйки, ибо в номерах такого уровня останавливались исключительно высокопоставленные лица. Еще один британский сюр, вы не находите, месье Шварц?

Поднявшийся наверх портье Марк, две с половиной недели назад помогший тайно провести этого мужчину в гостиницу, теперь смотрел на него через дымовую завесу, растерянный и обездвиженный. Только два черных глаза огоньками проблеснули перед ним сквозь растворяющийся в воздухе дым, унося вместе с собой силуэт сбежавшего пленника.

Глава 20

— То есть вьи хотьите сказать, что этот темнокожий пагрьень пггросидьел взапьгрти долгих девять лет? — слегка охмелевший от пятой пинты темного эля, с трудом выговорил мистер Шварц.

— Именно, месье. Не хотите ли прогуляться до одного живописного местечка, открывающего вид на дивные воды нашей реки? Оно находится близ центрального парка. Это в двадцати минутах ходьбы отсюда.

— Конечно, Пьеггр. Пггризнаться, я уже достаточно пеггребрал, и ваш рассказ, это едьинственное, что еще поддеггрживает меня в сознании. Но, пггрошу вас, пггродолжайте.

— Это было любимое место Маргарет. Порой после работы, она просила меня заехать туда. Мы останавливались. Она выходила из машины и, кутаясь в красное драповое пальто, сражавшееся с порывами северного ветра, подходила к узкому мостику, что железною дугою перевешивался через потоки серых вод. Женщина подолгу стояла там, облокотившись на перила и могла смотреть в уносящиеся потоки течения по несколько часов.

В тот самый роковой, последний день после суда она попросила меня снова заехать туда. Словно предчувствуя нависающую угрозу, я впервые осмелился подойти к ней. Даже не обернувшись, будто бы она знала мои шаги, Маргарет вдруг сказала:

— Ты боишься чего-нибудь, Пьер?

От неожиданности я даже остановился и, пересилив свое тело, отказавшееся двигаться, через какое-то время сказал:

— Да, мадам. Я боюсь, что однажды не смогу видеть красоту, окружающую меня.

Я сказал это совершенно без каких-либо намеков. Я имел в виду мир, окружающий нас: лучи восходящего солнца, майское утро, розовато-медовый рассвет… но на лице ее я различил едва заметную улыбку — видимо, она расценила это как комплимент. Признаться, я бы не посмел оспаривать ее мысли. Она вдруг обернулась и, как-то необычно пристально посмотрев на меня, сказала:

— А страхи? У вас есть какие-нибудь страхи? То, чего вы на самом деле опасаетесь?

Обстановка располагала к такому диалогу, хотя я никак не ожидал услышать нечто подобное. Сумерки уже медленно поглощали парк, и зажигавшиеся поочередно фонари тусклым светом озаряли одинокие лавочки рядом с деревьями. Лик луны, промелькивающей через дымчатые рассеянные облака, освещал лицо той луны, что стояла сейчас рядом со мной, придавая ему еще более загадочное и таинственное выражение. Подумав с минуту, я ответил:

— Мадам, есть кое-что, чего я опасаюсь. Я очень боюсь летать. Даже смотреть на самолеты боюсь. Сюда из Франции я прибыл на пароходе, что, возможно, было и опаснее. Но как только сажусь в самолет, меня начинает дико тошнить и я… что? Вы смеетесь?

Маргарет улыбалась, будто бы слушала рассказ ребенка, боящегося мифического чудовища в шкафу.

— Хорошо, а чего боитесь вы? — слегка обидевшись и покраснев, спросил я.

Она снова отвернулась, облокачиваясь локтями на железные перила моста, и, переводя взгляд с томившейся на небе луны на манящие темнотою воды, задумчиво посмотрела куда-то вдаль. Какое-то время она размышляла, словно сомневаясь, и попросила меня вернуться в машину. На том самом месте, на котором давеча сидели вы, месье Шварц, Маргарет рассказала мне кое-что, о чем я никогда никому не рассказывал. Это было ее единственное откровение, которое, скорее всего, принесло бы целое состояние тому, кто осмелился бы о нем заявить.

