Мария Владимировна Воронова

Кроткая заступница

© Воронова М., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Переступая порог громадного книжного магазина на Невском, Лиза всегда ощущала душевный подъём, мимолетную тень детского ожидания чуда. Сквозь большой, но тесный от стеллажей зал она направилась к эскалатору, кинув быстрый жадный взгляд на стол со стопками новинок возле кассы. Немножко терпения – это удовольствие ждёт её на обратном пути, после встречи с редактором.

За огромным окном в сумерках угадывался петербургский двор-колодец, с тревожно-жёлтыми стенами и высокими подушками рыхлого весеннего снега. Сойдя с эскалатора, Лиза немножко постояла, забавляясь контрастом между тусклым безмолвием за окном и оживлением внутри магазина.

Уверенно миновав лабиринт стеллажей с научно-популярной литературой, Лиза вошла в кафе и стала высматривать Юлию Викторовну в полумраке уютного зала.

Редактор махала ей от самого дальнего столика. Лиза подошла, сняла пальто и села, привычно расстроившись, что выглядит особенно полной рядом с этой миниатюрной подтянутой женщиной с точёным личиком.

Поздоровавшись, Юлия Викторовна сразу передала ей конверт с деньгами, который Лиза, не открывая, бросила в сумочку. В этом действе было что-то неприятное ей, как и то, что Юлия Викторовна всегда настаивала на том, чтобы самой заплатить в кафе, – и тогда Лиза выбирала самый дешёвый эспрессо, хотя, бывая в книжном одна, всегда пила капучино, который в здешнем кафе готовили действительно хорошо.

– Вы уже отправили новую рукопись в издательство? – спросила Лиза, пригубив кофе и поморщившись от его резкого кислого вкуса.

– Нет ещё, вычищаю.

Лизе понадобились все силы, чтобы сохранить спокойствие. Юлия Викторовна сто раз говорила ей, что «вычищать текст» – это сугубо профессиональный термин, принятый среди редакторов, и в нём нет совершенно ничего обидного. Но всё равно было очень грустно слышать сей глагол в адрес своих рукописей. Сразу перед мысленным взором представлялась свалка с протяжно кричащими чайками, кружащими над ней…

Чтобы не выдать своего огорчения, Лиза промолчала, и Юлия Викторовна сразу достала большой блокнот, где у неё были записаны замечания по той части текста, которую она уже успела посмотреть.

Лиза слушала и кивала, хотя согласна была далеко не со всем. Во-первых, ей всегда было трудно сразу чётко сформулировать аргументы в защиту своей точки зрения, а во-вторых, опыт подсказывал, что Юлия Викторовна всё равно сделает так, как посчитает нужным. В самом начале их сотрудничества она сказала: «Спорить со мной можно, но если вам не удастся меня переубедить, будет так, как предлагаю я».

Переубедить Юлию Викторовну не удалось ни разу, и Лиза мало-помалу забросила эти попытки, понимая, что редакторскому профессионализму она, как автор по-прежнему неопытный, может противопоставить только свои неубедительные обиды.

«Надо поступать так, как лучше для дела, а не так, как хочется лично мне!» – убеждала себя Лиза и, отбросив гордыню, слушала замечания Юлии Викторовны, которые нельзя было не признать дельными и разумными.

Расстались женщины очень сердечно, редактор заторопилась по каким-то своим делам, а Лиза осталась сидеть за столиком. Ей не хотелось выходить вместе с Юлией, которой она была на голову выше и толще примерно в два с половиной раза.

Заказав наконец любимый капучино, Лиза в задумчивости уничтожила причудливый узор, изображённый баристой на пенке, и нахмурилась.

Странно, в сумочке лежит конверт с деньгами, а радости на сердце по этому поводу никакой. Ни малейшего предвкушения шопинга или приятного нетерпения, что вот сейчас она наконец может купить давно облюбованную вещь. Не было у Лизы таких вещей!

Может быть, потому, что радость приносят не сами покупки, а то ощущение своей красоты и привлекательности, которое возникает, когда смотришь на себя в обновке… Но о какой привлекательности можно говорить, когда у тебя пятьдесят второй размер! «Тут только мантия-невидимка исправит ситуацию», – усмехнулась Лиза.

Вспомнилось, что несколько недель назад ей вроде бы хотелось купить мультиварку. Наслушавшись от коллег восхвалений данного прибора, Лиза вяло полистала странички Интернета, и взгляд упал на стильную модель красного цвета.

Бледная тень желания всё же лучше, чем ничего, и мама обрадуется…

Лиза посмотрела на часы. Есть ещё время побродить по книжному, а потом поехать за прекрасной мультиваркой.

Она поднялась, с неудовольствием поймав своё неясное отражение в тёмном окне, и вернулась на первый этаж к столу с новинками. Увлеченно перебирая яркие томики и гадая, под обложкой какого из них её ждёт головокружительное погружение в иллюзорный, но от этого не менее привлекательный мир, Лиза не заметила, как к книге потянулась рука другого читателя и получилось что-то вроде рукопожатия.

– Простите, – сказали они одновременно и быстро отпрянули.

Отступив, Лиза посмотрела на человека, с которым столкнулась. Это оказался высокий широкоплечий мужчина, сухопарый, с красивым, но каким-то пасмурным лицом.

Кисть руки у него была крупная, сухая и тёплая, и случайное прикосновение к ней почему-то дало Лизе уверенность, что перед ней хороший и добрый человек.

– Прошу прощения, – повторил мужчина и отошёл к стеллажам с блокнотами.

Лиза торопливо направилась к эскалатору, поехала наверх, через плечо поглядывая на своего случайного собеседника. Она вспомнила, что иногда встречала его здесь раньше и даже отмечала, какой красивый мужчина.

Кажется, раньше он выглядел веселее, а может быть, и нет. Наверное, решила Лиза, она просто фантазирует, чтобы почувствовать причастность к чужой жизни.

Немного стыдясь, она подошла к полкам, где стояли написанные ею книжки, забытые и неприкаянные.

Лиза улыбнулась им, как друзьям. Было очень хорошо заметно, что они стоят тут очень давно, корешки успели слегка поблекнуть, а бумага, кажется, ещё больше потемнела. Что поделать, если её творчество не пользуется популярностью… Да, она пишет не бог весть какие шедевры, но издательство регулярно покупает её рукописи, хотя не в этом даже дело! Стремление писать – это подарок судьбы, возможность хоть ненадолго ускользнуть из серой и унылой беспросветности, в которую превратилась её жизнь.

Лиза Шваб, так её имя значится на обложке романчиков в жанре фэнтези, которые она сочиняет в свободное время. Лиза Шваб…

Иногда удается поверить, что где-то там, на краю земли, живет настоящая Лиза Шваб, счастливая жена и мать, и жизнь её сложилась именно так, как мечталось когда-то…

Лиза ещё немного походила по залу с художественной литературой, но так ничего и не выбрала. Что ж, пора обратиться к прозе жизни и двигать за мультиваркой. Если поехать в сетевой магазин с демократичными ценами, то остатка гонорара, который Лиза вытащила из конверта и пересчитала, как раз хватит на такси до дома.

На обратном пути она снова встретила «знакомого незнакомца», как назвала его про себя. Он стоял возле стендов с медицинской литературой, листал какую-то толстую монографию.

Кажется, он почувствовал пристальный взгляд Лизы, потому что обернулся, с лёгкой улыбкой кивнул ей, как старой знакомой, и снова уткнулся в свою книгу.

– Лиза, что это такое? – Мама смотрела на мультиварку с ужасом и брезгливостью, словно дочь достала из коробки не симпатичный кухонный прибор, а какое-нибудь малоизученное земноводное.

– Это очень полезная в хозяйстве штука, – заговорила Лиза с воодушевлением, – тысяча разных функций, даже йогуртница есть!

– Нам негде её ставить!

Лиза пожала плечами. Кухня большая, но устроена действительно на редкость бестолково, мама так и не разрешила сделать ремонт и заказать современный гарнитур. Посуду и утварь некуда убирать, поэтому она занимает все свободные плоскости, и для мультиварки места нет, тут мама права.

Наверное, подумала Лиза, грустно глядя на белый пластиковый буфет, который помнила с детства и на покосившейся дверце которого ещё остались следы переводной картинки, красивая современная вещица не будет здесь смотреться органично.

Родственники часто дарили им всякие милые штучки: скатерти, салфетки, аппетитные пузатые кастрюльки с узором, и сама Лиза покупала в дом такое, но всё это непостижимым образом исчезало, спрессовывалось в недрах буфета в единый конгломерат будущей радости…

Мама прятала всё хорошее до лучших времён, до того момента, как у них станет «чистенько и красиво», но жизнь текла своим чередом, и стены всё так же оставались выкрашены масляной краской цвета позднего ноябрьского утра, подтекали трубы, рисунок на линолеуме истирался и кое-где пропал совсем…

– Кроме того, – прервала мама Лизины раздумья, – у нас газовая плита, и готовить на электричестве крайне невыгодно. Подумай, какой счёт придёт!

– Это да…

– Вот видишь! – Мама назидательно подняла палец. – Нужно было посоветоваться со мной, прежде чем делать крупную покупку. Я уже не говорю о том, что ты живёшь в семье и обязана считаться с нами.

Отвечать на эту сентенцию большого смысла не было, но мама всё равно поджала губы.

– Я не могу расценить эту покупку иначе, как знак пренебрежения к нам, – заметила она веско, и Лиза быстро убрала мультиварку в коробку, пообещав, что завтра же сдаст её в магазин.

Она пыталась сказать, что, наоборот, хотела сделать приятное, но мама уже её не слушала.

Лиза ушла к себе в комнату, переоделась в домашние брюки и футболку, вынула шпильки из волос, превратив суровую причёску «гроза преступного мира» в уютный хвостик.

Волосы у неё были действительно хороши, густые и блестящие, они немного вились от природы, красиво обрамляя высокий лоб, но какой в этом толк, если у тебя массивное крепкое тело, которое даже после изнурительных диет не хочет превращаться в изящную фигурку?

Обидно, ведь лицо у неё вполне миловидное, даже красивое. Правильный овал, прямой аккуратный носик, глаза не слишком большие, но хорошей формы, миндалевидные. Поймав себя на том, что будто составляет ориентировку на саму себя, Лиза засмеялась, но продолжила. Брови у неё, пожалуй, будут дугообразные, ресницы длинные и густые, а рот небольшой, чётко прорисованный, классической формы «лук Амура».

Вдруг вспомнился давешний знакомый незнакомец. Интересно, смогла бы она составить его словесный портрет? Лиза прикрыла глаза, и мужчина представился ей необычайно ясно. Итак, поехали. Рост высокий, телосложение, пожалуй, худощавое, волосы тёмные, с проседью на висках, хотя по виду ему вряд ли сильно перевалило за тридцать, голова большая, куполообразная. Лицо треугольное, лоб высокий, широкий и выпуклый, брови тоже треугольные, широкие. Глаза… Пожалуй, и они треугольные, а вот цвет глаз не вспомнить. Нос очень примечательный, длинный, узкий, с внушительной горбинкой. Рот небольшой, с тонкими губами, и аккуратный твёрдый подбородок с небольшой ямочкой (оказывается, Лиза и это успела рассмотреть). Когда мужчина улыбнулся ей, стали видны зубы, белые, крепкие, немножко тесно и косо стоящие, как почти у всех людей с узкими лицами.

Особые приметы? Кажется, лёгкая хромота, хотя Лиза не была уверена, всё же на её глазах он сделал всего несколько шагов.

Но главное, конечно, не нос и не губы, а общее впечатление доброго и сильного человека… Лизе вдруг стало грустно, что она никогда и ничего больше о нём не узнает, и не приключение даже, а лёгкий намёк на него уже позади. Какова вероятность, что они снова столкнутся в книжном магазине? Почти нулевая, так что знакомый незнакомец – просто воспоминание, которое быстро растворится в серой рутине её жизни.

Лизе захотелось выпить чаю. Она прислушалась. Мама всё ещё чем-то занималась на кухне, расхаживала там, и это были не просто шаги, а поступь оскорблённой женщины.

Лиза вздохнула. Какую часть своей жизни она провела, затаившись в своей комнате, боясь выйти, чтобы не попасть под испепеляющий взгляд мамы? Не меньше половины, наверное… Сколько помнила себя, столько было это ощущение загнанного зверя, открывшего Лизе бездны зла не только в мире, но и в собственной душе.

Почему-то всем её поступкам придавалась поистине космическая значимость, мама умела в частном видеть общее и соединить логической цепочкой такие, казалось бы, далёкие понятия, как покупка мультиварки и неуважение к родителям.

Разорвать эту цепь с помощью контраргументов Лизе никогда не удавалось, родители не допускали даже тени сомнения, что их картина мира может оказаться в чём-то неправильной, так что только смирение, признание и раскаяние могли вернуть Лизе милость мамы с папой.

Лиза старалась простить маме своё отравленное детство и то, как поступала с ней мама потом. Иногда у неё получалось, и девушка чувствовала, как сердце освобождается, светлеет и радуется, но потом мама снова, как вот сегодня, находила повод устроить ей бойкот на ровном месте, и со дна души всплывал мутный едкий осадок старых обид…

В надежде, что работа поможет отвлечься, Лиза открыла ноутбук. Давно пора писать новый роман, последний текст она сдала Юлии Викторовне больше месяца назад. И пусть редактор ещё «вычищает» авгиевы конюшни Лизиной бездарности, все сроки на отдых между книгами вышли, тем более сюжет у неё почти сложился и изменится, только если персонажи получатся такими яркими, что сами станут определять свои поступки.

Открыв новый файл, Лиза нахмурилась. Говорят, самое трудное – сочинить первую фразу. Она соглашалась с этим утверждением только отчасти. Просто знаешь, что после первой фразы нужно будет придумать ещё очень много таких же трудных фраз… вот потому-то и боязно начинать.

Лизу всё время мучило, что картины, возникающие у неё в голове, переносятся на бумагу в виде бледной тени, и довольно часто она думала, что, чем писать так плохо, лучше вовсе не писать, но всё же не могла бросить свой полуприработок-полухобби.

Причина, по которой она начала сочинять книги, была очень грустной, и кто знает, справилась бы она со своим горем, если бы не забывалась в творчестве? Наверное, это сродни пьянству…

Лиза никогда не надеялась, что книги принесут ей славу и большие деньги, ожидания не простирались дальше того, что когда-нибудь она сможет получать такие гонорары, чтобы оставить постылую службу и зарабатывать себе на хлеб исключительно литературным трудом.

Но она мечтала, как будет приходить в издательство, общаться с редакторами и корректорами, а может быть, и с другими авторами – словом, у неё появится новый круг общения, состоящий из интересных творческих людей.

Особенно ей хотелось познакомиться с детской писательницей Александрой Горобец, книгами которой Лиза зачитывалась, немного смущаясь, что она, взрослая тётка, увлекается литературой для девочек.

Много раз Лиза смотрела на портрет писательницы и по-белому завидовала ей. Красота Александры была того рода, что во все времена заставляет человеческие сердца благоговейно замирать, несмотря на главенствующую в данный исторический момент моду, и только прочтя в интервью, что у неё есть замужняя дочь, Лиза сообразила, что Горобец уже немолода. То, что писательница значительно старше её, Лизе бы и в голову не пришло – настолько хорошо она выглядела.

Лизе очень хотелось рассказать Горобец, в каком восторге она от её книг, мечталось, чтобы Александра прочла хоть кусочек из её произведений и сказала, что думает на этот счёт.

Необузданное воображение рисовало Лизе картины их встреч в издательстве, беседы за чашкой кофе, обсуждение каких-то рабочих моментов…

Увы… Все её контакты с литературным миром замыкались на Юлии Викторовне. Смешно сказать, Лиза даже ни разу не была в издательстве, и узнавать, что за люди принимают участие в создании её книги, могла только по выходным данным.

«Я вас освободила от всей этой рутины, – говорила Юлия, когда Лиза пыталась заикнуться о своей жажде общения. – Вы пишите, а об остальном я позабочусь. Эта форма наиболее удобна и автору, и агенту».

Вероятно, так и есть, думала Лиза, никто не захочет дружить со мной, тем более обсуждать творчество, каждый занят своей собственной работой. Хорошо, что Юлия Викторовна взяла меня под своё крыло и возится со мной. Только если бы она ещё устроила так, чтобы я получала гонорары непосредственно из издательства… Сейчас между автором Лизой Шваб и её агентом было принято так, что деньги приходили на карточку Юлии, и она передавала их Лизе, вычтя свои проценты.

Редактор говорила, что это общепринятая практика, но Лизу почему-то угнетал конверт с наличными, она сразу представлялась себе какой-то литературной нелегалкой, гастарбайтершей.

…Лиза набрала несколько случайных букв, чтобы разбить пустоту листа. Обычно приём срабатывал, но сегодня не помогло. Это «вычищаю» тяжело легло на душу, придавив все творческие порывы на сегодня. Грустно было думать, что сейчас её текст, отражение её души, безжалостно кромсают, выкидывая целые куски, переписывая и переиначивая то, что казалось автору Лизе Шваб внятным и логичным.

«Но это только на пользу, – возражала она себе, – книга после правки становится чётче и лучше, Юлия выкидывает ту часть автора, которая мешает развитию сюжета. Пусть для меня это болезненно, но читателю становится интереснее… Наверное, это как ребёнок. Пока ты его носишь, он полностью твой, но когда родится, ты уже не можешь вырастить его полностью по своему разумению. Чтобы получился человек, нужна помощь детских врачей, воспитателей и педагогов. Тебе может совсем не нравиться то, что они делают с твоим детёнышем, но это делается для его пользы.

Просто день сегодня такой, серый и унылый. И лучшее, что можно сделать, это лечь спать. Завтра сдам мультиварку, вымолю у мамы прощение, а там, глядишь, и вдохновение придёт…»

* * *

Сделав вечерний обход в реанимации, Руслан Волчеткин поднялся к себе в кабинет, жалея, что Христина сегодня не дежурит, иначе его напоили бы прекрасно заваренным чаем. Смысл был, конечно, не в чае как таковом, а в заботе, с которой девушка хлопотала бы вокруг него. Она умела так сделать, что мужчина чувствовал себя королём, принимая чашку из её рук.

Как жаль, что у них с Максом происходит непонятно что, вздохнул он.

Точнее говоря, ничего не происходит. Братец все вечера проводит дома, штудируя свои монографии или хлопоча по хозяйству. Оно, конечно, хорошо, что в квартире теперь почти идеальный порядок, и благодаря неудачной личной жизни профессора Максимилиана Голлербаха психиатрическая наука не стоит на месте, но Максу ещё рано превращаться в книжного червя.

Родители Макса жили в Москве, поэтому, разойдясь с женой, он не отправился из Петербурга к ним, а приехал погостить в дом своей любимой тётушки Анны Спиридоновны, чему Руслан сначала не обрадовался. Но теперь, после болезни Анны Спиридоновны и связанных с этим хлопот, сдружился с братом так, что с ужасом думал о том дне, когда Макс решит зажить своим домом[1].

После того как Руслан попал в аварию, а мама, узнав об этом, перенесла тяжелейший коронарный синдром, Макс с Христиной так сблизились, ухаживая за больными, что у них начался роман. Брат точно был влюблён, у него даже лицо как-то озарялось, когда он говорил о Христине – странной молоденькой подружке матери. Руслан радовался за двоюродного брата, несмотря на то что порой чувствовал к девушке что-то вроде неприязни. Это непонятное, ни на чём не основанное ощущение удивляло и раздражало его, Руслан убеждал себя, что просто по-детски ревнует мать, а может быть, не справляется с благодарностью, которую теперь должен чувствовать к Христине. Познакомившись в социальной сети на почве любви к известной писательнице, Анна Спиридоновна с Христиной уже несколько лет состояли в нежной дружбе, девушка так привязалась к его матери, что даже называла её Мамсиком, и Руслану претила подобная бесцеремонность. Может быть, маме приятно было обрести дочку, но ему самому не нужна была названая сестра.

Когда в дом пришла беда, Христина сделала больше, чем иная кровная родственница, заботилась о них, как настоящая дочь и сестра, и всё же Руслан не хотел её принимать…

Странно, к двоюродному брату, который, приехав к ним переждать семейную бурю, неожиданно угодил в гущу событий и крутился как бешеный, делая всё, чтобы брат с тёткой поскорее поправились, он испытывал искреннюю благодарность и любовь, а к Христине, которая делала не меньше Макса, ничего, кроме презрения.

Стыдясь своих недостойных чувств, Руслан маскировал их показным дружелюбием и как мог демонстрировал, что рад новой любви брата, но вдруг, к удивлению Руслана и Анны Спиридоновны, влюблённые мало того, что перестали видеться, так теперь ещё и вообще не упоминали друг о друге.

Встречаясь с Русланом на службе, Христина живо интересовалась, как дела у Мамсика, но про Макса, который после развода жил у Волчеткиных, не задавала ни одного вопроса.

А если Руслан, приходя домой, рассказывал, что видел Христину и она прекрасно выглядит, Макс делал вид, будто этого не слышит.

Странным представлялось ещё и то, что ни Христина, не имевшая от Анны Спиридоновны никаких абсолютно тайн, ни слова не проронила о причине разрыва, ни Макс ничего не сказал Руслану.

Какая кошка пробежала между этими людьми, было непонятно, но Руслан Волчеткин всё же надеялся со временем их помирить, старательно, впрочем, не задумываясь, зачем ему, да и им, это надо.

Проходя по широкому коридору, Руслан заглядывал в полуоткрытые двери палат. Кажется, всё спокойно. Кивнув постовой медсестре, он открыл тяжёлую дверь своего кабинета, с удовольствием думая, как положит сейчас на диван больную ногу.

После аварии у него осталась лёгкая хромота, и бедро к вечеру начинало сильно болеть, если приходилось долго стоять у операционного стола.

Руслан быстро опустился на свой профессорский кожаный диван производства середины двадцатого века. Стиля в нём было значительно больше, чем удобства, высокий Руслан не помещался полностью на этом деревянном сооружении, обтянутом потертой чёрной кожей, прибитой гвоздиками с красивыми медными шляпками, но холодная кожа приятно освежала горящую ногу через тонкую ткань хирургических брюк.

Руслан закрыл глаза и застонал от удовольствия.

С наивным самодовольством молодого мужика он решил, что всё на нём срослось как на собаке, и, выписавшись на работу, сразу встал к столу. Естественно, первая же операция оказалась адски сложной и продлилась больше пяти часов. Поглощённый работой, Руслан не думал о ноге, о том, что к середине операции она начала ныть и потом с каждой секундой болела всё сильнее. Операцию он закончил, но отойти от стола не смог, с помощью анестезиолога едва доковылял до скамейки под дверью в операционную и без сил упал на неё.

Боль была такая, что из глаз лились слёзы, и Руслан надвинул колпак на глаза, а маску поднял повыше, чтобы никто не видел его слабости.

Так его и нашёл пробегавший мимо Колдунов, обозвал дебилом и вколол ему какую-то гремучую смесь прямо через штанину.

Этот случай напугал Руслана, но, рассудив, что чем больше тренируешь какую-нибудь часть тела, тем лучше она тебе служит, он решил работать не меньше, а больше, и стал брать дежурства в дополнение к дневным обязанностям.

Руслан потёр ногу и подумал, не принять ли на ночь обезболивающую таблетку. Он старался обходиться без этого, но кто знает, как пройдёт остаток смены? Дома лекарство ему давала мама, а тут Руслан специально хранил его на дальней полке книжного шкафа, чтобы, пока он поднимается с дивана или из-за письменного стола, пока открывает дверцу, было время передумать.

Вставать не то чтобы было лень, но Руслан чувствовал, что, отправившись за таблетками, он спугнёт тот покой, который готовится на него снизойти.

Не двигая ногой, он потянулся за книгой, купленной на днях, и вдруг вспомнил девушку, с которой столкнулся в магазине. Симпатичная, подумал он с удовольствием, лицо такое приятное… Вроде бы… Руслан не очень хорошо запомнил, потому что девушка выглядела, на его вкус, слишком полной, просто осталось мимолётное ощущение чего-то милого.

«Она видела, как я глубокомысленно смотрю научную литературу, а я взял и купил детектив и сейчас буду его читать. Мир не то, что кажется», – хмыкнул он, открывая яркий томик.

Но не успел Руслан погрузиться в описание кровавых злодеяний, как его уединение было нарушено. После короткого стука дверь открылась, и вошла Полина, бывшая возлюбленная.

Не дожидаясь приглашения и вообще какой-нибудь реакции с его стороны, она передвинула его рабочее кресло от письменного стола к дивану и села, свободно откинувшись на спинку и глядя на Руслана своим спокойным и немного сонным взглядом.

Руку она положила так, чтобы Руслан сразу заметил широкое обручальное кольцо. Слишком широкое для жены старого питерского интеллигента.

– Привет, – протянула Полина, и Волчеткин удивился, как прежде эта тягучая манера речи могла завораживать его, – а я вот решила зайти, раз уж так совпало.

– Что совпало?

– Ты на дежурстве, и у меня сегодня последняя смена. Всё! Конец! Прощайте, старые суки, в задницу себе засуньте ваше грёбаное давление! Сосите, быдло поганое! Прости за грубость, Руслан, но накипело.

– О, пожалуйста, не извиняйся! – Руслан гостеприимно повёл рукой. – Но хотелось бы к сути…

Полина слегка улыбнулась и поправила выбившуюся из причёски прядь рыжих волос. В белых брючках, обтягивающих стройные длинные ножки, и короткой приталенной тужурке она не выглядела, конечно, как медсестра из «Плейбоя», но всё же отдалённо напоминала этот образ. Пока Полина двигала кресло, Руслан невольно заметил под тонкими брюками контур трусиков и, кажется, слегка покраснел.

Тут он вспомнил, что в приёмном покое видел Полину одетой в белый халат, как это пристало уважаемому терапевту и молодой жене маститого профессора. Похоже, сейчас она принарядилась специально для него, нерешительного бывшего возлюбленного.

– Я пришла попрощаться, – улыбнулась она, – перехожу ассистентом на кафедру терапии и там же поступаю в аспирантуру. Вряд ли мы будем с тобой видеться в такой неформальной обстановке, как сейчас.

– Всё-таки добилась своего?

– Так мой муж не последний человек в анестезиологии, а вернее сказать, величина мирового класса, – самодовольно проговорила Полина. – Как он скажет, так и будет, Инга против него вообще никто! Эта тварь ещё сто раз пожалеет, что пыталась меня загнобить. Приказ подписан, с завтрашнего дня я выхожу на кафедру, а эта дура пусть утрётся!

– Полина, она в декретном отпуске, и, думаю, не ошибусь, если предположу, что твоя карьера интересует её сейчас меньше всего. Ты ей хорошенько отомстила, когда слила Ингиному мужу нашу с ней переписку, успокойся теперь. Вы квиты.

Полина пожала плечами, и по выражению её лица Руслан вдруг понял, что она сделает блестящую карьеру хотя бы только для того, чтобы в конце концов растоптать Ингу… Может быть, она и замуж вышла с этой целью, кто знает?

– А ты её не жалей, – вдруг огрызнулась. Полина, – не помнишь, как она твою жизнь чуть не похерила? Я должна была это всё глотать, по-твоему?

– По-моему, я тебе не разрешал залезать на свою страничку, – чётко, с расстановкой произнёс Руслан. – Полина, читать чужие письма в высшей степени непорядочно, а уж показывать их другим людям – это вообще запредельно.

– Ты мне тогда был не чужой.

Простота хуже воровства, подумал Руслан, потом увидел в вырезе тужурки ослепительно-белую кожу – и возмущение его прошло.

– Ты мне очень нравился, Руслан, – сказала Полина, понизив голос и наклоняясь к нему.

– Но ты вышла за Майофиса, так что я не понимаю, что тебе от меня нужно.

Она только улыбнулась краешком рта и пожала плечами. Руслан молчал. Полина положила свою узкую ладонь на его бедро.

– Сильно болит?

– Это другая нога, – сказал Руслан и вдруг почувствовал такой мощный зов плоти, что пришлось изо всех сил сжать кулаки.

Полина убрала руку, но не отодвинулась, и Руслан быстро отсел в дальний угол дивана. Это оказалось стратегической ошибкой, потому что девушка встала с кресла и устроилась на диване рядом с ним.

Руслан растерялся. Желание овладело им настолько, что он твёрдо знал – если сейчас изо всех сил не прижмётся губами к губам Полины, то задохнётся и умрет, как если бы он был глубоководным ныряльщиком, а Полина его аквалангом.

– Что тебе нужно? – спросил он, понимая, как жалко звучит его голос. – Ты хочешь, чтобы я помог тебе продолжить великую династию Майофисов? Прости, но я несколько иначе представляю себе свой вклад в мировую науку.

– С этим нет проблем, поверь. Я просто скучала по тебе…

Лицо Полины дрогнуло, став на миг простым и хорошим, таким, как он всегда хотел увидеть, и Руслан не выдержал, рывком притянул её к себе и поцеловал сильно и жадно, остатками растворяющегося в похоти сознания заставляя себя не быть слишком грубым.

Полина прильнула к нему, и он почувствовал, как близко друг к другу бьются их сердца. Он быстро расстегнул её тужурку, потянулся к застёжке лифчика, но она мягко отвела руку, прошептав: «Не торопись».

Хорошо, не буду, подумал Руслан и повёл дорожку поцелуев от шеи к резинке брюк, с наслаждением чувствуя губами нежность Полининой кожи. Никогда раньше она не позволяла ему таких смелых ласк.

«Надо запереть дверь», – скользнула по краю сознания ленивая мысль.

Когда Руслан потянул вниз её брюки, Полина отпрянула и внимательно посмотрела ему в глаза.

– Ты действительно этого хочешь? – прошептала она.

– Безумно.

Руслан прильнул к её губам, но девушка вдруг выскользнула из его объятий и засмеялась:

– А я нет, представляешь? Бывает же такое!

Он ничего не понял, потянул к Полине руки, а она быстро и невозмутимо застегнулась и пригладила волосы.

– Это могло быть твоим, мой милый, – сказала она весело, – но ты слишком долго раскачивался. Теперь тебе остаётся вспоминать да облизываться.

Она уходила медленно, не торопясь, наслаждаясь каждой секундой его унижения.

Когда дверь за ней наконец закрылась, Руслан встал и прижался лбом к холодному оконному стеклу. На тёмный больничный сад сыпались редкие хлопья снега, кружа в тусклом свете редких фонарей, в ночном небе угасало зарево городских огней, а на земле всё таяло, на дорожках поблёскивали лужи, и окна операционной выбрасывали, как флаги, длинные прямоугольники тревожного белого света.

Желание остывало, уступая место куда более тягостному чувству.

Он не любил, более того, презирал эту женщину, поступки Полины и её мировоззрение были Руслану глубоко отвратительны, и тем не менее пять минут назад он готов был душу чёрту продать, лишь бы обладать ею. И совсем не факт, подумал Руслан с горькой усмешкой, что если она сейчас вернётся и скажет, что передумала, я выгоню её вон. Далеко не факт…

Все люди разные, и души разные у всех. Есть души-землеройки, озабоченные только удовлетворением своих житейских потребностей, а есть души светлые, возвышенные, как у Колдуна и Спасского. Оба этих человека были счастливыми мужьями и отцами, но Руслан завидовал не счастью как таковому, а той спокойной праведности, с которой они любили своих жён и делали свою работу, находя счастье в служении людям.

А есть такие, как я, со вздохом подумал Руслан, мятущиеся… Неумело взлетающие в небо и тут же падающие вниз под тяжестью собственных пороков, но всё равно пытающиеся подняться, несмотря на то что больно ударились о землю.

Так и проходит жизнь в постоянной борьбе с самим собой, между небом и землёй, на границе света и тьмы…

Руслан достал пузырёк с обезболивающими таблетками, задумчиво подбросил его в ладони и убрал на место. Надо уметь терпеть боль, и тогда она отступит.

Он всё ещё был немного шальной, но понимал, что если ему есть за что благодарить Полину, так это за то, что она сейчас ушла.

* * *

Христина уютно устроилась на диване в некоем подобии гнезда из пледа и подушек. В комнате было довольно свежо, но плед, ангорская кофта, подарок Анны Спиридоновны, и толстые шерстяные носки надёжно защищали девушку от холода, и мягкий оранжевый свет бра тоже будто согревал её, рассеивая всё грустное и плохое.

Христина думала, как уютно смотрится с улицы её окно, в котором мерцает тёплый свет, и прохожие наверняка думают, какие хорошие и счастливые люди живут под этим светом. Наверное, это всего лишь игры генетической памяти, когда появление далёкого огня в темноте становилось спасением для неприкаянного путника.

Плотнее закутавшись в кофту, девушка с нежностью подумала об Анне Спиридоновне. Взяла айпад, проверила «ВКонтакте» и вздохнула. Новых личных сообщений не появилось.

В последнее время Мамсик стала к Христине холоднее – или это ей только кажется? Раньше они каждый день обменивались подробными отчётами о своих делах, а теперь Анна Спиридоновна почти никогда первая не напишет, а в ответ на Христинины расспросы ограничивается формальными «всё хорошо, не волнуйся» и стикерами.

«Чем я могла её обидеть? – размышляла девушка. – Да, когда я ухаживала за Мамсиком, может быть, взяла себе слишком много полномочий, но я вовремя опомнилась – и ретировалась, прежде чем кто-то мог бы назвать меня навязчивой…»

Несколько раз она набиралась храбрости и спрашивала Анну Спиридоновну, может быть, незаметно для себя нанесла какое-то оскорбление или чем-то разочаровала? Но получала в ответ горячие уверения, что ничего подобного нет и в помине, успокаивалась, но быстро начинала снова переживать.

Христине было очень страшно потерять единственного человека, который был ей по-настоящему близок и дорог…

Где-то очень глубоко, в самом тайном уголке души, Христина прятала от себя самой понимание холодности Анны Спиридоновны, заваливая эту ясную мысль ворохом ярких восклицаний «Да нет, не может быть!», «Мамсик не такая!». И прочая, и прочая, и прочая…

Анна Спиридоновна не может простить, что Христина отвергла ухаживания Макса – вот и всё. Точнее, не так, она выше обиды, но всё же неприятно знать, что вот ты взяла девушку, спасла ей жизнь, помогла встать на ноги после сокрушительного удара, а теперь твой любимый племянник оказался для этой девушки недостаточно хорош.

Надо набраться храбрости и поговорить с Мамсиком откровенно, рассказать всю правду, чтобы она поняла и перестала сердиться, но Христина никак не могла преодолеть в себе какой-то непонятный стыд.

Иногда Христине хотелось, чтобы Макс оказался не таким щепетильным и открыл своей тётке тайну, которую девушка доверила ему одному…

Невесело улыбнувшись, Христина открыла группу поклонников известной писательницы, в которой подвизалась администратором. Последнее дежурство в реанимации выдалось неправдоподобно спокойным, и она создала разнообразные посты – бойкие, с призывом к дискуссии, информативные, да разные – на неделю вперёд, так что теперь, если в жизни автора внезапно не произойдёт какого-нибудь важного события, ей нужно только осуществлять общий надзор за группой.

Читая комментарии к постам, Христина заметила, что в группе появилась новая активная участница. Когда она зарегистрировалась, было неизвестно, но писать начала только неделю назад, и Христине очень нравилось, как она умеет выразить свои мысли, не скрывать восхищения творчеством любимой писательницы, но в то же время не впадать в глупый щенячий восторг.

Людмила Ивановна, так звали женщину, раз начав, писала теперь каждый день. Большинство участниц группы тематическим постам предпочитали вечерний чат: рассказать, как они провели день, что любят, что не любят – словом, больше увлекались салонной болтовнёй, чем обсуждением книг, а Людмила Ивановна всегда высказывалась по делу, довольно определённо и кратко, немного даже по-мужски.

Христине нравилось, что в группе удалось создать непринуждённую домашнюю атмосферу, участники чувствуют себя свободно и могут делиться личными переживаниями, что благодаря группе между людьми завязываются тёплые отношения, часто переходящие в личное знакомство, а то и в дружбу. Но, как всегда, было одно маленькое «но». Девушка проводила много времени, выискивая на просторах Интернета отзывы на произведения писательницы, чтобы опубликовать их в группе, часто просматривала уже зачитанные до дыр книги, чтобы взять оттуда для публикации интересную мысль, и делала пост, предвкушая жаркую дискуссию, но обычно под цитатой или отзывом появлялось два-три комментария, и на этом всё заканчивалось.

В Людмиле Ивановне Христина почувствовала родственную душу и стойкого бойца.

Она зашла на страничку женщины. По комментариям Людмила Ивановна представлялась строгой, волевой, но милой дамой и на фотографии выглядела именно так. У неё оказалось круглое лицо с аккуратным твёрдым подбородком и спокойными серыми, чуть навыкате глазами, от уголков которых расходились нежные лучики морщинок. На снимке женщина была серьёзной, но сразу становилось ясно, как она похорошеет от улыбки.

Христина прочитала, что Людмила Ивановна киевлянка, и у неё сразу потеплело на душе. Странно, в Киеве прошла самая страшная часть её жизни, все события, о которых она запрещала себе вспоминать и которые искалечили бы её навсегда, если бы не помощь Анны Спиридоновны, и всё же она с теплотой и доверием относилась к землякам.

Другой личной информации Людмила Ивановна не указала, кроме номера школы, но эта цифра ничего Христине не говорила.

Друзей у женщины было мало, а общих с Христиной – ни одного.

Такая сдержанность совершенно не удивила девушку: многие люди средних лет стесняются, что сидят в социальных сетях, и стараются не афишировать своего присутствия там, особенно если их цель не общение с друзьями юности, а получение информации по интересующим темам и поиск единомышленников.

Возможно, у Людмилы Ивановны ответственная работа, и она не хочет, чтобы сотрудники знали, что их шеф любит детективы.

А кстати, интересно, что ещё она любит?

Христина зашла через браузер, посмотреть, в каких группах состоит женщина, но две кулинарные странички и сообщество любителей крайне популярного сериала ничего существенного не добавили к характеру Людмилы.

Фотография выложена всего одна, та, что на аватарке, и на стене нет своих записей, только перепосты рецептов.

Христина вздохнула. Сама она умела вкусно готовить, но давно не практиковала это дело. После выздоровления Анны Спиридоновны и Руслана дальше навязывать свои услуги повара было бы неприлично, а куховарить для себя самой не то чтобы лень, но какое-то очень безнадёжное занятие… А вот Людмила Ивановна, видно, увлечена – вон какие сложные рецепты перепостила! Наверное, у неё большая семья, муж и дети, а может быть, и внуки уже есть…

Больше нельзя было построить никаких предположений и догадок, и Христина решилась, отправила Людмиле Ивановне личное сообщение и заявку в друзья.

Потом не удержалась, зашла на страницу Макса. Там ничего не изменилось с тех пор, как они виделись последний раз. Скорее всего Макс ни разу и не открывал её.

Одна запись и один друг – она сама, Христина.

С чувством, будто делает что-то стыдное, девушка открыла его фото во весь экран.

На снимке Макс казался совсем молодым – то ли из-за растрёпанной причёски, то ли оттого, что широко и беззаботно улыбался.

Судя по ракурсу, Макс разместил селфи. Получается, эта радость была обращена не к неизвестному фотографу, а к себе самому, и эта мысль почему-то доставила девушке удовольствие.

О чём он думал, когда сфотографировал себя на фоне эмалево-голубого неба? Просто о том, что наступила хорошая погода и подул тёплый солнечный ветер, всегда обещающий людям что-то хорошее в будущем? Так непривычно было видеть его волосы растрёпанными, что Христина провела по ним кончиком пальца.

Макс человек замкнутый, но ей он улыбался часто, и Христина видела в его лице и нежность, и грусть, и любовь, и желание, и жалость – но никогда, ни разу, он не смотрел на неё так по-мальчишески радостно…

Вдруг она услышала дверной звонок. К Христине давно никто не приходил, и она давно никого не ждала, поэтому не сообразила, что два коротких звонка – это к ней, пока соседка не заглянула к ней в комнату и строгим голосом не заметила, что, если уж она приглашает гостей в столь позднее время, пусть будет любезна сама им открывать.

Быстро вскочив с дивана, Христина пригладила волосы и одёрнула кофту. Неужели это Макс? Его визит ничего не изменит, но хотелось предстать перед ним красивой и ухоженной девушкой, а не домашней распустёхой.

– Кто там? – спросила она весело, а когда услышала ответ, почувствовала, что умирает…

* * *

Получив наконец от Юлии Викторовны текст, Лиза принялась читать – и обомлела. Он оказался не просто вычищен, а простерилизован, если не сказать убит гамма-лучами. Были убраны все длинноты, все авторские размышления и даже почти все шутки. Некоторые, наверное, действительно стоило выкинуть, всё же Лиза служила следователем и не всегда могла сразу переместиться из грубой криминальной реальности в волшебный мир фэнтези. Где-то на полпути у неё рождались не слишком благопристойные фразы, которые имело смысл оставить в своих мыслях, но, освободившись от впечатлений трудового дня, она писала вполне милые и остроумные диалоги.

Но если бы Юлия Викторовна ограничилась стилистической правкой и сокращением, это было бы ещё полбеды. В освободившиеся места она бестрепетной рукой вписывала куски своего собственного сочинения, что, на взгляд Лизы, было так же уместно, как пририсовать бутылку пива к картине Серова «Девочка с персиками» или поскрести вилкой по тарелке во время исполнения «Лунной сонаты».

Лиза привыкла доверять Юлии и считать своё разочарование от её непринуждённой редактуры гнилыми авторскими амбициями и сейчас старалась себя в этом убедить, но было ясно: текст убит и, как всякое мёртвое тело, вызывал одно желание – похоронить его.

Что же делать? Поберечь свои нервы и оставить как есть? Или оспорить эту редактуру, «бессмысленную и беспощадную»?

Лиза боялась, что, если начнет бодаться с Юлией, та просто откажется работать с ней – у неё полно других авторов! И куда тогда деваться бедной беспризорной писательнице? Контактов нет никаких, придётся снова начинать с нуля или соглашаться работать с Юлией на её условиях, придав их рабочим отношениям приятный вид «победитель – побеждённый».

Сейчас у них как бы ничья, Лиза соглашается со всеми правками якобы потому, что сама осознаёт их пользу для текста, но если она признает свою зависимость от Юлии, та вообще перестанет сдерживаться.

Впрочем, её редакторская непринуждённость и так прогрессирует от рукописи к рукописи!

Лиза снова проглядела текст, и впечатление оказалось настолько тягостным, что она решилась – и потянулась за телефоном. «Если бы я написала «Сумерки» или «Гарри Поттера», другое дело, с такими тиражами можно терпеть любую правку, а я-то, господи! Писательство мне всё равно денег не приносит, а если перестанет приносить ещё и удовольствие, так на чёрта оно вообще нужно?»

– Юлия Викторовна, я крайне недовольна вашей правкой, – сказала она резко, – в таком виде текст посылать нельзя.

– Лиза, ну что вы говорите, – раздался в трубке мягкий и спокойный голос, – автор не может объективно оценивать свой текст, и то, что вам казалось важным, на самом деле тормозило повествование… или ваша сниженная лексика… плеоназмы… Всё это надо было убирать, любой редактор вам это подтвердит, не только я.