В 60-е годы отец Маргарет работал шерифом местной полиции. Городок их был небольшой, несколько домов и пара улиц, как говорится. В городе все уважали и ценили ее отца. У него были блестящая репутация и неоспоримый авторитет, отличный послужной список, грамоты и даже имелась медаль за отвагу. На работе и для всех вокруг он был примером для подражания, этаким «крестным отцом», к которому всегда можно обратиться за помощью. Всем, кроме его дочери. Дело в том, что в семье он был жесток и непоколебим. Знаете, месье Шварц, так часто бывает: человек на людях приветлив и добр, возможно, даже слишком, чтобы не вызывать подозрений, ибо, приходя домой, он превращается в сущего дьявола, тирана и домашнего деспота. Таких примеров история знает тысячи, и отец Маргарет подходил под их описание как нельзя лучше.

Дело в том, что шериф всю жизнь грезил о сыне, чтобы воспитать его в лучших мужских традициях, и сильно огорчился, когда родилась дочь. Казалось бы, что здесь особенного? Можно попытаться еще раз. Но шли годы, а его жена, кстати, дочка покойного Лукаса Агостини, того самого сицилийца, все не беременела. Отчаявшийся отец Маргарет, чьи мечты были разрушены, возненавидел свою дочь до такой степени, что перестал замечать ее существование. А в те неподходящие моменты, когда маленькая Маргарет путалась под его ногами, упрашивая поиграть с ней, он бессовестным образом отталкивал ребенка и пытался сделать все, чтобы она больше не попадалась ему на глаза.

Когда матери Маргарет не было дома и заботы о девочке перекладывались на него, он хватал кричащего ребенка за руки и силой затаскивал в темный чулан, где приковывал ее наручниками к батарее и закрывал на ключ. Ей тогда едва исполнилось шесть. К счастью для Маргарет, это продолжалось недолго. Через какое-то время при выполнении задания он схватил шальную пулю и, истекающий кровью, был доставлен в местную больницу, где и скончался в реанимации прямо на операционном столе, едва его тело успели переложить с носилок.

Мучения девочки были закончены, а мать, которую покойный периодически избивал до потери сознания в приступах гнева, вздохнув с облегчением, перекрестилась, тут же попросив за это прощения у Господа.

— С тех пор я боялась темных углов и комнат. Пока однажды, уже когда приехала в ваш город, не переборола свой страх и не спустилась… то есть я хотела сказать, не вошла в одну из них… — Она запнулась и слегка закашлявшись и отводя взгляд, продолжила: — Я хочу сказать, Пьер, что в жизни каждому из нас есть чего бояться и есть что терять. Нельзя, чтобы страхи останавливали нас. Сядьте в самолет! Прыгните с парашютом! Заберитесь на самое высокое здание в городе и посмотрите вниз! Откройтесь страху! Поверьте, эмоции, перебарывающие его, вознесут вас на самое небо! — Интонация ее судорожно возрастала, приподнимая за собою плечи и руки; все тело женщины как-то затрепетало, и глаза налились черным торжествующим блеском, скрыв за собою медовые заливы, растворившиеся при свете луны.

Из дневников Маргарет, в тех редких выпусках, что раскупались подчистую за полчаса, было краткое, сухое описание того, каким образом Мартин Криси угодил в капкан к женщине. Дело в том, что, когда Маргарет выбралась из бункера своего покойного дедушки, прочитав там от корки до корки все сорок дневников сицилийца, она отправилась прямиком к самому Криси и, подкараулив его у общежития, применила все свое женское обаяние и слабость, дабы заманить будущего пленника домой. Она писала, что обвела вокруг пальца того, кто сам привык торжествовать в этой роли. Она плакала и умоляла его простить ее. Ей было «очень жаль, что все так получилось», и она «не хотела причинить ему вреда», а Джонатана, друга Мартина, заступившегося за нее, «встретила совершенно случайно». В общем, долгими или короткими уговорами Криси наивно купился на слезливые извинения Маргарет. И поскольку, видимо, страсть его еще не остыла к трепещущей от волнения женщине и ему наверняка льстили попытки такой красотки вернуть его, той ночью он заснул у нее в кровати, обнимая свою коварную искусительницу, а проснулся уже в темном бетонированном помещении, обвиваясь цепями вокруг.

После «Годовщины Трех Смертей» в городе родилась поговорка иного характера: «Хочешь остаться в живых — не зли Маргарет».