Лиза отметила себе, что надо посмотреть в словаре значение слова «плеоназм», если удастся не забыть его до конца разговора.

– Но текст просто убит!

– Что значит «убит»? Поверьте, у меня огромный опыт работы, и я хочу только, чтобы наш роман прозвучал!

С каких это пор он наш, хотела спросить Лиза, но прикусила язычок. Эта фраза, безусловно, положит начало боевым действиям.

– Я понимаю ваши чувства, Лиза, – тем временем с танковой уверенностью продолжала Юлия Викторовна, – но вы же хотите, чтобы вашим романам сопутствовал успех? С хорошей редактурой на это гораздо больше шансов!

– С хорошей, – буркнула Лиза, понимая, что со стороны выглядит взбалмошной дамочкой, – но не с этой! В этот раз вы так старались перекроить мой текст, что просто невнимательно отнеслись к своей работе!

– О чём это вы? – с королевской интонацией проговорила Юлия Викторовна. – Я всегда работаю очень добросовестно, и вы это знаете.

– Например, вы убираете шутку, – изо всех сил постаралась не поддаться её напору Лиза, – а то, что персонаж засмеялся, не убираете! И становится совершенно непонятно, с чего бы ему так весело. Надо уметь избавляться от тела, Юлия Викторовна!

– Ох, Лиза, мне кажется, вы просто устали. – В спокойном голосе Юлии сквозило искреннее участие, и Лизе сразу стало стыдно за свои претензии. – Вы столько работаете и ещё как-то успеваете писать в хорошем темпе! Вам совершенно необходимо отдохнуть… Давайте мы с вами сделаем так: вы отвлечётесь, восстановите силы, а потом на свежую голову посмотрите текст, скажете мне, с какими конкретно исправлениями не согласны, и мы всё спокойно обсудим. Хорошо?

– Ну хорошо…

– Только помните, что я вам говорила: спорить со мной можно, но если вам не удается меня переубедить, оставляем так, как предлагаю я.

«С тобой забудешь, пожалуй», – мрачно подумала Лиза и промолчала.

– К сожалению, Лиза, в любом издательстве к мнению редактора прислушиваются больше, чем к мнению автора. Приведу вам только один пример: как-то я в курилке обсуждала с одной авторшей её текст, беседа велась на повышенных тонах, и всё это услышал главный редактор. Больше эта авторша у нас не издавалась.

– А кто это был?

– Что вы, Лиза, я не могу вам сказать! Это было бы непорядочно.

Жаль, вздохнула Лиза, было бы неплохо пообщаться с этой дамой, перенять боевой опыт.

Обменявшись дежурными любезностями, женщины распрощались вроде бы тепло, но у Лизы осталось стойкое ощущение, что первый раунд борьбы за свободу авторского слова ею бесславно проигран. А хуже всего, что негодование от непринуждённости, с которой Юлия искромсала текст, быстро испарялось, уступая место чувству вины и мерзкому сознанию собственной неблагодарности.

* * *

В семнадцать лет Лиза встретила Гришу Шваба, свою первую и единственную любовь. Юношеское чувство редко оказывается взаимным, ещё реже счастливым и долговечным, но с Лизой случилось именно так. Домашняя девочка, замкнутая, непопулярная в классе из-за крупной фигуры, она вдруг, словно её кто-то толкнул под руку, взяла пригласительный на дискотеку в военное училище. Билеты эти распространял учитель ОБЖ, бывший военрук, искренне убеждённый, что единственно правильная судьба для женщины – это выйти замуж за военного.

Лиза обычно не ходила на танцы, уверенная в том, что никому не сможет понравиться, да и одеться ей было не во что, а перед выпускными экзаменами вдруг решилась.

Наступил май, на улице стало совсем тепло, а одно красивое летнее платье у неё всё-таки было, поэтому она нарядилась, слегка тронула губы маминой помадой и пошла навстречу своей судьбе.

Дальше всё происходило, как в сказке. Лиза долго не могла поверить, что долговязый парень с огромными круглыми газами и щёткой рыжеватых волос действительно приглашает её на медленный танец.

Столько лет прошло, а у неё до сих пор колотится сердце, когда она слышит эту песню…

Они не остались в душном тёмном зале, а, взявшись за руки, бесстрашно шагнули под строгий свет белой ночи. Вышли на Неву и по гранитным ступенькам возле Медного всадника спустились к воде. В белом небе висел бледный диск, то ли солнце, то ли луна, и тяжёлые волны медленно накатывали на камень, пахло мазутом и рыбой.

Гриша взял её за плечи и внимательно взглянул в глаза. Пока шли по остывающему после жаркого дня городу, много успели рассказать друг другу о себе. Но это было совсем неважно – казалось, они давно всё знают без всяких слов.

Лиза помнила каждую секунду их первого поцелуя, вкус Гришиных сухих и твёрдых губ и тепло ладоней, и как ветер с реки трепал её лёгкую юбку, и запах большой воды, и даже шум проходящего мимо катера…

Потом началось время абсолютного, невозможного, сказочного счастья. Она просыпалась с улыбкой, в первую секунду не помня, что же такое случилось, потом думала: ах, Гриша, у меня теперь Гриша – и вскакивала, встречая новый прекрасный день.

Они встречались, как только выпадала свободная минутка, и целовались, как сумасшедшие, так что у Лизы болели губы. Говорили, наверное, о чём-то, но слова терялись в мареве счастья.

Через три дня Гриша сделал предложение, Лиза его приняла и стала жить в полном восторге от ясности своей будущей судьбы. Ей виделась маленькая комнатка в каком-нибудь далёком уголке страны, куда Гришу пошлют служить, общая кухня, и она сама в окружении детей, минимум двоих. Лиза представляла своё будущее утро, как дети начинают тормошить их с Гришей, а Лиза с притворной строгостью просит «дать папе поспать», или как она кормит ужином вернувшегося со службы мужа… Видения эти были такими яркими, что Лиза не сомневалась – всё сбудется.

Став невестой, к своей профессиональной будущности Лиза отнеслась с полнейшим равнодушием и сама не поняла, как сдала выпускные экзамены, получила золотую медаль и поступила на юридический факультет.

Это не был выбор по зову сердца. В отличие от многих одноклассников она совершенно не представляла, чем хотела бы заниматься, а когда подошло время определяться, Лиза уже видела себя женой Гриши Шваба и матерью его детей, поэтому безропотно подала документы на юрфак с мыслью «какая разница, куда поступать?».

Остаток лета молодые люди провели вместе и были совершенно счастливы. Каждый день встречались и ехали на природу, если случалась хорошая погода, а если нет, болтались в городе, который в те дни принадлежал им одним.

Лиза не могла привести Гришу к себе, потому что родители категорически отказались видеть в нём её будущего мужа. До сих пор было непонятно, чем Григорий вызвал такую неприязнь у мамы и папы, они вынесли вердикт ещё до того, как увидели его впервые.

Гриша был военный, а военные все тупые, фамилия его Шваб, значит – еврей, а евреи… Евреи это евреи, и с ними нельзя иметь дел! Так думали родители, умевшие в частном видеть общее и не считавшие, что из-за любви к дочери должны вносить какие-то поправки в свою ясную картину мира.

– Не дай бог, у нас будет внук еврей! – патетически восклицала мама и не слушала Лизу, которая пыталась объяснить, что, во-первых, внук-еврей не такое уж страшное дело, да и Гриша, к сожалению, не может похвастаться принадлежностью к этому великому народу.

– Ну да, Григорий, – усмехалась мать, нарочито картавя, – Григорий Шваб! Конечно же, не еврей!

Лиза говорила, что национальность не имеет никакого значения, но её никто не слушал.

То ли антисемитизм родителей оказался настолько лютым, то ли они не могли простить Грише, что он занял важное место в сердце дочери, и она стала менее управляемой и послушной, то ли их напугали чисто житейские соображения, что, женившись, Гриша пропишется к ним и начнёт со страшной силой претендовать на площадь, но мама с папой делали всё возможное, чтобы развести влюблённых.

Они запрещали Лизе видеться с Гришей, мама пугала, что подаст на него в суд за растление несовершеннолетних (Лизе ещё не исполнилось восемнадцати), ходила к начальнику курса и жаловалась на Гришу, просила принять меры, а когда поняла, что всё это бесполезно, пообещала нанять киллера. Кажется, это был уже процесс ради процесса – мама оказалась так потрясена неповиновением дочери, что решила настоять на своём во что бы то ни стало.

Но Лиза была счастлива, готовилась к полной перемене жизни и как-то ухитрялась пропускать домашние скандалы мимо ушей.

Иногда думала, как хорошо бы было, если бы родители приняли Гришу, и можно было бы всем вместе пить чай по вечерам, и, вместо того чтобы неприкаянно шататься по улицам, клеить, например, обои в кухне или натирать пол мастикой.

Но нет так нет…

Не так давно одна сотрудница рассказывала, что дочь хочет выйти замуж чёрт знает за кого, и она собирается костьми лечь, но расстроить этот брак. «У меня была похожая ситуация, – сказала тогда Лиза, – теперь жениха моего давно нет, а отношения с мамой испорчены навсегда».

Ребята говорили о свадьбе как о решённом деле, Гриша представил Лизу всем своим друзьям как невесту и маме написал, на ком женится, поэтому, когда пришло время тому, чего все девушки и хотят и боятся, Лиза не стала сопротивляться.

Всё случилось в общежитии, из романтики присутствовали только чистые простыни с надписью «Министерство обороны», и Гриша был не бог весть каким опытным любовником, но ему удалось сделать её счастливой.

Обоим казалось странным, что после этого им придётся расставаться, но обстоятельства пока были сильнее их. Лизе ещё не исполнилось восемнадцати, и зарегистрировать брак они пока не могли.

Наверное, можно было бы ей устроиться на работу параллельно с учёбой, снять самую дешёвую комнату и зажить своим домом, но она всё не решалась.

Стыдно теперь сказать, она не боялась труда, бедности и всего остального, но не хотела расстраивать родителей, оказаться в их глазах «неблагодарной дрянью» и «распутной девкой». Бедные молодые дураки, они думали, что впереди у них вечность, и щедро разбрасывались временем…

Решили дождаться Лизиного совершеннолетия, дата которого почти совпадала с Гришиным выпуском из училища, быстро пожениться и уехать к месту его службы. О том, что придётся бросить институт, Лиза не жалела ни секунды, рассудив, что рано или поздно это образуется.

Так прошёл самый счастливый год её жизни. К выпуску приехала Гришина мама, маленькая женщина, которой больше всего подходил эпитет «кроткая». Она хорошо отнеслась к Лизе, но неожиданно воспротивилась идее тайной быстрой свадьбы.

Она сказала, что раз ребята собираются жениться, то все должны стать одной большой семьёй, любить и помогать друг другу, и что отрекаться от родителей нельзя.

Каково будет Лизиным родителям знать, что дочь вышла замуж без их согласия? Лучше немножко подождать, пока Лизины мама с папой примут дочкиного жениха, – и тогда уже не регистрироваться исподтишка, а сделать настоящую хорошую свадьбу, не омрачённую никакими семейными ссорами.

Лизе было что на это возразить. Главным образом, что родители её не склонны менять своего мнения, чтобы угодить дочери, и если уж они ненавидят Гришу, то это так и останется, что бы он ни делал. Потом, она не отрекается от мамы с папой, а просто хочет соединиться с любимым – скорее это они отрекаются от дочери, не принимая её выбора. И если уж когда-нибудь они помирятся, то обижаться за пропущенную свадьбу Лизиным маме с папой надо будет только на самих себя.

Но, к сожалению, всё это Лиза не сказала вслух. Девушка боялась, что восстановит против себя Гришину маму.

Ох, если бы она чуть меньше была уверена в своём женихе, если бы хоть на секунду могла усомниться в его любви, то настояла бы на немедленной свадьбе!

Но Лиза верила Грише, как самой себе, и он доверял ей безгранично, вот они и не испугались разлуки.

Решено было так: Гриша отправляется к месту службы, немного обустраивается там, а Лиза тем временем уговаривает родителей. Удается это или нет, но через два месяца она приезжает к Грише, и они женятся.

Лиза не видела в этом плане большого смысла, но согласилась.

Они не учли только один чисто житейский момент: Гришу распределили на Дальний Восток. И если бы они успели зарегистрировать брак, Лиза, как жена, получила бы военно-перевозочные документы, а так придётся ей добираться за свой счёт.

Лиза устроилась на полставки лаборанткой, чтобы скопить на дорогу, и Гриша сказал, что, как только получит первые деньги, сразу вышлет ей, чтобы она могла к нему выехать.

После его отъезда Лиза жила словно вне времени, будто в счастливом сне, в ожидании чуда. Она перечинила и подготовила те вещи, которые возьмёт с собой, и почти перестала ссориться с родителями. Узнав, что Гриша уехал, мама подобрела и, с жалостью глядя на дочь, предрекала: «Вот увидишь, не пройдёт и недели, как он там погонится за какой-нибудь юбкой, а тебя забудет».

Лиза не обижалась, просто ждала, когда накопится нужная на билет сумма.

И вдруг среди этого сонного спокойствия позвонил Гриша и сказал, что его положили в госпиталь. «Что-то с желудком».

Лиза встревожилась, но не слишком. Какие проблемы со здоровьем могут быть у молодого здорового мужика, регулярно проходившего медкомиссию? Гастрит от смены климата, вот и всё.

Гриша в телефонных разговорах бодро сообщал, что у него всё в порядке, скоро выпишут, но вдруг Лизе позвонил его командир и отрывисто, каким-то злым голосом сказал, что лучше бы ей приехать немедленно. «Рак желудка. Положение очень серьёзное».

Лиза тогда заметалась по квартире, понимая только одно – надо спешить в аэропорт на первый же рейс.

Но ей не на что было купить билет. Зарплату она ещё не получила, стипендию забирала мама, и не было у неё ничего мало-мальски ценного, чтобы продать.

Плача, Лиза побежала к родителям, рассказала всё, как есть, но те не дали денег. «Я не могу допустить, чтобы моя дочь ехала одна неизвестно куда!» – воскликнула мама.

Лиза кричала, что известно, что её обещали встретить и что ей обязательно надо быть сейчас рядом с Гришей, но родители остались неумолимы.

Тогда она обзвонила всех родственников и знакомых, но никто не откликнулся на её просьбу. Родственники, зная ситуацию, не хотели ссориться с её родителями, а знакомым было жаль давать такую сумму без твёрдых гарантий.

Лиза пошла бы воровать кошельки, но не знала, как подступиться к равнодушным прохожим. Именно в те страшные дни у неё впервые возникло ощущение, будто она отгорожена от всего мира бронированным стеклом, сидит, запертая в коробке, кричит, зовёт, бьётся лбом, но никому до неё дела нет, все проходят мимо, даже не поворачивая головы в её сторону. Лиза билась, как пойманная птица, но денег так и не достала.

Она говорила с Гришей по телефону, подбадривала его, как могла, обещала прилететь при первой же возможности, с ужасом улавливая, как слабеет его голос.

Через три дня он не взял трубку, а вечером позвонил командир и сухо сказал, что Гриша умер.

Лиза увидела его только на похоронах, в закрытом гробу на кладбище города Бологое, откуда он был родом.

Она гладила обтянутые красной материей доски, не понимая, что там внутри лежит её любимый человек, тот, с кем она собиралась прожить всю жизнь.

Казалось странным, что после того, как всё кончилось, надо дальше просыпаться по утрам, завтракать и ходить в университет. Разговаривать с людьми, сдавать экзамены, словом, продолжать быть студенткой, когда она уже должна была превратиться в молодую жену офицера.

Боль утраты соединялась с мучительным чувством вины, что Гриша умирал один, и она никак не смогла облегчить ему последние дни.

Целыми днями Лиза лежала в постели, пытаясь понять, как это будет теперь – жить без Гриши? Он присутствовал в каждом мгновении её жизни, и мысли «надо будет сказать Грише» и картины их общего будущего мучили её ещё очень долго.

Видя её состояние, мама пыталась утешать. Она говорила: всё, что ни делается – к лучшему, а представь, Лиза, ты бы сейчас осталась беременной или с маленьким ребёнком совершенно одна и неизвестно где?

Лиза представляла и думала, что это, наверное, могло бы её утешить. Если бы у неё остался малыш, и она жила бы с ним среди товарищей Гриши, которые помнили его и любили.

Но судьба отказала ей в материнстве…

Шло время, боль притуплялась, но не становилась легче. Лиза жила очень замкнуто, школьные подруги как-то рассосались, а в университете она не завела друзей, поглощенная любовью к Грише.

Так одиночкой и доучилась, получила специализацию по уголовному праву и поступила в следственный отдел в один из районных отделов полиции. На службе немножко сблизилась с инспектором по делам несовершеннолетних, мощной тётей по имени Наташа, один вид которой мог наставить на путь истины самого разнузданного малолетнего хулигана.

Они любили вместе попить чайку на службе, обсудить сериал, иногда ходили в кино или в кафе, но Лиза никогда не рассказывала Наташе про своего возлюбленного, и Наташа тоже не откровенничала, почему до сих пор одна.

Женская жизнь у Лизы присутствовала, правда, в сильно редуцированном виде.

Увы, ей было с чем сравнивать! Вялый интерес её немногочисленных ухажеров так был не похож на чистую, сильную, полнокровную любовь Гриши, что казалось кощунственным отвечать взаимностью кому-то из них.

Иногда Лиза думала, что у многих женщин вообще не бывает в жизни того, что было у неё, что судьба просто взяла всё положенное ей счастье и выдала его целиком в этот чудесный год, что они были вместе с Гришей, вот и всё. И жаловаться грех.

Через несколько лет после окончания университета она стала встречаться с маминым сослуживцем, солидным женатым человеком.

Сергей Петрович был симпатичным доктором исторических наук, немного рассеянным, добрым и довольно пожилым. Лиза потянулась к нему скорее за отеческой заботой, чем за страстью, а чем сама понравилась ему, так и не поняла.

Он сразу дал понять, что не разведётся, да Лиза и не хотела за него замуж. Эти редкие встречи нужны были ей, только чтобы чувствовать, что годы её женского расцвета проходят не совсем уж бесцельно.

Встречались с радостью, но расставались без грусти, и хоть прекрасно проводили вместе время, без претензий и обид, близкими людьми так и не стали. Видно, для этого не хватало именно этих самых претензий и обид.

После смерти Гриши из жизни словно ушёл солнечный свет, и хоть она мало-помалу приспособилась к темноте, всё же сильно тосковала по цветам и краскам.

Года через два после окончания университета Лиза вдруг села писать. Теперь она уже не могла вспомнить, что натолкнуло её на эту мысль и почему она решила, что литературные занятия помогут вернуть солнце, но так или иначе села за компьютер и в три месяца написала любовный роман.

Почему ей казалось таким важным написать историю, придумать мир, в котором Гриша бы не умер, а женился на Лизе и жил с ней долго и счастливо? Зачем она ночи напролёт колотила по клавиатуре, ведь это ничего не могло изменить?

Она писала книгу для себя, чтобы иногда перечитывать самые счастливые страницы и погружаться с головой в свою непрожитую жизнь, совершенно не думая о публикации, но, поставив последнюю точку, почувствовала, что это ещё не всё.

Что нужно отпустить книгу «в жизнь», чтобы герои нашли счастье не только в её авторской голове, но и в головах читателей.

Тогда, ей казалось, их с Гришей мечты обретут что-то вроде реальности, пусть не в настоящем мире, но в каких-то тонких материях.

Странно, Лиза никогда не была склонна к мистицизму, но тут её словно чёрт под руку толкал.

Она послала текст сначала в одно издательство, потом в другое и получила везде отказ. Ни на что особенно не надеясь, Лиза обратилась в третье, и, когда уже перестала ждать известий, ей вдруг позвонила Юлия Викторовна, предложила встретиться.

В те времена её любимого книжного магазина на Невском ещё не существовало, и они увиделись в обычной сетевой кофейне. Юлия сказала, что в таком виде роман к публикации не годится, но она видит в Лизе большой потенциал, поэтому предлагает написать новое произведение, может быть, в другом жанре, потому что в авторах сентиментальной литературы недостатка не ощущается.

Узнав, что Лиза – следователь, Юлия Викторовна весьма воодушевилась и предложила ей попробовать себя в жанре детектива, но Лиза немедленно отказалась.

Работа не подбрасывала ей пищи для творчества, скорее наоборот. Мутное варево самых низких человеческих страстей, которое ей приходилось расхлёбывать по долгу службы, ни на что не могло вдохновить нормального человека.

Если бы ей удалось попасть на более высокий уровень следствия, может быть, там находились бы сюжеты, достойные лечь в основу детективного романа, но в районном отделе полиции…

Обсудив несколько вариантов, будущая писательница и её потенциальный литагент остановились на жанре фэнтези, и Лиза принялась за работу.

Теперь она писала с другим чувством, уже ничего не желая доказать судьбе, просто растворяясь в своих видениях. Лиза очень живо воображала своих персонажей и тот мир, в котором им приходилось обитать, мир ужасных опасностей, великого зла и такой же великой любви. Героям приходилось бороться и побеждать, а героиням – ждать и верить, и много испытаний выпадало на их долю, прежде чем наступал счастливый конец.

Добро у неё всегда побеждало, влюблённые соединялись, и за последней страницей их ждала безмятежная счастливая жизнь. Придуманный ею мир чем-то напоминал раннее Средневековье, точнее, легенды, сохранившиеся об этом времени. Крепостные стены, сложенные из серых валунов, оберегали персонажей от огромных драконов, а по пыльным дорогам бродили волшебники с седыми бородами в длинных домотканых рубахах. Придумывая героине фасон платья, а герою какой-нибудь сверкающий доспех, Лиза радовалась, что воображение её не заключено в жесткие рамки реализма.

Пока Лиза писала свою первую сказку, издательство закрылось, и Юлия Викторовна перешла на фриланс, но не оставила «своего автора».

Когда текст был готов, Юлия подробно разобрала его с Лизой, предостерегла от типичных ошибок начинающего автора и дала много дельных советов.

Готовый текст она пропихнула в издательство, то самое, которое первое отказало Лизе, и роман опубликовали. Правда, в одной из самых затрапезных серий, но Юлия Викторовна сказала, что в начале всегда так.

Больше всего Лизу порадовало имя автора: Лиза Шваб, крупно выведенное на обложке. Словно лёгкое прикосновение к несбывшемуся счастью…

Сейчас можно возмущаться смелой правкой Юлии Викторовны, но следует признать: без неё Лиза никогда не состоялась бы как писатель.

Пусть писатель, стоящий в самом конце списка популярности, но всё же регулярно публикуемый, так что нечего кусать руку, которая тебя кормит! Как это типично для человеческого существа: первое, что делать, едва набрав силу, это огрызаться на своего благодетеля.

* * *

Дверь, соединяющая операционный блок и реанимацию, стукнула, и Христина, выглянув в коридор, увидела Руслана и пожилого доктора Яна Александровича Колдунова. Он нёс в руках историю болезни.

Христина пригласила их на чай, и, пока доктора смотрели только что прооперированного тяжёлого пациента, накрыла стол в комнате отдыха.

– Ну ты и корифей, Александрович! – воскликнул Руслан. – Я прямо восторгался тобой всю операцию.

– Это да, – засмеялся Колдунов, подмигивая девушке, – но учти, что нас, таких профессоров, сто штук за час можно наделать, а второй Христины не найдёшь нигде во всем мире.

– Согласен.

– Так что давай, правильно расставляй приоритеты. Нога твоя как? – Колдунов взял табуретку и подвинул её так, чтобы Руслан мог вытянуть свою больную конечность.

Христина молча подала докторам чай. За время работы санитаркой в реанимации она выучила, кто как любит.

– Спасибо, Христинка, – кивнул Руслан, – нога вроде бы ничего, не болит.

– Ну смотри. А то у нас зажим упал – верный знак, что сегодня ещё операция будет. Хорошо если холецистит, а если нет?

Руслан покачал головой.

– Да стопудово! Это всё равно что спать пойти на дежурстве. Ты недавно смены берёшь, поэтому не знаешь всех секретов мастерства. Правда, Христина, здесь свои законы? – Ян Александрович улыбнулся ей и показал глазами, чтобы она села вместе с ними за стол.

Христина повиновалась. Они с Яном Александровичем давно симпатизировали друг другу, и девушке хотелось бы подружиться с ним поближе, может быть, помогать в хозяйстве (у Колдуновых было пятеро больших детей, и недавно они усыновили шестого, так что там нашлось бы, к чему приложить руки), но она понимала, что, если начнёт к нему льнуть, неминуемо пойдут сплетни, кое-что, может быть, дойдёт до жены – и будет ей неприятно.

– Вот, например, ты полночи ошиваешься в приёмнике, и «Скорая» никого не везёт, но стоит только тебе подняться в ординаторскую, расстелить чистую постельку, улечься в неё и закрыть глаза, как немедленно звонит телефон и тебя требуют обратно. И не дай бог снять носки!

– Почему?

– Потому что тебе сразу такое привезут, что ты обомлеешь от ужаса. Так что ни в коем случае, как бы ни хотелось! Операционный журнал тоже нельзя убирать. Записал операцию, оставь на столе, пусть так открытый и валяется. Есть, правда, другая школа мысли, которая придерживается принципа закрытого журнала, но я её не разделяю. Потом, спокойного дежурства нельзя никогда желать, но это, надеюсь, ты знаешь…

Пока Ян Александрович излагал фундаментальные понятия экстренной хирургии, Христина на скорую руку соорудила горячие бутерброды и включила микроволновку, которая уютно зашумела.

Пока девушка хлопотала, разговор перешёл на какие-то ужасные вещи, совершенно неуместные за столом.

– По уши в дерьме, – радостно сказал Ян Александрович и взял бутерброд, – буквально по уши!

– А вам уже ничего не может испортить аппетит? – спросила Христина.

Колдунов задумался.

– Ты знаешь, может. Не совсем мы ещё пропащие. Как-то дежурил я в одной пригородной больничке. Прекрасный летний денёк, солнце, пчёлы, все дела… Под окном перевязочной растёт слива, буквально усыпанная сочными плодами, и в голове нашей домовитой медсестры рождается мысль о пироге. Сказано – сделано. Интерн посылается в магазин за чем там надо, я рву сливы. Через час пирог готов, вкусный, как чёрт. И когда я сижу сытый и счастливый, вдруг заходит травматолог и говорит: а, пирог из слив сделали? С дерева, которое около перевязочной? Хороший урожай дало, не зря я весной под неё тазик гноя вылил. Как меня выворачивало, это ужас просто. Главное, умом понимаю, что никакого гноя там быть не может, а сердцу не прикажешь…

Руслан засмеялся:

– Да уж, брезгливость у докторов принимает порой причудливые формы. Я, например, не могу ликёры всякие молочные не то что пить, а даже видеть. И в магазин за мясом не хожу никогда.

– Со временем все врачи становятся немного сумасшедшими, – вздохнул Колдунов, – и по идее их надо освобождать от уголовной ответственности, как всех душевнобольных.

Руслан хотел что-то сказать, но зазвонил его мобильный.

Выслушав собеседника, он поднялся:

– Пойду, Александрыч! Очередной ночной «думал, что пройдёт».

– Видишь, зажимы просто так не падают. Удачи тебе!

– Ага, спасибо! – улыбнулся Руслан и спросил: – А ты здесь ночевать останешься? Если что, у меня в кабинете чистый комплект белья есть.

– Нет, сейчас зять за мной приедет. Хорошо иметь много детей, всегда кого-нибудь припахать можно под собственные нужды! – Деликатный Колдунов осёкся – видно, вспомнил, что Руслан с Христиной бездетные.

Руслан ушёл, прихрамывая чуть сильнее обычного, а Ян Александрович попросил у Христины ещё чаю.

Подав ему чашку, девушка хотела уйти, но Колдунов мягко придержал её руку:

– Посиди со мной, доченька. Ты сегодня прямо сама не своя. Что случилось?

Изо всех сил стараясь сдержать подступившие слёзы, Христина покачала головой: мол, ничего.

– Может быть, у тебя живот болит?

– Нет!

– А что тогда?

– Просто устала.

Сил хватало только на самые короткие предложения, и Христине захотелось, чтобы её срочно вызвали в реанимационный зал или ещё куда-нибудь – иначе, она чувствовала, её сопротивления хватит ненадолго.

– Может быть, тебе уволиться?

– Что? – Предложение Колдунова оказалось для Христины более чем неожиданным.

– Видишь ли, ты пришла к нам при трагических обстоятельствах, повинуясь благородному порыву души, – мягко принялся объяснять пожилой врач, – и я это понимаю. Но я понимаю и то, что молодая, красивая и, что немаловажно, умная женщина не должна гробить свою красоту и молодость таким образом.

Колдунов повёл рукой в сторону открытой двери.

– Если тебе так нравится медицина, поступай в институт, это ещё не поздно сделать. Конечно, нам будет без тебя очень тяжело, но справимся. Не думай, будто у тебя есть какие-то обязательства или ты нам должна что-то. Я знаю это чувство: когда тебя все хвалят, любят и говорят, что обойтись без тебя не могут, ты вроде как начинаешь считать себя обязанным по гроб жизни – и совершенно забываешь о собственных интересах. Не ходишь в отпуск, набираешь три кучи дежурств, отказываешься от перспективных предложений… Ведь ты так необходим именно здесь! Это неправильное мироощущение, доченька.

– Я не потому… – начала было Христина.

Но Колдунов не останавливался:

– Или ты по принципу: взялся за гуж, так не говори, что не дюж?

Христина кивнула.

Ян Александрович ласково посмотрел на неё и сказал только:

– Понимаю тебя. Но ты всё же подумай на досуге, ладно?

Христина обещала подумать, и Колдунов собрался уходить. По его расчётам, зять должен был уже подъехать.

В дверях он остановился и пристально посмотрел на девушку:

– Точно у тебя ничего не случилось?

– Точно!

– Ну смотри. Если надумаешь, я к твоим услугам.

Когда Ян Александрович ушёл, Христина наконец заплакала. Но распускаться нельзя, в любую минуту её слёзы может увидеть кто-то из сотрудников – и начнутся расспросы и утешения.

Она решила освежить полы, надеясь, что так, работая внаклонку, она скроет от всех своё расстроенное лицо.

Христина автоматически, размеренными движениями водила шваброй по голубенькому кафельному полу, а горячие едкие слёзы набухали в глазах и капали на этот пол…

Так хотелось рассказать всё Колдунову! Почувствовать себя его «доченькой» не только по обращению, а на самом деле, чтобы он по-отцовски пожалел её! Не помог, боже мой, этого не надо, а просто пожалел, чтобы она хоть на одну секундочку почувствовала, каково это – иметь отца!

Христина решительно сморгнула слезу и усмехнулась. Стыдно сказать, она, взрослая женщина, мечтает о маме с папой! Не дай бог, кто-то узнает об этих мечтах, да тот же Колдунов её на смех поднимет. Скажет: Христина, ты уже сама давно должна стать мамой, а не без конца проситься в дочки – то к Анне Спиридоновне, то ко мне. Тоже младенец выискался!

Взрослый человек должен сам решать свои проблемы, но Христина чувствовала, что сил у неё может не хватить.

Вчера объявился бывший муж – человек, с которым, как она думала, всё кончено навсегда. Он без предупреждения явился к ней домой, звонил, стучал, кричал через дверь, что им необходимо поговорить, но у Христины хватило духу не открыть, хотя выдержать эту атаку оказалось нелегко. Втайне она надеялась, что кто-то из соседей шуганёт его, но все сидели по своим комнатам. Лишь позже, когда муж всё-таки ушёл, к ней заглянула соседка и, поджав губы, произнесла: «Христина, мы уважаем ваше право на личную жизнь, но, пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы это была действительно ваша личная жизнь, то есть не вовлекайте нас в ваши разбирательства».

Христина извинилась, но пообещать, что это не повторится, не могла. Насколько ей было известно, в Петербурге у мужа не было никаких связей, и если он приехал сюда ради неё, то первое поражение его не обескуражит. Наоборот, он провёл разведку боем, понял, что заступиться за неё некому, и теперь будет атаковать, пока не добьётся своего.

Казалось бы, волноваться не о чем, думала Христина, отжимая тряпку в красном ведре и снова надевая её на швабру, мы давно разведены, имущество поделено, никаких претензий у него быть не может, и я совершенно свободно могу посылать его ко всем чертям.

Умом Христина прекрасно это понимала, но ничего не могла поделать с чувством не страха даже, а настоящего ужаса, который охватывал её при мысли о муже.

Ужас этот был вызван не страхом боли или насилия и, уж конечно, не боязнью каких-то материальных потерь, а чувством мучительного стыда от того, что когда-то она была связана с этим низким человеком.

Христина знала, что имеет право обратиться за помощью в правоохранительные органы, если бывший муж позволит себе лишнее, но мысль эта была невыносима, так же как и воспоминание о вчерашнем унижении.

Она всегда вела себя достойно, а теперь соседи узнали, что есть на свете мужчина, которому она давала повод смотреть на себя, как на рабыню, который унижал её раньше и собирается делать это снова.

В квартире её знали как тихую скромную женщину, а теперь выясняется, что в её окружении есть люди, которые считают возможным ломиться в чужие двери…

Из-за этого стыда Христина и не смогла позвонить в полицию. Ей казалось, так она признает себя слабой и безвольной, тряпкой, которой можно угрожать и вредить, не боясь, что она даст сдачи, и которая никому не нужна и за которую никто не вступится, кроме полицейских, да и те без особой охоты..

«Тряпка, да, именно такая тряпка, как вот этот кусок мешковины, которым я мою пол», – развешивая своё орудие производства на батарее сушиться, горько думала Христина.

Закончив уборку, она посмотрела, нет ли ещё какой работы, но всё было тихо. Сестра на посту улыбнулась Христине и махнула рукой, мол, иди отдохни, пока не началось.

Вытянувшись на узком диванчике в бельевой комнате, девушка взяла айпад. Снова Мамсик, как называла Анну Спиридоновну Христина, ничего не написала ей. Если бы хоть спросила дежурное: «Как ты там?», Христина не сдержалась бы, выложила новость о появлении бывшего мужа, попросила бы совета и утешения… Но, наверное, Анне Спиридоновне неинтересно знать про её жизнь, так зачем навязываться? Особенно в такой деликатной ситуации.

Анна Спиридоновна очень хороший и порядочный человек, она не бросит Христину в беде, но будет ли ей приятно помогать безвольной тряпке?

Мамсик вытащила её из этого ужаса, который назывался «семейная жизнь», и потом помогла ей стать почти нормальным человеком, учила быть сильной и самостоятельной. Как теперь ей сказать, что все её усилия оказались бесполезны, и названая дочь по-прежнему трясётся как осиновый лист, только услышав голос мужа…

Сегодня утром, собираясь на работу, Христина заметила, что все соседи стали к ней заметно холоднее и за шум на лестнице винили не мужчину, который кричал и колотил в дверь, а её саму. Зачем позволяешь людям так поступать, зачем даёшь понять, что с тобой можно это делать?

Христина знала, что Мамсик не такая, как её соседи, но совершенно иррационально, вопреки здравому смыслу боялась, что она тоже станет так думать…

Пока Христина думала свои грустные мысли, пришло сообщение от Людмилы Ивановны.

Девушка обрадовалась, что новая подруга ещё не спит, несмотря на поздний час, и можно будет с ней немножко пообщаться.

Вчера Христина никак не могла успокоиться после визита мужа, и они с Людмилой Ивановной переписывались почти до утра.

Та страдала бессонницей – и написала, что общение с такой же полуночницей для неё настоящее спасение: тем более с той, в которой она чувствует родственную душу.

Слова про родственную душу были немножко Христине неожиданны, но приятны. Впрочем, быстро выяснилось, что у них действительно много общих вкусов, и взгляды на жизнь в целом совпадают.

«Может быть, у меня впервые в жизни появится настоящая подруга, – подумала Христина, – в которой я не буду искать маму, как с Анной Спиридоновной, а стану общаться на равных? Пора взрослеть действительно…»

* * *

Лиза хотела пойти к Наташе, но в дверях кабинета вдруг возник оперативник Вася Шаларь и преградил ей путь.

– Тебе отписали дело Пушкаренко? – спросил он грозно.

Лиза кивнула и хотела пройти мимо, но щуплый Вася быстро принял позу морской звезды, так что обойти его не стало никакой возможности.

– Давай обсудим!

– Вась, давай попозже, у меня дела, – взмолилась Лиза.

– Знаю я твои дела – сейчас с Наташкой будете полдня кофе пить, сериалы свои обсуждать, а потом во «ВКонтакте» зависать.

– Ну и будем, ну и что, – буркнула Лиза, сдаваясь.

У неё был очень маленький, зато отдельный кабинет, и Лиза любила быть тут больше, чем дома. Ей нравились эти казённые стены нежно-персикового, но всё равно тоскливого цвета, дешёвая офисная мебель и пластиковые жалюзи. Почему-то в безликом унылом кабинете, пропитанном духом человеческой мерзости, сказочные истории про героев и фей придумывались особенно хорошо, и Лиза часто засиживалась допоздна, набирая на своём ноутбуке страницу за страницей.

Из большого окна открывался вид на пустырь и дальше на железнодорожную насыпь, и когда мимо проходили поезда, слышался мерный перестук колес, а иногда свистки и другие железнодорожные сигналы.

Особенно Лиза любила смотреть на вечерние электрички, когда в вагонах горит уютный свет и можно вообразить, что люди торопятся к тем, кто их ждёт.

Похоже, так проходит её жизнь, люди едут мимо неё к чему-то хорошему в тепле и безопасности, все вместе, и только она одна смотрит на них из темноты…

Эти мысли приятно царапали душу, рождая сладкое чувство жалости к себе самой.

… – Ладно, ты же всё равно не отстанешь. – Лиза села за стол и открыла тоненькую папку.

Вася устроился напротив, пристально глядя на неё своими живыми чёрными глазами. Он был небольшого роста, но хорошего сложения парнем примерно Лизиных лет, с мелкими чертами лица и слишком аккуратным для мужчины носом.

– Нет в тебе азарта, Лиза, хоть ты и капитан юстиции, – сказал он грустно, – дело-то супер! Считай, раскрытие по горячим следам, а подозреваемый знаешь кто? Доктор наук!

– Да ладно!

– Реально профессор-профессор! Не часто такое встретишь в нашем быдлопотоке, а ты сидишь, кофеёк попиваешь.

Поняв это как намёк, Лиза потянулась к кнопке маленького чайника, стоящего у неё на подоконнике за жалюзи.

– Вась, пока я кофе пью, дело никто не украдёт. Знаешь, если бы можно было быстренько сделать всю работу и отдыхать до следующего месяца, тогда был бы смысл, а так… Одно дело закроешь, три новых навалят. Прости, но в том, чтобы интенсивно работать ради того, чтобы работать ещё интенсивнее, я никакой логики не вижу.

Пожав плечами, Вася открыл дверцу нижнего отделения стеллажа, где Лиза хранила кофейные принадлежности. Лизу не раздражала эта хозяйская повадка, она относилась к Шаларю с большой симпатией и оставляла ему ключи от кабинета, когда он дежурил.

– А как же справедливость? Где жажда предать злодеев в руки правосудия? – сурово спросил он.

– Васенька, на работе надо работать, а не бороться со злом. А то начинаешь с вопросов «Где справедливость?», а заканчиваешь беготнёй по ночным улицам в колготках и развевающемся плаще, типа Бэтмена. И это ещё в лучшем случае.

– Ладно, не злись, – миролюбиво улыбнулся Вася. – Наоборот, скажи мне спасибо, так бы сидела, над бумажками вонючими чахла, а я тебе всё по порядку обскажу. Как говорится, и наглядно, и доступно.

Лиза взяла дело и потрясла им перед носом оперативника:

– Это, Василий, не вонючие бумажки, а квинтэссенция всей нашей работы. Альфа и омега, если хочешь.

Шаларь мрачно подал ей чашку кофе, вполголоса обозвав бюрократкой. «Что есть, то есть», – грустно подумала Лиза. На её счету было несколько блестящих раскрытий, которые никем оказались не замечены и ни на что не повлияли – зато каждый недочёт в оформлении документов вёл к штрафным санкциям, и со временем Лиза поняла, что главное – это не сама работа, а её грамотное отражение в бумагах.

Открыв дело, Лиза увидела в протоколе допроса подозреваемого, составленном дежурным следователем, знакомую закорючку на месте подписи адвоката, и настроение её слегка поднялось. Если этот подозреваемый доктор наук и профессор, скорее всего потребует себе какого-нибудь модного и влиятельного защитника, но пока что его интересы представляет Ирина Эльханановна, адвокат по назначению, замечательная бабка, знающая и понимающая все тонкости следствия.

Лиза не часто работала с ней, но всегда поражалась уму и образованности этой уже очень старой женщины. И особенно умению схватывать суть, сразу представлять себе цельную картину дела. Чего-то не хватило ей, чтобы стать именитым адвокатом, то ли лоска, то ли связей, то ли умения себя подать, то ли просто удачи, во всяком случае, Ирина Эльханановна всю жизнь трудилась в юридической консультации, а потом наступила перестройка и всё остальное, когда правовая грамотность перестала быть приоритетным требованием к адвокату.

Не умея «договариваться», «порешать» и «заносить», а точнее, не желая этого делать, Ирина Эльханановна подвизалась на юридическом мелководье, защищая в основном всякое отребье, и много лет жила в режиме «всё, в следующем месяце ухожу на пенсию». Наверное, она бы и ушла, всё-таки в прошлом году адвокатессе исполнилось 75 лет, но неожиданно она осталась одна с двумя малолетними правнуками на руках (Ирина Эльханановна не рассказывала, какие обстоятельства привели к этому, а Лизе неловко было спросить) и теперь работала не для удовольствия, а по крайней необходимости.

Многие, в том числе Вася Шаларь, посмеивались над старой дамой, за широкую улыбку называя Гуинпленом, но Лиза знала: если бы ей самой пришлось стать подследственной, лучшего защитника она бы не желала.

Ирина Эльханановна обещала «подскочить» через сорок минут – а это достаточный срок, чтобы вникнуть в материалы деда.

– Короче, мужик вызвал «Скорую» на черепно-мозговую травму, сам сказал, что случай криминальный, чтобы вместе с полицией приехали, – говорил Шаларь, а Лиза тем временем листала тоненькое дело, проверяя, все ли формальности соблюл дежурный следователь. – Сначала «Скорая» приехала, так он не свалил, нас дождался.

– А потерпевший разве был жив ещё?

– Труп трупом, но не суть. Мужик показал, что вошёл во двор и увидел тело. Являясь врачом, он сразу бросился реанимировать потерпевшего, но успеха не добился. Подъехала «Скорая», констатировала смерть, а тут и мы подтянулись. Сначала решили, что этот Голлербах – случайный чел, мимо проходил, но не тут-то было. Он на голубом глазу признался, что за полчаса до этого вступал в конфликт с потерпевшим, то есть выкинул того из квартиры любовницы.

– Чьей любовницы, Вася? Пушкаренко или Голлербаха?

– Голлербаха. А Пушкаренко она приходилась бывшей женой.

– О как! Мотив налицо.

– Ну так! Мотив-мотив! Мы сразу метнулись в адрес, опросили любовницу и соседей, слава богу, квартира коммунальная. Все показали, что пришёл Голлербах, нашумел, соседям нахамил и в ходе драки с потерпевшим спустил того с лестницы. Ну ты понимаешь, мотив есть, показания свидетелей есть, одежда Голлербаха вся в крови, так мы его быстренько в конверт и в камеру.

– Логично, – кивнула Лиза, не понимая, почему столь банальное дело настолько заинтересовало Васю, что он остался после дежурства. – А по показанием свидетелей, с лестницы он спустил терпилу живым или в форме трупа?

– Обычно трупы не матерятся, так что есть основания думать, что живым.

– А как тогда он оказался мёртвым во дворе? – спросила Лиза – и перебила сама себя: – О чёрт, Пушкаренко же гражданин Украины! Надо известить консульство и отправить отдельное поручение через Интерпол, чтобы там на месте выяснили, когда уехал, да к кому, да с какой целью, да во что был одет, да сколько денег при себе имел… Обдумаем, Вася, круг вопросов.

– Обдумаем-обдумаем!

– Ладно, давай по порядку. То есть, получается, наш Голлербах так нажохал Пушкаренко, что тот вышел во двор, упал и умер? Хотя это к судебным медикам, а не к тебе.

Вася хмыкнул и гордо заявил, что на этот вопрос может ответить исчерпывающе. Когда Пушкаренко на глазах свидетелей покидал квартиру, у него не наблюдалось ни малейших признаков черепно-мозговой травмы, так что есть все основания считать, что удар был нанесён ему на улице, и неподалёку от трупа найден камень, предположительно явившийся орудием убийства.

Лиза написала несколько слов в черновике плана допроса. Дело представлялось ясным. Голлербах с Пушкаренко поссорились из-за женщины. Конфликт, разгоревшийся в квартире дамы, каким-то образом переместился на улицу, в глухой, хоть и проходной, двор. Возможно, Пушкаренко решил взять реванш или просто сделал несколько оскорбительных замечаний в адрес разъярённого Голлербаха и получил по голове первым попавшимся «тяжёлым тупым предметом».

Скорее всего Голлербах действует в состоянии сильного душевного волнения или даже аффекта, но, совершив непоправимое, быстро приходит в себя – и дальше его поведение достойно всяческих похвал. Он оказывает потерпевшему первую помощь, вызывает «Скорую помощь», дожидается полицейских, которым сообщает почти всю информацию о произошедшем, умолчав лишь о том факте, что смертельный удар по голове нанёс не кто другой, как он.

Лиза встала и, подойдя к окошку, уставилась на раскинувшийся внизу пустырь. Белое солнце высоко висело в бледном небе. Весело стуча колёсами и искря, прошла электричка, её серо-красные вагоны смотрелись очень нарядными над белой насыпью. Какой-то человек, сильно размахиваясь, кидал мяч, и большая лохматая овчарка бежала за ним, с усилием вырывая лапы из глубокого снега. Со стороны проспекта приближалась колонна лыжников, судя по малому росту, это дети из ближайшей школы пришли на урок физкультуры. Лиза вдруг вспомнила, что в начальной школе показывала хорошие результаты в беге на лыжах, и физрук звал её в секцию, но родители не пустили. Беседа с педагогом состоялась на повышенных тонах, в результате физрук охладел к Лизе, а она – к физкультуре.

Вдруг остро захотелось встать на лыжи и пробежать кружочек, так, чтобы щёки закололо от мороза, и пальцы застыли, но это не страшно, потому что на финише тебя ждут друзья…

Лиза тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Она давным-давно не краснощёкая школьница, а серьёзный человек, следователь, и должна расследовать, а не мечтать.

– Васенька, но этот Голлербах полный идиот, даром что профессор, – сказала Лиза, задумчиво размешивая сахар в очередной чашке кофе. – Если бы он свалил с места преступления, никто и никогда бы не нашёл его. Насколько я знаю наш район, дом, где находится квартира бывшей жены Пушкаренко, отделён от двора, где нашли его тело, блоком гаражей, так что очень сомнительно, что кто-то пошёл бы туда с поквартирным обходом.

– Ну в чём и дело! – подхватил Вася. – Жена сто лет как бывшая, в документах потерпевшего на неё никаких указаний нет, пока бы пришёл ответ с Украины, пока то-сё… Ну по телефонным переговорам разве что вычислили бы. А по уму, так надо было взять кошелёк, паспорт и мобильник, да и сваливать. Место глухое, никто ничего не видел. И было бы у нас дело об убийстве одного неустановленного лица другим неустановленным лицом, которое ты в положенное время приостановила бы.

Лиза покачала головой. Этот Голлербах поступил глупо. Правда, его глупость совершенно другого рода, чем, например, глупость дяди Пети, который в пьяном угаре бьёт дядю Васю бутылкой по голове и тут же засыпает рядом с трупом, не потрудившись даже стереть отпечатки пальцев, а потом страшно удивляется, с какой стати «менты позорные» его «повязали и шьют мокруху».

Да, другого рода, но всё же глупость – и неважно, что она вызывает больше уважения, чем хитроумные расчёты.

– Вась, если он даст чистуху, я буду натягивать на самооборону, – сказала Лиза негромко, – с судебными медиками поговорю. Хотя если он профессор медицины, так на них и без меня надавят.

Шаларь только рукой махнул:

– Да я уж намекал, а толку ноль! Главное, дядька классный, мужик-мужик! Мы его когда стали конвертовать, я думал, начнётся, как обычно, а ничего подобного. Понимаю, говорит, как это выглядит со стороны, поэтому делайте, что считаете необходимым. Я его зауважал прямо! А девчонка какая у него…

– Ты имеешь в виду даму сердца, из-за которой весь сыр-бор?

– Ага! Прямо панночка из «Вия», только в хорошем смысле, ну, сама увидишь. Прибежала в дежурку, и тоже, знаешь, никаких истерик, всё по делу. Сразу метнулась в магазин за спортивным костюмом, мы же у него одежду на экспертизу изъяли. Если бы не её расторопность, так в трусах бы и сидел.

Лиза поморщилась. Этот момент казался ей очень унизительным для человеческого достоинства. Если у подозреваемого изымали одежду на экспертизу и не находилось никого близких, чтобы принесли сменные вещи, он так и сидел, завёрнутый в дежурное одеяло, или опера находили для него какое-нибудь сомнительное тряпьё.

– Послушай, – вдруг опомнилась она, – ты говоришь, дама в магазин бегала за одёжкой?

– Ну да, принесла костюм в упаковке и в фирменном пакете из гипермаркета.

– Странно. Если они любовники, то какие-то его вещи должны у неё быть. Хотя бы треники и футболка.

– Лиза, сейчас адвокат подъедет, и всё выясним. Что гадать-то?

Подъехала Ирина Эльханановна – маленькая сутулая старушка с некрасивым, но очень живым лицом. Сильно тонированные очки, которые она вынужденно носила из-за проблем со зрением, не могли скрыть азартного и радостного выражения её глаз, а улыбка была такой искренней, что Ирина Эльханановна казалась совсем молодой, несмотря на морщинистую, как печёное яблоко, кожу и совершенно седые волосы.

– Ведите злодея, – сказала она, устраиваясь сбоку от Лизиного стола, так чтобы можно было делать записи.

Вася привёл задержанного. Это оказался высокий и широкоплечий сухопарый человек, державший себя с достоинством, несмотря на обстоятельства.

Вежливо поздоровавшись со всеми присутствующими, Голлербах сел на приготовленный для него стул, отодвинув его как можно дальше к стене. Интуитивно Лиза поняла, что это не страх, не агрессия, а деликатность: он хочет оградить женщин от запаха, который мог приобрести после ночи в камере.

Вася Шаларь, присутствие которого было вовсе не обязательно, сел на подоконник и затаился. Лиза невольно позавидовала его энтузиазму.

Представившись, она сообщила, что вынесла постановление о привлечении Голлербаха в качестве обвиняемого. Лиза ждала возмущения, но он только кивнул. Может быть, просто не разбирается в юридических тонкостях и не видит разницы между задержанным и обвиняемым?

Она предъявила обвинение по части четвёртой статьи сто одиннадцатой Уголовного кодекса «Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть потерпевшего» и посмотрела на Ирину Эльханановну. Но та только пожала плечами. Какой смысл сейчас спорить, когда в деле появится протокол судебно-медицинского вскрытия, или обвиняемый изменит свои показания, тогда можно будет подумать о том, чтобы переквалифицировать обвинение.

Ознакомив Голлербаха с его правами, Лиза начала допрос, запоздало сообразив, что из-за Васиной трескотни так и не проработала план разговора.

– Максимилиан Максимилианович, – сказала она мягко, – скажите, а почему вы пошли следом за Пушкаренко, а не остались у Тиханской?

Голлербах поднял на неё глаза. Его неправильное треугольное лицо с резкими чертами не выражало ничего, кроме горечи и усталости. На левом виске свежая ссадина, очевидно, след кулака Пушкаренко. Руки Голлербах держал на коленях, и Лиза невольно обратила внимание, какие длинные и сильные у него пальцы. Она всегда считала, что кисти рук говорят о человеке больше, чем лицо, и, составляя впечатление по рукам, ошибалась довольно редко. Это не значило, что Лизе нравились кисти какой-то определённой формы, ничего подобного. Самой классической лепки рука могла вызвать отвращение, а грубая ладонь с пальцами-сосисками и кустиками волос на фалангах вдруг внушала безграничное доверие.

Руки этого задержанного безусловно говорили в его пользу. Кроме того, на них не осталось повреждений, свидетельствующих о том, что их обладатель недавно дрался… Впрочем, осекла себя Лиза, моё дело прочесть заключение судебно-медицинского освидетельствования задержанного, а не фантазировать.

– Наши отношения с Тиханской не того рода, чтобы я мог остаться у неё на ночь, – сказал Голлербах спокойно. – Я настоятельно попросил Пушкаренко уйти, а потом ушёл сам, но не вслед за ним, а в магазин за замком. У Христины дверь в комнату не запирается, и я хотел обезопасить её, чтобы бывший муж не смог снова к ней вломиться.

«Пошёл за замком, а потом передумал и решил обезопасить любимую женщину другим способом», – подумала Лиза и взглянула на адвоката. Ирина Эльханановна слушала с самым безмятежным видом. Насколько Лизе было известно, они с подзащитным ещё не беседовали наедине, и при всём уважении к старой адвокатессе надо выжать из Голлербаха максимум информации, пока они не разработали стратегию защиты.

– А почему вы пошли через двор?

Голлербах пожал плечами:

– Так короче.

– Что случилось, когда вы увидели Пушкаренко?

– Я попытался ему помочь, – сказал задержанный после небольшой паузы, – начал делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, так что если на вскрытии найдут переломы рёбер, то это скорее всего моих рук дело.

Лиза стала задавать уточняющие вопросы, в надежде поймать Голлербаха на мелких несостыковках, но он был твёрдо верен своей версии, отвечая коротко и спокойно.

«Удивительно, как он держит себя в руках!» – подумала Лиза с неожиданным сочувствием: интеллигентный человек вдруг оказался в совершенно чуждом для себя мире, обвиняется в убийстве, подвергся унизительной процедуре медицинского освидетельствования, ночь провёл в грязной камере с бомжами, наверняка ни на секунду не сомкнул глаз… Страшно подумать, что сейчас творится в его душе, а ведёт себя так вежливо, будто у них не допрос, а светская беседа.

«Чёрт, без криков о «ментовском произволе» даже как-то неловко разговаривать», – усмехнулась про себя Лиза.

Ясно, что человека с таким самообладанием разговорить не удастся. Формально она уточнила все позиции, и допрашивать дальше – только время терять. Лиза принялась печатать протокол допроса, параллельно прикидывая, какую избрать меру пресечения. Оснований полагать, что Голлербах ударится в бега, пожалуй, нет, свидетели все опрошены, показания их зафиксированы, а девушка всё равно покажет в пользу своего возлюбленного, как говорится «какая жена мужу алиби не составит», так что, оказавшись на свободе, он не сильно повлияет на ход следствия.

И самое главное: если Голлербах скроется, у Лизы будет чем оправдаться, а вот если он просидит до суда в камере, а потом, не дай бог, окажется невиновным, и, выйдя на свободу, развернёт масштабную кампанию, что, мол, Лиза кидает в застенки честных граждан почем зря. Могут начаться неприятности. Так что пусть гуляет на подписке о невыезде.

Лиза быстро вынесла постановление и дала Голлербаху на подпись бланк подписки о невыезде и надлежащем поведении.

Пока она занималась бумагами, на подоконнике вдруг зашевелился Вася, о присутствии которого Лиза, надо сказать, подзабыла. Шаларь тянул руку, как отличник на уроке.

– Да, Василий Петрович, – сказала Лиза солидно, – слушаю вас.

– А вы прямо делали реанимацию Пушкаренко? Прямо дышали-дышали? Прямо рот в рот – рот в рот?

Казалось, в течение всего допроса Васю интересовал только это аспект.

Голлербах вдруг улыбнулся, и Лиза удивилась, как преобразилось его лицо, из угрюмого вдруг став солнечным и добрым.

– Чтобы моя брезгливость не вступала в конфликт с врачебным долгом, – сказал он, – у меня всегда при себе есть защитная лицевая плёнка для проведения искусственной вентиляции методом «рот в рот». Очень удобная штука.

– Стало быть, вы ею пользовались вчера?

– Именно.

– А как она выглядит? – не унимался Вася.

– Обычная полиэтиленовая плёнка чуть больше листа формата А4. – Когда разговор коснулся нейтральных вещей, Голлербах заговорил свободно и даже с некоторой лекторской интонацией. – Для ориентира на ней схематично нарисовано лицо, а посередине – фильтр. Чрезвычайно удобно.

– На месте преступления мы ничего такого не нашли, – сказал Вася.

– Я выбросил её в помойный бак, когда приехала «Скорая помощь». Плёнку и перчатки.

– Резиновые?

– Да какой там! – Голлербах досадливо махнул рукой. – К сожалению, замшевые.

– Я просто думал, – заявил Вася с очаровательной непосредственностью, – что раз у вас эта плёнка была, то вы резиновые перчатки тоже при себе носите.

– Вы правы, обычно ношу в «дипломате». Но я сорвался к Христине и ничего не взял с собой, а маска у меня в виде брелока на ключах висела.

…Макс вышел на крыльцо в одном спортивном костюме, подняв воротник и обхватив себя руками. Христина побежала к нему.

– Вы здесь! Господи! – ахнул он, увидев девушку.

– Скорее одевайтесь. – Христина подала ему куртку и ботинки, которые рано утром привез Руслан. Он вынужден был уехать на работу, потому что назначенную операцию отменить никак не мог, но обещал позвонить сразу, как освободится.

– Неужели вы тут так и простояли всю ночь? Вы же совсем замёрзли, милая вы моя! – Макс сделал мимолётное движение, будто хотел обнять Христину, но сразу отступил.

Христина покачала головой. Она так волновалась за Макса, что не понимала, холодно ей или нет.

Они молча вышли на проспект и поймали такси. Макс назвал свой адрес, будто это само собой разумелось, и Христина не стала возражать.

Ночью они с Русланом думали, говорить ли Анне Спиридоновне о случившемся, не спровоцирует ли это новый сердечный приступ, но потом решили, что скрыть арест Макса всё равно не получится, и оттягивать – только утяжелять удар.

Христина было стыдно идти в дом, на который она навлекла беду, но и прятаться не годится. Она должна принять всё, что скажет Анна Спиридоновна, и если откажет от дома, что ж, так тому и быть.

Макс сидел спереди, рядом с шофёром, и за всю дорогу ни разу не обернулся к Христине. Сердце её заныло, наполняясь свинцовой безнадёжностью. Трудно было это объяснить, но, отказав Максу в его ухаживаниях, Христина всё равно чувствовала близость с ним, просыпалась с мыслью, что он есть, он рядом, и думает о ней так же, как она о нём.

А теперь она разрушила жизнь Макса… И не только его одного, но и всей семьи, принесла в их светлый, красивый мир ужасные вещи, грязь и пакость, которые никогда не должны были коснуться этих благородных людей.

Нужно было самой убить бывшего мужа – причём не сейчас, а гораздо раньше, когда он первый раз поднял на неё руку, вот и всё…

По лестнице они поднимались тяжело и медленно, и Макс, уже достав ключи, вдруг опустил руку:

– Не знаю, как показаться тёте Ане, – сказал он растерянно.

Христина опустила взгляд и промолчала.

– Надо как-то её успокоить, а как? – продолжал Макс. – Не знаю. Просто не знаю.

Возникло тягостное молчание, и Христина почти физически почувствовала презрение Макса к себе. Что ж, она это заслужила. И ненависть Анны Спиридоновны заслужила тоже.

Пока они мешкали, Мамсик сама открыла дверь.

– Максюша, что же ты стоишь? – Она порывисто потянулась обнять племянника, но Макс быстро отступил.

– Тётя Аня, после ночи в камере я не могу считаться образцом гигиены.

Анна Спиридоновна, не слушая, схватила его за плечо и втащила в дом. Второй рукой она приобняла растерянную Христину.

Девушка вошла в дом, конфузясь и не зная, что сказать. Вдруг заломило пальцы ног, и Христина поняла, что действительно сильно замёрзла.

Извинившись перед женщинами, Макс быстро удалился в ванную, где сразу напористо зашумела вода, и Христина с Мамсиком остались наедине.

– Пойдём, котик, поможешь приготовить обед, – сказала Анна Спиридоновна спокойно, – у меня всё валится из рук.

– Анна Спиридоновна, простите меня! – начала Христина, чувствуя, что на глаза наворачиваются едкие горькие слёзы, и боясь разрыдаться в голос. – Понимаю, что это извинить нельзя, занадто важке[2] горе я на вас накликала…

– Успокойся, котик! Я взрослый человек и умею видеть разницу между «из-за тебя» и «по твоей вине». Ты не хотела зла никому из нас, ведь так?

– Звичайно[3] нет!

Анна Спиридоновна невесело улыбнулась:

– Наверное, что-то ты могла сделать иначе – и избежать такой развязки, но случилось то, что случилось, и теперь пусть следователь ищет виноватых, а мы просто должны держаться вместе, вот и всё.

Христина шмыгнула носом и, отвернувшись, ладонью вытерла слёзы с глаз. Сняв куртку и сапожки, она быстро направилась в кухню, вымыла руки и повязала льняной фартук с вишенками, который Анна Спиридоновна держала специально для неё. Боже, как давно она не готовила в этой кухне! Но лучше бы никогда сюда не возвращаться, чем приходить в таких ужасных обстоятельствах, как сейчас.

Христина оглянулась, думая, с чего начать, но Анна Спиридоновна мягко нажала ладонью ей на плечо и усадила на табуретку возле буфета.

– Подожди, успеем с обедом. Расскажи мне, пожалуйста, всё.

Христина смотрела, как солнечный свет преломляется в гранях стёкол, которыми забраны старые тёмные дверцы буфета, как быстро вспыхивают и гаснут разноцветные искры, слушала, как за стеной шумит вода – это Макс пытается смыть с себя ночь, проведённую в камере, – и не могла поверить, что Анна Спиридоновна простила её.

Кажется, если бы она выгнала её и прокляла, это было бы легче перенести. Христина знала бы, что получила по заслугам, и смирилась, но от великодушия Мамсика было почему-то очень больно.

– Прошу тебя, Христина, – повторила Анна Спиридоновна, – я имею право знать.

– Всё почалося тиждень[4] тому, – начала Христина, как всегда, в моменты волнения пересыпающая русские слова украинскими, – когда он заявился первый раз…

Пережив не самую спокойную ночь после появления бывшего мужа, к утру Христина немного приободрилась. Она всё-таки решилась и написала Людмиле Ивановне об этом эпизоде – и почувствовала облегчение сродни тому, что испытывала, когда ходила к психотерапевту. Можно быть искренней, не опасаясь, что тебя осудят или начнут сплетничать за твоей спиной. Быть откровенной с Людмилой Ивановной Христине помогало ещё и то, что она никогда раньше не встречалась с этой женщиной, не видела её и не слышала её голоса, поэтому казалось, будто она обращается к какой-то абстракции, может быть, и не человеку вовсе. И Людмила Ивановна её не знает, можно до некоторой степени остаться невидимкой, не выходить полностью из тени, показать только ту часть себя, которую считаешь нужным.

Людмила Ивановна написала, что Христине совершенно нечего бояться – бывший муж не имеет никаких прав ни на имущество, ни на её самоё. Если только у него хватит смелости снова посягнуть на личное пространство Христины, сразу надо вызывать полицию, а вернее всего, достаточным окажется просто припугнуть.

Христина несколько раз начинала набирать сообщение, в котором объясняла, почему стыдится обращаться за помощью в правоохранительные органы, и всякий раз стирала, понимая, какой глупостью это должно выглядеть в глазах новой подруги.

«Вы ещё не поняли, что ничего не должны ему, – писала Людмила Ивановна. – После развода вы сразу уехали, и это отложилось в голове как бегство. Поэтому у вас нет чувства победы, и вы до сих пор боитесь мужа, хотя он не представляет для вас никакой опасности. Тогда вы вырвались из лап зла, но не уничтожили зло, поэтому теперь, когда оно вернулось, чувствуете себя слабой и беззащитной. А это не так».

Христина понимала, что подруга права, но, несмотря на все её увещевания, чувствовала противный липкий ужас, как только думала о муже.

Людмила Ивановна приняла в Христине самое живое участие, быстро откликалась на сообщения, и по её взвешенным ответам чувствовалось, что она переживает за девушку и хочет ей помочь. Христина заметила, что, посвящая много времени личному общению с ней, Людмила стала меньше писать в группе, и чувствовала неловкость, что отвлекает подругу от обычного хода жизни.

«В своё время я пережила тяжёлый развод и знаю, как это бывает, – написала Людмила Ивановна в ответ на Христинины извинения, – и как тяжело, когда не с кем поделиться. У меня есть негативный опыт, он гложет меня изнутри, но, кажется, если я помогу вам благодаря этому опыту, мне самой станет легче».

Она писала, что с Христиной произошло самое страшное для человека несчастье: потеря родителей в раннем возрасте и сиротство, и это горе бросило тень на всю дальнейшую жизнь девушки, коль скоро не нашлось никого, кто хотя бы попытался заменить ей мать. Она никому не была нужна и от этого не умела быть нужной себе самой – отсюда и нелепое замужество, и страх перед бывшим супругом-мучителем.

Христина читала – и ей становилось так жаль себя, неприкаянную, что как-то неловко было писать про Мамсика. В конце концов, несмотря на материнское участие Анны Спиридоновны, она так и не научилась любить сама себя.

«Помните, что вы сильная, раз вынесли такие испытания и не сломались, – страстно писала Людмила Ивановна, – важно ведь, не с какой силой вы бьёте, а какой силы можете держать удар! Вы, наверное, думаете о себе, как о безвольной кукле, на которую свалилось много горя, но это не так! Совсем не так! Подумайте, где бы вы могли оказаться, если бы не сопротивлялись невзгодам? Спиваются или подсаживаются на наркотики люди, у которых было для этого гораздо меньше причин, чем у вас, а вы выстояли. Несмотря ни на что, у вас есть работа, интересы, положение в обществе, да и просто вы остались хорошим и порядочным человеком. Поверьте, это немало!»

Читая духоподъёмные сообщения Людмилы Ивановны, Христина начинала думать, что всё обойдётся, муж больше не придёт, а если вдруг и появится, то она сумеет дать ему достойный отпор.

И всё же девушка вздрагивала от каждого звонка, а оставляя телефон, потом со страхом брала его в руки – вдруг увидит пропущенный вызов с неизвестного номера…

Вернулись и прежние страхи – о том, что муж найдёт её во «ВКонтакте» и начнёт рассказывать всякие гадости о ней людям, мнение которых ей небезразлично. Анна Спиридоновна знает ситуацию изнутри и не станет его слушать, но остальные сетевые знакомые, казалось Христине, сразу поверят ему.

Бывший муж не объявлялся почти целую неделю, и Христина немножко расслабилась, решив, что неудачная рекогносцировка вынудила его перенести боевые действия в другие регионы. На всякий случай она позвонила тётке в Киев, но услышала только истерические просьбы не впутывать её и упреки, что неблагодарная Христина бросила старую женщину, воспитывавшую сироту из последних сил, не вспоминала о ней сто лет, а теперь, как хвост прижало, сразу что-то хочет.

Это была неправда. Христина часто звонила тётке и периодически посылала деньги, но, положив трубку, девушка всё равно почувствовала себя виноватой.

Страшась и опасаясь мужа, она почему-то не позаботилась об элементарных мерах безопасности. В частности, не отремонтировала замок на двери своей комнаты, сломавшийся несколько лет назад. Надо было сразу починить его, но Христина рассудила, что соседи у неё люди приличные, а прятать ей нечего. «Может быть, соседям даже станет неприятно, если они увидят, что я врезаю новый замок, будто думаю, что они воры, – думала тогда Христина, – а потом, если делать, то это полдвери раскурочить, значит, ещё расходы… Нет, пусть так».

С тех пор соседи не давали ей повода считать, что способны посягнуть на её личное пространство, и Христина напрочь забыла о том, что её дверь не запирается.

Муж пришёл, когда её не было дома, очень вежливо поговорил с пожилой соседкой, и в результате был пущен к Христине в комнату – подождать её с работы. Позже соседка сказала, что он сообщил ей столько информации о девушке, что сомневаться в его честности было просто невозможно.

Увидев его в своей комнате – в месте, которое она привыкла считать безопасным, Христина едва справилась с дурнотой. Он сидел, нагло развалясь на её диване, красивый холёный мужчина с чётким профилем и лучистым взглядом серых глаз.

– Убирайся отсюда, – сказала она хрипло, – нам не о чем разговаривать.

– А что так? – хмыкнул муж и протянул к ней руку. – Может быть, я тебя люблю и снова хочу быть с тобой?

Он всегда говорил на подчёркнуто чистом русском языке и смеялся над её привычкой мешать русские и украинские слова, и Христина вдруг поймала себя на том, что снова, как раньше, пытается следить за своей речью… Господи, зачем?

Она не видела бывшего мужа много лет, уже стала забывать черты его такого привлекательного и такого ненавистного лица, и сейчас, когда он снова очутился перед ней, как призрак прошлого, у Христины заколотилось сердце и пересохло во рту. Наверное, подумала она, так себя чувствует кролик перед удавом.

Он встал, сделал движение, будто хочет обнять её, а когда Христина отпрянула, засмеялся и снова по-хозяйски сел на диван.

– Нас с тобой ещё никто не развенчивал, так что перед Богом мы муж и жена. – Муж размашисто перекрестился. – Не знаю уж, какая муха тебя тогда укусила, но я хочу всё вернуть.

Стиснув зубы, чтобы не разрыдаться, Христина покачала головой.

– Да в самом деле, палку кинем, и будет по-прежнему! – Он засмеялся. – Всё можно исправить, дорогая, абсолютно всё. В том числе решение суда.

Христину затошнило.

– Вот я и пришёл к тебе, устроить всё полюбовно.

Неторопливо поднявшись, он прошёлся по комнате, рассматривая её как свою собственность и скользнув взглядом по вжавшейся в стену Христине так, будто она была частью обстановки.

Взял с полки книгу и, лениво перелистав, бросил на диван.

– Может, хоть покормишь меня для начала? – ухмыльнулся бывший муж. – Чего стоять-то?

И Христина не выдержала, выскочила из комнаты и побежала так, будто он мог за ней погнаться.

На улице она немного пришла в себя и, остановившись на перекрёстке, стала думать, что делать дальше. В сумерках шёл сильный снег, машины с трудом продирались сквозь него, тускло блестя жёлтыми огоньками фар, и Христине на плечи сразу намело белые эполеты.

Насколько хватало взгляда, ни в ту, ни в другую сторону проспекта, даже вдалеке, не наблюдалось никакого автобуса, на котором можно было бы уехать всё равно куда.

Зажегся зелёный свет, люди начали переходить дорогу, и кто-то довольно грубо толкнул Христину, растерянно стоящую на тротуаре.

Тычок этот заставил её сосредоточиться.

Муж сказал, что решение суда можно пересмотреть. Разумеется, он имел в виду не расторжение брака, а раздел имущества.

Христина никогда не была сильна в юридических тонкостях, но знала, что любое судебное решение можно оспорить, если есть деньги и время шататься по инстанциям. Во время своего суда она была так плоха, что совершенно не вникала в суть процесса, просто приняла то, чего удалось добиться её адвокату, улетела под крыло к Мамсику, чтобы забыть всё, как страшный сон. Как знать, вдруг у мужа есть повод для пересмотра дела?

Перспектива судиться с ним наполняла девушку ужасом. И особенно то, что она ничего не знала, как работает эта система.

Тут порыв ветра бросил ей в лицо горсть снега, словно приводя в чувство. «Но покамест он не имеет никакого права находиться у меня дома! – пришла первая здравая мысль. – Будет суд или нет, неизвестно! А что решит – это дело далёкого будущего, так что сегодня он идёт ко всем чертям!»

Христина быстро пошла в сторону отдела полиции, который находился всего в двух кварталах.

В отделе народу оказалось немного, только возле поста дежурного крутился небольшой водоворотик неряшливых и, кажется, пьяных людей.

Христина подошла ближе и пыталась поймать взгляд дежурного, но красивый полицейский старательно делал вид, что не замечает девушку.

– Простите, – сказала она негромко, – можно к вам обратиться?

Дежурный не отреагировал, и пришлось повторить вопрос, уже погромче.

После долгой паузы полицейский повернулся к девушке с выражением крайней досады на лице. «Эта сумасшедшая будет отвлекать меня своей ерундой от важных дел!» – ясно читалось на его физиономии.

– Слушаю вас.

– Понимаете, у меня бывший муж пришёл в дом самовольно. И не уходит, – сбивчиво начала она, с ужасом понимая, насколько глупо звучит её жалоба.

– А вы не можете с ним сами договориться?

– Нет.

– Он хулиганит? Угрожает?

Христина покачала головой.

– Тогда лучше всего завтра идите к участковому. На стенде информации, – дежурный показал рукой на противоположную стену, всю увешанную объявлениями, – посмотрите, когда ваш участковый принимает. Он во всем разберётся.

Закончив говорить, он взял какой-то документ и нарочито внимательно стал изучать, давая понять, что вопрос исчерпан.

Христина хотела возразить, что до завтра ей надо где-то ночевать, но вдруг её охватила страшная тоска, почти физическое чувство холода и пустоты. Стало так стыдно просить помощи у этого красивого мужчины, так унизительно, что она быстро отступила, и сразу её место заняла женщина средних лет с одутловатым лицом, в рваных чулках и в пальто, цвет которого было затруднительно определить из-за грязи. Она что-то громко стала втолковывать дежурному, путаясь в словах, может быть, тоже хотела приструнить мужа, и Христина почувствовала такую брезгливость и к этой женщине, и к полицейскому, и к себе самой, что поскорее вышла на улицу.

Через дорогу светилась вывеска сетевого кафе, и Христина отправилась туда, чтобы согреться и подумать.

Заказав большую чашку латте, она устроилась за столиком возле окна. На улице люди, подняв воротники и сгорбившись от ветра, спешили по своим делам, и Христина очень остро ощутила одиночество.

Анна Спиридоновна пустит её, но расстроится, что названая дочь оказалась слаба в коленках, а Христине так не хотелось разочаровывать Мамсика!

Девушка достала телефон и написала Людмиле Ивановне. Переписка с этой женщиной успокаивала её, помогала собраться с мыслями и с духом. Дело даже не в советах и сочувствии Людмилы, легче от одного чувства, что есть с кем поделиться.

Новая подруга ответила сразу. Сначала агитировала Христину отбросить ложный стыд и вернуться в полицию, а потом передумала.

«Наверное, вы интуитивно правы, – написала она, – если вы придёте с полицейскими (допустим, они пойдут с вами), ваш муж поймёт, что вы одиноки, и вам не на кого рассчитывать, кроме государства. А это защита хлипкая… Есть у вас знакомый мужик, которого можно попросить сыграть роль вашего мужа? Пусть придёт и выкинет непрошеного гостя. Не поверю, что у такой красивой девушки не найдётся ни одного поклонника, который был бы счастлив ей помочь в трудную минуту!»

Христина возражала, что это неудобно и неправильно, но Людмила Ивановна высказалась в том смысле, что отчаянные времена – отчаянные меры, и любой мужчина будет только рад выступить в роли спасителя, поскольку это заложено в них природой.

«Альтернатива-то какая?» – на этот вопрос ответить было нечего.

Христина задумчиво крутила в руках телефон, пила кофе, ждала новых сообщений от Людмилы, а потом вдруг решилась и позвонила Максу.

Он приехал меньше чем через час, хотя Христине казалось, будто прошла вечность.

Макс слушал молча, не глядя ей в глаза, с преувеличенным вниманием изучая пенку в своём кофе, которого даже не пригубил.

Лицо его было строгим и чужим, и Христина подумала, что сейчас он посоветует ей решать свои проблемы самостоятельно.

– Мабуть[5], всё же в полицию лучше? – закончила она жалким голосом.

– Нет, ни в коем случае! Он должен понимать своё место в этой жизни, а если мы приедем с полицией, так не дай бог вообразит, что что-то значит. А он ничего не значит, Христина, абсолютно ничего.

Макс встал, застегнул пальто и подал Христине её зимнюю кацавейку.

Девушка робко спросила: может быть, есть смысл позвать Руслана, но Макс покачал головой:

– Это моё дело, – сказал он негромко.

Макс рывком открыл дверь комнаты и вошёл стремительно, в манере, какой Христина никогда раньше не знала у него. Бросил на стул пальто, снятое ещё в коридоре, и расстегнул пиджак.

– Попрошу вас освободить помещение, – буркнул он, – хозяйка против того, чтобы вы находились здесь.

– Ой, правда? – Бывший Христинин муж засмеялся и положил ногу на ногу.

За то время, пока Христина отсутствовала, он полностью освоился, разлёгся на диване и читал ту самую книгу, которую снял с полки. От того, что это было произведение её любимой писательницы, Христина опешила. «Неужели плохим людям могут нравиться хорошие книги?» – вдруг подумала она совершенно не к месту.

– Против, говорите? А я думаю, что очень даже за! – Муж снова засмеялся и подмигнул.

– Наглость иногда хорошо работает, – стальным голосом произнёс Макс, – но в данной ситуации ваше поведение никого не впечатлит и не напугает. Зря тратите своё и наше время.

– И что вы сделаете? Полицию вызовете?

– Я вызову. – Христина полезла в сумочку за телефоном. – Вызову, можешь не сомневаться.

– Смешно. Что ты им скажешь? Что у тебя гости?

– Уйдите лучше по-хорошему, – негромко сказал Макс.

– А по-плохому это как? – ехидно прищурился бывший муж. – Будете со мной драться? Ну тогда уж, извините, уже я вызову полицию.

– А по-плохому, – Макс очень лёгким, почти неуловимым движением завёл руку мужа за спину, одновременно подняв его с дивана и нагнув, – по-плохому – это вот так. Христина, возьмите его вещи, и пойдём.

Муж извернулся, ударил Макса по лицу, и Христина испугалась, что он сейчас вырвется, но Макс держал крепко.

Он вывел мужа в коридор. Привлечённая шумом соседка выглянула из своей двери, но Макс так цыкнул на неё, что она ничего не сказала, только продолжала наблюдать.

Забежав вперёд, Христина открыла входную дверь и выкинула туда ботинки и куртку своего непрошеного гостя.

Макс вытолкнул его на лестницу, быстро захлопнул дверь и шумно перевёл дух:

– Вот и всё.

– Ой, я не знала, что вы так можете!

– Издержки профессии, – улыбнулся Макс, – когда под рукой нет ни санитаров, ни галоперидола, приходится иногда самому… Пациенты у меня специфические, как говорится, «со штормами в душе и в голове».

Он стоял возле входной двери, готовый дать новый отпор, и смотрел на Христину так, что на неё вдруг снизошло чувство полной безопасности и защищённости. «Этот человек никогда не причинит мне зла, – поняла она, – и…»

– Христина, что вы себе позволяете! – визгливым голосом перебила соседка. – Я на вас жалобу напишу, пусть компетентные органы разбираются, как вы себя ведёте!

– Вот именно! – рявкнул Макс. – Пусть разберутся, какого чёрта вы пускаете посторонних людей на чужую территорию! Кто вам дал такое право?

Соседку как ветром сдуло, но если минуту назад Христина хотела обнять Макса, то сейчас между ними воцарилась прежняя неловкость.

– Наверное, я схожу за замком, – сказал Макс нерешительно, – пока ещё не поздно. Принесу и сразу врежу, чтобы вы могли чувствовать себя в безопасности. Даже если он вернётся, и эта старая лошадь опять откроет, в вашу комнату он не попадёт. Пусть хоть всю ночь скандалит в коридоре, это не ваше дело. А утром я приеду и провожу вас на работу. Хорошо?

– Та я думаю, он больше не придёт. Спробував через дурний розум, не вышло, та и все на цьому![6]

Макс пожал плечами и сказал, что в данной ситуации лучше перестраховаться. Психопату в голову может прийти всё, что угодно, особенно когда он раздражён и унижен.

Пообещав, что вернётся очень скоро, и наказав никому не открывать, Макс убежал. Через час, встревоженная его отсутствием Христина позвонила, и он сказал, что по дороге в магазин нашёл её мужа мёртвым и сейчас разбирается с полицией. Девушка хотела прибежать на место событий, но Макс прикрикнул, чтобы она ни при каких обстоятельствах этого не делала, сейчас сотрудники сами придут опрашивать её и соседей.

– …Вот и всё, – всхлипнула Христина и осторожно взглянула в лицо Анне Спиридоновне.

– Понятно… – вздохнула та. – Что ж, надо искать хорошего адвоката.

– Мамсик, якщо[7] б вы знали…

– Не начинай, – резко перебила пожилая дама, – я знаю всё, что ты хочешь мне сказать! Что виновата ты, и только ты, что если бы ты не позвонила, или оставила Макса у себя, или сама грохнула этого придурка ещё в Киеве… Вариантов масса, но обсуждать их нет никакого смысла. Видит Бог, я очень люблю своего племянника, и все мамаши мира осудят меня, но я всё-таки скажу: ничего не было плохого в том, что ты попросила у Макса помощи, а дальше началось их мужское дело, вот и всё. Кстати, о мамашах. – Она нахмурилась. – Надо всеми силами скрывать от Веры, в какой переплёт попал её ребёнок. Если его оправдают, то и ладно, а нет, так в тюрьме он будет под надёжной охраной, и она не сможет вынести ему мозг. На-ка вот, займись.

Анна Спиридоновна подала ей тазик с овощами для супа, и Христина принялась за чистку, стараясь срезать кожуру с картофелин тонким-тонким слоем и «одной струйкой», как любила Мамсик. Та занялась мясом, точными движениями срезая мякоть с кости.

Сосредоточившись на картошке, девушка не сразу заметила, как в кухню вошёл Макс, аккуратный и подтянутый, как обычно, но с влажными после душа волосами.

Он нерешительно остановился в дверях, и Анна Спиридоновна быстро обняла его локтями, держа на отлёте кисти рук, перепачканные мясом.

– Я этого не делал, – сказал Макс глухо, – понимаю, как всё выглядит со стороны, но я этого не делал, и, надеюсь, всё выяснится в ближайшее время.

* * *

Было так холодно, что даже небо казалось ледяным. Всё покрылось густым инеем – и стены домов, и ветки деревьев, сплетаясь, образовывали на фоне неба искрящийся кружевной узор. Снег бодро, совсем по-деревенски хрустел под ногами, но всё же беспощадная белизна зимы уже отступала, и небо становилось таким ярким, как никогда не бывает зимой, за домами выглядывал розовый краешек солнца, и тени ложились на снег сиреневым мартовским тоном.

Но несмотря на предчувствие весны, мороз стоял адский. Шаларь закрыл лицо шарфом, и пока шли, на шерсти появился ледяной налёт от Васиного дыхания. Лиза с тоской представила, как придётся стоять неизвестно сколько времени на холоде, а потом писать протокол скрюченными пальцами. Слава богу, постановление хватило ума в тёплом кабинете оформить. Надо бы и протокол… Всё от понятых зависит. Вот вам романтика раскрытия преступлений, весь дедуктивный метод. Да если бы Шерлок Холмс и доктор Ватсон работали в полиции, у них бы просто не было времени гоняться за профессором Мориарти. Вместо этого они полжизни бы отписывались, почему утопили в Гримпенской трясине честного гражданина, которому можно было предьявить разве что выгул собаки в неположенном месте.

– Вась, вот на чёрта мы это делаем? – спросила она раздражённо, оглядев двор. Ни души, только синицы деловито клюют рассыпанное кем-то сердобольным зерно, но их в качестве понятых не привлечёшь. – Что маска и перчатки добавят нам к картине преступления? Это если случится чудо и ты их вдруг найдёшь.

– Я в помойку не полезу!

– Я тоже, будь уверен! – замотала головой Лиза.

– Да подгоню я тебе специалиста, не переживай, – фыркнул Вася. – Или мы не сыщики?

– А понятые?

– И понятых подгоню.

– Вот что ты упёрся в эту маску? – Лиза подпрыгнула, стараясь не думать о том, как пальцы ног превращаются в ледышки. – В чём смысл?

– Во-первых, это докажет, что он действительно пытался реанимировать Пушкаренко, а не просто обставляется. А во-вторых, штрих к характеристике личности обвиняемого. Что он такой весь из себя гуманист-гуманист, готов исполнять врачебный долг двадцать четыре часа в сутки.

Лиза хмыкнула:

– Вася, если у тебя с собой всегда презерватив, это ещё не значит, что ты безумно влюблён. Скорее наоборот…

– Неверные аналогии привели вас к неверным выводам, мадам! Жди здесь!

Вася умчался, а Лиза стала быстро ходить вокруг предполагаемого объекта следственных действий. Стандартная мусорка, огороженная с трёх сторон кирпичным заборчиком, находилась между блоками гаражей, довольно далеко от жилых домов, и Лизе показалось даже немножко странным, что помойку разместили в таком глухом месте. Потом она подумала, что, наверное, это было сделано ещё в советские времена для владельцев гаражей, ведь тогда эти сооружения служили мужчинам чем-то вроде дачи. Через проход между гаражами просматривался проходной двор, где был убит Пушкаренко, и Лиза подумала, вдруг кого-то понесло выносить мусор на ночь глядя, и он заметил что-то необычное, да и вообще надо опросить гаражевладельцев. Господи, насколько всё было бы проще, дай Голлербах чистосердечное признание! Сколько бы сил людям сэкономил!

Хлопая себя по бокам и подпрыгивая, Лиза сделала ещё кружочек и увидела Васю, спешащего к ней в сопровождении пожилого человека с окладистой бородой, судя по живописной одежде, бомжа, и двух субъектов в оранжевых жилетках.

Бомж забирал свою бороду в кулак, называл Васю «хозяин» и полез в мусорный контейнер с таким степенным достоинством, что Лиза даже позавидовала ему.

– Если можно, уважаемый, ищите, пожалуйста, быстрее, – взмолилась она.

– Да… Мороз трескучий, – сильно окая, протянул бомж, но нисколько не ускорился.

«Ах ты гад!» – подумала Лиза, сама не зная, кого имеет в виду.

Вася снова убежал, чтобы вернуться с кофе в бумажных стаканчиках для всех присутствующих и большим пакетом из ближайшего фастфуда в качестве гонорара бомжу.