История будоражащая и действительно ужасающая. Представить только, твоя жизнь полностью зависит от человека, сжимающего в руке ключ к твоей свободе! Да для меня лучше смерть, чем ее медленное подобие! А для вас, месье Шварц? — Да… да… конечно, Пьеггр… — растерянно и грустно пробормотал иностранец и скрестил руки на груди, прогоняя мурашки. Он тревожно посмотрел вдаль убегающим водам холодной черной реки, и глаза его налились печалью, возможно, вызванной пятью пинтами темного эля, а возможно, трагичностью истории. Светало.

— Маргарет учла все, — продолжил Пьер, — кроме одного. В ту самую роковую ночь для Мартина Криси она забеременела.

Глава 21

На пороге квартиры Элен Страйзберг, одинокой матери Маргарет, опустившимся на город вечером, после суда, приблизительно в 20:00, появился «запыхавшийся и сильно взволнованный мужчина». Так, по крайней мере, его описала на допросе престарелая женщина, очнувшись в палате городской больницы день спустя.

В руках у него ничего не было, кроме зажатой фотографии девочки из газеты и вырванного листа из уже сгоревшего телефонного справочника. На клочке бумаги были адрес и телефон Элен Страйзбрег. Как уже выяснилось позже, мужчина появился «как снег на голову» и, не рассчитав или, наоборот, зная свои силы, оттолкнул закрывавшую проход старушку. Элен не удержала равновесия и, падая, ударилась головой о маленький шкафчик в прихожей. Женщина потеряла сознание, в то время как мужчина силой выносил из дома сопротивляющуюся девочку. «Глаза его были глазами дьявола! — говорила потом Элен, — руки его дрожали, и по лицу было видно, что ни одна земная сила не способна его остановить!..»

— Чуть раньше, как вы помните, месье Шварц, я привез освобожденную судом Маргарет к дому. А в 20:00 она уже сидела в своем красном «Вольво» и на всех парах мчалась к дому дедушки, не подозревая о стареньком «фольксвагене», преследовавшем ее. Еще чуть позже мы стали свидетелями ее душераздирающего крика, доносившегося из открытого люка погреба, где женщина обнаружила пропажу своего пленника.

Итак, приблизительно в полночь красный «Вольво» снова въехал в границы нашего городка. Он растерянно побродил по улочкам и оказался на главной площади города, где, как нам уже известно, располагались гостиница «Интернационал» и здание городского суда. Сперва женщина услышала слишком оживленные разговоры. Все более приближаясь, шум голосов возрастал, сливаясь в единый гул. Открывшаяся взору картина заставила Маргарет выйти из машины. Человек двести, как мухи, облепили здание гостиницы со всех сторон. Головы их все, как одна, были подняты вверх, устремляя взгляд каждого к чему-то на самой крыше здания.

Там, на крыше двадцатитрехэтажного здания, на самом краю, покачиваясь и шатаясь, стоял мужчина, держа рядом с собой ребенка. Он отчаянно жестикулировал, крича срывающимся голосом лишь одно слово: «Мааааааааааааааргареееееееееет!!!!!!!» Те, кто видел, как «Вольво» Маргарет подъехал к гостинице, видели также и побледневшую как смерть его владелицу, выходившую из машины. Не понимающая ничего женщина, пробравшись через толпу зевак, окруживших здание, пулей залетела внутрь, сильно раскрутив стеклянные роскошные двери. Растерявшийся на входе портье Марк даже не успел ничего сказать, увидев искаженное безумным волнением лицо Маргарет; он лишь застыл как вкопанный и с каким-то страхом и сожалением позволил ей пробежать к лифту.

Судорожно нажимая на все кнопки в холле, она начала бить двери лифта, в отчаянии крича, чтобы он открылся. Но лифт все никак не поддавался, а счет времени шел на секунды. Бросив эту затею, она вихрем понеслась к лестницам. Маргарет бежала, падала, спотыкалась, не зная ни что думать, ни что делать. Слишком быстро все случилось; ею начали управлять инстинкты.

Наконец, поднявшись на самый верхний этаж, она приблизилась к двери, выводящей на крышу, и ударом ноги открыла ее. Сильный хлопок о стену, спровоцированный таким резким вторжением, прервал крики Криси. Он стоял на самом краю, зажимая в руках обвитый вокруг шеи шарф рыдавшей охрипшим голосом перепуганной девочки. Она едва держалась своими маленькими пальчиками за его куртку, то и дело соскальзывала с края ножками и чуть ли не падала.