Отступив подальше, Лиза обхватила горячий стаканчик обеими ладонями, с наслаждением чувствуя, как в пальцы проникает тепло.

Всё-таки красивый сегодня день – эти кружева заиндевевших ветвей, и хрустальная лазурь неба, и резвые синички, и помойка с осыпающейся стеной красного кирпича, похожей на старинные развалины.

Лиза улыбнулась, и мысли её перешли на литературные дела. Юлия Викторовна не утруждает себя использованием режима правки, так что теперь, чтобы аргументированно оспорить её исправления, придётся параллельно смотреть оба текста, исходный и редакторский.

Где взять на это время, когда в голове уже сложился и требует выхода новый сюжет, а тут ещё это дело дурацкое… Вася вписался, и перед Ириной Эльханановной не хочется ударить лицом в грязь.

Может быть, ну его? Пусть текст выходит в варианте Юлии… Кто его знает, вдруг он лучше, а Лизе просто по-детски приспичило настоять на своём? Выходом из положения было бы найти третейского судью, чтобы выбрал лучший текст, только где его взять? В литературных кругах Лиза никого не знает, а от знакомых и коллег скрывает своё творчество. На службе станут смеяться, родители непонятно как отреагируют, но уж точно не так, как хотелось бы ей самой, а любовнику наплевать, чем она занимается.

– О чём задумалась? – Вася легонько подтолкнул её локтем.

– Надо обыск провести у Голлербаха.

– Да на фига? – удивился Вася. – Что ты там хочешь найти? Тщательно проработанный план убийства Пушкаренко? Склад булыжников?

– А субъективную сторону как ты собираешься оформлять? Вдруг обнаружатся какие-нибудь документы, подтверждающие знакомство Голлербаха с убитым?

– А повезёт, так наркотиков найдётся сколько-нисколько, мало ли как профессора обставляют свой досуг, – усмехнулся Вася, – тогда он, конечно, поразговорчивее будет. Только надежды на это мало.

– Вась, ты как маленький! Ясно, что ничего не найдём, но пункт о том, что обыск дома у Голлербаха произведён, в деле должен быть. А вдруг что-то пойдёт не так, и меня захотят вздрючить? Возьмут дело: ага, где протокол обыска? Ах, не провели? Вон оно что! Теперь понятно, почему дело развалилось! Ну и так далее. Да не волнуйся, полы вскрывать не будем. Так, по верхам посмотрим, да и всё.

Вася поморщился и, закрывшись обледеневшим шарфом, протяжно зевнул. Лиза вспомнила, что он с дежурства, не спал ночь, но почему-то нисколько не утратил работоспособности и интереса к жизни. А она стоит как варёная, хоть прекрасно выспалась. Почему так?

– Хозяин, – сказал бомж и степенно помахал рукой, – будь ласков, подойди.

Лиза смотрела, как бомж передаёт Васе кусочек полиэтилена и чёрные перчатки, заскорузлые от крови, и вдруг остро и пронзительно ощутила нереальность происходящего.

Энергичный Шаларь, бомж с манерами деревенского старосты, заиндевевшие узбеки-понятые, мусор, возведённый в ранг улики, – всего этого не должно быть в её жизни! Её место на тёплой уютной кухне рядом с мужем и детьми, только о таком счастье она мечтала, и ничего другого ей никогда не было нужно!

Вспоминая, как родители давили на неё, чтобы получила высшее образование, Лиза не знала, плакать ей или смеяться. Все эти скандалы, крики, потрясания дневником с неидеальными оценками, оскорбления и бойкоты – ради чего всё это было? Чтобы дочь превратилась в ничтожный винтик государственной машины, автомат по оформлению уголовных дел без собственной жизни? «Хотя, – подумала Лиза, – будь я автоматом, я не могла бы чувствовать себя такой несчастной…»

Умом она понимала, что нельзя винить родителей в смерти Гриши. Наверное, болезнь уже сидела в нём, когда они начали встречаться, просто никак не проявлялась, и мама с папой нисколько не виноваты, что ей не пришлось стать счастливой женой и матерью. Так распорядилась судьба.

И всё же ей казалось, позволь мама с папой им пожениться, улети она вместе с мужем к месту службы, всё сложилось бы совершенно иначе. Гриша остался бы в живых, у них родились бы дети… Иногда Лиза так ярко представляла себе их общую жизнь, что становилось страшно.

Пятнадцать лет уже нет на свете Гриши Шваба, долгий срок, достаточный, чтобы отгоревать.

И Лиза совсем не хотела отказываться от женского счастья в память о любимом. Только ей казалось, оттого, что её не было рядом в его смертный час, Гриша не отпускает её, позволяя утишать боль только мечтами, снами и воспоминаниями.

* * *

Руслан вернулся домой рано, как только смог, и обнаружил в квартире чужих людей. Оказывается, у него дома производился обыск.

Слегка досадуя, что мама не предупредила его, он прошёл в кухню, чувствуя себя посторонним в собственном доме.

В кухне сосед, Костя Долгосабуров, приглашённый в качестве понятого, дымил в форточку, глубоко затягиваясь и держа сигарету между большим и указательным пальцем. Странно, подумал Руслан, вроде бы он некурящий.

– Как быстро мусора… прости, полицейские, – сказал Костя и остро посмотрел Руслану в лицо своими волчьими глазами, – как быстро они вцепляются в порядочных людей, это просто удивительно.

Последний раз затянувшись, он потушил окурок в старом блюдечке и с чувством пожал Руслану руку:

– Держитесь, мужики. На меня можете рассчитывать полностью. Адвоката хорошего посоветовать, или что другое.

Примерно представляя себе масштабы деятельности Долгосабурова, Руслан понял, что «другое» он имеет в виду, и благодарно кивнул.

– А где мама?

– Не волнуйся, Анну Спиридоновну мы к себе домой пригласили, чтобы она не видела, как родное гнездо курочат.

– Спасибо, Костя.

В открытую дверь Макс увидел, как в коридоре промелькнула знакомая кофточка Христины, и поскучнел.

Руслан никогда не понимал привязанности матери к этой девушке, не слишком хорошо воспитанной и даже, как ему казалось, не особенно умной.

Он знал, что там была какая-то мутная история с бывшим мужем, и не одобрял, что мать в неё ввязалась: мол, девочка совсем одна, некому помочь. «Эта Христина уже давно не девочка, а взрослый человек, и в состоянии помочь себе сама, – говорил он. – Пошли ей денег и успокойся. Пусть она выпутывается – заодно научится быть хозяйкой своей судьбы».

Но мать сделала по-своему, и Руслан вскоре выбросил Христину из головы, дав, впрочем, понять Анне Спиридоновне, что не будет очень счастлив, если девушка станет у них частой гостьей. Редко встретишь человека, который умеет чувствовать границы и не становиться навязчивым, а в дружбе и любви как на войне – если границы нарушены, вернуть их назад удаётся только с боем.

Потом случились авария и болезнь матери, Христина самоотверженно ухаживала за ними, и двоюродный братец Макс влюбился в неё, но, несмотря на всё это, Руслан не чувствовал к девушке расположения. Совестно было признаться, но его даже раздражало, что она, воспользовавшись бедой, влезла в жизнь Волчеткиных и преданной заботой заслужила право стать частью семьи.

Это были недостойные чувства, и Руслан их стыдился, маскируя внешним дружелюбием.

А теперь Христина привела в дом беду и чужих людей, которые имеют право здесь распоряжаться, потому что Макс якобы убил человека.

«Вот что бывает, когда кто-то не хочет сам руководить своей жизнью, – подумал Руслан., – Он прикидывается слабым и беспомощным, вовлекая в свою орбиту людей, желающих быть сильными и могущественными, и вынуждает делать то, что они никогда не стали бы делать ради самих себя… А тут ещё любовь, будь она неладна, и чувство долга: ах, Христина буквально вытащила брата и тётю Аню с того света!»

И всё же Руслан сильно сомневался, что Макс, даже движимый этими двумя мощными силами, стал бы бить кого-то камнем по голове.

Тут Волчеткин понял, что Костя Долгосабуров что-то говорит ему, и прислушался:

– Следачка такая деликатная, даже странно. Разрешила Анне Спиридоновне выбрать, кого она хочет в понятые, и смотрит аккуратно, по-женски, разгром после себя не оставляет.

– Ну хоть что-то.

Пожав плечами, Руслан вытащил сигарету из взявшейся неизвестно откуда мятой пачки, поискал глазами спички, зажёг газ на плите и прикурил. До него внезапно дошло, что чужие люди не только ходят по его дому, но и бесцеремонно заглядывают в самые укромные уголки. Он задумался, могут ли сыщики найти у него в комнате что-нибудь постыдное. Пожалуй, нет, если только старую заначку презервативов, о которой забыл он сам. Бог в помощь, как говорится.

В три затяжки высадив сигарету и чувствуя, как начинает кружиться голова, Руслан вышел в коридор. Через открытую дверь в комнату Макса он увидел растерянного брата и Христину рядом с ним. Руслан кивнул им обоим, Макс ответил виноватой улыбкой, а Христина смотрела совершенно больными глазами, и этот покорный вид почему-то взбесил Руслана.

«Всё правильно, – желчно подумал он, – устроить людям ужасные проблемы – и явиться к ним же с видом убитой горем овцы: мол, утешайте меня, убеждайте, что я ни в чём не виновата, вы видите, как я страдаю. Я страдаю гораздо больше вас!»

Руслан считал, что разборки с бывшими мужьями и рыцарские турниры за прекрасных дам – это разные вещи, и смешивать их в одну кучу не надо. На турнире женщина ничья, и мужчины честно сражаются за её благосклонность, а случае с бывшим мужем благосклонность уже была оказана, и копья ломать не за что.

Заглянув в комнату матери, он не увидел особенного беспорядка и решил, что полицейские ещё не приступали к ней, но Долгосабуров сказал, что они быстро посмотрели, что им надо, и переместились к Руслану.

Он пошёл к себе, конфузясь от мысли, что незнакомые люди сейчас роются в его вещах.

Вежливо поздоровавшись, Руслан встал на пороге своей комнаты.

Молодая крупная женщина с красивым лицом, слишком мягким для представителя власти, очевидно, была следователем по делу Макса. Её сопровождали двое молодых людей – один быстрый, невысокий и худой, но правильного сложения чернявый парень с круглыми хитрыми глазами, и другой, угловатый и пыльный.

Возле окна стояла пожилая дама в очках с сильно тонированными стёклами: с ней Руслан виделся, когда ночью приезжал в полицию, и знал, что это адвокат Макса. И ещё одна старушка, соседка сверху, с которой Руслан всегда вежливо здоровался, но имени не помнил. Исполняя роль понятой, она внимательно следила за ходом обыска.

Волчеткину показалось, что следовательницу он тоже где-то видел раньше, но никак не мог вспомнить где. Он нахмурился. Может быть, она когда-то была его пациенткой? В коротком взгляде, который женщина бросила на него, Руслану почудилась искра интереса, и чувство, что жизнь уже сталкивала их, окрепло.

Наверное, обыск у аккуратиста Макса доставил полицейским наслаждение – все вещи на своих местах, строго по ранжиру. «У меня не то», – усмехнулся Руслан. В платяном шкафу ещё есть какие-то намёки на порядок, а в книгах и бумагах полный хаос. Спасибо, что человечество изобрело компьютеры, и весь кавардак переместился туда, а что было раньше – страшно вспомнить. Тонны листов А4 и кучи тетрадей не помещались в письменном столе, так что вокруг него на полу вырастали целые сугробы премудрости, в которых нужная бумажка находилась всегда на самом дне.

Следовательница кивнула маленькому оперативнику на платяной шкаф, а сама прошла к книжным полкам. Перелистнув наугад несколько книг, женщина заглянула под кровать, и, выпрямившись, вопросительно взглянула на Руслана. Он кивнул. Тогда она провела ладонями по покрывалу и приподняла подушку, под которой обнаружился пухлый яркий томик. О, чёрт! – поморщился Руслан. Он совсем забыл про эту книгу!

Следовательница взяла томик в руки и посмотрела на Руслана как-то непонятно. То ли с укоризной, то ли с сожалением, и он почувствовал, что смущён.

Странно, что серьёзный человек, доктор наук, проводит вечера за чтением дурацкого фэнтези, притом женского – но что делать, если романы Лизы Шваб действительно нравятся ему!

Заразу эту принёс в дом братец. Сначала Руслан над ним смеялся, а потом неожиданно пристрастился сам, притом что в принципе из художественной литературы читал только классику и переводные детективы. Но в этих книжечках был и хороший язык, и бодрая интрига, и яркие персонажи, и даже юмор – словом, всё то, что позволяет человеку отвлечься от трудов и грустных мыслей.

– Вам нравится подобная литература? – спросила следовательница с жалостью.

– Представьте себе, нравится. О вкусах не спорят, – нагрубил Руслан неожиданно для себя самого.

– Да, конечно, извините. – Женщина улыбнулась. – Василий Петрович, я оформляю протокол, заканчивайте тут. Простите… – Она пристально посмотрела на Руслана.

– Руслан Романович.

– Разрешите воспользоваться вашим письменным столом, Руслан Романович.

Он вежливо помог ей устроиться, а сам вернулся к Максу.

Христина ушла в комнату матери – устранять последствия обыска, а Макс общался с Костей.

– Спасибо, Константин Федорович, – в данный момент говорил он, – но я не хочу никакого именитого адвоката. Они все жулики, на мой взгляд.

– Ну, милый мой, жулики не жулики, а дело своё знают.

– Ирина Эльханановна тоже. Она с самого начала мне помогает, столько времени потратила в качестве дежурного адвоката на меня, что неудобно вспомнить. Я ей доверяю абсолютно и хочу заключить договор как можно скорее.

– Ей же сто лет в обед, – не выдержал Руслан, вклиниваясь в разговор.

– Ну и что? Зато опытная. Я думаю, что завтра, в крайнем случае через несколько дней, всё выяснится, и уголовное дело против меня прекратится, – сказал Макс твёрдо, а Руслан с Долгосабуровым переглянулись, – поэтому маститые адвокаты за огромные деньги мне совершенно не нужны, а с Ириной Эльханановной я бы очень хотел адекватно расплатиться.

– Почему ты так уверен, что всё выяснится, да ещё прямо завтра?

– Знаю, и всё. Я его не убивал, это же очевидно.

Долгосабуров тяжело вздохнул и с жалостью похлопал Макса по плечу:

– Само ничего не выяснится, это я могу тебе сказать точно. Твою невиновность никто за тебя доказывать не станет.

– И всё же, – сказал Макс твёрдо, – я надеюсь, что скоро это закончится.

* * *

Дома с Христиной никто не разговаривал. Она никогда не водила особенной дружбы ни с кем из обитателей квартиры. Молодая семья жила замкнуто, а одинокая соседка становилась приторно-дружелюбной только в те дни, когда Христина ходила для неё за продуктами. Но режим спокойной вежливости соблюдался всегда, и Христина не предполагала, что всё может измениться так радикально.

Молодая соседка резала овощи в кухне, но при виде Христины, вошедшей поставить чайник, резко бросила своё занятие и вышла, картинно отвернувшись. «Серёжа, я потом доделаю, когда ЭТА уйдёт», – крикнула она в коридоре, так чтобы Христина точно услышала.

И девушка вернулась к себе, освобождая кухню для добродетельных женщин. Всё равно не хотелось ни пить, ни есть.

В комнате после ночного обыска стоял погром, одежда и книги лежали вперемешку на полу. Вчерашний следователь был не таким аккуратным, как сегодняшняя Елизавета Алексеевна.

Христина поставила книги на полку, а вещи собрала в кучу и бросила на стул. Наводить порядок не было сил.

Какой длинный день, подумала она, опускаясь на диван. Кажется, прошёл год – а ведь бывший муж, живой и здоровый, сидел здесь чуть больше суток назад.

Анна Спиридоновна предлагала ей остаться у себя, но Христина инстинктивно чувствовала, что это будет неправильно, поэтому, наведя порядок после обыска в квартире Волчеткиных, поехала домой, хотя больше всего на свете ей хотелось остаться рядом с Мамсиком.

Но кроме соображений деликатности, она боялась посмотреть в глаза Максу. Что он сделает, оставшись с ней наедине? Отвернётся с презрением? Скажет: ваша любовь мне слишком дорого обходится, я не готов платить такую цену?

Воспользовавшись тем, что Макс уединился со своим адвокатом, Христина быстро простилась и поехала домой.

Официальные показания с Христины снял дежурный следователь, но Елизавета Алексеевна сказала ей быть всегда на связи и дала свой телефон на случай, если она сама захочет что-нибудь сообщить. Девушка так и не поняла, кто она в данном случае такая, свидетельница или соучастница, но собственный статус в глазах закона интересовал её мало. Она бы призналась в убийстве мужа, но имела твёрдое алиби: после ухода Макса соседи высыпали в коридор обсудить устроенный ею «дебош» и видели, что она квартиру не покидала.

«Нужно лечь в постель, – подумала Христина, – накрыться с головой и думать, что завтра всё это окажется сном. Поверить в это, конечно, не получится, но заснуть поможет».

Вместо этого девушка встала и зашагала по комнате. Слишком много всего произошло, чтобы можно было лечь и успокоиться просто так. Христина решила сходить за сигаретами и выпить чаю в каком-нибудь кафе, раз уж в собственной квартире сделать это не удастся. Одевшись, она хотела открыть дверь, но вдруг услышала в коридоре голоса и помедлила.

– Надо что-то делать! – говорила молодуха визгливо. – Что это, навела полный дом мужиков, они тут убивают друг друга почём зря, а мы терпи?

– Друг друга-то ладно, а как за нас примутся?

– Я завтра к участковому схожу, – включился в беседу бас соседкиного мужа, – у нас же ребёнок! Нельзя допустить, чтобы он рос в подобной обстановке.

– Долго она держалась, а теперь, чувствую, вразнос пойдёт! Я предупреждала, что в тихом омуте черти водятся, – гордо сказала старушка.

– Да там полная башка тараканов! – фыркнула молодуха, и Христине показалось, будто соседи специально встали под её дверью, чтобы она не упустила ни слова из диалога.

– В общем, надо всё проверить. Как она коммуналку платит и всё остальное.

Христина замерла. Странное дело, но она боялась выйти, чтобы не показать соседям, что слышала разговор, и не поставить их в неловкое положение, хотя сами соседи переживали об этом меньше всего.

Высказав ещё несколько нелестных предположений относительно её морального облика, соседи разошлись, и Христина быстро проскользнула на улицу.

Она ведь только хотела защитить свои границы! Только и всего! Почему соседи на неё так ополчились? Бабка, возможно, нагоняет волну праведного гнева, чтобы никто не вспомнил о её собственном промахе. В конце концов, если бы она не запустила мужа в дом, ничего бы не случилось. Нападение – лучшая защита, тут понятно, а молодуха-то что?

Христина вышла на проспект. Ах, почему Макс вчера не пошёл этой прямой дорогой? Зачем она вообще показывала ему короткий путь через гаражи? Страшно становится, как подумаешь, от каких мелочей порой зависит человеческая судьба…

Очень холодный тихий день сменился ветреным вечером, и по его влажным порывам, бьющим в лицо, чувствовалось, что меняется не только погода, но и время года.

Там, где доставал свет фонарей, иней на домах и деревьях красиво посверкивал, но выше всё тонуло в чёрном небе.

Киоск давно закрылся, и Христина передумала курить. Подняв воротник пальто, она быстро пошла в кафе. Это место с полутёмным залом и тяжёлой мебелью тёмного дерева было для неё дороговато, но идти туда, где они вчера сидели с Максом, было слишком тяжело.

Выбрав самый дальний столик, Христина заказала чай с булочкой и, поколебавшись, достала из сумки айпад, переполненный непрочитанными сообщениями.

Было немного странно держать его в руках теперь, когда жизнь круто повернула непонятно куда, и неизвестно, что будет дальше.

Можно ли теперь общаться в Сети, как прежде? Правильно ли это? Но тут Христина увидела непрочитанное сообщение от Мамсика и приободрилась. Раз Анна Спиридоновна находит время для переписки, значит, можно и ей.

Кроме того, у неё есть обязанности администратора группы, которыми нельзя пренебрегать. Люди хотят общаться в группе, хотят новостей и чатов, и они имеют право это получить независимо от личных обстоятельств админа.

Она же пойдёт завтра на работу, несмотря ни на что, и в больницу дежурить тоже пойдёт, так почему можно бросить группу? Если уж на то пошло, её деятельность в Интернете гораздо важнее для людей, чем основная работа!

Мамсик написала очень тёплое сообщение, чтобы Христина ложилась спать и ни о чём не думала. А главное, ни в коем случае не казнила себя.

Христина надеялась, что Макс как-то даст о себе знать, несмотря на то что у него изъяли телефон, айпад и ноутбук, хотя бы передаст привет через Анну Спиридоновну, но, видимо, он решил вычеркнуть девушку из своей жизни.

Весь день он был к ней холоден и сдержан, а когда она набралась смелости спросить: «Вы на меня сердитесь?», посмотрел как-то дико и ничего не ответил.

Вероятно, ей самой следовало понять, что она стала противна и омерзительна, прежде чем её ткнут носом в этот факт.

А вдруг Мамсик пишет ей только из деликатности, из чувства долга, а в душе тоже презирает ее?

От этой мысли заломило голову, и Христина прижала пальцы к вискам. Что ж, все покидают её рано или поздно, потому что для настоящей жизни она не годится. Может только в Сети изображать нормального человека, счастливого и беззаботного…

Отпив из приземистой белой чашки довольно дрянного чаю, Христина посмотрела диалог с Людмилой Ивановной. Та несколько раз написала в течение дня, и тон её сообщений становился всё тревожнее. «Всё норм, весь день в офлайне» – набрала Христина, и почти сразу пришло: «Ну слав бо! А я уж не знала, что и думать!» От искреннего беспокойства Людмилы Ивановны на душе немного потеплело. Подруга оказалась расположена поболтать, спросила, как решилось дело с мужем, и Христина ответила, что, мол, спасибо за беспокойство, всё закончилось.

Хотелось рассказать Людмиле Ивановне всё как есть, чтобы получить независимое суждение о том, как она, Христина, выглядит в этой истории, насколько велика её вина. Если с холодностью Макса она внутренне соглашалась, то реакция соседей всё же казалась избыточной, и на сердце стало бы немного спокойнее, если бы Людмила Ивановна это подтвердила.

Но тут она подумала, что в полиции могут совершенно спокойно получить доступ ко всем её аккаунтам и прочесть любую переписку, так что как бы не повредить случайно Максу каким-нибудь неосторожным словом! Допустим, можно написать и сразу удалить, но где гарантия, что то же самое сделает Людмила Ивановна? Да и восстановить сообщения, наверное, нетрудно. Лучше держать язык за зубами – эта тактика ещё никому вреда не принесла.

Людмила оказалась дамой любопытной, выспрашивала подробности, и, кажется, обиделась, что Христина не хочет с ней делиться. Хотя, прощаясь, она выпустила целый залп сердечек, девушка поняла, что подруга досадует на её скрытность.

* * *

Убив вечер на безуспешные попытки оживить текст, Лиза с треском захлопнула крышку ноутбука, позвонила Юлии Викторовне и назначила встречу почти таким же официальным тоном, как она говорила с подследственными и свидетелями.

Следующий день была суббота, они договорились на три часа дня, и всё утро Лиза прокручивала в голове план разговора, клянясь себе, что не позволит Юлии Викторовне сбить её с намеченного курса.

Удивительное дело, Лиза имела репутацию, да и ощущала себя грамотным специалистом, вполне владеющим техникой допроса, но в обычной жизни все её навыки будто испарялись, и она редко когда могла постоять за себя.

Попади Юлия к ней в качестве обвиняемой, Лиза выжала бы её, как лимон, а так… Эх! Остаётся утешаться, что она, как самбист или боксёр высокого класса, никогда не применяет свои навыки вне ринга из соображений гуманности.

К назначенному часу Лиза приехала в книжный магазин и, встав на эскалатор, вдруг подумала, какие странные узоры рисует иногда судьба. Тот парень, на которого она загляделась при прошлом визите сюда, оказался братом подследственного, да ещё и читателем её книг!

Обнаружить поклонника своего творчества оказалось приятным даже при столь странных обстоятельствах. Лиза невольно улыбнулась и снова подумала: а стоит ли ломать копья с редактором?

«Именно теперь и стоит! – ясно поняла она. – Когда я знаю, кто меня читает! Так пусть читает именно меня, а не Юлию!»

Одним из достоинств редактора была её пунктуальность, Юлия Викторовна никогда не опаздывала и никогда ничего не забывала.

Лиза пришла чуть раньше, но, поискав глазами, заметила изящную фигурку возле стеллажа с биографической литературой.

Женщины сели за столик, и Лиза с некоторым усилием убедила Юлию, что раз она пригласила, то и заплатить должна сама.

Пригубив свой латте, Юлия отставила чашку и с доброжелательным вниманием посмотрела собеседнице в глаза. Как ни хорошо Лиза сама владела этим приёмом, всё же показное участие редактора несколько обескуражило её.

Заметив её нерешительность, Юлия Викторовна пришла на помощь:

– Вы закончили читать мою правку? Готовы обсудить?

Лиза покачала головой:

– Юлия Викторовна, прежде чем мы перейдём к частностям, нужно решить один принципиальный вопрос, – выдала она давно заготовленную фразу.

– Да, слушаю вас.

– Я вам благодарна за всё, что вы сделали для меня, и очень хочу, чтобы наше сотрудничество продолжалось, но для этого нам с вами нужно будет поменять формат отношений.

– Простите?

– Юлия Викторовна, сейчас мы общаемся в формате «учитель – ученик». Это казалось вполне уместно, пока я была неопытным автором, вы были для меня прекрасной наставницей, но сейчас я уже готовый писатель – плохой ли, хороший ли, это решать не мне – но готовый. Время моей учёбы закончилось.

– Лиза, человек, особенно творческий, учится всю жизнь, – улыбнулась Юлия спокойно.

– Да, но всю жизнь в школу он не ходит!

«И по указке первой учительницы не живёт» – этой фразы Лиза не сказала вслух.

Редактор не ответила, и некоторое время женщины молча пили кофе. Лизе стало немного неловко за свои детские амбиции. Наверное, со стороны она выглядит как капризный ребёнок, который топает ногами и кричит: «Я тут главный!»

Родители всегда говорили, что нет хода честному русскому человеку без денег и связей, но многие Лизины сокурсники, про которых она точно знала, что нет у них никаких других преимуществ, кроме пробивного характера, делали прекрасные карьеры, а она так и сидела на должности простого следователя, и никаких перспектив в обозримом будущем не просматривалось.

«Почему так?» – думала она, зная точно, что неглупа, умеет видеть ситуацию в целом, принимать решения и ладить с людьми.

Может быть, секрет заключался в её готовности заранее признать себя неправой, незначимой и недостойной? В её готовности во всех видеть родителей и учителей?

Во всём, что касалось профессиональных обязанностей, она проявляла твёрдость и решительность, но когда приходило время заявить о себе, напомнить о собственных достижениях, Лиза тушевалась.

Она часто вспоминала единственный за всю жизнь задушевный разговор с мамой. Как-то Лизу, которую воспитывали исключительно на самых возвышенных образцах мировой культуры, занесло в цирк. Выступление воздушных гимнастов произвело на шестилетнюю девочку сильнейшее впечатление, и, вернувшись домой, она объявила родителям о своём твёрдом намерении овладеть этой профессией.

Тогда мама ничего не сказала, но на следующее утро обняла дочь и необычно мягким голосом стала говорить, что карьера воздушной гимнастки у Лизы не получится, что у неё нет для этого данных, а если бы и были, то нужно целыми днями тренироваться, и начинать это делать в три года, а Лизе уже шесть… А главное, прежде чем принимать такие ответственные решения, как выбор будущей специальности, нужно советоваться с родителями.

В то утро, наверное, на свет и появилась Лиза-неудачница, вечная ученица.

– Я думала об этом, – мягко сказала Юлия, – о том, что вы, безусловно, выросли за годы нашего сотрудничества. Если сравнить с вашими первыми текстами, где через слово «был», «сказал», то вы сделали огромный шаг вперёд. Но дело в том, что редактор всегда в некотором роде учитель автора, каким бы именитым автор ни был. Лиза, вы должны мне доверять…

Лиза недобро усмехнулась. Сколько раз она слышала эту фразу, к тому же произнесённую гораздо более страстным тоном, от своих подследственных, и всякий раз объясняла, что чего-чего, а доверять она точно никому не должна. Доверие, как и любовь, можно только ценить, но никак не требовать, считала Лиза, но в случае с Юлией Викторовной она почему-то отступала от своего принципа. Юлия не показывает ей договоры с издательством – ну и что, она же интеллигентная женщина, просто забывает. Деньги приносит в конверте без всякой финансовой документации – значит, ей просто так удобнее.

Лиза твёрдо знала: будь она сама на месте редактора, то скрупулёзно предъявляла бы все договоры и устроила так, чтобы деньги автор получал непосредственно из издательства, по крайней мере, имела под рукой документы на каждую причитающуюся автору копейку. С людьми надо общаться так, чтобы у них не было необходимости ни доверять тебе, ни проверять и сомневаться – в любой работе только строгая отчётность, – считала Лиза, но при этом не могла переступить через себя и попросить у Юлии Викторовны этого самого отчёта. Ей казалось, что, попросив, сразу опустится в глазах редактора, превратится в жадную торгашку с прогрессирующей паранойей.

…Возникла пауза, неловкая, кажется, только для Лизы. Юлия Викторовна безмятежно пила кофе, ожидая, пока взбрыкнувший автор одумается.

Лиза предложила вариант с третейским судьей, на что получила холодное: «Вы сомневаетесь в моей квалификации?» Сказано было это таким тоном, что сразу становилось понятно – сомневаться никак нельзя.

Лиза промолчала, и Юлия, достав свой знаменитый блокнот, принялась рассказывать о недостатках текста.

В начале их сотрудничества Лизе льстили эти разборы. Она считала, раз Юлия так внимательна к её писанине, тратит время не только на то, чтобы найти огрехи, но и чтобы объяснить их Лизе, значит, она воспринимает автора всерьёз и видит перспективу.

В общем, большинство её замечаний были весьма разумными, и Лиза искренне была благодарна редактору за уроки писательского мастерства, но недавно заметила, что эти уроки начинаются немедленно после того, как она попытается высказать собственное мнение, идущее в разрез с Юлиным.

– Хорошо, – перебила она редактора прямо на слове «плеоназм», которое слышала ещё в прошлый раз и так и не удосужилась узнать в Интернете, что это. – Когда мы выяснили, какой я плохой писатель, давайте поговорим, какой вы хороший агент. Мы сотрудничаем уже пять лет, а продвижения как не было, так и нет.

– Лиза! – воскликнула Юлия Викторовна возмущённо. – Как вы можете такое говорить! Ваше положение значительно лучше, чем большинства авторов! Вас издают, и довольно приличными тиражами! И это в условиях жестокого кризиса книжного рынка!

Лиза посмотрела в зал, на стеллажи с книгами. Здесь была выставлена научная и научно-популярная литература, отдел художественной прозы располагался этажом выше, но Лиза знала, где стоят её томики, – в самом низу самого дальнего ряда. Нельзя было сказать, что их положение, по крайней мере на полках, значительно лучше, чем книг других авторов.

– Хорошо, допустим. Но я ведь не единственный ваш автор, надеюсь? – спросила она, стараясь говорить так же безмятежно, как Юлия.

– О да, безусловно. Я работаю со многими известными писателями и скажу вам даже больше, – редактор таинственно улыбнулась, – многие, ставшие сейчас известными, в начале своей карьеры обращались ко мне, но я не увидела в них потенциала. Видите ли, я сотрудничаю только с теми, чьё творчество вызывает мой интерес, на остальных мне жаль тратить время.

Видимо, этот тонкий комплимент должен был пролить масло на волны разбушевавшихся Лизиных амбиций, но не вышло:

– Тогда, может быть, вы скажете мне, с кем работаете, чтобы я знала о ваших достижениях, – предложила Лиза.

– О нет, это совершенно исключено – отрицательно. Это тайна. Если я скажу, начнутся претензии, а почему у него такие тиражи, а у меня такие, и прочее.

Лиза фыркнула. Если бы при беседе присутствовал Вася, он сказал бы, что Юлия Викторовна ведёт себя «как Троцкий на базаре».

Сделав глоток остывшего кофе, Лиза подумала над словами редактора. Да, наверное, ей было бы неприятно, если бы Юлия стала болтать, что Лиза Шваб – это следователь Елизавета Алексеевна Федорова, но информация о том, что писательница Лиза Шваб пользуется услугами литературного агента такого-то, не могла никому повредить, и нагнетать таинственность в таком безобидном деле как-то глупо.

А тема с претензиями вообще из пальца высосана. Любой автор, если он не полный идиот, понимает, что тиражи зависят не от прихоти агента, а в первую очередь от качества текста.

– Вы принесли свои замечания по моей редактуре? Если хотите, можем их сейчас обсудить, – сказала Юлия как ни в чём не бывало.

– Нет, я…

– Что ж, – перебила редактор с нажимом и поднялась, – спокойно заканчивайте. А когда будете готовы, встретимся и поговорим. Поверьте, я вам не враг и действую только в ваших интересах. Всего хорошего.

Юлия Викторовна ушла, оставив свою собеседницу злой, как чёрт. Мало что обескураживало Лизу больше, чем люди, действующие только в её интересах. Можно сказать, у неё была аллергия на эту сакраментальную фразу.

Невыносимо захотелось остановить Юлию Викторовну и полным яда голосом заявить, что каждый человек действует в своих собственных интересах, это естественно и нормально. В обратном случае он или лжёт, или считает собеседника идиотом, не способным адекватно воспринимать мир, и оба этих варианта Лизе не подходят.

Но порыв этот утонул в малодушном и вязком страхе. Лиза действительно очень боялась, что, разойдясь с Юлией, она закроет себе путь в литературу. Лиза не слишком хорошо представляла, как работает издательство, но знала, что от Юлии её рукопись попадает прямиком на стол к редактору, и он уже не думает, выпускать эту книгу или нет, а сразу ставит в план выхода книжной серии.

Без Юлии всё придётся начинать с нуля, контактов редакции у неё нет – значит, придётся отправлять романы на сайты издательств. И скорее всего присланные ею тексты просто-напросто затеряются в потоке произведений других начинающих авторов.

И всё же Лиза так разозлилась, что достала телефон в полной решимости если не порвать с Юлией, то сказать ей какую-нибудь гадость, но тут, слава богу, он зазвонил сам. Это оказалась Ирина Эльханановна.

– Елизавета Алексеевна, я вам вот что хотела сказать, – начала она без предисловий, – давайте постараемся, чтобы информация о нашем деле не попала в прессу. И так уже везде врачи-убийцы, куда ни посмотри, а тут такой буквальный пример. Не будем нагнетать, ладненько?

Лиза заметила, что Голлербах не находился при исполнении служебных обязанностей, поэтому слово «врач» из этой характеристики можно смело вычеркнуть.

– Таки а что вы скажете за «убийцу»? – засмеялась старушка.

Лиза улыбнулась:

– Ничего не скажу. Я сейчас в общественном месте, в книжном магазине. Давайте в понедельник всё обсудим.

Ирина Эльханановна страшно обрадовалась и попросила Лизу купить ей пару книжек, раз уж так совпало.

Не прерывая разговора, Лиза поднялась на третий этаж и обнаружила искомые книги в отделе сентиментального романа. «Сентиментального-сентиментального», – сказал бы Шаларь, увидев обложки с прекрасными девами и пронзительными усатыми мужчинами.

– Ого, – не удержалась Лиза, а Ирина Эльханановна засмеялась в трубке:

– Что делать, Лизочка, когда-то я тоже читала совсем другую литературу, презирая всякий ширпотреб, а на старости лет вдруг пристрастилась к этой жвачке. Так оно и бывает в жизни – по молодости клянёшься, что вот этого точно не будешь делать никогда, а через десять лет с удивлением сознаёшь, что таки делаешь, и тебе это очень даже нравится.

– Ну да, – сказала Лиза кисло.

– В сущности, трагедия этого мира не в том, что молодые не знают, что со временем изменятся, а в том, что старые не помнят, какими были раньше. Если я когда-нибудь стану разглагольствовать на тему: «А вот мы в наше время», прошу, одёрните меня, в крайнем случае пристрелите.

– Хорошо, Ирина Эльханановна, – засмеялась Лиза, понимая, что от её негодования и злости не осталось и следа.

Разговор с адвокатессой вернул её мысли к делу Голлербаха. Конечно, молодой профессор виноват, нет никаких оснований думать иначе, и не совсем понятно, на что он рассчитывает, излагая свою версию событий. Его может спасти только появление другого фигуранта с чистосердечным признанием, которое, кстати, с некоторых пор не считается «королевой доказательств», и чтобы полностью снять подозрения с милейшего Максимилиана Максимилиановича, потребуются улики, свидетельствующие о присутствии этого третьего лица на месте преступления. Пока что никаких подобных доказательств найдено не было.

Но при всём при этом, вдруг подумала Лиза, при всём при этом, виноват он или нет, Голлербах ни разу не сказал, что она должна ему верить!

Он просто вынес на её суд свою историю, предоставляя Лизе самой решать, что с этим делать.

И на обыске, вспомнила она, никто из семьи не проявил к ней агрессии или неприязни – и тётка Голлербаха, и этот его двоюродный брат, любитель творчества Лизы Шваб, сумели увидеть в ней человека при исполнении обязанностей, а не личного врага.

Такая зрелость и стойкость духа внушала уважение, и Лиза с грустью подумала: в какие тяжёлые обстоятельства жизнь иногда погружает хороших людей.

* * *

Выйдя с работы, Христина с наслаждением вдохнула холодный воздух бледного питерского утра, с трудом удержавшись от того, чтобы потянуться. Тяжёлая физическая работа была ей привычной и не слишком утомляла, но больничные стены словно высасывали из девушки энергию, и после суток она всегда чувствовала себя разбитой.

Но дома соседи создали ей настолько невыносимую обстановку, что Христина готова была дежурить каждую ночь, лишь бы не возвращаться в квартиру. Пошла уже вторая неделя после убийства её бывшего мужа, но соседям нисколько не надоело третировать девушку.

Субботнее утро, все дома… Не дадут ни ванну принять, ни позавтракать, сразу начнут окатывать такими ушатами презрения, что останется только скрыться в своей комнате.

– Христина?

Девушка обернулась, чувствуя, как сильно и быстро заколотилось сердце.

В трёх шагах от неё стоял Макс.

– Здравствуйте, – сказала она нерешительно.

Макс шагнул к ней, поднял руку, будто хотел взять за плечи, но сразу убрал.

– Христина, вы разрешите мне проводить вас?

Она кивнула.

– Я понимаю, как всё это выглядит, – продолжал он своим надтреснутым голосом, – и не имею права просить, чтобы вы мне поверили. Если вы считаете, что это сделал я, и не хотите общаться с убийцей, это совершенно нормально.

– Я вам верю.

– Правда? – Макс улыбнулся.

Христина кивнула, и он наконец взял её под руку. Молодые люди не спеша двинулись к метро.

– Я подумал, – начал Макс осторожно, – что всё крутится вокруг того, что я попал под подозрение. Все меня жалеют, спасают из лап закона, но никто не принял во внимание ваших чувств.

Христина пожала плечами.

– Всё же он был вашим мужем и теперь мёртв, кто бы это ни сделал, я или кто-то другой. Мы как-то восприняли его, как… – Макс задумался, подбирая слова, – … пожалуй, как некую абстракцию, ставшую причиной моего уголовного преследования, а не как человека, чья жизнь трагически оборвалась. Это неправильно.

– Не знаю, – вздохнула Христина. – Я не чувствую ничего. Макс, я рассказала вам историю своего замужества, невже[8] вы думаете, что я могу оплакивать его?

Голлербах покачал головой, и Христина почувствовала, что его ладонь, державшая её локоть, сжалась сильнее.

– Я справлялся у следователя, что будет с его телом, – сообщил Макс через паузу, – она сказала, что родственники, хоть извещены, не торопятся его забрать.

– Чомусь я не здивована[9], – усмехнулась Христина, – они завжди[10] такие были. Туда не заманишь, где гроши доведётся тратить.

– Что же делать? Нельзя допустить, чтобы он остался непогребённым. Может быть, вы скажете следователю, что готовы оплатить транспортировку? Деньги на это я дам, – предложил Макс. – Я бы сам договорился с ней, но боюсь, это будет воспринято как деятельное раскаяние и послужит лишним доказательством моей вины.

– Знаете, Макс, мне всё одно! – сказала Христина резко. – Нехай его хоть собаки едят! Помер – и слава богу! Я только за вас переживаю.

Макс не ответил. Молча они вошли в метро и, потолкавшись в небольшой очереди у турникетов, взошли на эскалатор. Макс встал ступенькой ниже и повернулся к Христине лицом. Глаза их оказались почти вровень, и Христина вдруг заметила, какие у него густые светлые ресницы. Увидела она и лучики «гусиных лапок» у глаз, и твёрдую складку тонких губ. Вдруг так захотелось прильнуть к этим губам, что закружилась голова, и девушка опустила глаза.

Это не было желание, скорее наоборот, какое-то космическое чувство общности.

– Вы сильно устали после суток? – когда они спустились на платформу, спросил Макс, перекрикивая шум подходящего поезда.

Христина отрицательно покачала головой.

– Хорошо.

Выйдя на Христининой станции метро, Макс неожиданно повёл девушку в другую от её дома сторону, по тесной кривой улочке с разбитыми трамвайными путями. Тротуар был таким узким, что молодые люди едва могли идти рядом, и Христина с опаской поглядывала на крыши нависающих над ними домов с высокими узкими окнами, стоящих вплотную один к другому. Фасады красного кирпича чередовались с облицованными тёмным камнем и с классической жёлтой краской. От этого улица казалась одновременно мрачной и праздничной.

После поворота дома сменились высокой стеной, окружающей приземистое здание храма.

Подойдя к тяжёлой дубовой двери, Макс положил руку на латунную скобу и нерешительно посмотрел на девушку.

Христина кивнула, и они вошли.

Увидев, что Макс перекрестился, Христина сделала то же самое.

В церкви было светло и пусто, и девушка нерешительно остановилась.

– Давайте помолимся за него, – сказал Макс еле слышно, – его больше нет, Христина. Он никогда не причинит вам вреда, всё кончено. Простите его.

Она отступила. Прощать мужа, а тем более молиться за него казалось ей настолько диким и неправильным, что Христина едва не выбежала на улицу.

– Я не могу, – сказала она шёпотом, – мне дивно, Макс, что после того, как я вам рассказала всё, вы просите меня молиться за него!

– Именно поэтому и прошу, – он осторожно взял Христину за руку, – чтобы вы простили его и отпустили, иначе память о страданиях, которые он вам причинил, никуда не денется из вашего сердца. Прошу вас… Это трудно и мучительно, но оно того стоит.

Христина покачала головой.

– Хорошо, – согласился Макс, – давайте просто постоим. Побудем здесь немного.

Он отошёл к свечнице, а Христина встала напротив алтаря, вглядываясь в тёмные лики святых. Те смотрели на неё укоризненно и строго.

«Как я могу молиться за него? – спросила она. – Он был плохой человек и должен попасть в ад. Хорошо, я не желаю ему вечных мук, но не требуйте от меня, чтобы именно я просила Бога избавить его от них. Пусть просят те, кому он сделал что-нибудь хорошее, если такие найдутся».

Христина покосилась на Макса. Опустив голову, он стоял возле кануна, задумавшись так глубоко, что Христина не осмелилась его тревожить.

Услышав тяжёлый скрип входной двери, Христина обернулась и увидела вновь вошедших. Сгорбленный старый человек с клюкой шёл в сопровождении женщины средних лет и девушки, очевидно, её дочери.

Девушка сразу отправилась купить свечей, а старик с женщиной сели на лавку в углу и, тесно соприкасаясь плечами, стали тихо разговаривать. Кажется, они говорили о каких-то очень простых вещах, старик даже рассмеялся, а женщина, улыбаясь, прижала палец к губам.

Им просто было хорошо и радостно в Божьем доме, и Христина вдруг от всей души пожелала счастья этим незнакомым людям и почувствовала, что из глаз её текут слёзы. А она и не заметила, что плачет.

Утерев глаза ладонью, девушка быстро купила свечку и поставила её на канун.

Макс, очнувшись от раздумий, молча протянул ей носовой платок.

Выйдя на улицу, они увидели, что небольшой снежный ветер, дувший ещё с ночи, сейчас окончательно стих. Переглянувшись, Макс с Христиной двинулись в сторону парка.

На входе Макс купил кофе в бумажных стаканчиках, оказавшийся неожиданно хорошим, и они пустились в путь по занесённой снегом дорожке, под низким небом, затянутым сплошной белой пеленой. Стояла такая тишина, что Христина немного испугалась.

Пройдя довольно далеко в глубь аллеи, молодые люди остановились и обернулись на две цепочки следов, оставленые ими в снегу. Взяв у Христины пустой стаканчик, Макс поискал глазами урну. Не найдя, смял оба стакана и сунул в карман, чтобы выкинуть позже.

– Никого нет, – сказал Макс глухо и, взяв Христину за плечи, развернул к себе.

– Да, никого, – кивнула она, смущаясь от его взгляда.

Макс склонился к ней, Христина зажмурилась и почувствовала, как его губы припали к её губам.

Она ответила на поцелуй, в смятении не понимая, что чувствует. Макс положил ладонь ей на затылок, так что шапочка упала с головы в сугроб, а второй рукой прижал девушку к себе.

Движения его были нежными и ласковыми, но Христина чувствовала, как со дна души поднимется мутный осадок страха. Сейчас эта ладонь, такой приятной тяжестью лежащая на её затылке, сожмётся в кулак, сгребая и вырывая волосы, и ткнет её лицом в сугроб… А потом, повалив, он станет бить ногами… Христина почти физически почувствовала удар. Во рту пересохло от ужаса, сердце колотилось, но она смогла взять себя в руки и отвечать Максу так, как это сделала бы нормальная женщина.

Впрочем, он, кажется, что-то понял, потому что быстро отступил.

– Простите… – поспешно произнёс он, наклонился, поднял шапочку и, отряхнув от снега, подал девушке.

Наваждение сразу отступило. Теперь это снова был Макс, близкий и любимый человек, который ни за что не причинит Христине боль.

– Я не сдержался, простите, – повторил он глухо.

– Всё в порядке.

– Вам надо отдыхать после суток, а я навязываю своё общество, не считаясь с вашей усталостью… – глядя себе под ноги, пробормотал Макс.

Он довел Христину почти до дома, но когда пришло время сворачивать во двор, девушка притормозила:

– Вам будет огидно[11]…

– Что?

– После всего – как вы пойдёте в мой двор?

– Как? Ногами, – усмехнулся Голлербах, – с вами, Христина, мне ничего не страшно.

– Подниметесь в гости?

Макс покачал головой:

– Сейчас это будет неправильно. Не стану скрывать, я очень хочу остаться наедине с вами, но давайте подождём.

– Чего? – спросила Христина резко.

Страх будет, знала она, но знала и то, что сможет себя преодолеть и не дать Максу почувствовать свой ужас. А потом, как знать, когда она поймет, что боли нет, а есть только её ожидание, может быть, страх исчезнет, и она станет нормальной женщиной?

– Пусть появится какая-то ясность. – Макс взял Христинину руку и прижал к своей щеке, оставив на ладони короткий поцелуй.

Христина вспомнила, что всю ночь мыла полы этими руками, и смутилась.

– Я был уверен, что с меня быстро снимут обвинения, – продолжал Макс, – но, похоже, ошибался. Теперь перспектива оказаться за решёткой представляется вполне реальной. С моей стороны было бы непорядочно втягивать вас в отношения с официальным убийцей, отбывающим срок.

– Це якраз треба![12] – Христина решительно потянула его за рукав, но Макс не тронулся с места, только с улыбкой покачал головой.

– Якраз нет! Послушайте, Христина, я не хочу, чтобы мы начинали с вашей жертвы.

– Нет!

Макс оглянулся. Они так и стояли на проспекте. Мимо шли люди, в спешке задевая их – совсем неподходящая позиция для разговора. Он увлёк девушку в кафе, то самое, где Христина просила его о помощи.

По раннему времени зал оказался совсем пуст, только за угловым столиком оживлённо переговаривалась группа молодых людей, по виду студентов.

Макс усадил девушку возле окна и принёс кофе.

– Христина, – мягко сказал он, не глядя ей в глаза, – я скажу всё как есть, вы уж постарайтесь на меня не сердиться.

– Что вы!

– Мы с вами когда целовались…

– Так хорошо было, – быстро перебила Христина.

– Вам не было хорошо, не лгите.

– Откуда вы знаете?

Макс вздохнул:

– Я всё-таки мужчина и чувствую такие вещи.

– Но я стараюсь…

Он высыпал в свой кофе сахар из фирменного пакетика и тщательно размешал.

– Не надо стараться, – слегка нахмурившись, произнёс он. – Вы знаете, что я вас люблю, и решили, что должны меня таким образом отблагодарить. Не должны, Христина.

– Но я тоже вас люблю!

– Правда? – просиял Макс.

– Правда, вы сами знаете.

– Тем более тогда.

Всё остальное время они молчали. Молча Макс проводил её до подъезда, там Христина короткой фразой простилась с ним, чувствуя одновременно грусть и облегчение.

В голове её клубилось столько мыслей, что девушка прошла к себе, не замечая убийственных взглядов и шипения соседок.

Сегодняшнее утро принесло ей столько впечатлений, что Христина чувствовала: несмотря на бессонную ночь, уснуть она не сможет.

Но думать о Максе было слишком мучительно, и она прибегла к испытанному средству утешения – вышла в Сеть и написала Людмиле Ивановне.

«Сегодня ходила в церковь со своим молодым человеком, – написала она, – он попросил меня помолиться за бывшего мужа и простить его, а я не смогла».

«Простить – выдумал!!! – темпераментно отвечала подруга. – Вот его бы насиловали и били, посмотрели бы, как он прощал! Это со стороны легко верещать: люди, любите друг друга, а когда тебя самого коснётся, так все христианские настроения как ветром сдувает!»

«Вы не думаете, что я моральный урод?»

«Думаю, это он такой, если предлагает девушке помолиться за своего мучителя! Типа можно понять, нельзя простить, можно простить, нельзя забыть. Так вот наоборот – то, что он с вами вытворял, нельзя ни понять, ни простить! Только забыть, и то, если повезёт!»

Христина написала о том, что хотела пригласить Макса к себе, но он не пошёл, и теперь она не знает, что думать – то ли восхищаться его благородством, то ли переживать о том, что он её больше не любит. Но зачем тогда сказал, что любит?..

«Вы не о том думаете! – Для убедительности Людмила Ивановна набрала эту фразу прописными буквами. – Сейчас неважно, как он к вам относится, а важно то, что вы возвращаетесь к своему стереотипу. Для вас любить – значит жертвовать собой, а это неправильно!»

«Но я просто хотела сблизиться с Максом».

«Так нашли бы другой способ, не такой травматичный! Поймите, в здоровых отношениях нужно не отрицать себя, а оставаться собой!»

Чтобы не показаться невежливой, Христина спросила о делах Людмилы Ивановны. Та рассказала о новых сериалах, которые планирует посмотреть в ближайшее время, и женщины нежно простились.

Отложив айпад, Христина стала думать.

В отношениях нужно оставаться собой, сказала Людмила Ивановна, но кто же захочет поддерживать такие отношения?

С раннего детства Христина знала, что нужно быть комфортной и удобной, чтобы люди хотели с ней общаться, и что сама по себе она никому не нужна, потому что людям нужно только то, что она может дать.

Поэтому то, что казалось Людмиле обычным порядком вещей, неожиданно стало для Христины откровением.

Оставаться собой – а ведь правда! С Максом она была собой, и он любил её и хотел быть с ней, пусть даже без постели. А когда она решилась переступить, переломить себя ради него, он ушёл, и неизвестно, вернётся ли. Он свободный сильный человек, и ему нужен такой же сильный человек, а не безвольный раб.

Христина встала и, обхватив руками плечи, быстро заходила по комнате.

Она не смогла простить мужа и отпустить только по одной причине: ненавидела она не его, а себя саму – за то, что столько лет безропотно терпела насилие и не умела постоять за себя.

И сейчас не сумела! Из-за её слабости пострадал единственный человек на свете, который любил её по-настоящему. И принимал такой, как есть.

«Нужно действовать, – вдруг поняла девушка. – Макс пришёл мне на выручку, теперь моё дело спасти его».

Нужно выяснить, кто убил этого гада так, что подставил Макса. Случайные грабители – вряд ли, а знакомых в Питере у мужа не было. Христина в том числе и поэтому переехала сюда. В первую очередь, конечно, чтобы быть рядом с Мамсиком, но это обстоятельство тоже было принято во внимание. Она скрылась от него в другой стране, прошла все круги бюрократического ада, получая российский паспорт (слава богу, она родилась ещё на территории СССР и могла претендовать на российское гражданство), и всё равно муж настиг её.

Зачем он поехал в Питер? Встретиться с ней. Или убегал от кого-то? А вдруг преследователь догнал его и выследил возле дома бывшей жены?

Убил и поехал обратно, справедливо рассудив, что убийство украинца в Петербурге расследовать будет гораздо сложнее, чем если бы оно было совершено на родной земле.

Надо ехать в Киев, решила девушка. Завтра же она свяжется со следователем и скажет, что хочет сопровождать тело бывшего мужа, потому что считает это своим долгом.

А уж там, на месте, она узнает такие подробности, которые если не оправдают Макса сразу, то точно выведут его из ранга единственного подозреваемого.

Айпад просигналил, что пришло письмо. Наверное, спам, подумала Христина равнодушно и ошиблась. Макс прислал ей песню.

Кроме ссылки на музыку, в письме ничего не было, и Христина, улыбнувшись, открыла файл. Это оказалось старое танго в исполнении Высоцкого и Нины Шацкой, и девушка, заворожённая музыкой, вдруг начала танцевать.

Кружась по комнате, она вспомнила, как Макс когда-то приглашал её на танго и как она испугалась, забилась в нору, словно раненый зверёк.

Но раны зажили, пора выходить на свет!

Хватит быть жертвой, хватит бояться мира! В конце концов, всё хорошее в этой жизни достигается преодолением страха и боли.

«Пришла к нему под чёрное крыло и встала рядом белая Мадонна», – пропела Христина заключительные слова и засмеялась.

* * *

После целого дня, проведённого в операционной, бедро сильно ныло, и Руслан отправился не к себе, а в ординаторскую, надеясь, что болтовня с коллегами позволит ему отвлечься. Проходя мимо сестринского поста, он свистнул из морозильника пузырь со льдом и, упав на диван, приложил его к бедру.

Но прохладой насладиться не успел – оказавшийся тут же Ян Александрович молча вырвал из его рук ледяной диск.

– Как ты жесток! – слабо запротестовал Руслан, понимая, что Колдунов прав.

– Потерпи, Романыч. Давай лучше я тебе меновазинчиком натру?

– Ходить вонять? Спасибо.

– Ну тогда что ж… Таблетки, как я понимаю, ты больше не хочешь принимать?

Руслан покачал головой:

– Боюсь привыкания. И живот от них болит почти так же сильно, как нога.

Ян Александрович вздохнул:

– Ты слишком рано стал нагружать себя, мой друг. Но ругать не буду, ибо сам такой.

Руслан улыбнулся и закрыл глаза.

– Вот-вот, отдыхай, а я тут, прикинь, изобрёл способ, как нам вытащить нашу медицину из… ну скажем так, из ямы.

– Хотите об этом поговорить? – хмыкнул Руслан.

– В общем, элементарно! Надо сделать врача порядочным и умным человеком, и всё. Проблема решена!

Чтобы не обижать коллегу, Руслан сделал неопределённый жест рукой. Во-первых, медики в большинстве своём и так умные и порядочные люди, а из позорящих профессию исключений всё равно ничего хорошего не выйдет, как ни старайся.

– Да, Руслан, ты послушай, – азартно продолжал Колдунов, – какое сейчас представление о медиках? В глазах общества это некие инфернальные создания, которые, выходя на работу, убивают всех обратившихся к ним силой взгляда, а со случайно выживших берут взятки и выписывают им липовые больничные листы. Так?

– В общих чертах да.

– А теперь скажи мне, ты семь лет учился в институте и потом ещё три года в аспирантуре… Десять лет в общей сложности государство потратило на твоё образование, но, по мнению этого же самого государства, ты не можешь через две недели от начала заболевания определить, трудоспособен гражданин или нет? Зачем нужно было десять лет тебя воспитывать, если на выходе ты не можешь ответить на такой простой вопрос?

– Это чтобы пресечь мошенничество с больничными листами…

– Вот! То есть врача априори считают жуликом, загоняя в такие тесные рамки, где ему просто негде проявить свою честность. Про лекарства я уже умалчиваю, особенно про наркотики. Твой покорный слуга десять лет учился, имеет тридцать лет стажа работы, а самостоятельно решить, нужен человеку промедол или не нужен, права не имеет. Тебя должен спросить или, вон, Спасского. В нашем богоугодном заведении это ещё не так заметно, а если мы возьмём обычную цээрбэшку, то ситуация абсурдная. Там хирург в одно лицо вынужден принимать сложнейшие стратегические решения и оперировать всё подряд. Поступает, например, такой дед-undead, у которого и сердечная недостаточность, и чёрт в ступе – и пойди пойми, есть у него острая хирургическая патология или нет, опираясь исключительно на физикальные методы, ибо всякая там лучевая диагностика в ночные часы не предусмотрена. Но на это государство доктора выучило, и спросит его по всей строгости закона, но зато утром, когда наш хирург увидит одноногого человека, он не сможет ответить государству, инвалид перед ним или трудоспособный гражданин. Тут потребуется целая комиссия!

Руслан почувствовал, как боль потихоньку отпускает, и улыбнулся. Он всегда считал патетические возгласы типа «врач – это прежде всего человек», «хороший врач – это тот, от одного появления которого в палате становится легче», полной чушью, но факт есть факт. Стоило только Яну Александровичу сесть рядом и убаюкать его своими россказнями, как бедро переставало ныть не хуже, чем от обезболивающей таблетки.

– По идее, – продолжал Колдунов, – врач должен обладать всей полнотой ответственности в подобных делах. У меня есть голова на плечах, диплом и личная печать. Всё! Вот мы сейчас сидим, я вижу, что у тебя болит нога и работать ты не можешь. Спокойно выписываю тебе больничный лист – и никого не волнует, кто я такой и где работаю. Или ты дома пьёшь чай, заходит к тебе по-соседски Костик Долгосабуров с копьем в заднице, допустим. Ты ему вынимаешь копьё и выписываешь прямо на кухонном столе бюллетень на пять дней. И без разницы, полис – не полис, по месту жительства – не по месту жительства. Ты врач, имеешь право. А что Костик тебе за помощь заплатил или коньяк поставил, что вернее, это никого не гребёт, никакую налоговую инспекцию. Хотя бы потому, что, когда ты окажешься свидетелем ДТП на улице, или в самолёте кому-то плохо станет, побежишь откачивать и никаких денег за это не возьмёшь. То же с инвалидностью. Отрезал человеку ногу – сразу даёшь инвалидность и программу реабилитации. Если знаешь, что делать, даёшь сам, сомневаешься – просишь консультацию кардиолога или кого тебе надо.

– А если ты дал маленькую группу?

– Пусть идёт к другому специалисту. Но когда доктор – это доктор, а не мелкий жулик, случаев ошибки, думаю, будет немного. Когда больной доверяет врачу, они всегда договорятся. Но ты чувствуешь, сколько освободится денег, если разгонят этих упырей с МСЭ? Буквально потоки!

– До нас они всё равно не дотекут, не волнуйся, – усмехнулся Руслан. – Хорошо, с порядочностью разобрались, а с умом?

– С умом вообще просто! – охотно откликнулся Ян Александрович. – Не заставляйте людей каждые пять лет ездить на курсы и доказывать, что они не идиоты! Отмените эти дебильные сертификационные циклы – вот вам и ум.

– А как же профессиональный рост?

– А, так вот откуда у тебя всё взялось, – засмеялся Колдунов, и Руслан улыбнулся в ответ. По-хорошему, сертификационные циклы не давали ровным счётом ничего, кроме возможности слегка освежить знания и ознакомиться с передовыми методами, но для этого абсолютно не нужно было каждые пять лет срываться с места на целый месяц.

– Тут соглашусь, – кивнул Руслан. – Сейчас столько возможностей – вебинары хоть каждый день проводи, а хочешь живое общение – так конференций полно. И больше толку, если ты раз в полгода на денёк прокатишься на какое-нибудь тематическое сборище, чем раз в пять лет месяц в классе сидеть.

– Потом ещё учти профессиональный рост непосредственно в коллективе! – поднял палец вверх Колдунов. – Всегда есть более опытные сотрудники, которые с удовольствием делятся знаниями, так что ехать никуда не надо. А если учреждение закупило новое оборудование, или хочет внедрить методику, или врач желает овладеть новой специальностью – пожалуйста, пусть обучается на рабочем месте, а не за партой.

– Ты прав, но с другой стороны, если не контролировать…

– Во-первых, – резко перебил Ян Александрович, – мы уже решили, что врач – это человек с высоким интеллектом. Следовательно, у него хорошо работает функция самоконтроля. И он не станет делать того, в чём не уверен, если его не вынуждают к этому крайние обстоятельства. А коли есть внутренняя убеждённость, и пациент согласен, так в чём проблема? Ну и пробелы в знаниях доктор вполне способен у себя обнаружить и устранить самостоятельно с помощью чтения книг. Ну как тебе концепция?

– Космос!

– Прямо хочу куда-нибудь докладную записку отправить, только кто прочтёт?

– Да уж! Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу, а небом избранный певец молчит, потупя очи долу…

Колдунов рассмеялся и хотел что-то сказать, но тут в дверь постучали, и вошла женщина в форме, следователь по делу Макса. От удивления Руслан резко вскочил на ноги, и бедро немедленно заболело снова.

Поздоровавшись, женщина сказала, что хотела бы побеседовать с Русланом Романовичем неофициально.

– Вы имеете полное право отказаться от разговора, – тут же добавила она.

– Нет, зачем же. – Руслан, хромая, повёл следовательницу в свой кабинет, почему-то досадуя, что она видит его немощь. – Пожалуйста, прошу. – Он вежливо подвинул ей стул возле своего письменного стола. – Чаю или кофе?

Женщина, Руслан никак не мог вспомнить, как её звали, отказалась и погладила лежащую на коленях чёрную кожаную папку. Руслан вдруг обратил внимание, какие у неё изящные руки. И лодыжки, неожиданно стройные для такой полной дамы. Впрочем, подумал он, переводя взгляд на её тонкое красивое лицо, почти не тронутое косметикой, для дамы она ещё слишком молода.

Тёмные блестящие волосы она убрала в тяжёлый узел на затылке, и эта простая причёска подчеркивала нежный овал лица и стройную шею. И форма так шла ей, что Руслан, залюбовавшись, остался стоять возле подоконника.

Только когда следователь обратилась к нему по имени, Руслан опомнился и тяжело опустился на стул, чувствуя, как неуклюже выглядит со своей больной ногой.

– Слушаю вас.

– Ещё раз подчеркну, что разговор наш носит сугубо частный характер, и вы имеете полное право от него отказаться, – заявила дама. – Просто у меня были дела неподалёку, и я решила зайти к вам. Поговорить, посоветоваться, если хотите. Насколько я поняла, вы очень близки с братом…

Руслан пожал плечами, и женщина улыбнулась:

– О, я не прошу вас открывать мне какие-то его тайны, ничего подобного. Я пришла совсем по другому поводу. К сожалению, обстоятельства складываются не в пользу Максимилиана Максимилиановича, но если он даст чистосердечное признание, то хоть я не судья, но полагаю, дело кончится условным сроком.

Руслан ошеломлённо смотрел на неё, не зная, что сказать. Вдруг вспомнил, как её зовут…

– Я вам не враг, – мягко продолжала Елизавета Алексеевна, – наоборот, достойное поведение всей вашей семьи глубоко тронуло меня, и я хочу подсказать лучший выход из ситуации, в которой вы оказались.

– Да неужели? – фыркнул Руслан. – А я думаю, вы просто хотите вытрясти из Макса это чёртово признание и поскорее закрыть дело. Чтобы всё было гладенько и кругленько, и к вам никаких претензий, а что невиновный человек пойдёт на зону…

– Он не пойдёт на зону! – быстро перебила Елизавета. – Условный срок, а со своим образом жизни Голлербах его даже не заметит!

– Какое великодушие, надо же! – Руслан хотел встать, но разболевшаяся нога словно якорем потянула его вниз, и он просто повысил голос. – Значит, человек должен вешать на себя клеймо убийцы только потому, что вы не можете найти настоящего преступника? С какой стати? Как у вас вообще хватило совести явиться ко мне и советовать, чтобы я подбил брата на такое?

– Я предвидела подобную реакцию, – вздохнула Елизавета и перехватила свою кожаную папку на манер щита, но со стула не встала, – и не ждала ни понимания, ни тем более благодарности. Вы просто подумайте о моих словах, когда ваш адвокат, ознакомившись с делом, посоветует то же самое.

– Не волнуйтесь, мы найдём хорошего адвоката, а не того, который пляшет под вашу дудку! – воскликнул Руслан. – Нет, я, конечно, знал, какой бардак творится в вашем ведомстве, но чтобы так цинично изображать заботу о нас, чтобы невинный человек себя оговорил… Тридцать седьмой год прямо какой-то.

Руслан хотел указать Елизавете Алексеевне на дверь, но сидя это делать было неловко, а встать он пока не мог.

– Я вас больше не задерживаю, – процедил он и раскрыл первую попавшуюся историю болезни.

Елизавета Алексеевна поднялась, сдержанно кивнув ему, взялась за ручку двери и вдруг остановилась. Руслан молча наблюдал, как она колеблется: приоткрыла дверь, но потом глубоко вздохнула, закрыла обратно и быстро подошла к его письменному столу.

– Стало быть, у вас всегда всё правильно? – спросила она резко и бросила свою папку на столешницу. – К вам поступает больной, и вы говорите: о, он из такой хорошей семьи, он никак не может умереть от рака? Или: он так молод, поэтому не имеет права погибнуть от травм, несовместимых с жизнью? Для вас больной – это прежде всего клинический случай, и вы не смотрите, какой он человек и кто родители, вы просто делаете всё для его спасения…

– Иногда и не всё, – буркнул Руслан.

– Вот именно. А когда он погибает, вы говорите: что ж, судьба такая, и забываете о нём, а не воздеваете руки к небу, вопя о несправедливости мира. Думаете, мой жених хотел умереть от рака желудка в двадцать два года? Или я хотела в восемнадцать лет остаться одна? Да я лучше бы отмотала срок, если бы могла выбирать, – Елизавета Алексеевна горько вздохнула, – но судьба не спросила, чего мы хотим или не хотим. Мы с вами по долгу службы оба каждый день сталкиваемся с неблагосклонностью судьбы и лучше других знаем, как она несправедлива. Может быть, ваш брат невиновен. Но обстоятельства сложились так, что ему предстоит нести ответственность за это преступление. Такая у него судьба, понимаете?

Руслан покачал головой:

– Судьба судьбой, а свою работу надо делать.

– Согласна. Но в данном случае, поверьте, мне совершенно не нужно признание Максимилиана Максимилиановича, чтобы направить дело в суд. Улик и так навалом. – Заметив, что Руслан больше не злится, а внимательно на неё смотрит, Елизавета уселась на стул и по-школьному сложила руки на коленях. – Давайте отбросим философский аспект и перейдём к реалиям. Вашему брату не посчастливилось стать обвиняемым в убийстве. То ли он оказался не в то время не в том месте, то ли действительно совершил то, в чём его обвиняют, я не знаю…

– Мой брат честный человек, и если говорит, что не убивал, значит, так оно и было!

– Вы меня простите, Руслан Романович, но я следователь со стажем и могу отличить, когда человек говорит правду, а когда лжёт. Так вот, когда разговор заходит о моменте обнаружения трупа, тут Максимилиан Максимилианович лжёт, а точнее говоря, врёт, как сивый мерин, и от того, что он честный человек, это обстоятельство особенно заметно! Что он скрывает? Что убил Пушкаренко – или кого-то выгораживает? Например, вас?

От неожиданности Руслан едва не подскочил, и, увидев его реакцию, Елизавета усмехнулась.

– Вполне реальный, кстати, вариант, – сказала она спокойно. – Будучи не уверен в своих силах, Голлербах взял вас с собой и предложил подождать на улице. Так сказать, побыть в резерве, а при необходимости ринуться в атаку наподобие конницы Мюрата. Вы мирно стояли на улице, и тут появился Пушкаренко. Может быть, он что-то вам сказал, или бросился на вас, разгорячённый дракой с вашим братом, или вы сами решили ему наподдать для закрепления материала – так или иначе Голлербах застал вас на месте преступления, дал скрыться, а сам приступил к реанимационным мероприятиям.

Руслан фыркнул:

– Если бы я бежал с места преступления, то уж как-нибудь догадался бы захватить с собой своего придурка-брата. Знаете, меня прямо зло берёт, когда я думаю, не будь Макс таким щепетильным, вы бы сейчас ходили с бледным видом и понятия не имели, где искать убийцу!

Елизавета кисло улыбнулась, а Руслан всё же встал и включил чайник. Он не мог объяснить себе, почему чувствует к этой женщине-следователю доверие и симпатию, хотя она собирается отправить его брата за решётку.

Не дожидаясь угощения, Елизавета Алексеевна встала:

– Надеюсь, – сказала она официальным тоном, – мы с вами достигли взаимопонимания. Я добросовестно расследую это дело, принимая во внимание все обстоятельства. Кстати, Руслан Романович, когда вам в следующий раз захочется вспомнить тридцать седьмой год, подумайте о том, что по новому законодательству я должна искать доказательства вины, а бремя доказывания невиновности ложится на подзащитного и его адвоката. Это называется принцип состязательности. Я хочу, чтобы ваш брат вышел из этой истории с наименьшими потерями, поэтому убедите его рассказать мне, как всё было, хотя бы без протокола. Просто чтобы он поговорил со мной так, как сейчас мы с вами разговариваем. Если я буду знать правду, мне станет гораздо легче ему помочь.

– Всё-таки чаю? – спросил Руслан несмело.

Елизавета Алексеевна с улыбкой покачала головой и ушла, оставив Волчеткина размышлять в одиночестве. Он заварил себе крепчайший кофе, бросил ломтик лимона и подавил ложкой, чтобы тот отдал побольше кислоты.

От улыбки строгое лицо следовательницы совершенно преображалось, становилось домашним и мягким, и вся её фигура излучала ауру уюта, распространению которой не препятствовал даже мундир. И ведь нельзя сказать, что он сидит на ней великолепно или что-то там подчёркивает особенно удачно, ничего подобного. Стоит колом, как вся форменная одежда, и мужскому глазу не на чем остановиться…

Возвращаясь за письменный стол, Руслан уловил лёгкую тень аромата её духов и с удовольствием вдохнул поглубже. Елизавета Алексеевна ушла, оставив по себе радостное и одновременно немного томительное чувство – то ли мимолётной влюблённости, то ли просто приятного сознания, что на свете живут такие милые женщины.

Её легко можно представить матерью большого и дружного семейства – видения Елизаветы с малышом на руках почему-то живо возникали в его воображении, и Руслан вдруг подумал, что с Полиной, даже в те времена, когда он хотел её безумно, никогда не рисовал себе картин простого человеческого счастья.

Елизавета Алексеевна сказала, что в восемнадцать лет потеряла жениха. Что было с ней дальше? Оправилась от горя и нашла новую любовь – или так и осталась одна?

«У женщин с такой нежной и тёплой улыбкой жизнь должна складываться счастливо, – вздохнув, подумал Руслан, – потому что они настоящие, и любовь их настоящая».

Только глоток ужасающе кислого остывшего кофе привёл его в чувство, и Руслан Волчеткин вспомнил, что Елизавета Алексеевна приходила не волновать его мужское естество, а поговорить о деле брата.

Волчеткин понимал, что следовательница назначила брата в обвиняемые не из ненависти к нему, а под влиянием обстоятельств и улик, которые довольно недвусмысленно свидетельствовали о том, что Пушкаренко убил не кто иной, как Макс. Елизавета Алексеевна выполняет свой долг, и выполняет хорошо, относясь к ним гораздо благожелательнее, чем можно было надеяться, и всё равно сначала он в лучших традициях своих недалёких пациентов проявил агрессию. Слава богу, умничка-следователь нашла верный тон, и Руслан сумел, кажется, повернуть беседу в конструктивное русло.

Конечно, чистосердечное признание – это не вариант, Руслан верил брату. Однако он ещё и знал его всю жизнь, и прекрасно видел, что он что-то скрывает. Первые дни Макс почему-то был убеждён, что следствие разберётся и от него отвяжутся, но теперь ясно – ничего подобного не произойдёт. Поэтому надо хватать Максимилиана Максимилиановича за горло и выяснять, что же случилось в этом глухом дворе.

Лиза хотела позвать Наташу в кафе, та давно собиралась рассказать о каком-то «офигенном» сериале, но позвонила Ирина Эльханановна и предложила встретиться.

– Минут через пятнадцать буду у вас, – сказала старушка, и Лиза со вздохом повесила куртку обратно в шкаф.

Подумав секунду, она набрала Шаларя. Оперативник почему-то принимал в судьбе Голлербаха самое живое участие, и Лиза решила, если в ходе разговора нарисуется какая-нибудь новая версия событий, он с удовольствием начнёт её разрабатывать.

Лиза относилась к старой адвокатессе с большим пиететом и в оставшееся время быстро навела порядок в кабинете, проверила запасы кофе, набрала воды в чайник и выпросила у дежурного немного сахару. Тот дал, заметив, что сие действие до боли напоминает ему сцену из великого фильма «Место встречи изменить нельзя».

Лиза засмеялась и на обратном пути с сахарницей в руках заглянула к Наташе, извинилась, что в последнее время мало общается с подругой.

Та, впрочем, тоже оказалась занята. Нависая над каким-то хулиганом микроскопических размеров, Наташа наставляла его на путь праведной жизни, и Лиза вдруг подумала о взаимосвязи вещей во вселенной. Если бы она пригласила подругу на кофе, Наташа сразу свернула бы беседу, сказав что-то вроде: «Ступай и не греши», а теперь ей спешить некуда, малолетка получит полноценную проповедь, раскается, узрит свет мира и добра – и вырастет великим человеком, чем чёрт не шутит!

С этим делом Голлербаха она совсем стала трудоголиком! Задерживается на работе, ведёт всякие душеспасительные беседы с родственниками преступников и вообще делает не «необходимо и достаточно», а «всё, что возможно». Стыд и позор тебе, Лиза, ты так и не написала ни одной строчки новой книги и не отработала старую редактуру, да что там, ты даже любимые сериалы не смотришь! Вышли две новые серии обожаемого «Касла», а ты… Эх!

Когда Лиза в книгах или сериалах натыкалась на такую коллизию, что следователя отстраняют от дела, а он всё равно продолжает работать на свой страх и риск, она с усмешкой думала: каким дураком надо быть, чтобы это делать! Отстранили тебя – радуйся невольному отпуску, лежи на диванчике, а не лазай где попало с риском для жизни. Так же она реагировала, когда по сюжету дело требовали передать в вышестоящие инстанции или присылали нового главного следователя, а прежний страстно прижимал папку с делом к груди и умолял дать ему шанс справиться самому. «Придурок, радуйся, что есть на кого переложить ответственность!» – думала Лиза, всегда готовая спихнуть свои дела кому-нибудь другому. А сейчас вдруг проснулся профессиональный интерес, и чёрт знает, куда заведёт её это чувство!

Надо срочно передавать Голлербаха в суд и возвращаться к привычному ритму жизни.

Ирина Эльханановна больше не была адвокатом по назначению, Голлербах заключил с ней соглашение, чем ещё больше расположил Лизу к себе.

– Дело, конечно, ясное, но если бы вы знали, Лизочка, как мне надо выиграть! Просто позарез!

Лиза прекрасно это понимала и ходила разговаривать с Русланом Романовичем в том числе и поэтому. Продолжая настаивать на невиновности, Голлербах проиграет, никто больше не захочет связываться со старой адвокатессой, и бедняга так и будет сидеть на чёрством хлебе дежурного адвоката. А если признается, то Ирина Эльханановна заявит о себе как о защитнике, добившемся условного срока в заведомо провальном деле.

Но не приведёшь же этот довод обвиняемому! Всё же адвокат для клиента, а не наоборот.

– Видит бог, у меня нет абсолютно никакого обвинительного уклона в этом деле, – сказала Лиза горячо, – наоборот, я была бы рада малейшей улике, позволившей мне прекратить уголовное преследование в отношении Голлербаха, но увы…

– Может, и не увы, – сказал Вася, входя. – Я тут поразмыслил, нашёл кое-какие нестыковочки.

– Садись, рассказывай, – улыбнулась Лиза.

Из-за проблем со зрением Ирина Эльханановна попросила выключить верхний свет, и теперь, сгрудившись в надвигающихся сумерках вокруг зелёноватого света настольной лампы, все трое казались заговорщиками.

– Смотрите, у нас по заключению судебных медиков удар был нанесён в затылочную область, правильно?

Без спроса взяв дело, Вася зашуршал фототаблицами.

– Что дальше?

– Теперь вспомни, какого роста у нас терпила? Сто семьдесят сантиметров. А Голлербах? Метр девяносто будет в нём, а то и больше. Почему удар в затылочную область, а не теменную? По идее он должен был сверху вниз бить!

– Вася, эту лабуду прибереги до суда присяжных. Им втирай от полной безнадеги. Таки ты думаешь, что Пушкаренко спокойно стоял и ждал, пока Максимилиан Максимилианович подкрадётся к нему сзади и треснет камнем по голове? Может быть, они дрались, упали в снег, а когда борьба продолжается в партере, разница в росте нивелируется. – Ирина Эльханановна достала из сумочки вязание и сигареты, Вася галантно подал ей огонёк. Лиза заворожённо смотрела, как старушка ловко накидывает крючком петли, одновременно ухитряясь курить.

Может быть, сказала адвокатесса, значит, правды не знает и она. Конечно, адвокатская тайна и всё такое, но похоже, обвиняемый говорит ей то же, что и следователю, возможно, просто боится запутаться в собственном вранье.

Борьба в партере… Реанимируя Пушкаренко, Голлербах привёл свою одежду в такое состояние, что восстановить по ней картину драки оказалось затруднительно, а сам он показаний не даёт.

Ладно, допустим, жертва безмятежно мечтала в тёмном дворе, услужливо подставив злодею затылок…

Лиза встала и замахала руками, насколько это позволял тесный кабинет.

– Нет, Вася, не получается сказка. Понимаешь, ты маленький и не можешь ударить высокого человека сверху вниз, а высокий… Ты же видел Голлербаха, помнишь, какой у него разворот рук. Он может и сверху, и снизу, и как хочешь.

Вася усадил её на место и сам стал наносить удары воображаемому противнику ниже ростом. После нескольких минут интенсивных упражнений он, отдуваясь, сел на свой любимый подоконник и признал, что траектория удара в данном случае действительно не аргумент.

Лиза покамест быстро пробежала глазами результаты судебно-медицинской экспертизы – вдруг что-то ускользнуло от её внимания. Но нет, в данном случае медицина не выяснила ничего интересного, кроме того, что оба – и обвиняемый, и потерпевший – были абсолютно трезвы и не находились под действием каких-либо наркотических веществ, редкий случай в наше время.

– А экспертиза перчаток пришла уже?

– Ты ещё спрашиваешь, – улыбнулась Лиза, – сам же криминалистов уламывал, чтобы быстрее сделали, они мне жаловались на тебя. Но там ничего особенного. Замшевые перчатки, ля-ля-ля, следы крови групповой и резус-принадлежности потерпевшего, формиата натрия, входящего в состав противогололедного реагента, и гранитного щебня – то есть самая главная информация, которую мы можем почерпнуть из этой экспертизы, это что дворники в нашем районе работают хорошо. Ещё есть шерстяные волокна тёмно-синего цвета, не совпадающие с одеждой потерпевшего и обвиняемого, но это, думаю, ничего не даёт нам. Мало ли за что хватался Максимилиан Максимилианович в перчатках.

Вася с Ириной Эльханановной переглянулись, думая, наверное, как это обстоятельство можно трактовать в пользу обвиняемого, но ничего не пришло им в голову.

Адвокатесса вернулась к своему вязанью, яростно орудуя крючком и беззвучно шевеля губами. Пройдя сложный участок, она взглянула на Лизу.

– Жаль, не кирпич, – вдруг сказала она.

– Что?

– Я говорю, жаль, не кирпич был орудием убийства. Нашли бы следы кирпичной крошки на перчатках и голову не ломали насчёт виновности. А булыжник гладкий… Кстати, откуда он взялся там?

И правда, откуда, вдруг пришло в голову Лизе. Времена, когда пролетариат выковыривал своё оружие из мостовой, остались далеко позади. В царстве асфальта и кирпичных домов булыжник вовсе не является таким уж прозаическим предметом.

Лиза вспомнила, что у неё дома лежит парочка таких удобно ложащихся в руку камней, которые она использует в качестве груза, когда квасит капусту или выжимает творог для пасхи.

– Ирина Эльханановна, если мы начнём развивать эту тему, сделаем только хуже для вашего подзащитного, – буркнула она, – тут и до заранее обдуманного намерения недалеко.

– Ваша правда, Лиза, ваша правда. Но не могу я поверить, что такой хороший мальчик, учёный, из прекрасной семьи – и вдруг убил человека! Что-то здесь не так.

– Пусть он хотя бы вам расскажет, что именно! – буркнула Лиза. – Что именно здесь не так. Если из нас троих хотя бы один человек будет знать правду, станет понятно, куда наступать. Но Голлербах упёрся в свою версию, хотя дураку понятно, что это полный бред. Гопник – Робин Гуд, убивающий плохих людей ради хороших?

Вася хмыкнул с подоконника.

– Для ограбления время не слишком подходящее, да и место, – продолжала Лиза. – Двор проходной, и вообще… Если бы Голлербах спугнул злодеев, он бы их увидел хоть краем глаза, а нет, так они успели бы забрать бумажник и телефон. Что же получается у нас? Выйдя после драки на улицу, Пушкаренко за три секунды успел нажить себе нового врага или встретить старого. Совпадение слишком уж притянуто за уши.

– Чего только не бывает в жизни, моя дорогая, – грустно сказала Ирина Эльханановна, – когда скажешь «невозможно», почти наверняка ошибёшься.

– Кстати, Вася, ты отработал по-тихому брата, как я просила?

– А то! Там алиби-алиби, в момент убийства он был в операционной. Блин, Лиза, такие люди, доктора! И так им достаётся сейчас по полной, а тут ещё попали в передрягу…

Она хлопнула ладонью по столу. Бедный Вася так впечатлился знакомством с Голлербахом, что почти каждый день пытался убедить Лизу в его невиновности, и в сотый раз выслушивать одно и то же ей не хотелось.

Открыв ксерокс, Лиза стала копировать материалы дела для Ирины Эльханановны.

– Значит, так, – произнесла она веско, – возмущение и негодование – это, конечно, чувства благородные, но пользы они не принесут. Если мы хотим помочь, надо действовать. Вы, Ирина Эльханановна, должны убедить Голлербаха сказать правду, какой бы она ни была. А ты, Василий, сходи, осмотрись на местности, может быть, увидишь, откуда взялось орудие убийства. Вообще покрутись там, вдруг какого-нибудь свидетеля найдёшь. Хочешь помочь человеку, действуй, а не ной: ах, мама, он такой, такой… Он не такой, как все. Вот соберём все возможные факты и доказательства, тогда и будем думать, такой он или не такой.

Лизе вдруг стало жаль, что сейчас их маленькая компания разойдётся, думать и прикидывать, как выручить из беды хорошего человека, оказалось неожиданно интересно. Странно, ещё вчера она хотела поскорее передать дело в суд (Руслан Романович совершенно правильно разгадал её намерения), а сейчас Лиза чувствовала, что будет очень разочарована, если сюда явится Голлербах и скажет: да, это сделал я. Захотелось, чтобы за этим совершенно ясным и тривиальным преступлением скрывалась какая-то тайна, которую Лиза с помощью Васи и Ирины Эльханановны блестяще разгадала бы.

И как знать, если бы вдруг её сейчас попросили отдать дело в городской следственный комитет, обрадовалась бы она или, как герои любимых сериалов, стала умолять дать ей шанс самой всё распутать?

* * *

Христина боялась визита к следователю, и действительно Елизавета Алексеевна встретила её неприветливо. Кажется, она собиралась домой, когда Христина робко поскреблась в дверь её кабинета и попросила выписать разрешение на захоронение.

Указав ей на стул таким жестом, будто ставила позднюю посетительницу в угол, Елизавета загремела тяжёлой дверцей сейфа.

– Вы сами хотите забрать тело? – спросила она, перебирая бумаги внутри железного ящика. – Вы же разведены, насколько я помню, и давно.

Христина кивнула, не сообразив, что следовательница не видит её из-за открытой дверцы.

Она немножко завидовала Елизавете, её внушительному виду и уверенной манере поведения. Казалось, эта женщина никогда не страдает от собственного бессилия и не выпускает вожжи из рук, как бы ни подкидывало её на ухабах жизни.

Если бы только это было возможно, стать такой, как Елизавета Алексеевна, уверенной, сильной и спокойной, а не… А не Христиной Тиханской, от которой у всех одни неприятности!

– Слушаю вас, – сказала Елизавета немного раздражённо и, сев за стол, открыла дело. – Вы гроб сами повезёте?

Христина торопливо кивнула.

– Зачем? По закону Пушкаренко для вас посторонний человек, и вы не обязаны тратить на него время, деньги и нервы.

Елизавета Алексеевна смотрела внимательно, спокойно, но во взгляде её Христина прочла то ли настороженность, то ли недоверие, то ли презрение… Может быть, вдруг осенило девушку, она видит в решении сопровождать останки стремление искупить вину?