Маргарет закричала во весь голос сама не своя: «Ееееваааа!!!!», сгибаясь от боли, пронзившей ее тело почти пополам. Те, кто слышал этот дикий, нечеловеческий крик, никогда не забудут его. Вырвавшись наружу из почерневшей от долгих лет мести души женщины, он прорвался сквозь ветер, разносящий слова, и как лезвием резанул слух каждого из стоявших внизу.

Едва она ринулась бежать к Криси, он остановил ее жестом, медленно говоря сквозь зубы: «Если подойдешь ближе, твоя дочь умрет!» В этот момент за спиной уже плачущей вовсю Маргарет появилась мачеха Мартина, но, не осмеливаясь подойти ближе, остановилась в темном коридоре перед дверьми, открывавшими ей полный обзор происходящего.

Медленно Маргарет, пытаясь превозмочь рыдания, начала подходить к шатавшемуся от ветра и слабости Мартину, выводя руки вперед и показывая ладони. — Нет! — заорал в бешенстве он. — Ты заплатишь за все, что со мной сделала, сука!

— Мартин, пожалуйста, я прошу тебя, отпусти мою дочь! Я пойду в полицию, я во всем признаюсь, только не делай девочке больно! — сводя руки в умоляющем жесте, кричала Маргарет, и голос ее разносился по тревожному воздуху холодным, как лед, ветром.

— За что? — еле слышно произнес он, и предательская слеза боли и горечи выступила на его лице как символ долгих лет незаслуженного мучения. Одной рукой он начал утирать слезы, сжимая шарф девочки у самого горла, практически душа ее и не обращая внимания на то, что она беспрерывно соскальзывала.

В какой-то момент лицо малышки налилось румяным красным цветом, а вместо рыданий стали слышны сдавленные хрипы. Глаза ее начали медленно закатываться, а маленькие пальчики понемногу разжимали потрепанный рукав ее сломанного душою отца.

— Это твоя дочь!!! — закричала Маргарет. — Она твоя! Она наша! — упав на колени и закрыв лицо руками, сквозь слезы проговорила терявшая сознание женщина.

— Не ври! — начал орать обозлившийся мужчина. — Ты… Ты!.. Ты…

Его пошатывающаяся от слабости и сгорбленная фигура, казалось, сама сейчас вот-вот упадет с этой крыши. Он не мог внятно говорить, ком от обиды в горле душил его слова, перебивая их непонятными звуками, больше походившими на всхлипы истерики и на стоны умирающего животного. Его вид выдавал в нем навсегда погубленную жизнь совершенно жалкого и убогого человека.

— Она наша! Ты слышишь?! Ее зовут Ева-Мартина! — продолжала умолять его Маргарет. — Ей… — Но, не успев договорить, она увидела, как глаза мужчины уставились на задыхающуюся малышку, которая к тому моменту уже перестала хрипеть.

Неизвестно, что так сильно испугало обезумевшего мужчину: поразительное сходство, которое он только сейчас заметил, превозмогая бездну отчаяния и боли, или покрасневшее лицо девочки и ее закатывающиеся к небу глаза. Но на одно мгновение зрачки его резко увеличились в невероятных размерах. Он вдруг отшатнулся от края, словно в руках держал пламя, обжегшее его.

Видимо, в тот момент его сломленная психика отчаянно пыталась прокрутить какие-то мысли, но рассуждать адекватно он, естественно, уже не мог… На одно мгновение в глазах его мелькнула молния осознания, и он, ведомый только эмоциями, потеряв всякое ощущение реальности мира, ошарашенный и искалеченный, отпрянул на шаг от края, все еще не сводя глаз с задыхавшейся девочки. Открыв от ужаса и удивления рот, он поднес к нему обе руки, неосознанно отпуская малышку. Вниз. Никто уже не узнает, было ли это намеренно или случайно, ведь человек, проживший девять лет закованный в цепи, в одиночестве, в каком-то темном подвале, теряет не только связь с внешним миром, но и с самим собой. Психика его серьезно пострадала, если при столкновении ее с подобной жестокой местью Маргарет за столько времени от нее вообще что-либо осталось.

За тысячную долю секунды женщина лишь увидела, как шапочка девочки теряется из виду в ночи за краем карниза. Лицо Маргарет исказилось в дикой неописуемой боли; поднявшись с колен, она со всех ног бросилась к Криси, который, находясь в полном шоке, все еще стоял с приложенными ко рту руками и смотрел вниз. Женщина с разбега подлетела к нему, хватаясь двумя руками за воротник его куртки. Знаете, какими длинными бывают секунды, когда речь идет о жизни?