– Чтобы тело залишилося непохованим, – начала Христина и осеклась. В этом кабинете надо следить за своей речью! – Нельзя его оставлять непохороненным, – поправилась она, – он был очень, очень плохой человек, не тем будь помянут, но всё равно нельзя.

Елизавета Алексеевна неопределённо повела плечами.

– Это не потому, что я себя в чём-то ощущаю виноватой. Просто никто другой этого не станет делать из его родни, и мне надо исполнить последний долг.

– А давайте я вас под протокол опрошу, – вдруг сказала следовательница. – Вы расскажете, какой он был человек, были ли у него враги, и вообще всё, что знаете. Мы отправили запрос по его месту жительства через Интерпол, но сами понимаете, когда он ещё придёт. Пока у нас ничего нет по характеристике личности потерпевшего, а ваши показания помогли бы нам заполнить этот пробел.

Христина кивнула. Ей было стыдно и неловко рассказывать о себе этой уверенной и сильной женщине, которая никогда и никому не позволила бы над собой измываться, но если её признания хоть чуть-чуть помогут Максу, надо преодолеть своё смущение и признаться во всём.

Дождавшись, пока Елизавета Алексеевна заполнит бланк протокола допроса, Христина стиснула кулачки и начала свою невесёлую повесть. Стараясь говорить беспристрастно, она рассказала, как муж бил её с первого дня брака, как запугивал и угрожал выставить на улицу и как сначала она давила своё негодование жаждой любви и самообманом, а потом на смену пришёл тупой страх и прочно поселился в её сердце. Как она не верила, что человек может быть настолько подлым и жестоким, и искала причины в себе самой… Как муж рассказывал всей родне, что она тупая неумеха, и, приходя в гости, родня действительно видела тупую неумеху, потому что страх парализовал Христину.

Рассказала и про единственную отдушину в жизни – книги любимой писательницы, которые позволили ей сохранить остатки самоуважения и надежды, про группу «ВКонтакте» и про Анну Спиридоновну.

– Если бы не она, я бы сейчас оказалась или на кладбище, или в дурдоме, – вздохнула Христина, – и вот как я отплатила ей за помощь, какую навлекла беду.

– Положим, не вы, а ваш бывший муж, – буркнула Елизавета Алексевна, быстро водя ручкой по бумаге. – Что произошло дальше? Как вы разошлись?

– Дальше я завагитнила… Забеременела то есть. А там сами знаете, необходим покой на ранних сроках, а ему было надо. В итоге он меня избил до полусмерти, и ребёнка я потеряла…

Елизавета Алексеевна положила ручку, встала, налила воды в стакан и молча подала Христине.

Сделав большой глоток, девушка продолжала:

– Тут приехала Анна Спиридоновна и помогла мне развестись. Вот и всё.

– Уголовное дело заводили на него? – спросила Елизавета сухо, а Христина покачала головой:

– Нет, я забрала заявление.

– Почему? Неужели вам не хотелось, чтобы он получил по заслугам? Я могу ещё понять, что вы терпели, когда дело касалось лично вас, но вы потеряли ребёнка… Простите, если я по больному месту бью, но как следователь не могу не заметить, что это не просто банальные побои, тут он присел бы хорошо.

– Я сначала думала всё оставить как есть, – призналась Христина, – но ко мне стала родня ходить табунами. Мол, подло, семейная ссора, нельзя её на суд закона выносить. Погорячкував мужик, так что такого? Помирились и живите дале!

– Но вы хотя бы взяли с него отступного при разводе?

Христина с изумлением посмотрела на следовательницу. Такая мысль ей в голову не приходила.

– Ну да, – продолжала Елизавета Алексеевна, – он должен был вам дать что-то сверх того, что полагается при разделе имущества, чтобы не садиться. Иначе вы могли, посадив его в тюрьму, лет пять жить совершенно спокойно.

– Нет, я была счастлива уже тем, что вырвалась от него, – вздохнула Христина.

– Понятно. Что ж, жаль. Так бы можно было запросить материалы дела, из которого явствует, что потерпевший склонен к физическому насилию, но нет так нет.

– Теперь я вижу, как не права была тогда, – воскликнула Христина горячо, – всегда была жертвой, с первого и до последнего дня нашей жизни, и во время развода тоже… Забилась в куток, как овца, и ждала, пока мне откроют дверь, чтобы я выскользнула из клетки и убежала. Тому он и приехал ко мне зараз, знал, что я квочка безответная. Тогда меня одолел, думал, одолеет и теперь. И одолел бы, якби[13] Макс не вступился. Ой! То есть я не это имела в виду…

– Я поняла, – сказала Елизавета без улыбки. – Но неужели вы бы снова согласились жить с ним? После того, что он сделал? Это не для протокола, можете не отвечать.

– Нет! – замотала головой Христина. – Ни за что! Но, наверное, я бы просто ушла. Сама стала бы снимать комнату или что-то ещё придумала, но одна я бы с ним не справилась.

Елизавета спросила, является ли Макс женихом Христины, и девушка стала уверять, что он просто друг семьи, сообразив, что чем нейтральнее их отношения, тем меньше у Макса резонов для убийства.

– Я вообще не способна к любовным отношениям после всего, что было, и Макс это знает, – призналась она, невесело усмехнувшись. – Муж постарался, выбил из меня всю эту дурь.

Если в начале их разговора Елизавета Алексеевна бодро писала протокол, то теперь это давалось ей всё тяжелее. То и дело она, хмурясь, откладывала ручку и, скользнув взглядом по Христине, переводила его в окно, за которым сияло голубое и чистое небо.

«Февральская лазурь!» – подумала Христина книжно, опустила взгляд и замерла на стуле, чтобы не мешать Елизавете работать.

Наконец следователь поставила последнюю точку и подала лист Христине.

– Пожалуйста, ознакомьтесь и вот здесь напишите: с моих слов записано верно, мною прочитано. А я пока приготовлю нам кофе, идёт?

Читая протокол, Христина вдруг поймала себя на мысли, что, записанные на бумагу дешёвой шариковой ручкой, её мучения будто отделяются от неё самой, перестают быть неотъемлемой частью души, и читает она о них так, будто всё происходило не с ней, а с каким-то другим человеком. А может быть, и не происходило вовсе.

Написав требуемую фразу и по указке Елизаветы поставив автограф на каждой странице, Христина вернула ей документ, получив взамен дымящуюся чашку.

– Сахар, пожалуйста, – улыбнулась следователь, – молока, к сожалению, нет. Знаете, очень хорошо, что вы пришли ко мне и всё так откровенно рассказали. Я ведь не могла уяснить себе картину преступления. С какой радости бывший муж так нагло воцарился в вашем доме? На что он рассчитывал? Мне его поведение казалось настолько абсурдным, что я полагала, будто у вас с ним было просто любовное свидание, а Максимилиану Максимилиановичу это не понравилось, завязалась драка, ну а потом вы уж с ним решили говорить, будто Пушкаренко самовольно вторгся…

– Та як же! – воскликнула Христина. – Я ж ходила до вашего дежурного! Просила его выгнать Пушкаренко!

Елизавета Алексеевна поставила свою чашку, найдя в нагромождении бумаг на столе маленький свободный кусочек.

– Простите? – переспросила она. – Вы приходили сюда? Заявление оставили?

– Та не! – махнула ладошкой Христина. – Он сказал завтра до участкового идти.

– Н-да… – Следователь поморщилась и потёрла виски кончиками пальцев. – Как подумаешь, что всей этой катавасии могло бы не случиться, прямо злость берёт. Знаете что, я выясню, кто был оперативный дежурный в тот день, и допрошу его. Не знаю, что это даст в плане защиты, но лишним не будет. Теперь я поняла, что это не банальная сцена ревности, а Голлербах действительно защищал ваши границы, которые, как думал Пушкаренко, ему будет легко нарушить, учитывая предыдущий опыт вашей совместной жизни. Подобные граждане не понимают никакого другого языка, кроме языка силы, к сожалению. Если бы вы отправили его на зону или хотя бы забрали у него всё имущество, он сидел бы тише воды ниже травы и боялся дышать в вашу сторону. А так что ж…

– Ой, не сыпьте соль на рану! – не выдержала Христина. – Я сама знаю, что безответная тряпка, об которую все ноги вытирают. Вечная жертва… И никакого от меня проку, только вон под монастырь подвожу хороших людей. Я вижу, вы хотите помочь нам, но всё ж так вышло не потому, что дежурный заявление не принял, а потому, что я испугалась, и он мой страх почуял.

Елизавета Алексеевна стала один за другим выдвигать ящики стола и что-то в них искать. Христина решила, так следователь даёт понять, что беседа окончена, что у неё есть дела поважнее, чем выслушивать откровения вечной жертвы. Девушка принялась торопливо подыскивать слова, чтобы проститься, но тут следователь достала плитку шоколада и, шурша фольгой, открыла её.

– Это вместо алкоголя, распитие которого на рабочем месте строго запрещено, – сказала она серьёзно. – Давайте обсудим вот что. К вам в дом вломился здоровый мужик – так почему вы не могли испугаться? Вы кто? Бэтмен? Терминатор? Никак нет. Вы слабая женщина и поступили совершенно правильно: покинули опасную зону, чтобы вернуться после того, как уравняете силы. При чём тут жертва?

Христина развела руками, и Елизавета продолжала:

– Зачем вообще о себе думать? Всё время оценивать себя: «я такая, я не такая», когда каждый новый день даёт вам возможность быть любой, какой хотите?

– Ну а как же «познай себя»? – робко спросила Христина.

– Да никак! Если вам нравится быть жертвой – ради бога, а если нет, так оно и не надо. Только если вы будете думать о себе как о жертве и безвольной тряпке, то большая вероятность, что ею и останетесь. Простите, если вторгаюсь в ваше личное пространство, но вы обмолвились, что не можете ответить на чувства Максимилиана Максимилиановича.

– Та оно так… Якщо мене жах бере[14]. – Осекшись и, кажется, покраснев, Христина показала движением глаз, что именно является для неё непреодолимым препятствием.

Елизавета Алексеевна отломила дольку шоколада, но оставила её лежать на фольге. Пробормотав, что тут нужно кое-что посерьёзнее, она снова полезла в ящик и извлекла пачку сигарет, судя по яркой пачке с незнакомым названием, весьма недорогих.

Женщины закурили, одновременно закашлялись и с симпатией посмотрели друг на друга.

– Это уже в прошлом, Христина, – мягко сказала Елизавета, – всё давно позади. Бывший муж теперь мёртв и не причинит вам зла. Оставьте прошлое в прошлом, не позволяйте ни огромному горю, ни великому счастью пускать корни в настоящем и будущем. Понимаете, – она глубоко затянулась и снова закашлялась, – получается, бывший муж победил вас не тогда, когда избивал, и не когда вломился в ваш дом. Нет, там было просто превосходство грубой силы. А побеждает он вас сейчас, когда вы отказываетесь быть счастливой теперь, – из-за того, что он делал с вами раньше. Дело было в нём, а не в вас, вот и всё.

– Но если бы я по натуре не была жертвой…

– Да при чём тут! – с досадой воскликнула Елизавета. – Человек – это не предмет, а явление. Как… Как погода, например. Сегодня выдался прекрасный солнечный день, завтра будет метель, послезавтра дождь, а потом снова солнце. Летом жара, зимой мороз, и так далее. И что ответить на вопрос: какая погода вообще? Ответ зависит от положения Земли относительно Солнца. Так и люди. Иногда обстоятельства сильнее нас, иногда мы сильнее обстоятельств, вот и всё. Конечно, это аналогия несовершенная, как и любая другая аналогия, но вы меня понимаете?

Христина покачала головой.

– Ну ладно! Если я спрошу вас, кто вы сейчас? Что вы мне ответите?

Елизавета Алексеевна азартно стукнула ладонью по столу, и Христина, смешавшись, начала перечислять свои душевные качества:

– Ну я робкая, несмелая…

– Ответ неверный! – перебила следователь. – Вы сейчас женщина, которая курит вонючую сигарету. Всё! Больше ничего знать не надо.

А и правда, неожиданно подумала Христина, чувствуя себя так, будто ей только что удалили больной зуб. Такой зуб, который болел очень давно, настолько, что она уже притерпелась, привыкла к этой боли и забыла, каково это – жить без неё, а теперь вдруг освободилась…

Как-то в детстве Христина ходила с одноклассниками в поход, и километров шесть нужно было отмахать с тяжёлым рюкзаком на плечах. Девочка безропотно тащила свою ношу, привыкла уже к тяжести, и когда наконец разрешили снять рюкзак, её посетило удивительное ощущение лёгкости, почти невесомости. Казалось, достаточно лёгкого усилия, просто подпрыгнуть – и она оторвётся от земли и полетит.

Вот и сейчас девушка почувствовала себя так, будто сбросила тяжёлую ношу.

Она засмеялась:

– Простите, а можно я буду ещё женщиной, пьющей кофе?

– Конечно! – Елизавета Алексеевна подключила чайник. – Ой, чуть не забыла выписать вам разрешение на захоронение! Одну секунду! Вам ещё надо будет справку из СЭС, свидетельство о смерти, справку об опайке и отсутствии посторонних вложений в цинковый гроб…

Христина сказала, что обратится в ритуальное агентство, которое всё организует так, что ей надо будет только сесть в поезд.

– Я спочатку боялась, что в купе с гробом придётся ехать, – улыбнулась она, – но, хвалите бога, он в грузовом вагоне…

На следующее утро она проснулась и поняла, что ощущение лёгкости никуда не ушло. Потянувшись в постели, Христина засмеялась. «Я – это я, – сказала она себе, – просто я».

«В следующий раз, – вчера сказала ей Елизавета Алексеевна, – если кто-то спросит вас, какая вы, сразу посылайте к чёрту, и тем более посылайте, если это спросите вы сами».

И если поначалу это предложение показалось Христине чересчур смелым, то теперь девушка в полной мере осознала его здравый смысл.

«Как-то даже неудобно валяться в кровати и смеяться, когда творятся такие дела!» – подумала Христина и встала.

Неторопливо и со вкусом приняв душ, она оделась тщательнее обычного и отправилась в ритуальное агентство.

На основной службе Христина взяла отпуск, а в клинике работала недавно и права на оплачиваемый отпуск ещё не имела, но добрый Ян Александрович заставил старшую сестру так переписать график, что предстоящие две недели Христина Тиханская оказалась свободна от дежурств.

В ритуальном агентстве молодой человек в тёмной одежде и с выражением профессиональной скорби на лице взялся всё устроить и скинуть ей на почту электронный билет.

– Обратный брать? – спросил он деловито, и Христина отказалась.

Молодой человек вдруг взглянул на неё с явным мужским интересом, и вместо обычного смущения Христина вдруг почувствовала радость, что молода и привлекательна даже для этого могильного червя.

Ещё вчера поездка виделась ей тяжёлой необходимостью, а сейчас Христина радовалась, что поедет в город своего детства, погуляет по знакомым местам и обязательно встретится с Людмилой Ивановной, познакомится с ней не только в Сети, но и вживую. Она не станет жаловаться и ныть, наоборот, придумает им обеим какое-нибудь интересное занятие. Или сама станет утешать Людмилу Ивановну, та ведь говорила, что перенесла тяжёлый развод, но Христина была поглощена собственными несчастьями и не вникала в беды подруги.

Погода держалась, в лазурном небе ярко светило солнце, растапливая остатки снега, и капли воды, падая с крыш, сверкали в солнечных лучах. Всё казалось чистым и праздничным. Христина вышла к Казанскому собору, остановилась возле величественной колоннады за зелёной медной спиной Барклая де Толли, жадно впитывая строгую красоту Невского проспекта. Мимо неё с недовольным лицом прошёл Петр Первый, Христина улыбнулась ему, царь остановился, достал сигаретку и закурил, с интересом поглядывая на девушку.

Христина вдруг поймала себя на мысли, что хочет сфотографироваться с ним, просто для того, чтобы «размочить» человеку бизнес, и уже хотела обратиться к самодержцу, но он бросил окурок в снег, затоптал его носком ботфорта и пошёл по своим делам.

Девушка тоже не спеша двинулась к метро, полюбовалась, как искрится под солнцем тёмная вода канала Грибоедова и как вдалеке виднеются праздничные разноцветные купола Спаса на Крови. С воды дул тёплый и влажный весенний ветер – тот самый, что внушает людям надежду, но сегодня Христина не боялась ему поддаться.

Не хотелось спускаться в подземелье, покидать этот яркий солнечный день, и Христина пошла в сторону Гостиного двора, лавируя в густой толпе. Ей нравилось быть частью людского потока, улыбаться незнакомцам, которые подумают о ней: «девушка в чёрной куртке» или «девушка, которая улыбается мне».

Шикарные витрины Гостиного Двора вдруг напомнили ей о собственном гардеробе, и Христина усмехнулась.

Оценила своё отражение в окне секции кухонной утвари: что ж, хорошая фигура, подтянутая, и походка, кажется, лёгкая, насколько это можно уловить по мимолётному отражению в витрине.

Но потрёпанные джинсики и курточка уместны в шестнадцать лет, а в её ещё молодом, но уже солидном возрасте надо хорошо одеваться. Не роскошно, но хорошо, чтобы было видно, что человек ухаживает за собой.

Раньше все деньги уходили на психотерапию, а потом, когда Христина отказалась от неё, ей всё равно казалось, что она недостойна носить красивые вещи.

Зарплата санитарки в клинике очень мала, тем более на полставки, но всё лучше, чем ничего, и, получив первые деньги на новом месте, Христина купила очень миленький кардиган.

Купила и ни разу не надевала. Ей казалось, что она будто кого-то обманет, если покажется в красивой одежде. Иногда Христина этот кардиган доставала и со вздохом откладывала до лучших времён, когда сможет приобрести под кардиган и брюки, и обувь, и хорошую косметику, чтобы вышел целостный образ, а не «яркая заплата на ветхом рубище певца».

Ведя скромный образ жизни, Христина откладывала деньги на «адский шопинг», и хоть скопилось уже вполне достаточно, никак не могла заставить себя пойти в магазин. Всё ей казалось, что время ещё не пришло, она ещё не заслужила… А теперь шопинг надолго «накрывается медным тазом», визит в ритуальное агентство досуха опустошил её кубышку. Но даже сама мысль о том, что, когда появятся новые деньги, она уже не будет «воспитывать» себя сдержанностью и ожиданием лучших времён, а смело пойдёт и купит то, что ей понравится, наполнила душу Христины радостью.

Но Христина отдала деньги без малейших сожалений. В конце концов, она девушка, у которой есть красивый кардиган!

День заступил на вторую половину, яркие краски чуть потускнели, и сияние неба приглушилось. «Надо ехать домой!» – подумала Христина, ёжась от внезапно наступившего холода, и вдруг услышала, как в сумке настойчиво звонит телефон.

Макс приглашал её зайти вечером.

– Руслан повёз тётю Аню на выходные в дом отдыха, так что «родители на даче», – Макс засмеялся, – давайте посидим, поговорим спокойно.

Получив приглашение, Христина поехала домой, где приняла душ и нарядилась, как в настоящие гости, не переставая удивляться своему настроению. Ещё вчера она довела бы себя почти до обморока, думая и гадая, с какой целью Макс пригласил её, не хочет ли сказать что-нибудь ужасное и отказать от дома навсегда, а сегодня, безмятежно напевая, прикидывала перед зеркалом, какая причёска больше порадует его глаза. Вот и кардиган пригодился!

«Я девушка в миленьком кардигане, – выводила она, не беспокоясь, что её бредовое пение потревожит соседей, – и в старых потёртых джинсах, но я девушка с красивыми ногами, так что это не страшно. А девушкой в дырявых носках я не буду, что за безобразие…»

* * *

Макс открыл так быстро, будто ждал возле двери. Наверное, услышал шаги на лестнице.

Несмотря на короткость отношений, к приходу девушки он оделся официально – в классические брюки, сорочку с галстуком и джемпер.

– Очень рад, что вы пришли, – сказал он, помогая Христине снять куртку и делая рукой жест, приглашающий пройти в кухню.

Христина повиновалась, не глядя на Макса. Она специально не хотела видеть, какое впечатление произвела на него в своём нарядном облике. Как знать, вдруг Макс считает, что ей сейчас нельзя наряжаться, пока тело мужа, хоть и бывшего, не предано земле?

На столе, застеленном любимой скатертью Анны Спиридоновны, стояла бутылка вина, ваза с фруктами и лёгкие закуски.

Христина улыбнулась.

– Я ждал вас целый день. – Макс развёл руками. – Не знаю, наверное, это неправильно и непоследовательно, но какая-то внешняя сила заставила меня пригласить вас…

– Та сила, что вечно хочет зла и вечно совершает благо? – со смехом перебила Христина.

– Можно и так сказать.

Макс откупорил вино, и Христина невольно залюбовалась его ловкими движениями.

– Знаете что? Давайте приберём скатертину! Анне Спиридоновне не понравится, если мы наставим плям[15] на её улюблену штуку!

– Вы предполагаете такое развитие событий? Что ж, давайте уберём. – Макс улыбнулся и быстро снял скатерть со стола. – Тётя Аня не очень привязана к вещам, – тут же принялся рассказывать он. – Когда я был маленький, иногда бил у неё посуду или сажал пятна на скатерти, но она не ругала меня. Я один-единственный раз получил от неё нагоняй, когда мы с Русланом косили траву на даче. Такое занятие, быстро входишь в азарт, вот мы и не заметили, как срубили облепиху тёти Ани. Это было бы ещё полбеды, но Руслан говорит: «Или мы не хирурги?» Мы взяли стволик, поставили его ровно, как рос, пластырем замотали, вроде всё как было. Но тётя Аня заметила и чуть не убила нас. Единственный раз в жизни видел её в гневе именно тогда.

Макс разлил вино по бокалам и поднял свой. Христина чокнулась с ним и пригубила. Вино оказалось терпким и немного кисловатым, чувствовалось, что оно дорогое, но Христина не любила алкоголь и не умела его ценить.

Помолчали. Христине хотелось рассказать, что она изменилась, но девушка чувствовала, что это будет выглядеть как её привычное самокопание.

Она только сказала, что ходила к следователю и поняла, что та на «нашей стороне».

– Христина, она не может быть на нашей или не на нашей стороне, – мягко возразил Макс. – Какие бы симпатии я у неё ни вызывал, факты остаются фактами. На её месте я не сомневался бы в своей виновности, просто удивительно, что она ещё со мной возится. И этот парень Василий Петрович тоже… Они мне советуют признаться – мол, тогда можно будет отделаться условным сроком.

– А вы?

– Нет, я лучше отсижу, чем приму на себя клеймо убийцы.

Христина взяла его за руку:

– Я знаю, что вы этого не делали! И скоро это станет ясно всем.

– Я тоже так думал, – вздохнул Макс, – но, похоже, судьба в этот раз не на моей стороне. Ничего, главное, вы мне верите, а в колонии тоже люди живут. В конце концов, я семь лет был женат на своей жене и хорошо подготовлен к рабству и неволе.

Макс негромко засмеялся и, заметив, что Христина держит его за руку, накрыл её ладонь второй рукой.

– Возможно, мне удастся там продолжать научную работу, писать книгу, – продолжал он, – статья у меня не тяжёлая, много не дадут. О! Родился афоризм: сидя по статье уголовной, стану писать статьи научные. Говорят, доктора хорошо живут на зоне, и, даст бог, по УДО выпустят.

– Кто его знает, как оно на самом деле будет! – воскликнула Христина.

– Тоже верно, – кивнул Макс. – Посмотрим, жизнь так круто меняется. Разве я мог предполагать, что стану кандидатом в уголовники? Так же и наоборот может случиться.

– Да! – согласилась Христина и вдруг поняла: жгучего чувства вины перед Максом, что втравила его в такую историю, больше нет. Осталась досада на судьбу, на обстоятельства, на бывшего мужа, не тем будь помянут, но себя Христина больше не казнила. Она сама не понимала, правильно это или нет, но чувствовала, что после того, как сбросила тяжёлый балласт вечного чувства вины, стала способна сделать гораздо больше хорошего и полезного.

– Что-то вино не пьётся, – сказала она, заметив, что у Макса тоже не убывает в бокале. – Давайте глинтвейн сварим?

Христина встала и потянулась к верхней полке буфета, где у Мамсика в старых железных коробочках, красных в жёлтый горошек, хранились корица и мускатный орех.

Нужные пряности стояли высоко, Христина приподнялась на носочки, но всё равно не дотягивалась. Увлечённая, она не заметила, как подошёл Макс и снял нужную коробочку.

– Эта?

Она обернулась и оказалась с ним лицом к лицу.

Губы их слились, и Христина положила руки Максу на плечи, чтобы не вздумал оттолкнуть её, как прошлый раз.

«Я девушка, которая целуется!» – пришла мысль и сразу оборвалась, уступив место какой-то первобытной пустоте.

Страха не было, и, отвечая на Максовы ласки, Христина не думала о том, что неловка, нелепа и сейчас его разочарует.

Она держалась за Макса крепко, понимая, что сейчас это её единственная опора, но знала, что ему не трудно и не тяжело её держать, что всё происходит так, как нужно.

Потом Макс приготовил ванну, и они сидели вдвоём, путаясь в ногах друг друга, окутанные пышной мыльной пеной, при слабом огоньке свечи глядя, как пляшут на потолке их причудливые тени…

Назвав себя «неистовым романтиком» и досадуя, что нет лепестков роз, Макс отыскал огарок, хранящийся на случай перебоев с электричеством, и пристроил его в майонезной банке. Слабое пламя мерцало, фитиль уютно потрескивал, и Христина почувствовала себя такой счастливой, что на глаза навернулись слёзы. Макс протянул руку и бережно вытер ей глаза кончиками пальцев.

– Всё будет хорошо, не бойся, – сказал он, и в полутьме Христина скорее угадала, чем увидела его улыбку, – насчёт зоны это я так, нагнетал. Готовился к худшему. А теперь-то мне совсем не хочется оставлять тебя надолго.

Христина нащупала под водой его острую коленку и крепко сжала, поклявшись себе отыскать доказательства невиновности Макса и представить их симпатичной женщине-следователю. Христина была уверена, что Елизавета Алексеевна не отмахнётся от правдивой информации.

Но вслух она ничего не стала говорить. Что толку обещать, а потом ничего не сделать? Вот когда получит доказательства, что пол-Киева ненавидело её бывшего мужа и желало ему смерти, тогда и отчитается. Макс упомянул оперативника. Христина не запомнила, как того зовут, но догадалась, что речь идёт о том молодом человеке, который сразу после убийства опрашивал её и соседей. Христина помнила, что он вёл себя довольно дружелюбно, так что, может быть, он поможет уточнить информацию по официальным каналам, если она в Киеве что-нибудь найдёт.

Потом они захотели есть, и Христина приготовила яичницу с луком и салом.

Она полагала, что не уснёт всю ночь, обдумывая неожиданно свалившееся на голову счастье, станет воображать всякие ужасы и опасности, размышлять о мимолетности этого счастья, готовить себя к тому, что оно скоро кончится, – чтобы меньше страдать, когда оно кончится на самом деле.

Но всему этому не суждено было произойти в Христининой голове. Как только она легла в постель и почувствовала на своём плече приятную тяжесть ладони Макса, глаза её закрылись, и девушка провалилась в глубокий сон.

* * *

Руслан никуда не собирался ехать на выходные, но когда позвонили из профкома и склочным тоном потребовали выкупить путёвку, подумал: «А почему бы и нет?»

Санаторий стоял в хвойном лесу, и, оставив маму отдыхать в номере, Руслан сразу вышел на прогулку.

По узкой тропинке, протоптанной в высоком белом снегу, он углубился в лес. Тут, за городом, ещё стояла настоящая зима. Следы птиц на сугробах образовывали узоры, будто кто-то не очень умело вышивал крестиком. Попадались круглые ямки – отпечатки лап зверей, может быть, зайцев, а вернее всего, местных котов.

Огромные ели стояли все в снегу, с пушистыми белыми лапами, как на рождественских открытках, и в тишине было слышно, как медленно опускаются на землю большие снежинки.

Руслан остановился и посмотрел наверх, подставляя лицо солнечным лучам. Как хорошо, что он поехал и застал настоящую зиму на самом её излете!

Вспомнил, что, когда был маленький, почти каждые выходные ездил с отцом кататься на лыжах примерно в эти места. Папа, невероятно красивый, на его детский взгляд, в синем шерстяном костюме с двумя ослепительно-белыми полосками на воротнике олимпийки и в узорчатой шерстяной шапочке, бежал быстрее других лыжников, и Руслан гордо поглядывал вокруг. Отмахав кружок «для согреву», отец возвращался к сыну и следил, чтобы тот двигался технично. И как-то так получалось, что вооружённый техникой Руслан отправлялся по лыжне, а отец оставался с выводком чужих детей, которым следовало преподать урок ходьбы на лыжах.

Потом папа догонял его, и начиналось самое интересное: катание с горок. Выбирались самые высокие, желательно с трамплином, и Руслан иногда нарочно падал в снег, просто от счастья.

Наперегонки карабкались наверх, и иногда отец давал сыну обогнать себя.

Набегавшись и замёрзнув, они садились в электричку, и папа доставал из рюкзака термос с чаем и бутерброды. Мама обычно делала с сыром, и во время похода всё это успевало основательно помяться, но ничего вкуснее Руслан никогда не ел.

…Заметив неподалёку хорошо укатанную лыжню, Руслан грустно улыбнулся.

Тогда казалось, что отец всегда будет рядом, и это детское счастье никогда не кончится…

Он повернул к санаторию. Наверное, мама уже распаковалась и теперь хочет, чтобы он отвёл её пить кофе. Есть надежда, что она встретит кого-то из старых знакомых (профком раздал путевки почти половине сотрудников) и тогда забудет о любимом сыне, а любимый сын сможет предаться одинокому отдыху в номере или поискать приключений в каком-нибудь туземном кабаке.

Войдя в холл и, по своему обыкновению, заинтересовавшись наглядной агитацией, Волчеткин неожиданно увидел Полину с мужем. Она шла, держа под руку Георгия Феликсовича Майофиса, который, сам по себе будучи вполне импозантным мужчиной, рядом с женой смотрелся совсем стариком. Вежливо поздоровавшись, Руслан удостоился приветливой улыбки Майофиса и милостивого кивка Полины.

От того ли, что на ней была тяжёлая, не по возрасту и не по погоде норковая шуба, или от холодного мрачного выражения Полининых глаз, Руслан вдруг совершенно ясно увидел её в будущем, весьма недалеком, – постаревшей, располневшей, злой и очень несчастной женщиной, которая всеми правдами и неправдами добьётся высокого положения в обществе, но использует его только затем, чтобы мстить обидчикам, настоящим и мнимым.

Видение было настолько ярким, что Руслану на короткий миг даже сделалось не по себе.

Вдруг благодаря неуловимому капризу подсознания он вспомнил, где видел раньше Елизавету Алексеевну. В любимом книжном магазине, вот где! Помнится, он тогда ещё подумал: «Интересно, что она читает?»

Поколебавшись немного, он достал телефон и набрал номер следовательницы, который она не побоялась ему дать, прощаясь после обыска.

Сам Руслан никогда, ни при каких обстоятельствах не давал свой мобильный номер больным. Горький опыт научил, что тебя просят телефон на самый крайний случай, а потом выясняется, что крайний случай в понимании пациента – это когда он в три часа ночи задаётся вопросом, полезно ли будет попринимать отвар алоэ.

Поэтому Руслан Волчеткин воспринял обмен номерами как акт величайшего доверия. Хотя как знать, может быть, у Елизаветы Алексеевны два телефона, один для службы, другой для личных дел…

– Слушаю вас, – раздался из трубки суховатый голос.

– Это Руслан…

– Да, Руслан Романович, здравствуйте. У вас какие-то новости?

– Нет. – Руслан на секунду замялся, но быстро собрался и продолжал: – Я просто подумал, мы могли бы с вами повидаться после выходных. Например, в книжном магазине?

– Спасибо. – Голос следовательницы стал мягче, Руслану показалось даже, что она улыбается, объясняя ему свой отказ. – Но если вы ничего не имеете сообщить мне по делу, то встречаться нам с вами нельзя. Следователь обязан сохранять беспристрастность. Закон прямо запрещает ему какие-то личные отношения с фигурантами дел, и если вдруг обнаружится, что мы с вами общаемся неформально, у вашего брата могут возникнуть проблемы.

– А, тогда не будем! – быстро сказал Руслан. – Подождём, пока всё решится. До свидания, Елизавета Алексеевна.

– Всего хорошего.

Руслан был просто уверен, что она улыбается, и ему самому вдруг стало весело, несмотря на отказ. Слушая её речь с гладкими, как морская галька, бюрократическими оборотами, он подумал, что оторвал Елизавету Алексеевну от работы: может быть, она сегодня дежурит, оформляет сейчас какое-нибудь дело и по инерции заговорила языком полицейского протокола.

* * *

– Сходил я к этим гаражам! – Дверь отворилась так внезапно, что Лиза едва не поперхнулась кофе.

– Слушаю тебя внимательно, – сказала она, откашлявшись. – Булочку будешь?

Вася схватил булку, прыгнул на свой любимый подоконник и стал жевать, блаженно жмурясь.

Лиза приготовила ему кофе с молоком и огромным количеством сахара, как он любил.

– Давай уже, говори, не интригуй!

– Короче, нашёл я свидетелей. Супружеская пара, живут в соседнем доме. Положительные люди, он из МЧС, она – фельдшер «Скорой помощи». Вечером выходили за вином и во дворе заметили незнакомую женщину. Там жена неистово худеет, поэтому обращает внимание на всех стройных миниатюрных дам.

– Вася, если вспомнить наш способ убийства, то, согласись, стройная миниатюрная дама – это не совсем то, что нам нужно.

– Ты дослушай сначала, что за манера перебивать. – И Вася мстительно запечатал себе рот очередным куском Лизиной булки.

Лиза сделала вид, что ей совсем неинтересно.

– В общем, дамочка околачивалась во дворе минимум полчаса, они видели ее, когда шли туда и когда обратно. А теперь угадай, в чём она была одета?

– В синее пальто?

– Синее-синее!

– И свидетели так прямо уверенно назвали цвет? Вечером, в плохо освещённом дворе? Вася-Вася! Любой адвокат от этих показаний камня на камне не оставит. За вином ходили? Наверняка за добавкой – а значит, пьяные были. Ну а уж там от синих женщин недалеко и до зелёных людей. Или чертей.

– Говорю тебе, приличные люди…

– Ты прекрасно знаешь, что цвет одежды в сумерках определить довольно сложно, особенно если он тёмный. А уж запомнить… Ты сам помнишь, какая у меня куртка? А у Наташи?

– У Наташи помню, – сказал Вася чуть смущённо, и Лиза подумала, нет ли у него интереса к инспектору по делам несовершеннолетних, не связанного с делами несовершеннолетних?..

– Будь это белый день, можно было бы воссоздать цвет по волокнам с перчаток Голлербаха и попросить свидетельницу выбрать среди других, так сказать, пятидесяти оттенков синего.

– Во-первых, свидетельница ничего не знала о перчатках, но уверенно назвала синий цвет. Прямо совпадение-совпадение! А главное, она фельдшер «Скорой помощи», и синий цвет ей уже поперёк горла, она его везде опознает и запомнит. Видела, слава богу, при любой погоде, времени суток и освещении!

Лиза поморщилась, но признала Васину правоту. Если ты полжизни проводишь в синем комбинезоне, вряд ли ошибёшься. Надо, пожалуй, вызвать и опросить этих любителей бытового пьянства. Хотя что опрос даст? Свидетельница ясно сказала, что дама была хрупкого сложения, иначе она вряд ли обратила бы на неё своё внимание, а почти невозможно себе представить, что подобная женщина в состоянии одним ударом сокрушить здоровенного мужика.

С другой стороны, это объясняет, почему он доверчиво подставил свой затылок. Лиза сама, когда шла по безлюдной улице и слышала позади себя шаги, оглядывалась. И если видела женщину, продолжала спокойно идти дальше, а если это оказывался мужчина, пропускала его вперёд.

– Ничего это не доказывает, Вася, – вздохнула Лиза. – Дама, может, поссорилась с мужем, выскочила во двор и сидела, остывала.

– Незнакомая!

– Ой, я тебя умоляю! Много ты своих соседей знаешь? Или пришла к любовнику, поссорилась с ним, убежала, а потом околачивалась возле дома, раздумывая, не вернуться ли? А Голлербах, допустим, по дороге к Тиханской поддержал её, когда она поскользнулась, нарезая круги по двору? Объяснению присутствия таинственной незнакомки найдётся сто совершенно невинных вариантов. Короче, – нахмурившись, Лиза потянулась к телефону, – не будем гадать на кофейной гуще, тем более что растворимый пьём, а вызовем сейчас этого кекса и расколем, как всё было. Хватит уже! Алло, Максимилиан Максимилианович? Добрый день, это следователь Фёдорова беспокоит… Вас не затруднит подъехать ко мне в отдел для беседы, если это не нарушает никаких ваших планов? Да, будьте так любезны, жду.

– Ага, отлично. – Шаларь подбросил на ладони ключи от машины. – А я пока за Гуинпленом метнусь.

– Вася!!!

– Ну, за Эльханановной!

– За Ириной Эльханановной! Слушай, мне страшно представить, как ты меня называешь в моё отсутствие…

– Капитан юстиции Елизавета Алексеевна Фёдорова.

– Я так и думала.

* * *

Убаюканная мерным постукиванием вагонных колёс, Христина проспала почти всю дорогу до Киева. Ей казалось, что, сопровождая гроб, пусть и едущий в багажном вагоне, она должна думать о прошлом, вспоминать мужа, пытаясь найти что-то хорошее в их жизни, сокрушаться, что этого хорошего было так мало, и стараться простить мужу всё, что он сделал. Словом, Христина настраивала себя на скорбное путешествие, а вышло совсем иначе.

Она в прямом смысле едва не проспала свой поезд. Проснись она на двадцать минут позже, можно было бы уже никуда не торопиться, и бывший муж отправился бы в свой последний путь один.

…Христина проснулась от того, что солнце, заглянувшее в комнату, брызнуло ей на лицо своими лучами. Открыв глаза, она увидела, как в окне летят, сверкая, капли тающего снега.

Сквозь открытую форточку слышался деловитый и бодрый стук капели, а на кухне, кажется, что-то жарилось на очень сильном огне, пол поскрипывал под шагами Макса, и всё это слилось для Христины в чувство спокойствия и счастья.

Надо было быстро вскочить и привести себя в порядок, чтобы Макс не увидел её заспанной, но почему-то Христина совсем не боялась, что он войдёт и застанет её сейчас как есть.

Понежившись несколько минут, она посмотрела на часы – и тут уж вскочила с криком.

Накануне, получив от ритуального агентства электронный билет, Христина планировала, что вечером вернётся от Макса домой, спокойно соберётся, а утром поедет на вокзал, но потом обо всём забыла.

Теперь заезжать домой времени не оставалось – слава богу, все необходимые документы были у Христины при себе.

Макс прибежал на её крики и заметался по квартире вместе с Христиной, помогая собраться в дорогу и одновременно уговаривая никуда не ехать, а просто отправить телеграмму родственникам бывшего мужа, каким поездом встречать скорбный груз.

Христина отрицательно покачала головой. Тогда Макс послушно достал большую сумку-портфель с надписью «Российское общество психиатров» и стал бросать туда предметы первой необходимости.

– Хотел тёте Ане на Восьмое марта подарить, – пояснил он, втискивая в сумку запечатанный в изящную упаковку шёлковый халат благородного цвета бордо с золотыми разводами.

Потом вынул довольно пухлый конверт с деньгами и сунул в Христинину сумочку, не слушая возражений.

– Правосудие за деньги не купишь, – улыбнулся Макс, когда она сказала, что эти деньги понадобятся ему на адвоката.

Почти всю дорогу они бежали – сначала до метро, потом по эскалатору вниз, перевели дух, только когда за ними захлопнулись двери электрички; потом неслись на переходе с «Маяковской» на «Площадь Восстания», а когда прибыли на «Пушкинскую», оказалось, что время они выиграли и спешить больше не нужно.

Всё-таки какая незаменимая штука для влюблённых эти эскалаторы, подумала Христина, когда Макс встал на ступеньку ниже её и глаза его оказались на одном уровне с её глазами. Макс быстро и коротко поцеловал Христину и заправил за ухо выбившуюся прядь волос.

– Не встигла[16], – улыбнулась она.

– Останься. – Макс обнял Христину за талию и сильно прижал к себе. – Не хочу, чтобы ты уезжала.

– Ты сам говорил простить. А в прощення без справ небагато користі[17].

Макс пожал плечами и нахмурился:

– Не хочу каркать, но мне тревожно тебя отпускать. Если бы не эта чёртова подписка, так поехали бы вместе. Обещай, что ты отвезёшь тело и сразу вернёшься.

– Я хочу попрощаться с прошлым, – честно ответила Христина. – Так что вернусь не сразу.

Макс невесело улыбнулся.

Они попрощались возле вагона, Макс долго не хотел выпускать Христину из объятий, и только когда проводница многозначительно кашлянула, разжал руки. В последнюю минуту, когда она уже вошла в тамбур, вдруг крикнул: «Может быть, передумаешь?» – но Христина отрицательно покачала головой.

Оставшись в коридоре вагона, она смотрела, как Макс идёт рядом с поездом, ускоряя шаг, а потом останавливается и отчаянно машет рукой.

«Ничего, – подумала Христина, – слава богу, у меня с собой айпад, и зарядку я не вынула из сумки, а в поезде должен быть вай-фай. Будем переписываться – и не заметим, как пролетит разлука!»

Билет ей взяли на нижнюю полку, но Христина с удовольствием уступила место пышной даме средних лет и запрыгнула наверх. В телефоне, который она не проверяла со вчерашнего вечера, оказалась масса пропущенных звонков, всё от родни мужа. Родителей его уже не было в живых, и всю необходимую информацию Христина сообщила тётке – официальным тоном, удивившим её саму. Мол, гроб прибудет на вокзал такого-то числа таким-то поездом, встречайте. Если вас не будет, я оставляю документы в администрации вокзала и считаю свою миссию выполненной.

Наверняка родственники звонили сказать, что не могут приехать на вокзал, что раз она взяла на себя миссию по транспортировке, то должна довести её до конца. «Сказала «а», говори и «бэ»!» – была любимой пословица мужниной тётки, кстати, учительницы. «Сказала «а», скажу и «идите к чёрту!» – усмехнулась Христина, решив на звонки не отвечать. Родственники думают, что имеют дело с прежней Христиной, которая изо всех сил старалась всем угодить и быть для всех хорошей, принимая демагогические приёмы педагога младших классов за чистую монету.

Вдруг Христина поняла, что ей жаль мужа, искренне, по-человечески жаль человека, которого никто не хочет хоронить. Ненависть, страх, всё это прошло, оставив только грусть по так нелепо и некрасиво прожитой жизни, которая закончилась так же нелепо и некрасиво, гораздо прежде срока. И, самое печальное, что в этой жизни не хватило места для покаяния.

Теперь ей стало ясно, зачем Макс приводил её в церковь, захотелось написать ему об этом, но Христина не нашла слов, чтобы выразить свои чувства и мысли.

Вместо этого она послала кучу стикеров с сердечками и поцелуйчиками, надеясь, что Макс поймет её правильно.

Конфузясь, пересчитала деньги, которые он дал, и тут, любопытное совпадение, ей сразу пришло сообщение, в котором Макс просил: «Ради бога, ничего не экономить!»

«Ну и не буду, – подумала Христина весело. – К тётке не поеду, больно надо слушать бесконечное нытьё и оскорбления. Зайду разок чаю выпить, и всё. А так сниму номер в гостинице. Я теперь не просто девушка, а девушка профессора, доктора медицинских наук, светила мирового масштаба! Скромный номер в гостинице могу себе позволить. И в вагон-ресторан сходить, кстати, тоже позволить могу. Есть хочется безумно».

Поезд прибыл в назначенный час, и выспавшаяся Христина, жмурясь и украдкой зевая, вышла на перрон. Она была готова к тому, что никто не придёт, но увидела среди встречающих недовольное лицо тётки. Та, не здороваясь, выхватила у неё папку с документами на гроб, процедила: «Сподіваюся, ти розумієш, що на похованнi ніхто тебе бачити не хоче»[18], и унеслась к грузовому вагону.

Христина проводила взглядом её приземистую фигуру и улыбнулась. Ещё неделю назад она была бы обескуражена и уязвлена таким приёмом, а теперь подумала только, что праведное негодование – прекрасный способ избежать разговора о компенсации ей расходов по транспортировке тела.

В любимых детективах она читала, что на похоронах можно узнать много полезной информации для расследования, и с этой точки зрения попасть на них было бы нужно, но вряд ли кто-то станет откровенничать с бывшей женой покойника.

Поправив на плече ремень своей сумки с надписью «Российское общество психиатров», Христина вышла в величественный центральный зал вокзала и с удовольствием огляделась по сторонам. Свет, льющийся из высоких колониальных окон, подчёркивал солнечный кремовый цвет стен и высокого сводчатого потолка, создавая ощущение радости и свободы.

Выйдя на Старовокзальную площадь, Христина улыбнулась. Столько лет прошло, а трамвай всё тот же, и ларьки – словом, всё, что её высокомерные сокурсницы назвали словом «электричкинство».

Пословица звучит витиевато:

Не восхищайся прошлогодним небом,

Не возвращайся, где был рай когда-то,

И брось дурить – иди туда, где не был! —

вот что вдруг вспомнила Христина и подумала, что, может быть, именно сейчас, по знакомым местам, идёт туда, где никогда не бывала раньше.

Снег давно растаял, и, выйдя на бульвар Шевченко, Христина расстегнула куртку. Здесь уже совсем весна, скоро на деревьях появится новая листва, и бульвар станет тенистым и немного таинственным.

Она шла быстро. Современные, сплошь застеклённые здания оригинальной формы чередовались с типовыми домами советской постройки, и вдруг на углу возникал удивительно красивый готический домик со стрельчатыми окнами, а потом причудливые фасады с эркерами и башенками, и Христина думала: «Боже, какая красота!», будто видела всё это впервые в жизни.

Подойдя к Владимирскому собору, девушка остановилась. Его высокие узкие арки и устремлённые в небо купола показались ей неразрывно сплотившимися людьми.

Она вспомнила, как в самом начале своего пути она миновала обелиск Победы, его высокая каменная стрела всегда была для Христины символом скорби и одиночества.

«Такая дорога, от одиночества до единства…» – подумала Христина и робко перекрестилась.

Наконец она дошла до своей цели – красивого жёлтого особняка с отделанным серым гранитом цокольным этажом и богато украшенным фасадом. Всё тут присутствовало: и колонны, и аркатурный пояс, и рустовка, и причудливое оформление наличников окон, на каждом этаже своё. Христине стало очень приятно, что она несколько дней будет обитательницей этого удивительно красивого дома, похожего на сказочный замок.

Войдя в холл гостиницы и оглядывая чистые, но весьма потрёпанные интерьеры, неожиданно бедные после роскошного фасада, она приободрилась, значит, пребывание в гостинице будет стоить не очень дорого.

В сумочке лежало столько денег, сколько Христина Тиханская никогда не держала в руках раньше, но тем не менее она выбрала самый простой одноместный номер с туалетом и душем на этаже.

Поднявшись по широкой лестнице с выщербленными ступенями, Христина вошла в длинный узкий коридор. Ковровая дорожка истёрлась под ногами до верёвочной основы так, что терялся её когда-то чёткий восточный рисунок, и простые деревянные двери в номера выглядели очень старыми – вероятно, они сохранились ещё с советских времён.

В комнате обстановка тоже, кажется, с тех пор не менялась. В распоряжении Христины оказалась полуторная кровать со спинками в виде сдержанных лакированных прямоугольников со скупой золотой полоской и такой же лакированный громоздкий шкаф, дверцы которого возмущённо скрипели, словно огрызаясь на то, что Христина тревожит их покой.

Она сходила в душ, немного смущаясь, что разгуливает по общему коридору с мокрыми волосами и в умопомрачительном шёлковом халате с золотыми драконами (может быть, оно и к лучшему, что Макс купит Мамсику что-то другое на Восьмое марта), взяла в автомате стаканчик капучино, вернулась в свой номер. Устроившись на подоконнике, Христина медленно пила кофе и смотрела в окно, думая, почему раньше не видела и не понимала удивительной красоты родного города?

Жила, словно в чёрной пелене…

Подключившись к местному вай-фаю, она обнаружила, что айпад просто разрывается от сообщений. Первым делом Христина открыла диалог с Максом и едва не засмеялась. Светило психиатрии, доктор наук, профессор Голлербах выражал свои мысли преимущественно с помощью восклицательных знаков и стикеров с сердечками. Христина сделала селфи в халате, постаравшись, чтобы в кадр попало побольше дракона, и отправила. Хотела написать, как сильно она любит Макса, но слова в голубом облачке выходили холодными, неискренними и глупыми, поэтому она тоже прибегла к помощи сердечек и поцелуйчиков.

Анна Спиридоновна отправила ей очень тёплое письмо, Христина прочитала его и улыбнулась. Что-то изменилось в её отношении к Мамсику. Нет, она любила старшую подругу ничуть не меньше, чем раньше, но теперь перестала бояться, что та её разлюбит, потому что само её представление о любви совершенно переменилось. Раньше будто тяжёлый шар крутился в Христининой душе, круша и ломая всё на своём пути, а теперь он спокойно встал в центре, и наступило равновесие.

Любовь это не награда, а просто связь между людьми. Её не надо заслуживать и оправдывать, только чувствовать и ценить.

Христина счастливо вздохнула и зашла в группу своей любимой писательницы, где подвизалась администратором. Решив ехать в Киев, она попросила Людмилу Ивановну подменить себя и наделила её админскими полномочиями, объяснив функции так подробно, что подруга, кажется, слегка обиделась.

Внимательно прочтя весь новый материал, Христина признала, что неофитка справляется как нельзя лучше – группа работает, люди общаются. Всё, как при прежней власти. Ещё несколько дней назад это вызвало бы у Христины приступ тоски, что её так легко оказалось заменить, а сейчас девушка ощущала только гордость за то, что создала отлично функционирующее дело.

* * *

Вспомнив педантичный порядок, обнаруженный в жилище Голлербаха во время обыска, Лиза решила до его прихода слегка прибраться в кабинете. Она выровняла на подоконнике горшки с чахлыми фиалками, поправила завернувшуюся полоску жалюзи, спрятала в стол кофейно-чайные принадлежности и подбила в стеллаже корешки книг, чтобы стояли поровнее.

Пока занималась, вспомнила о звонке Руслана Романовича. Лиза была не настолько наивна и не так самоуверенна, чтобы принять его неожиданно вспыхнувший интерес за влюблённость.

«Решил сойтись со мной покороче, чтобы выведать подробности дела или нащупать путь, чтоб подкатить со взяткой. А может быть, собирался взять только мужским обаянием», – думала она, но почему-то коварные замыслы Волчеткина вызывали у неё не возмущение, а только удовольствие от того, что она ему хорошо и с достоинством ответила.

Тут Лиза сообразила, что сегодня пришла на службу в гражданском, и расстроилась.

Она вообще любила свой мундир и чувствовала себя в нём гораздо свободнее и увереннее, чем в штатской одежде.

Ей казалось, что форма не скрадывает, конечно, недостатков фигуры, но делает их как бы несущественными, прямо давая понять людям, что перед ними не женщина, а представитель закона.

Собираясь сегодня на работу, Лиза решила освежить китель, достала из пачки губку, слегка намочила, провела по лацкану – и с ужасом обнаружила, что губка уже побывала в употреблении.

Капитан юстиции Фёдорова быстро восстановила картину преступления: вчера вечером она выбросила старую губку для мытья посуды и положила новую, а мама решила, что прежняя была ещё о-го-го – и восстановила статус-кво. Старую достала из ведра, а новую, которой Лиза уже помыла посуду, вернула в пачку, откуда капитан юстиции, торопясь, выхватила её утром.

Лиза так разозлилась, что хотела высказать маме всё, что думает, но вовремя остановилась. Ну скажет она, что мамина экономия двух рублей приведёт к дорогой химчистке любимого мундира, и что дальше? Родители, выступая единым фронтом, заявят, что Лиза сама виновата в этом конкретном случае, так же как во всём и всегда. Не посоветовалась с мамой, не спросила разрешения на такое ответственное дело, как замена губки для мытья посуды, вот и получила по заслугам!

«Слава богу, что сегодня у меня люди не вызваны, – думала утром Лиза, влезая в чёрные джинсы и простой свитер своего любимого цвета бордо. – Посижу с бумагами, а вечером видно будет, насколько пострадал мой китель».

Оказавшись в привычной и уютной атмосфере кабинета, увлечённая Васиным азартом, она и забыла, что одета по-гражданке, и хоть цвет бордо ей очень идёт, подчеркивает краски лица, для допроса погоны подходят гораздо лучше.

«Голлербах, конечно, человек с высоким интеллектом, его не возьмёшь на «дешёвые понты», – усмехнулась Лиза, – но опыт подсказывает, что никакими мелочами не следует пренебрегать. Следователь без погон – это ничтожная малость, но, возможно, именно этого микрона не хватит, чтобы выбить из него правдивые показания».

Максимилиан Максимилианович прибыл без опоздания, и когда вошёл, Лизу поразила перемена, произошедшая в этом человеке. Голлербах выглядел абсолютно, неприлично и стопроцентно расслабленно счастливым.

Он рассеянно улыбался, глаза сияли, и весь он словно расцвёл, как дуб князя Андрея из «Войны и мира».

Вежливо поздоровавшись, Голлербах сел напротив её стола, и уголки его губ словно сами расползлись в улыбке, как это бывает с глубоко задумавшимися людьми.

Лиза поняла, что опасения её напрасны. Приди она на работу в тростниковой юбке, с кольцом в носу и котелке, обвиняемый вряд ли обратил бы на это внимание.

Расстраиваясь по поводу своего легкомысленного имиджа, Лиза опять забыла продумать стратегию допроса. Быть ей подчёркнуто суровой или доброжелательной? Дать понять, что она убеждена в виновности профессора или, наоборот, сказать, что считает его жертвой обстоятельств? Страх или доверие? Какой инструмент подействует на него лучше, прикидывала Лиза, но, глядя на расплывающуюся от счастья физиономию, понимала, что никакой.

Она сухо проинформировала, что если Голлербах прежде хочет побеседовать со своим адвокатом наедине, закон в её лице предоставит ему эту возможность, а когда обвиняемый отказался, стала заполнять шапку протокола допроса.

Тут наконец появились Вася со старой адвокатессой. Ирина Эльханановна сразу достала сигареты и вязанье, а Шаларь ринулся к своему любимому подоконнику, одним движением сдвинув цветочные горшки в неаккуратную кучу.

Лиза подыскивала слова для правильного начала разговора, но Голлербах неожиданно перехватил инициативу.

– Хорошо, что вы меня вызвали, Елизавета Алексеевна, – сказал он, выпрямившись, – я уже сам хотел проситься к вам на беседу, чтобы рассказать правду. Боюсь только, в мою историю будет трудно, а то и невозможно поверить.

– Вы расскажите, а мы уж сами решим, верить или нет, – буркнул Вася с подоконника, и Лиза кинула на него укоризненный взгляд. Она позволяет ему присутствовать при допросе, но никак не встревать, ломая всю стратегию. И совершенно неважно, что стратегии этой пока нет.

– Я внимательно вас слушаю, Максимилиан Максимилианович. – Лиза посмотрела Голлербаху в глаза.

– В общем, история довольно странная. Я пошёл за замком для Христины. Не буду врать, слегка опасаясь, что этот тип захочет взять реванш, поэтому внимательно оглядывался по сторонам.

– Но тем не менее выбрали маршрут через тёмное и безлюдное место.

– Ну я мужик всё-таки. Знаете, я даже хотел, чтобы он на меня напал, появился бы повод объяснить ему, что к Христине вязаться действительно больше не стоит. Жизненный и профессиональный опыт научил меня, что подобные люди с первого раза не понимают. Да и со второго не всегда.

Вася на своем подоконнике горестно вздохнул, а Ирина Эльханановна выпустила дым и сказала, что Лиза её чрезвычайно обяжет, если не станет заносить эти слова в протокол. Лиза кивнула:

– Слушаю дальше.

– В общем, я дошёл до места и увидел лежащего на земле Пушкаренко, а над ним неподвижно стояла женщина. Знаете, – усмехнулся Максимилиан Максимилианвич, – обычно я хожу, полностью погрузившись в собственные мысли, и очень большая вероятность, что в нормальном состоянии я просто ничего бы не заметил. Но, увы, я был собран и напряжён.

– И вы сразу поняли, что это Пушкаренко лежит? – встрял Вася.

Лиза кашлянула, подумав, что он парень сообразительный, но крайне нетерпеливый и бесхитростный. А в их специальности лучше быть дураком, чем прямодушным. Слава богу, у Васи хватает выдержки пока не спрашивать, во что женщина была одета.

– Честно говоря, нет. Выбрасывая его из дома Христины, я был крайне разъярён и не обратил внимания на его внешний вид. Сначала подумал, что кому-то стало плохо, подошёл ближе, предложил помощь и обнаружил, что женщина в состоянии, близком к реактивному ступору, а лежащий человек не кто иной, как бывший муж Христины.

– И что вы стали делать?

– Сначала растерялся. Передо мной оказались сразу два человека, требующие срочной медицинской помощи, а я был один. Я покричал, без особой, впрочем, надежды, попытался растормошить женщину, проверил у Пушкаренко пульс на сонных артериях и, не обнаружив оного, приступил к реанимационным мероприятиям, пытаясь параллельно как-то расшевелить женщину.

– А почему вы не вызвали «Скорую» сразу?

– Надеялся, что женщина очнётся и сама позвонит. Поймите, в моём распоряжении было всего две руки, и сначала я вообще не понял, в чём тут дело. Крови из раны на затылке вытекло немного, я думал, что у Пушкаренко от переживаний случился сердечный приступ, и надеялся быстро его завести. Только на втором цикле заметил, что женщина держит в руке камень.

– На чём, простите?

– На каждые пятнадцать компрессий надо делать один вдох, – охотно пояснил Голлербах. – В общем, я быстро вынул камень из её ладони, и это словно вывело женщину из острого состояния. Знаете, как в сказке про спящую красавицу…

– Знаем, продолжайте, – сказала Ирина Эльханановна.

– Тут я заметил рану у Пушкаренко на затылке и подумал, что занимаюсь совершенно бессмысленным делом. Черепно-мозговая травма – это не внезапная остановка сердца. Одна надежда, что быстро приедет «Скорая», заинтубирует и введёт большие дозы гормонов. Женщина, очнувшись, стала плакать, я сказал, чтобы скорее звонила в ноль-три, но она ещё не соображала, где находится и что сделала. Всхлипывала, что не умеет вызывать «Скорую» с мобильника… Короче, она меня подменила, стала качать, а я позвонил. Потом мы снова поменялись. Память, кажется, к ней вернулась, хотя выходу из реактивного ступора чаще сопутствует амнезия. Но вся остальная клиника была налицо: слабость, астения. Я думал, что по приезде «Скорой» передам им Пушкаренко и смогу оказать женщине квалифицированную помощь.

– Она как-то объяснила вам свои действия? – спросила Лиза хмуро. Рассказ Максимилиана Максимилиановича звучал бредово, пожалуй, слишком бредово для наглого вранья. В его распоряжении было достаточно времени и ума, чтобы придумать ложь получше.

– Немного успокоившись, она сказала мне, что Пушкаренко не имел права жить дальше после всего, что натворил, и я, будучи немного с ним знаком, не стал спорить. Знаете, в тот момент мне было довольно затруднительно вести сеанс психотерапии, я решил отложить это до приезда «Скорой помощи». У меня даже мысли не было, что женщина убежит, так плоха она казалась.

– И вы не задержали её?

– Как? Я не мог отойти от тела. Кроме того, прежде чем уйти, она сказала, что ничуть не жалеет и обязательно признается, просто ей надо подготовиться. Потом, сказала она, лучше будет, если она явится сама с чистосердечным признанием, чем если её возьмут с поличным. Я ещё отметил, что мысль слишком здравая для человека, только что пережившего острый реактивный психоз, но люди все разные. Женщины особенно, – добавил Голлербах с улыбкой.

– А вы не подумали, что становитесь единственным подозреваемым?

– Често говоря, нет. А если бы и подумал, что толку? Врачебный долг всё равно не позволял мне бросить человека до приезда «Скорой». По мне, так лучше уж быть подозреваемым в том, чего не делал, чем взять на душу реальный грех.

Лиза пожала плечами. Она не считала себя гениальным психологом и знала то, о чём только что напомнил Максимилиан Максимилианович: все люди разные и ведут себя по-разному – самые честные на вид граждане могут оказаться отъявленными лжецами, точно так же и говорить правду можно так, что всем кажется, будто ты врёшь. Порой искренние люди, когда сильно боятся, что им не поверят, начинают говорить таким тоном, что выглядят отъявленными лгунами.

При первом допросе Голлербах говорил просто и открыто, отвечал на вопросы чётко и без запинки, но когда разговор подходил к моменту обнаружения им трупа, сразу замыкался, настораживался, и речь его приобретала скованность. Теперь же он рассказывал о произошедшем в своей обычной манере, и Лиза, хоть не считала себя детектором лжи, поверила ему. Осталось только уточнить кое-какие детали, в которых, как известно, таится дьявол.

– Как выглядела женщина, запомнили?

Голлербах пожал плечами:

– Невысокая, хрупкая. Помню, ещё подумал, как она смогла завалить Пушкаренко одним ударом.

– А лицо?

– Лицо как лицо. Наверное, узнаю её, если увижу, но описать… Глаза, кажется, светлые. Волосы под шапочкой… Что ещё… Очень красивый маникюр.

– Что?

Голлербах усмехнулся:

– Вот знаете, заметил. Когда камень вынимал. Такая красивая форма, и белые полоски по краю ногтевой пластинки.

– Это называется французский маникюр, или, сокращенно, френч, – сказала Ирина Эльханановна, и все трое внимательно на неё посмотрели.

– На руках, стало быть, вы не заметили следов борьбы? – опомнилась Лиза. – И вообще, она была в порядке? Не было ничего в её облике такого, что позволило бы предположить, будто они дрались с потерпевшим?

Максимилиан Максимилианович пожал плечами:

– Не заметил. Такая аккуратная, ухоженная дама.

– Одежду можете описать?

– Тёмная какая-то. Шарф, кажется, был такой большой, намотан вокруг шеи в несколько витков, хотя не уверен. Знаете, на меня в тот момент свалилось слишком много дел, и любоваться женщиной было недосуг.

– Хорошо-хорошо, – не выдержал Вася, – она уходила или убегала?

Голлербах нахмурился:

– Да, точно, убегала! Я ещё подумал, как она легко и профессионально двигается. Женщины обычно бегут довольно смешно, да ещё по скользкой дорожке…

Услышав такую двусмысленность, Ирина Эльханановна фыркнула, и Лиза, пряча улыбку, постучала по столу кончиком карандаша.

– Таки вы смотрели ей вслед? Какого цвета была спина?

– Синяя! Точно! Там на углу фонарь, когда она пробегала под ним, я заметил, что синяя.

– А вы были в перчатках?

Максимилиан Максимилианович кивнул и пояснил, что надел замшевые перчатки, когда спускался по лестнице из квартиры Тиханской, и уже не снимал их до того момента, как подъехавшая «Скорая» освободила его от необходимости проводить реанимационные мероприятия над телом Пушкаренко. Тогда он увидел, что перчатки пропитаны кровью, и с сожалением выкинул их в мусорный бак, подобрав заодно и валяющуюся на земле плёнку для СЛР.

– Послушайте, у вас было время до приезда полиции, почему вы не с… то есть не ушли с места преступления? – спросил Вася азартно. – Врачебный долг исполнил, что ещё надо?

Голлербах поморщился.

– Как-то неловко было тело оставлять. Какой-никакой, а всё-таки человек. Я ж не знал, как он попал к нам, легально или нет, есть ли документы у него при себе.

– Н-да…

– Ладно, а чего ж про женщину молчали? Может, мы б её по горячим следам нашли?

Наступила очередь Лизы фыркнуть.

– А что? Или мы не оперативники? Так почему молчали-то?

– Понимаете, – Голлербах вздохнул и замялся, видимо, подыскивая правильные слова, – я не одобряю постыдный самосуд, но имею все основания полагать, что у неё была веская причина напасть на Пушкаренко. Если он делал с ней то же, что с Христиной, я не могу осуждать её. Она обещала прийти с чистосердечным признанием, и я не хотел ей его портить.

– Нет, ну блин!

– Василий! – цыкнула Ирина Эльханановна, а Лиза только развела руками.

Слов не было.

– Действительно, как-то это… – сказала адвокатесса растерянно, – крутовато.

Лиза, нахмурившись, внимательно смотрела на Голлербаха. Кажется, здравомыслящий человек, доктор наук, и вдруг такая щенячья наивность. Благородство, граничащее с идиотизмом, она готова была ему простить, зная, что в критических обстоятельствах человек может проявлять не только худшие, но и лучшие стороны натуры, но как можно было с доверчивостью младенца вверить свою судьбу в руки совершенно незнакомой женщины?

Может быть, посади она его в камеру, Максимилиан Максимилианович развязал бы язык гораздо раньше, но всё равно – терпеть допросы, обыски, подписку о невыезде ради того, чтобы чужой тётке скостили годик-другой за чистосердечное признание?

Она сухо проинформировала Голлербаха, что его молчание в судьбе женщины ничего не меняло, явку с повинной ей всё равно бы засчитали, но если бы он сразу сказал правду, на месте преступления можно было целенаправленно поискать следы присутствия таинственной незнакомки и зафиксировать их. Вполне возможно, это мало что дало бы в плане розыска дамы, но позволило бы не числить Голлербаха единственным подозреваемым.

А теперь как докажешь? Искать женщину – даже не то что иголку в стоге сена, а иголку в горе других иголок. Одна надежда на киевских оперативников – возможно, те не поленятся нарисовать картину жизни Пушкаренко, со всеми его знакомыми, среди которых Голлербах, если повезёт, опознает женщину. «А хоть и опознает, это мало что даст, – грустно сказал внутренний голос следователя Фёдоровой, – доказательства теперь ищи-свищи… Максимилиан этот, придурок, вместо того чтобы над трупом прыгать, лучше бы задержал даму до приезда полиции. Врачебный долг у него, видите ли! Эх, не зря Марк Твен говорил, если бы у меня была собака такая же назойливая, как совесть, я бы её отравил…»

– Таки мы вам верим, но доказательства где взять? – подытожила Ирина Эльханановна. – Будем думать, дорогие мои, будем думать.

* * *

– Господи, неужели всё? Самому не верится…

Пока старенький компьютер в маленькой ординаторской оперблока включался со скрежетом и жужжанием, Руслан прикидывал в уме формулировку протокола операции, представляя, что его мозг после восьмичасовой работы у стола издаёт аналогичные звуки.

Тут впорхнул Колдунов, свежий и весёлый. Напевая, он включил воду и подставил голову под кран. Пару лет назад титаническими усилиями санитарного врача в оперблоках установили душевую кабину, и доктора блаженствовали, пока старые трубы не прогнили, а менять их было дорого, да и, на взгляд администрации, незачем, врачи могут и по уши в крови перемазанные ходить. На качество работы не повлияет.

– Здесь мы прошли за так на четвертак, за ради Бога… – пропел Ян Александрович, вытираясь древним вафельным полотенцем, коричневым от частой прожарки, с грозной надписью «ОБ».

– В обход и напролом, и просто пылью по лучу, – подхватил Руслан. – Слушай, Александрович, я уж не надеялся сам закончить…

– Ты молодец! Вот молодец, и всё! – Колдунов от души хлопнул Руслана по плечу. – Чисто, чётко, технично! А что просил поменяться, тоже молодец. Ставишь интересы больного выше собственных. Совсем ты взрослый стал, Руслан Романович.

Глаза Яна Александровича сияли, и Руслан вдруг понял: пожилой профессор действительно счастлив тем, что его ученик оказался способен самостоятельно прооперировать аневризму аорты, да ещё такую сложную.

Сам Руслан пока не чувствовал ничего, кроме боли в раненой ноге и тревоги за дальнейшую судьбу пациента. Никакого счастья от новой покорённой вершины профессионального мастерства он не испытывал и сомневался, что когда-нибудь сможет так радоваться собственным достижениям, как Колдунов сейчас радуется за него. Новая веха в карьере Волчеткина ничего не изменит в жизни Колдунова, между тем наставник сияет так, будто Руслан не прооперировал аневризму, а является его первенцем и только что родился.

«Всё-таки удивительный человек, – подумал Руслан, отыскивая в памяти компьютера какой-нибудь подходящий протокол, чтобы не печатать всё заново, – как умеет любить людей… Это редкий дар, ведь люди делают всё, чтобы любить их было невозможно, а Колдунов держится. В чём его секрет? Видит только хорошее, а когда не видит, полагает, что это хорошее просто слишком глубоко спрятано? Хотел бы я на шестом десятке стать таким же, как Ян Александрович…» – вздохнул Руслан.

– Пойдём в реанимацию чай пить? – предложил он, одновременно пытаясь подобрать слова для красочного описания аневризмы, чтобы, с одной стороны, не выходить за рамки казённого медицинского языка, а с другой – подбавить драматизма, дабы все заинтересованные лица поняли, с какими трудностями пришлось столкнуться в ходе операции.

Колдунов покачал головой:

– Не, домой поеду, упаду на диванушку. Христинка на землю предков намылилась, по-царски нас не угостит, ты тоже последнее время какой-то смурной ходишь, так что тусоваться смысла нет.

– Опа! – вскинулся Руслан. – Куда это она свалила?

– Фи, что за тон! – сморщился Колдунов.

– Что надо, то и за тон, – огрызнулся Руслан. – Втравила нас в историю и исчезла, молодец! Так и знал.

Брови Яна Александровича взметнулись вверх от удивления, и строгим тоном он заметил, что Христина – замечательная девушка, просто умница и молодец, и если он слушает руслановские поклёпы, то только потому, что надеется быстро рассеять его заблуждения.

– Она перед тобой лебезит всё время, вот ты и растаял, – буркнул Руслан, – и мама тоже. А мне так её угодливость всегда поперёк горла была. Ну и чем кончилось?

– Чем?

– Тю, как сказала бы твоя любимая Христина. Ты не в курсе? Макс по её милости подозревается в убийстве.

Руслан рассказал Колдунову о свалившемся на них несчастье.

– Ну и дела, – вздохнул Ян Александрович и надолго замолчал.

Руслан сам терпеть не мог такие моменты, когда тебе изливают горе, а ты не можешь ничем помочь и, хуже того, понимаешь, что твоё сочувствие прозвучит фальшиво и искусственно, и лучше бы ничего не говорить, но молчать нельзя.

– Ладно, проехали, – сказал он быстро, – обойдётся как-нибудь. Следовательница вроде хорошая.

При мысли о Елизавете Алексеевне потеплело на душе, Руслан сам не ожидал, что будет так приятно её вспомнить.

– Да я думаю, кому позвонить, – махнул на него Ян Александрович, – я ж матёрый коррупционер. Бог даст, развернём машину правосудия в нашу пользу.

После крохотной паузы Руслан попросил друга ничего не предпринимать до особого распоряжения. Соблазн велик, у Яна Александровича записная книжка не уступает по объёму справочнику Мошковцева, среди абонентов есть весьма высокопоставленные люди, и в свою очередь среди них может найтись парочка благодарных, готовых вывести Макса из-под уголовного преследования.

Но как это отразится на Елизавете Алексеевне? Если невозможно доказать невиновность брата, а Руслан прекрасно понимал, что при имеющихся фактах это действительно невозможно, то остаётся дискредитировать следователя. Найти в его работе столько нарушений, столько попраний прав обвиняемого, что судить Макса станет попросту неприличным. И если бы следователь оказался каким-нибудь тупым и равнодушным бюрократом, Руслан не колеблясь попросил бы Колдунова о помощи.

Но Елизавета Фёдорова отнеслась к делу так внимательно, что теперь подставлять её будет просто свинством! Макс первый скажет, что так нельзя.

– Ты всё же на Христинку зла не держи, – сказал Колдунов, вставая. – Она не виновата, что так вышло. И за угодливость ей не пеняй. Просто она хочет, чтобы люди её любили, вот и всё. Я намекал, что оно того в принципе не стоит, но сердцу не прикажешь.

Руслан пожал плечами. Ян Александрович снова поздравил его с успешной операцией, обещал всевозможное содействие в деле Макса и ушёл.

Распечатав протокол операции, Руслан задумался. Маленькая комната в дальнем углу операционного блока оставалась одним из последних нелегальных оплотов курильщиков. Руслан выглянул за дверь. Длинный широкий коридор был таинственно пуст, с потолка деловито жужжали лампы, отбрасывая на кафельные стены мертвенно-белые блики, поблёскивали никелированные короба со стерильным материалом, где-то поблизости шумела вода – видно, сёстры мыли инструменты, и Руслану вдруг стало тоскливо.

Он вернулся в ординаторскую, плотно захлопнул дверь, будто преграждая путь тоске, и распахнул окно. Струи вечернего воздуха несли в себе весну, и Руслан глубоко вдохнул, на секунду подумав, что обязательно простудится или нога снова начнёт ныть.

«Ну и чёрт с ним!» – решил он и закурил, навалившись грудью на широкий подоконник. Очертания больничного садика терялись в сумерках, и сигаретный дым, невидимый, уплывал куда-то в темноту, исчезая то ли в будущем, то ли в прошлом.

Вспомнив, что Ян осуждает его за недоброжелательность к Христине, Руслан нахмурился. Да, он ведёт себя как сноб, с этим трудно спорить. А Христина хочет, чтобы её любили, сказал Колдунов. Что ж, существуют более эффективные способы добиться всеобщей любви, чем втравить поклонника в криминальную историю и уехать неизвестно куда.

Мама ясно дала ей понять, что ни в чём не винит, братец тоже на неё не сердился, а своё собственное недовольство, надеялся Руслан, он хорошо маскировал. С чего бы ей вдруг срываться с места?

Решив при случае прояснить этот вопрос, Руслан задумался, почему невинное желание девушки нравиться людям и быть полезной так раздражает его? Причём это касается не только Христины и, вероятно, не только его.

Почему человек услужливый вызывает презрение, а самовлюблённый хам – симпатию? Почему мы тянемся к эгоистам, а тех, кто заботится о нас, если не сторонимся, то предпочитаем держать ступенью ниже себя?

Это же хорошее желание – хотеть, чтобы тебя любили, за что тут презирать? И всё же…

Руслан нахмурился, мимоходом подумав, что слишком пристрастился к одиноким размышлениям, и внезапно понял причину.

Когда человек хочет, чтобы его любили, он вольно или невольно принуждает ближних. Самодостаточный эгоист требует от окружающих каких-то материальных благ и удобств, но, получив желаемое, оставляет людей в покое, предоставляя полную свободу думать о себе всё, что заблагорассудится. А человек, ищущий любви, совсем другое дело. Он опутывает тебя паутиной своих добрых дел, так что не остаётся выбора. Только любить или признать себя отъявленным негодяем.

Кроме того, из всех людей жаждущие любви – самые ненадёжные, потому что действуют не по собственному разумению, а по указке тех, чью любовь хотят заслужить.

Руслан поморщился и тряхнул головой, понимая, что размышления завели его куда-то совсем не туда, и сейчас он называет любовью то, что вовсе не является ею.

Он любил родителей, покойную жену и своего несуразного брата. Наверное, это слишком короткий список для хорошего человека, но суть в том, что никогда, ни при каких обстоятельствах Руслану не приходило в голову заслуживать любовь любимых людей. Он старался, чтобы родители были им довольны, не слишком, впрочем, усердно – но не для того, чтобы они его любили, а только из потребности видеть их счастливыми.

Заслуживать любовь… В семье его учили скорее обратному: жить согласно собственным представлениям о добре и зле и не переживать, если на этом пути он встретит мало единомышленников. «Если даже ты будешь один, – говорил отец, – это лучше, чем если ты перестанешь быть самим собой».

Будучи красивым и энергичным парнем, Руслан не страдал от одиночества, всегда находя, с кем провести время и похулиганить, но душевного родства не получалось ни со школьными друзьями, ни с товарищами по институту. Лишь в последние годы он сблизился с Колдуновым, со Спасским, с доктором Милой и со своим братцем. А как знать, получилась бы эта дружба с людьми, которыми он восхищался, если бы с юности завёл привычку прогибаться под других?

Вдруг вспомнилось, как он случайно подслушал ссору отца с тётей Верой, матерью Макса.

Родители всегда были с ним открыты, поэтому желания шпионить за ними у Руслана не появлялось, но тут он вернулся за ракетками для бадминтона, а родственники в пылу спора не услышали звука открываемой двери. «Родительская любовь – это тебе не сахарок для собачки», – орал отец, и Руслан до сих пор помнил, как испугался, услышав его голос. Дожив почти до двенадцати лет, он не предполагал, что папа может так грубо разговаривать. Тётя Вера отвечала, что ребёнок должен понимать, что он не пуп земли, и просто так ничего не бывает. «Поверь, Вера, это объяснить и без тебя кому найдётся! – сказал папа уже спокойнее. – А если ты будешь ему внушать и дальше, что он всегда сам во всем виноват, это приведёт только к тому, что Макс окружит себя самыми неподходящими людьми и будет вести себя хорошо, а они станут плевать ему в душу. Такой судьбы ты хочешь для своего единственного сына?»

Дальше Руслан не стал слушать, а по-тихому смылся, но в бадминтон играть не пошёл. Отдал ракетки друзьям, а сам влез на крышу гаража и сел там, чтобы всесторонне всё обдумать. Фраза про сахарок на него тогда впечатления не произвела, показалась какой-то глупой, а про неподходящих людей он понял неожиданно глубоко для своих юных лет.

Не только тётя Вера была носителем заразы под названием «ты сам виноват». В школе учителя из кожи вон лезли, чтобы привить детям комплекс неполноценности, внушая им сознание собственного ничтожества и одновременно всемогущества, как это ни парадоксально.

Какой ты с человеком, таков и он с тобой, – что за глупость! Ближний – это тебе не кусок глины, из которого ты можешь вылепить всё, что тебе заблагорассудится, а такая же самостоятельная единица, как и ты. Он может быть святым и озарит твою душу неземным светом, но точно так же может оказаться и бесконечным подлецом и разрушит твою жизнь, а ты, будучи уверенным в том, что «сам виноват», станешь судорожно стараться найти такую манеру поведения, чтобы подлец стал с тобой благородным героем.

Руслан многое понял благодаря той ссоре, но для взрослых она стала причиной длительного периода холодной войны, закончившейся только после смерти отца. «В нашей семье существуют многовековые традиции воспитания, на результат которых жаловаться не приходится, – надменно говорила тётя Вера маме при каждом удобном случае, – и уж прости, твой муж не та фигура, чтобы их оспаривать».

Приняв на себя весь груз многовекового опыта, Макс вырос тяжёлым травматиком и только в последнее время стал оживать. Может, благодаря Христинке, пострадавшей в детстве в сто раз тяжелее.

Тут Руслану стало стыдно. Если взять за мерило любовь, то он рос как принц, а Макс с Христиной – как нищие сиротки. Имеет ли он право их осуждать и презирать? Конечно, нет.

Неожиданно он подумал о Полине. Несмотря на всю свою подлость и низость характера, бывшая возлюблённая жила, как хотела, и, может быть, в своё время привлекла его именно этим, а вовсе не белоснежной кожей и рыжими волосами. Достав телефон, Руслан полистал фотографии и открыл снимок Полины, который сделал в самом начале их романа. Девушка улыбалась, но смотрела не в объектив, а куда-то вдаль, решительно и непреклонно, всем видом показывая, что мир должен принять её такой, как есть.

А если бы она хотела, чтобы её любили? Руслан не сомневался, что девушка уступила бы его домогательствам, и что в итоге? Он оказался бы загнан в капкан, мучительно выбирая между необходимостью жениться на глубоко чуждой по духу женщине и дальнейшей жизнью с невыносимым чувством вины, что испортил девушку и обманул её ожидания. Других вариантов судьба не оставила бы ему. Но благодаря цельности Полининой натуры удалось сохранить и свободу, и чистую совесть. «Ты моя хорошая», – с улыбкой сказал Руслан и удалил фотографию.

Вдруг мобильник зазвонил в его руке, Руслан чуть не выронил его от неожиданности. Посмотрел на экран и обрадовался, увидев, что это Елизавета Алексеевна.

– Слушаю, – сказал он сухо.

– Я хотела сказать, что в деле возникли новые обстоятельства. – Голос следовательницы звучал нерешительно и, будь это кто-то другой, Руслан обязательно приободрил бы собеседника, а сейчас молчал, изо всех сил стараясь, чтоб тишина в трубке звучала гордо и неприступно.

– Видите ли, – продолжала Елизавета, – я приходила к вам, чтобы уговорить Максимилиана Максимилиановича дать признание, и теперь мне немного неловко. Появились основания считать, что он не виноват, хотя доказать это будет непросто.

– Вы с какой целью мне это сообщаете? – строго спросил Руслан и внезапно понял, что она опять сейчас улыбается.

– Даже не знаю. Просто думаю, что в семье вам нелегко всё это переживать, вот и решила позвонить, успокоить, что ли. Простите, если задеваю ваши чувства пустыми обещаниями.

– Что вы, что вы, – сказал Руслан поспешно, испугавшись, что Елизавета положит трубку, – спасибо! Макс мне всё рассказывает, и поверьте, мы ценим ваше отношение к делу! Я так просто не ожидал, что подобные следователи ещё встречаются.

Собеседница засмеялась:

– Вы ошибаетесь, я совсем не трудоголик. Дело не в том, что я хороший следователь, а в том, с каким достоинством вся ваша семья переносит свалившееся на вас несчастье. Обычно люди ведут себя совершенно иначе. Вам, наверное, трудно представить, сколько грязи выливается на наши следовательские головы обычно.

Руслан фыркнул:

– Поверьте, я понимаю вас гораздо лучше, чем вы думаете.

– Да? Вам тоже перепадает? Я-то всегда считала, что докторов надо любить и уважать.

Руслан задумался, издевается она или говорит искренне. Во второе было трудно, почти невозможно поверить, поэтому он сухо спросил:

– Вы сказали, что потеряли жениха. Неужели не вините врачей в его смерти?

– Нет, Руслан Романович. Всего хорошего.

* * *

Проснувшись, Христина ещё несколько минут лежала, глядя в окно и слушая шум проливного дождя. Кажется, никогда раньше она не спала так крепко, как последние дни, а уж чтобы с утра чувствовать себя бодрой и отдохнувшей, такого вовсе никогда не было.

Хотя… Дотянувшись до айпада, она взглянула на часы. Столько времени провести в объятиях Морфея и не выспаться, это уже было бы хамством со стороны её организма!

Вдруг захотелось сделать зарядку, и Христина со смехом вскочила.

Выглянула на улицу – от обилия разноцветных зонтов она казалась праздничной. Так что настроение Христины было радостным, несмотря на дождь.

«Действовать, действовать, действовать!» – напевала она, спеша по коридору умываться.

Как именно действовать, было пока неясно. Несколько звонков родне собственной и пушкаренковской обрисовали весьма неприглядную картину. Все до единого считали её непосредственной виновницей гибели бывшего мужа. По словам родственников выходило, что Христина с любовником заманили мужа в подворотню и зверски расправились с невинным человеком. При таком общественном мнении идти на похороны было бы не только глупо, но и небезопасно.

Приведя себя в порядок, Христина спустилась в буфет, заказала чашку кофе и омлет со шпинатом. Наступило уже позднее утро, и в небольшом зале почти никого не было, только возле окна сидели двое пожилых мужчин, пришедших, судя по разложенным на столе бумагам, на деловую встречу, а не завтракать. Один из них бросил на девушку заинтересованный взгляд, и Христина вдруг поймала себя на том, что интерес этот ей приятен, и думает она не как бы провалиться сквозь землю, а что-то вроде: «О, если бы на мне сейчас было платьице и немножко косметики, ты бы совершенно обалдел».

Мужчина неожиданно привёл ей на ум Костика, любимого друга мужа. Вот к кому можно обратиться!

Костик, молодой человек с внешностью, интеллектом и нравственными принципами амёбы, был, кажется, единственным человеком, которого выносил вечно раздираемый завистью муж.

Все знакомые и приятели, у которых удачно складывалась жизнь, объявлялись подлецами и изгонялись из круга общения. От многочисленной родни откреститься было нельзя, но муж как-то ухитрялся портить отношения с самыми приличными людьми и приваживать дураков и негодяев, которые, увы, превалировали в этом почти до неприличия разросшемся семействе.

У бедняги Костика не было ничего такого, чему можно было позавидовать: ни работы, ни жены или любовницы, ни детей, ни богатых родителей или, на худой конец, внутреннего мира. Он трудился охранником в режиме сутки через трое, посвящая свободное время компьютерным играм и общению с четой Пушкаренко.

Христина подозревала, что нравилась Костику, – вероятно, ему было просто лень выйти на улицу, поглазеть на других девчонок, но она часто ловила на себе его жадные взгляды.

В кругу семьи Костик считался недоумком, и не факт, что кто-то взял на себя труд оповестить его о смерти друга, и уж точно с ним не стали бы обсуждать обстоятельства этой смерти.

Христина не помнила его телефона, но знала, где он жил, и если сейчас Костик не на смене, есть шанс застать его врасплох.

Прикинув время на дорогу и на разговор, Христина списалась с Людмилой Ивановной и договорилась встретиться с ней в пять вечера.

Не спеша попивая кофеёк, она быстро пробежала глазами переписку с подругой, и вдруг возникло ощущение, что Людмила сомневается, встречаться или лучше не стоит.

Христина нахмурилась, не понимая, откуда взялось это чувство. «Наверное, мы обе боимся перемен, – подумала девушка. – Сетевое общение у нас сложилось прекрасно, и мы боимся, что при переходе на новый уровень потеряем эту доверительность, а настоящей дружбы не приобретём».

Но надо рисковать! Ничего в жизни не бывает сразу и само собой. «Надеюсь, мы прекрасно поладим», – написала она подруге и захлопнула айпад.

…Христина долго звонила в обшарпанную дверь Костиковой квартиры, и только когда, уже совсем отчаявшись, собралась уходить, услышала шаркающие шаги.