Говорят, в тот момент, когда, разбитая горем, она подбежала к нему, сжимая кулаками его куртку, он вдруг посмотрел ей прямо в глаза… и во взгляде его мелькнуло что-то, что невозможно было передать словами. Он будто бы узнал ее. Ее. Еще ту Маргарет. Еще тогда, когда их жизни не были переплетены настолько дьявольскими сетями. Как будто он почувствовал себя в том времени. Страх вперемежку с ненавистью, застилавший его взгляд, развеялся, и молния осознания озарила их не потухающий всю жизнь мальчишеский блеск.

Налетев на него с разбега, растрепанная и сумасшедшая, она, сквозь сильно сжатые зубы, заорала: «Неееееееееееееееет!» — и, накрывая мужчину волною ненависти, что исходила от нее, сорвалась вместе с ним с крыши, не сводя своих горящих злостью черных глаз, не оставивших ничего от медово-карего блеска. Он успел лишь обхватить ее двумя руками за тонкие локти, то ли пытаясь остановить, то ли, наоборот, держаться. Они оба, закрученные инерцией столкновения, местью, злобой и ненавистью, полетели вниз с обрыва, вслед за их маленькой девочкой. Венок на входе в гостиницу предназначался именно ей. Сегодня малышке могло исполниться двадцать.

К тому моменту на крыше собрались перепуганные портье и остальной персонал отеля вместе с полицейскими, по пятам преследовавшими Маргарет. Говорят, двое летели, прижавшись друг к другу; он крепко держал ее за локти, а она вцепилась своими тонкими изящными пальцами в его одежду.

Они упали неподалеку от их разбившейся несколько секунд назад девочки, так и не вдохнув счастья и семейной безмятежности. Все трое.

На асфальте возле главного входа в гостиницу «Интернационал» кровь струйками обрамляла тела мужчины и женщины, так и не отпустивших друг друга. Они лежали мертвые, лицом к лицу, сжимая друг друга от любви, приведшей к подобной ненависти. Глаза их оставались неподвижно открытыми, строго смотрящими в свои отражения. Только медово-карий оттенок вернулся к погибшей женщине, боровшейся непонятно за что и погубивший немало жизней. Глаза ее крепко обнимали мальчишеский блеск лежавшего рядом с ней мужчины.

Блеск, который наконец погиб в трагичном омуте почерневшей от печали смерти на обломках ненависти, когда-то любви.

Эпилог

На следующий день после суда, когда я привез Маргарет к дому, в растерянности выходя, она — возможно, нарочно, а может, случайно — обронила вот эту бумажку, свернутую вчетверо и истончившуюся от времени. Я никому никогда не показывал ее, но до сих пор ношу это послание, когда-то вовремя не дошедшее до своего адресата, в кармане рабочего пиджака:

«Помнишь, родной, когда неожиданно, приблизившись друг к другу, под вздрагивания грозного майского неба, сотрясавшего раскатами грома все вокруг, наши губы соединились в первом самом сладострастном поцелуе, который только мог произойти между двумя истомившимися друг по другу людьми, страстно и трепетно желающими друг друга и слишком долго и усердно сдерживающими свою страсть?

Мы так молоды и безумно влюблены друг в друга. Твои губы уже тогда были для меня самыми мягкими и самыми вкусными; а мои руки казались тебе самыми нежными и до боли родными, несмотря на то что на тот момент ты еще никогда не ощущал их трепетного прикосновения к своей бархатной, цвета крепкого кофе коже. Наши руки сплелись, переплетая в тот вечер не только тела, но и сердца. Двое в самой гуще леса целовались под проливным дождем, с грозными порывами ветра и внушающими страх раскатами грома, укрываясь под твоей курткой, сидя на почти полностью промокшем бревнышке упавшего когда-то дуба. Они уже давно любили. Эти двое. Мы. Но только не могли признаться в этом не только друг другу, но и себе.

Я никогда не забуду тот день и привкус твоей кожи, пахнущей морской солью и горячим солнцем.

Твою соленую кожу…

М.».

Примечания

1

Инфернальная — дьявольской красоты женщина

2

Сленговое название сюрреализма.

3

Моя любовь.

Content

Виктория Лейто
Солёная кожа

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Примечания