Опухший со сна и растрёпанный, Костик встретил её хмуро, но в дом пустил. Он был одет в тренировочные брюки и футболку, хранящую на груди воспоминания о сегодняшнем завтраке, а то и о вчерашнем обеде, но, по-видимому, совершенно этим не смущался.

Не беспокоила его и батарея грязных чашек на журнальном столике, и стоящая там же тарелка с остатками еды, и неопрятная постель, разобранная на диване.

Неопределённо кивнув в сторону стула, Костик опустился на своё ложе и энергично потёр ладонями лицо.

Сев на краешек стула, Христина огляделась. Среди старой мебели непрошеным гостем смотрелся огромный и явно очень дорогой компьютер, подчёркивая царящие в комнате грязь и неряшество.

– Чего пришла? – буркнул Костик.

Кажется, с годами он совсем утратил интерес к женщинам, полностью сосредоточившись на играх, еде и сне.

Правда, когда Христина поведала ему, что хочет найти убийцу бывшего мужа, он слегка оживился и рассказал, что в последнее время дела Пушкаренко шли неважно.

Он всегда хотел иметь собственный бизнес, причём Христина подозревала, что основной движущей силой этого желания являлась не возможность заниматься любимым делом на свой страх и риск, и даже не жажда больших денег, как у большинства, а всего лишь возможность помыкать людьми.

Пока они были женаты, мечты оставались мечтами, но не так давно бывший муж решился и основал фирму по ремонту квартир. С переменным успехом перебивался мелкими работами, а потом взял большой заказ и натворил такого, что хозяева квартиры подали на него в суд. Подробностей Костик, впрочем, не знал.

Христина сомневалась, что разгадка где-то поблизости, ведь если хозяева квартиры подали в суд на бывшего мужа, логичнее, если бы он убил их, а не наоборот, но на всякий случай спросила Костика, не знает ли он, где этих хозяев искать.

Тот знал, потому что как раз в тот момент решил обновить компьютер и «подхалтуривал» у друга в качестве разнорабочего.

Христина записала адрес и стала спрашивать дальше, но поразительное дело, Костик ничего не знал. Вроде был суд, а может, и нет, Пушкаренко проиграл или не проиграл…

Женщины? Да, были какие-то. Или не были – его, Костика, не знакомили ни с кем.

Христина вздохнула. Друзья виделись два-три раза в месяц, пили вместе пиво, но так мало знали друг о друге… Или событий было мало в их скучных жизнях? Или им было наплевать, кто как живёт?

А когда она спросила, о чём думал её бывший муж, что его волновало и тревожило, Костик вовсе посмотрел на неё, как на дуру.

Выйдя от Костика, Христина подставила лицо дождю, чтобы смыть липкую тоску, охватившую её в этой грязной квартире.

* * *

Когда Лиза с Ириной Эльханановной подошли к гаражам, их уже поджидал Вася с подозрительными булочками и неизменным кофе в бумажных стаканчиках.

– Похоже, ты все оперрасходы оставляешь в местной пирожковой, – буркнула Лиза.

– Я вам скажу, это прямо-таки каннибализм, кушать на месте преступления. – Ирина Эльханановна стала крошить булку голубям, и некоторое время все трое молча наблюдали, как слетаются птицы, шумно хлопая крыльями, и с краешку воробьи деловито стучат клювами.

Вася тем временем съел свою булочку и начал Лизину.

«Какой у нас интересный тройственный союз, – с улыбкой подумала Лиза. – Вася олицетворяет действие, Ирина – мудрость и… Кто я? Здравый смысл? Закон? Наверное, сомнение. Мудрость, действие и сомнение. Неужели мы не решим эту задачку?»

– Труп обнаружен здесь. – Вася встал на место, где был найден Пушкаренко, и топнул для убедительности ногой. – Эх, тётку эту мы фиг найдём! Чтобы Голлербаха отмазать, нужны улики-улики, а где взять?

Лиза пожала плечами. Она не ждала, что экскурсия на место преступления породит гениальные догадки и озарения, просто по случаю хорошей погоды они с Ириной Эльханановной решили прогуляться на свежем воздухе, да и Васин разум на природе функционировал гораздо лучше, чем в тиши кабинетов.

Снег таял, оседал, становился жемчужно-серым, как дорогой шёлк, и Лиза вдруг подумала, что всё ещё может случиться в жизни – не только плохое, но и хорошее.

– Таки способ, – Ирина Эльханановна нахмурилась и достала сигарету. Вася тут же удружил с огоньком. – Способ не годится. Пистолет – хорошо, нож ещё куда ни шло, но черепно-мозговая… Да ещё с одного удара.

– А там удар-удар! Никто не поверит, что баба способна на такое.

– Василий, будь любезен…

– Ну женщина, какая разница, всё равно не может. Тут нужен мужик-мужик!

– Который у нас таки в наличии присутствует, – Ирина Эльханановна глубоко затянулась, – роскошный самец. Страшненький, но роскошный.

– Кстати, это лишнее доказательство, что уважаемый Максимилиан Максимилианович не врёт, – усмехнулась Лиза. – Рождая легенду, он придумал бы здоровенного амбала для правдоподобности. Надо найти эту роковую женщину с пушечным ударом, но как? Запросы я украинским коллегам отправила, но пока дождёмся ответа, Голлербах уже десять раз успеет отсидеть и освободиться.

– Вот если бы…

– Вася, я прекрасно знаю, ты хочешь сказать, если бы он не молчал, как партизан, или задержал бы тётку…

– Боюсь, если бы он задержал тётку, мы обнаружили бы не один, а два трупа, – фыркнула адвокатесса.

– Тоже верно. Она бы не стала церемониться. Вероятнее всего, спортсменка, бывшая или действующая – слишком быстро вышла из реактивного ступора и разобралась в ситуации. Ну и сила удара тоже говорит в пользу этой версии.

– Надо же было ей со своей сказочкой о чистосердечном признании попасть именно на единственного в мире благородного идиота, который в неё поверил! Встретились два одиночества…

Ирина Эльханановна сказала, что внимательнейшим образом изучила дело и, к огромному сожалению, не нашла настолько грубых процессуальных нарушений, чтобы, опираясь на них, можно было развалить обвинение.

«Правда погубила моего подзащитного, и только она может теперь его спасти», – подытожила адвокатесса.

Диалектика, вздохнула Лиза, прикидывая в уме план следственных действий. Согласно показаниям Тиханской, в Петербурге у Пушкаренко не было связей, а найденные при нём вещи дали на удивление мало информации.

Обычный набор документов, в бумажнике несколько купюр российских денег общей суммой тридцать две тысячи, и карточка VISA. Никаких чеков, квитанций и электронных ключей. Нашлась связка обычных ключей, но что она даёт, если не знаешь, где находятся замки? Скорее всего это от киевской квартиры, вот и всё.

Много информации о человеке можно почерпнуть из его мобильного телефона, но здесь Лизу тоже ждало разочарование. У Пушкаренко оказалась в телефоне только что купленная российская сим-карта, на которой не зафиксировалось ни входящих, ни исходящих. Из сообщений только реклама и эсэмэс от оператора связи. Лиза сначала даже не поверила, что такое возможно, но полученная распечатка звонков подтвердила факт, что Пушкаренко ни с кем не общался. С таким же успехом он мог бы обходиться вовсе без телефона. Записная книжка тоже была совершенно пуста, но это Лизу удивило меньше. Наверняка где-то есть второй телефон, с украинской симкой, где записаны все нужные контакты, Пушкаренко просто поленился их переносить. Где только искать теперь этот телефон? Васе не удалось даже выяснить, где потерпевший жил между пробным визитом к бывшей жене и решительной атакой на её дом, закончившейся так плачевно.

Лиза почувствовала лёгкую неловкость. Если бы несчастный Голлербах услужливо не предоставил свою кандидатуру на место убийцы, она занималась бы восстановлением последних дней жизни потерпевшего, выясняла, где жил, с кем общался, кому мог насолить – если принять версию, что убийство было совершено из личных мотивов.

Но получив готовенького обвиняемого, Лиза тут же вцепилась в него, совершенно забросив альтернативные версии. Всё же она плохой следователь, если даже личная симпатия к Голлербаху и его семье не заставила её не то чтобы совершать чудеса дедукции, а просто добросовестно и скрупулезно выполнять свою работу!

Эх, Лиза-Лиза, разгребай-ка ты пьяные драки, а в интересные дела не суйся!

Она даже не разговаривала с родственниками Пушкаренко, ограничившись тем, что известила консульство. Даже не спросила у бывшей жены их контакты, решила, что вполне будет достаточно бумаги от киевских оперативников. Зато обыск провела у приличных людей не пойми зачем… Господи, какой позор!

Хорошо, допустим, – тут же проснулся внутренний адвокат, – допустим, ты отработала те крохи информации, которые получила, и Вася, человек умный, старательный и верящий в невиновность Голлербаха, тоже не смог найти ничего существенного. Но весь наш прекрасный тройственный союз за деревьями не увидел леса! Мы не подумали, что это ненормально, когда у молодого мужика в телефоне совершенно пусто, нет даже фотографий, и когда он живёт чёрт знает где. Тиханская сказала: родня считала, что Пушкаренко остановился у неё, и понятия не имела, где он мог бы жить целую неделю. По состоянию одежды и тела не похоже было, чтобы потерпевший обретался на помойках, значит, имел какую-то крышу над головой. Гостиница? Хостел? Знакомые? Если последний вариант, почему не заявили о пропаже? Надо поручить Васе прошерстить хостелы и недорогие гостиницы, и сделать это следовало ещё сто лет назад. Пусть он потратит кучу времени и сил, а потом окажется, что Пушкаренко остановился у какой-нибудь бабки, собирающей квартирантов на вокзале и нигде их не регистрирующей, чтобы не платить налоги. Всё гениальное – просто.

Но самое главное, что мы упустили, основной вопрос, который не задали себе, – это какого чёрта Пушкаренко вдруг подхватился и поехал к бывшей жене, с которой расстался при весьма печальных обстоятельствах?

Сорвался без всякой предварительной договорённости, даже не прощупав почву, не осведомившись, примут его или нет. Он ведь знал, что Тиханская его ненавидит, так зачем отправился к ней, а не стал искать любви у какой-нибудь другой женщины, отношения с которой ещё не отравлены мордобоем?

Ладно, в жизни всё бывает – и вечная любовь, и внезапно вспыхнувшее раскаяние, но, согласно показаниям Христины, поведение Пушкаренко мало напоминало мольбы о прощении…

Решительно взяв под руки Ирину Эльханановну и Васю, Лиза потащила их к себе в кабинет.

– Залезай. – Она хмуро хлопнула ладонью по подоконнику, и пока Вася помогал адвокатессе снять пальто, включила ноутбук.

Шаларь помог Ирине Эльханановне сесть в кресло, галантно поднёс пепельницу и огонёк и только тогда запрыгнул на свой любимый подоконник.

– Дайте мне точку опоры, и я усну, – сказал он, страстно зевая.

Лиза сочувственно покачала головой. Бедняга с дежурства, а после прогулки на свежем воздухе так хочется вздремнуть…

Она вошла во «ВКонтакте», набрала поиск друзей и ввела данные Пушкаренко. Страница оказалась удалена. В «Фейсбуке» аналогичная ситуация, а в других социальных сетях он не регистрировался.

– Вот это поворот, – сказала Лиза, разворачивая экран к адвокатессе. – Фигура Голлербаха нам всё застила, а теперь выясняется, что Пушкаренко был не так прост. С чего бы молодому мужику удалять свои страницы отовсюду?

– С того бы, что человеку понадобилось лечь на дно. Классическая картина. Если узнаем, что его выгнало из дома, раскроем преступление, вот и всё.

Лиза вздохнула. Никто не даст Васе командировку в Киев. Значит, надо искать какие-то выходы на украинских коллег, как-то замотивировать их, чтобы копнули поглубже, а не ограничились формальными ответами.

Вдруг она вспомнила, что Христина сейчас находится в Киеве. Может быть, попросить её немножко пошпионить? Нет, закон не одобряет привлечение частных, тем более заинтересованных лиц к расследованию преступлений.

Все трое понимали, что как ни трудно будет вычислить таинственную женщину, доказать её вину окажется стократ труднее. Благодаря молчанию Голлербаха никаких вещественных улик против неё нет. Он запомнил маникюр – стало быть, женщина была без перчаток, но на орудии убийства не обнаружилось пригодных для идентификации отпечатков пальцев.

Почему женщина допустила такую небрежность? Была в состоянии аффекта?

Ирина Эльханановна попросила дело и, открыв фотографию камня, предположила, что маленькая кисть руки женщины, затянутая в перчатку, не позволяла ей надёжно удерживать орудие убийства.

Камень мог выскользнуть в самый неподходящий момент, и что тогда? Эффект внезапности потерян, женщина остаётся безоружной против молодого сильного мужика, и тут уж непонятно, кто кого.

Вероятно, она собиралась тщательно протереть камень, но не ожидала, что совершённое убийство так сильно на неё повлияет.

– А каким очевидным всё казалось сначала, – вздохнула Лиза, и старая адвокатесса только улыбнулась в ответ.

Вася на подоконнике уже откровенно клевал носом, и Лиза прогнала его домой, после чего достала из стола протокол допроса Христины, который пока не подшивала в дело. Ей почему-то не хотелось рассказывать о страданиях девушки при Василии, бедняжке ещё предстоит хлебнуть унижения, так что, пока есть возможность пощадить её чувства, надо воспользоваться.

Нахмурясь, Ирина Эльханановна сказала, что закон возбраняет убивать подлецов так же, как и порядочных людей. Хорошо это или плохо, но прошлые злодеяния Пушкаренко никак не оправдывают её подзащитного. «Но бедная девочка, сколько ей пришлось перенести! – вздохнула старая адвокатесса. – А теперь, когда что-то стало у неё налаживаться с Голлербахом, его возьмут и посадят, и это будет адская несправедливость!»

Лиза вдруг решилась и достала из сумки свою последнюю книгу. Смущаясь, рассказала Ирине Эльханановне, чем занимается в свободное время.

– О, как интересно! А почему я не знала?

– Я скрываю, – Лиза смущённо улыбнулась, – а то будут все смеяться надо мной, мол, взрослый человек, а фигней страдаешь, как маленькая.

Ирина Эльханановна с улыбкой погладила томик:

– Обязательно прочту! Вы мне подпишете?

Выводя дарственную надпись, Лиза волновалась. Как-никак, это был первый раз в её жизни, когда она кому-то подписывала свою книгу.

– Потом расскажете, понравилось ли вам?

– Конечно! Ваш читатель обретает лицо. – Ирина Эльханановна хотела спрятать книгу, но вдруг задержала её в руках. – Шваб? Почему?

– Вы никуда не спешите, Ирина Эльханановна? – спросила Лиза, и рассказала про Гришу, про его болезнь и одинокую смерть, про своё одиночество.

Адвокатесса слушала молча, и по её непроницаемому лицу нельзя было понять, сочувствует ли она собеседнице или скучает, проклиная своё любопытство.

Когда Лиза замолчала, Ирина Эльханановна ещё некоторое время курила, глубоко затягиваясь. Наконец, энергичным жестом потушив сигарету в пепельнице, она сняла очки и внимательно посмотрела Лизе в глаза.

– Не стану вас утешать, девочка моя, – вздохнула она, – и обещать, что всё будет хорошо, и желать счастья тоже не стану. Кто его знает, как оно пойдёт дальше… Жизнь порой бывает к нам очень жестока, а судьба неумолима. Я сама рано осталась вдовой и растерялась, но нашёлся человек, который сказал мне то, что я сейчас повторю вам, хоть звучит оно и не очень обнадёживающе: тот, кто умеет быть один, никогда не будет одинок, а тот, кто умеет быть несчастливым, никогда не бывает несчастен.

* * *

Направляясь к людям, которых обманул бывший муж, Христина боялась жесткого приёма и допускала, что с ней вообще не станут разговаривать.

Не исключено, что по адресу, данному Костиком, живут уже другие люди, и снова придётся всё начинать с нуля: то ли падать в ноги тётке, вперемешку с крохами полезной информации слушать тонны проклятий в свой адрес, то ли искать предлоги для общения с родственниками бывшего мужа, опять-таки принимая на свою голову хулу и поношения.

Квартира располагалась недалеко от её гостиницы, и Христина решила пройтись пешком, благо после вчерашнего дождя установилась солнечная погода.

Быстро шагая по тротуару, Христина с удовольствием вспоминала встречу с Людмилой Ивановной. Сначала её немного напрягло, что внешность подруги оказалась совсем не такой, как на аватарке, но Людмила объяснила, что всегда стеснялась своего лица, и вообще первый опыт публичности оказался для неё тяжёлым. Мысль о том, что кто угодно сможет увидеть её, оказалась такой неприятной, что она разместила фотографию малоизвестной артистки, на которую всегда хотела быть похожей.

Вспомнив, что, начиная свою деятельность в социальных сетях, она сама долгое время скрывалась под умильной картинкой кошечки, Христина тут же простила подруге маленький обман.

Хотя почему Людмиле Ивановне надо было стесняться своего лица, девушка так и не поняла. На её взгляд, настоящая Людмила Ивановна оказалась очень симпатичной, гораздо миловиднее своего кумира, хотя что-то общее у неё с артисткой было: такие же большие серые глаза и мелкие правильные черты.

Благодаря подтянутой фигуре и грациозным движениям подруга смотрелась очень моложаво, и Христина подумала, что, возможно, ошибалась, думая, что ей должно подходить к пятидесяти годам.

Они очень мило провели время – сначала поели суши в «Евразии», а потом Людмила проводила Христину до гостиницы.

Кажется, женщины пришлись друг другу по душе и договорились обязательно выкроить время повидаться ещё раз до отъезда Христины.

Девушке импонировала деликатность Людмилы, которая, узнав о скорбном поводе, приведшем её в родной город, и задав несколько вежливых вопросов, поняла, что Христина не расположена обсуждать смерть мужа, и быстро перевела беседу на другие темы.

«Странно, проникнувшись взаимной глубокой симпатией, мы очень мало узнали друг о друге, – с улыбкой думала Христина, – так много у нас обеих болезненных воспоминаний, что безопаснее говорить о книгах и сплетничать… Ну да ничего, вслед за симпатией придёт и доверие, и бесцеремонность. Как Елизавета Алексеевна, дай ей бог счастья! Тоже могла бы проявлять деликатность, и весь гной так бы и копился в моей душе, а она не побоялась причинить мне боль, и теперь я здорова!»

Как это обычно бывает, самое интересное направление разговор принял, когда настало время прощаться. Подменяя подругу в группе на сайте, Людмила придумала несколько оригинальных штучек, но без разрешения настоящего администратора не решалась их внедрить и подобной тонкостью окончательно завоевала сердце Христины.

Обсуждая плюсы и минусы новых идей, женщины поднялись в кафетерий гостиницы, где взяли по кусочку изумительного «Киевского» торта, причём Людмила похвасталась, что умеет готовить его не хуже, и если Христина перед отъездом зайдёт к ней в гости, докажет это делом. Завтра же поставит белки, потому что приготовление настоящего торта, а не жалкой пародии, требует времени.

Словом, так заговорились, что Людмила опомнилась только в восьмом часу. Ей давно следовало быть дома, и, чтобы подсластить домашним своё позднее возвращение, она решила купить немного торта для них.

Пока она ждала у стойки, Христина достала айпад – посмотреть сообщения, а заодно сфотографировала Людмилу.

Несмотря на неяркое освещение, снимок получился неожиданно хорошим, Людмила как раз поворачивалась к ней, и камера запечатлела движение и одновременно естественное выражение лица, когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит.

Занятая с буфетчицей, Людмила не заметила, что её фотографируют, Христина решила переслать ей снимок, но Макс прислал столько нежных сообщений, что она тут же забыла обо всём и погрузилась в чтение.

«Сегодня вечером обязательно отправлю», – решила Христина и счастливо улыбнулась, вспоминая переписку с Максом.

За приятными размышлениями она и не заметила, как дошла до дома, где жили обиженные клиенты бывшего мужа.

Христина пригладила волосы, одёрнула курточку и постаралась придать лицу любезное, но решительное выражение, чтобы хозяева увидели: перед ними серьёзный человек.

Решительно выдохнув, Христина позвонила в дверь.

Готовясь к отпору, она слегка растерялась, когда её встретила стройная женщина средних лет и с мягкой улыбкой спросила о цели визита. Услышав, что Христина – бывшая жена Пушкаренко и хочет узнать побольше об обстоятельствах гибели мужа, женщина нахмурилась, но пригласила её войти.

– Саша, ты слышишь, Пушкаренко убит, – крикнула она в глубь квартиры, и в прихожей показался крепкий седой человек.

Христина как могла объяснила обстоятельства дела, и супруги, переглянувшись, провели её в просторную гостиную. Женщина усадила Христину на диван, а мужчина исчез, чтобы через несколько минут появиться с глубоким подносом в руках, на котором стояли чайник, чашки и вазочка с конфетами.

Пока хозяева накрывали, Христина огляделась. Она попала в тёплый, светлый и уютный дом, где жили хорошие и добрые люди. Любовь чувствовалась тут во всём – и в том, как муж с женой смотрели друг на друга, и как тепло обращались к ней, хотя она была женой их врага, и даже в том, как спокойно восприняли известие о смерти Пушкаренко.

Огорчаться они, видимо, не могли, но никакого злорадства Христина тоже не заметила.

Вздохнув и пробормотав положенное: «Пусть земля ему будет пухом», супруги замолчали, выжидательно глядя на свою непрошеную гостью.

Христина немного растерялась, пригубила чай и осторожно сказала, что в убийстве обвиняют близкого ей человека, поэтому она будет благодарна за любую информацию.

Супруги переглянулись, жена взяла мужа за руку, и тот начал рассказывать.

Ремонт в доме необходимо было сделать очень давно, но хозяева всё тянули, пока трубы не пришли в полную негодность, так что жить в квартире стало невозможно. Кинулись искать ремонтников, но заказ оказывался либо слишком крупным, либо слишком мелким. Сфера интересов супругов лежала далеко от малярно-штукатурных и сантехнических забот, поэтому им была необходима бригада, делающая ремонт комплексно, под ключ. Наконец такие специалисты нашлись по рекомендации знакомых. Надёжная фирма, энергичные молодые ребята, стараются, честные и бла-бла-бла.

При первой встрече Пушкаренко произвёл на супругов очень приятное впечатление. Время поджимало, хотелось жить в своём доме, альтернативы не предвиделось, в результате с бывшим Христининым мужем был заключён договор и ему на руки выдан крупный аванс на работы и приобретение материалов.

Первую неделю работа по ремонту велась довольно бодро, квартиру привели в совершенно нежилое состояние, и хозяева уехали на дачу в приятном убеждении, что через месяц вернутся в сверкающие хоромы.

Но время шло, а триумфальное возвращение всё откладывалось. В квартире продолжалась разруха, жена боялась появляться дома, а муж, заглядывая туда, не обнаруживал никаких значимых перемен. Между тем деньги с выданного аванса списывались, предъявлялись чеки на купленные за астрономическую сумму стройматериалы, а самих стройматериалов обнаружить никак не удавалось.

Когда вместо одного месяца на даче было прожито три, а разруха так и не сдвинулась с мёртвой точки, муж попытался жёстко поговорить с Пушкаренко, но, получив в ответ запредельное хамство, подал в суд за нарушение сроков выполнения договора.

Суд решил в пользу супругов, обязав бывшего мужа Христины выплатить им довольно крупную сумму, но официально тот считался гол как сокол, и взять с него было нечего. На счетах фирмы тоже было пусто.

Устав жить на даче, супруги всё же нашли нормальную бригаду, которая закончила для них ремонт, но уже значительно скромнее, чем планировалось вначале.

Христина хотела заметить, что лично ей обстановка кажется очень красивой и дорогой, но вовремя прикусила язык, сообразив, что от бывшей жены обидчика такая похвала может прозвучать издевательством.

Она предположила, что решение суда вынудило Пушкаренко искать убежища у бывшей жены, но супруги только горько засмеялись в ответ.

«Вы замучаетесь со мной судиться», – сказал Пушкаренко. И оказался прав. Взыскать с него штраф за нарушение сроков договора не представлялось возможным, а возбудить уголовное дело в связи с незаконным присвоением денег тоже не получалось – на все заявления, которые писали супруги, приходил ответ, что состав преступления отсутствует.

Таким образом, супруги просто подарили Пушкаренко большую сумму денег, за это три месяца промучились на даче, а закон не мог им помочь ни вернуть своё, ни наказать человека, доставившего столько неудобств.

Правда, сказал муж, безнаказанность – это всего лишь отсрочка, за время которой набегут немаленькие проценты, а выплата всё равно состоится.

Если бы Пушкаренко осудили хоть условно или заставили вернуть присвоенные деньги, он бы понял, что подобный способ вести дела чреват осложнениями. А поскольку мошенничество прошло как по маслу, и закон ярко продемонстрировал своё бессилие, он взял эту схему на вооружение – и кинул как минимум ещё одного клиента, за что был жестоко бит.

Супруги знали об этом от своего инструктора по фитнесу, которая, собственно, и посоветовала им воспользоваться услугами Пушкаренко.

Тогда он встречался с дочерью инструктора, и вполне естественно, что та лоббировала интересы потенциального зятя.

В результате и с дочерью инструктора не сложилось (что неудивительно, хмыкнула про себя Христина), и у самой инструкторши обострились отношения с теми знакомыми, которым она советовала Пушкаренко в качестве ремонтника.

Взяв координаты инструктора, Христина ушла, тепло простившись с супругами. Прощаясь, она на всякий случай сделала селфи, где все трое, улыбаясь, смотрели в объектив. Для следствия это вряд ли окажется полезным, муж с женой встретили её слишком радушно, чтобы подозревать в них преступников, девушке просто приятно было сфотографироваться с хорошими людьми.

«Как человек ухитрялся портить всё хорошее, что встречал на своем пути… – думала она, возвращаясь в гостиницу. – Везде, где видел добро, ему надо было его уничтожить. Когда я выходила за него замуж, я же любила его – поэтому надо было меня бить и насиловать. Несчастная девчонка, дочка инструктора-то этого, тоже, наверное, души в нём не чаяла, и мамаша её хорошо к нему относилась. Естественно, надо было её оскорбить, а мать в благодарность за протекцию рассорить со всеми друзьями. Эти милые супруги доверились ему, человеку без опыта и с единственной рекомендацией, и что получили? Бывший мой благоверный, похоже, только и делал, что наживал врагов. И смерть его ранняя, неожиданная, какая угодно, но только не удивительная!» – подумав так, Христина усмехнулась.

Закон, бездействуя, оказал ему очень плохую услугу. Это ведь очень жгучее чувство – бессилие при полной уверенности в собственной правоте. Когда ты знаешь, что по всем божьим и человеческим законам правда на твоей стороне, а сделать ничего не можешь. Мало у кого хватает душевного спокойствия принять подобную ситуацию, и, сообразив, что собственные нервы дороже всего, отпустить негодяя восвояси, как поступили её недавние собеседники. Кто-то будет до скончания веков строчить во все инстанции, требуя наказания виновного, а кто-то возьмётся за постыдный самосуд.

Но как бывшего смогли найти у неё в Питере? Понятно, что добросовестный хозяин, нанимая работника, постарается узнать о нём побольше, но сведения о бывшей жене вряд ли будут приоритетными, тем более, кроме тётки, никто не знал, где она живёт.

А зная обстоятельства их развода, любой бы предположил, что Христина – последний человек, к которому поедет Пушкаренко.

За напряжёнными размышлениями Христина не заметила, как добралась до гостиницы. Оказавшись в номере, она, не раздеваясь, легла животом на кровать и первым делом отправила эсэмэс Елизавете с просьбой дать ей адрес электронной почты.

Будучи в гостях, она спросила у супругов разрешения фиксировать беседу на диктофон и сейчас хотела поскорее скинуть запись следовательнице, полагая, что та найдёт в ней много информации к размышлению.

По крайней мере, Елизавета Алексеевна убедится, что не только у одного Макса был повод ненавидеть Пушкаренко и желать ему смерти.

* * *

Лиза проснулась с сильным сердцебиением и тревогой в душе, как всегда бывает, когда спишь на закате.

Она быстро прошла в ванную и умылась холодной водой, потом сделала несколько больших глотков прямо из-под крана.

Ей снова приснился сон, будто ей звонят из Гришиной части и спрашивают, почему она не приезжает, а когда она говорит, что Гриша умер, в трубке смеются. «Он вас тут ждёт», – говорят ей весело.

В этом сне, повторявшемся много лет то чаще, то реже, она никогда не видела Гришу, и ни разу ей не сказали, что он жив… В нём не было даже надежды. Впервые увидев этот тягостный сон, Лиза решила, он значит, что и ей скоро пора умирать, но время шло, ничего не происходило, и Лиза поняла, наверное, сон посылается ей в наказание, как платок Фриды.

Пока она спала, пришло эсэмэс от Христины, и Лиза, чувствуя жгучее любопытство, быстро ответила.

Прослушав запись, она подскочила и от волнения заходила по комнате. Какая молодец эта Тиханская! Вот тебе и жертва, вот тебе и безответная овца, какой пласт информации подняла! Конечно, тут мало фактов и имён, но становится понятным, куда наступать. Куда – понятно, но как? Другое государство, свои законы, и замотивировать тамошних сотрудников расследовать преступление, случившееся за тридевять земель, от раскрытия которого им ни жарко ни холодно, вряд ли удастся. Командировку в Киев тоже никто не даст ни ей, ни Васе. Допустим, кто-нибудь поедет туда частным образом, но как интерпретировать полученные данные, чтобы они имели доказательную ценность?

Полученная информация слишком взволновала Лизу, чтобы лечь спать, ни с кем эту информацию не обсудив, и Лиза подумала, не сообщить ли новости Васе, но тут неожиданно позвонил Руслан Волчеткин с просьбой о встрече, потом передал трубку брату, и Лиза стала собираться.

Больше всего она переживала, что бедняга Тиханская занимается частным сыском на свой страх и риск, совсем одна, без помощи и поддержки.

Одевшись, Лиза быстро написала ей письмо, чтобы затаилась и сидела тихо, как мышка, потому что самостоятельное расследование может оказаться очень опасным делом.

Мама вышла в коридор, и, увидев, что дочь уходит, состроила недовольную гримаску.

– Мам, я по делу.

– Для этого есть рабочее время, – назидательно сказала мама, – а нам с отцом надо отдыхать, мы заслужили покой и не должны полночи дожидаться, пока ты свои дела переделаешь.

– Да я на часик всего, со свидетелем встречусь.

Поджав губы, мама удалилась к себе. Что ж, цель достигнута, дочь чувствует себя виноватой.

Выйдя на улицу, Лиза вздохнула, чувствуя, как в сердце поднимает голову старая обида на родителей.

Почему так? Она советовала Христине оставить прошлое в прошлом, «простить и отпустить», а сама никак не может простить собственных папу и маму.

Эту цепь не разорвать, вдруг поняла она. Какая бы обида на предков ни терзала твою душу, ты всё равно будешь их любить, и «прощать и отпускать» придётся каждый день.

Наверное, родись у неё дети, она поняла бы это гораздо раньше. Но не сложилось, что уж делать, и повзрослеть удалось только сейчас.

Родители помнят те времена, когда ты была полностью в их власти, и тебя можно было принудить к чему угодно, вот по привычке и пытаются заставить тебя себя любить, не зная для этого других рычагов, кроме чувства вины.

Может быть, они всё же чувствуют себя виноватыми перед тобой за то, что не пустили к Грише, и, не умея покаяться, пытаются сделать тебя виноватой тоже, чтобы сравнять счёт?

Нет смысла гадать, что они думают и чувствуют, просто пришло время понять, что ты стала взрослой.

Поколебавшись секунду, Лиза набрала мамин номер:

– Мамуля, не беспокойся, я скоро буду, – сказала она, услышав в трубке раздражённое «да». – Тут буквально один вопросик порешаю, и сразу домой.

* * *

Нога беспокоила сильнее обыкновенного, и Руслан постучался к брату, чтобы отвлечься.

– Входи. – Макс повернулся на своём крутящемся кресле от письменного стола и показал, чтобы Руслан устраивался на диване.

– Просто посижу с тобой, ты не против? Нога что-то ноет, зараза.

Макс поднялся, взбив подушку, сунул её Руслану под колено и предложил сделать обезболивающий укол.

Руслан задумался. Соблазн велик, но и боль терпима. А братец без тренировки ещё засадит в седалищный нерв, и как тогда прикажете передвигаться?

Он улыбнулся и покачал головой.

– Ну, как знаешь. Руслан, я наверное, скоро съеду от вас.

– Не дай бог, что ты каркаешь!

Макс засмеялся:

– Не в этом смысле. Хотя тоже нельзя сбрасывать со счётов… Но мы вроде как с Христиной решили пожениться.

– Вот как? – Информация оказалась для Руслана полной неожиданностью. – Поздравляю.

– Спасибо. В общем, надо с жильём что-то решать, я тут смотрю…

Макс показал на свой письменный стол, на котором высились аккуратные стопки журналов. Войдя, Руслан решил, что они посвящены психиатрии, а теперь понял, что это бюллетени недвижимости.

– И ты что-то реальное по деньгам подыскал?

– Ты же помнишь, я много зарабатывал, будучи женат. Брак закончился, а привычка осталась, так что денег у меня вагон. Могу или дешёвенькое что-то взять сразу в собственность, или хорошую квартиру в ипотеку.

– Лучше хорошую, конечно, сразу. Потом улучшать – кучу денег потеряешь, – сказал Руслан авторитетно. – Но ты повремени с этим, пока твоё уголовное дело не решится.

Брат покачал головой:

– Наоборот, надо быстро действовать. Чтобы Христинке было где жить, когда меня посадят. А свою комнату пусть таджикам сдаст, чтобы соседи не расслаблялись.

Руслан машинально отметил, что прежде не замечал в Максе подобного злорадства – что ж, люди меняются под действием обстоятельств.

Он подумал, как опустеет без Макса дом, и они с мамой останутся совсем одни. Эта уютная комната так и останется комнатой брата, и они долго не придумают, подо что её приспособить. Мало-помалу начнут оставлять тут открытую гладильную доску, неразобранный пылесос, и комната превратится в сарай, из которого дух запустения расползётся по всей квартире… Пройдут ещё годы, и Руслан останется один в этом когда-то уютном и тёплом доме. В маминой комнате будут пылиться её вещи, создавая иллюзию, что она просто ненадолго уехала, и одинокий хозяин не станет туда заходить.

Дом погрузится в темноту и уныние, как и душа хозяина, и всю оставшуюся жизнь в нём будут звучать только неровные шаги Руслана и скрип старых половиц.

– А то переезжайте сюда, – сказал он жалким голосом, – Христина вообще в экстаз придёт жить вместе с любимым Мамсиком.

Брат засмеялся, давая понять, что принял эти слова как шутку.

– Во всяком случае, если вдруг тебя посадят, она точно может жить здесь, в твоей комнате.

– Ага, – фыркнул Макс, – бабушка, а когда ты умрёшь, можно я твою швейную машинку крутить буду?

– Нет, правда. Вместе легче, что ни говори. А освободишься, тогда и купишь жильё, какое захочешь.

Макс встал, пригладил свою безукоризненную стрижку, и Руслан подумал, какие они всё же разные, несмотря на фамильный высокий рост и сухопарость.

Сам Руслан дома носил старые, вытертые на коленях почти до прозрачности джинсы, застиранные футболки и в холодное время года шерстяные носки. Макс – совсем другое дело. В любое время он разгуливал по дому облачённым в идеально выглаженную рубашку и льняные брюки, мятые не от небрежности, а потому, что этого требовал фасон.

Он нахмурился, вспоминая, видел ли хоть раз, чтобы Макс вышел за пределы своей комнаты неодетым, и по всему выходило, что нет.

Разве можно такого человека сажать в тюрьму? Или как там правильно говорить? В лагерь? На зону?

Допустим, Макс профессионал и сумеет постоять за себя в среде зэков, но общий уклад жизни останется ему глубоко противен. Почти женская стеснительность и брезгливость – плохие качества для заключённого.

Нет, что угодно, только не на зону! Может быть, права была Елизавета Алексеевна, когда предлагала Максу написать чистосердечное?

Руслан вздохнул. Нет, неверно. Нужно бороться до конца не только за свободу, но и за своё доброе имя.

Как говорится, пока шанс есть, надо воевать, когда шанса нет – надо побеждать.

Решать Максу, потому что это его жизнь, и Руслан поддерживал бы его в любом случае, но всё же был рад, что брат отрицает свою вину даже под напором убедительных доказательств.

Когда Христина позвонила ему и срывающимся голосом объявила, что Макс задержан по подозрению в убийстве её бывшего мужа, Руслан сразу решил считать брата невиновным во что бы то ни стало, несмотря ни на какие факты. Его мучили страхи и сомнения, и какой-то бес нашёптывал в бессонные ночи, что Макс защищал любимую девушку, следовательно, должен быть оправдан если не в глазах закона, то в глазах всех порядочных людей точно.

Брат отмалчивался, и Руслан изо всех сил сдерживал своё любопытство, понимая, что допросов Максу хватает и без него, и помимо всего прочего вымучивание подробностей будет выглядеть как недоверие.

Руслан предложил кандидатуры нескольких маститых адвокатов, а когда Макс доверился Ирине Эльханановне, то уладил все формальности и заплатил из своих денег. Собираясь летом обновить дачу, Руслан отложил приличную сумму, но как только случилась эта беда, сразу передал её матери, чтобы она распорядилась деньгами в интересах Макса. Что ещё можно было сделать для брата? Только окружить любовью и заботой, хотя, судя по сияющей физиономии Макса, с этим у него всё сложилось наилучшим образом.

Словно подслушав его мысли, зазвонил мобильник брата.

Глаза его загорелись, как только он взглянул на дисплей, и Руслан понял, что это Христина. Из деликатности он хотел встать и уйти, чтобы не мешать влюблённым разговаривать, но Макс мягко удержал его за плечо.

Крепко прижав телефон к уху, а второй рукой прикрывая рот так, будто разговаривает в оживлённом и шумном месте, Макс встал возле окна:

– Да, солнышко… хорошо, солнышко… А ты как там без меня, любимая?

Пряча улыбку, Руслан сделал вид, будто внимательно изучает корешки книг на полках, хотя ничего особенно не изменилось там за последние пятнадцать лет. Классический набор «макулатурных» изданий: Конан Дойль, сказки скандинавских писателей, «Чёрный консул»…

И среди классиков вдруг самозванцем притулился пёстрый романчик Лизы Шваб! Вспомнив, что продолжение этой книги у него нашла во время обыска Елизавета Алексеевна, Руслан смутился. Что бы у него под подушкой в тот день не оказаться томику Достоевского! На худой конец, какому-нибудь хирургическому журналу!

– Хорошо, заинька, обязательно… – продолжал Макс, а Руслан вдруг вспомнил, с каким боем Алина, бывшая жена, пыталась заполучить от него всех этих солнышек и зайчиков, и неприязнь Макса к сюсюканью стала одной из главных причин развода, а теперь поглядите-ка на него!

– Посмотрю, прямо сейчас и посмотрю… Ты только возвращайся скорее… Я скучаю…

Руслан скосил глаза и начал было прикидывать, как ускользнуть из комнаты, не прерывая потока нежностей, но тут Макс внезапно чертыхнулся, зачем-то потряс свой телефон, затем набрал номер, и Руслан со своего места услышал противный звук, оповещающий, что абонент находится вне зоны действия сети.

– Чёрт, сел, – сказал Макс и тут же расплылся в улыбке. – Ладно, пока подключит зарядку, пока то-сё, посмотрю, что она мне там прислала.

Он потянулся за старым ноутбуком, которым пользовался после того, как следствие изъяло его устройства, Руслан пожелал приятного вечера, и с трудом поднялся с дивана. В дверях обернулся, решив попросить Макса всё-таки сделать ему на ночь обезболивающий укол, как вдруг тот коротко вскрикнул и, не выпуская из рук ноутбука, вскочил и быстро заходил по комнате.

– Стой! Надо срочно связаться с Елизаветой Алексеевной!

Руслан удивился, но молча пошёл за своим телефоном. Надо так надо.

Когда вернулся, брат набирал Христину, слышал, что абонент вне зоны, сбрасывал и тут же звонил снова.

– Так я связываюсь со следователем? – спросил Руслан. – Может, скажешь, что случилось?

– Скажу, обязательно скажу! – Макс раздражённо отбросил телефон и стал быстро набирать сообщения. – Чёрт, она почти всегда онлайн, а сейчас вот даже не читает. Что такое?

– Успокойся… О, простите, Елизавета Алексеевна, это я не вам! Просто мой брат попросил срочно с вами связаться.

– Добрый вечер, Руслан Романович, – еле успел услышать он спокойный голос, как Макс выхватил трубку.

– Здравствуйте, – произнёс Макс отрывисто, – простите, что побеспокоил в свободное время, но дело в том, что Христина прислала мне фотографии, и на одной из них я узнал ту женщину… Боюсь, мне срочно надо лететь в Киев… К чёрту подписку… Мне Христина… Почему передать трубку брату? Руслан, возьми, это тебя!

– Нужно встретиться. – Судя по голосу, Елизавета в отличие от Макса сохраняла полное спокойствие. – Назовите место, до которого нам добираться примерно одинаковое время и где можно спокойно поговорить. Лучше не совсем безлюдное, чтобы ваш брат держал себя в руках.

– Метро «Технологический институт», – прикинул Руслан, – там сразу напротив кофейня неплохая есть.

– Договорились. Я выхожу.

Братья быстро оделись и побежали к метро, Руслан на своей больной ноге едва поспевал за Максом, но, понимая его волнение, не просил снизить темп.

Спрашивать, в чём дело, тоже было бесполезно, Макс будто ничего не слышал. Не выпуская из рук телефон, он на бегу набирал и набирал Христинин номер.

Как они ни торопились, Елизавета Алексеевна пришла первой и заняла удобный столик в углу.

Кофейня была сетевой, но Руслан хорошо помнил, как открылось здесь первое заведение, давшее потом начало разветвлённой сети.

Он как раз заканчивал школу, когда на соседней улице появилось кафе, владельцы которого с помощью полумрака, циновок и больших чёрно-белых фотографий пытались создать атмосферу нарочитой интеллектуальности, и в то время подобные фокусы ещё производили впечатление на юного Волчеткина.

Он водил туда свою первую девушку, и первый поцелуй имел привкус кофейных зёрен, а в каждом напитке с экзотическим названием таились обещания будущих чудес.

А потом и девушек, и поцелуев стало гораздо больше, непонятные названия больше не очаровывали, и чудо поблёкло, растиражировалось, разменялось…

Но сегодня вдруг он вспомнил то детское чувство и подумал, глядя на Елизавету Алексеевну, что не совсем оно было глупым.

И чудеса, может быть, вовсе не иллюзия, а вполне реальная вещь.

Макс сразу ринулся к следовательнице, но, сев за столик и скупо поздоровавшись, сразу достал телефон и проверил, не прочла ли Христина его сообщения. Судя по сурово сдвинутым бровям, не прочитала.

Елизавета Алексеевна перевела взгляд на Руслана, и, сомневаясь, правильно ли он истолковал её сигналы, Волчеткин подошёл к стойке.

Странно, ассортимент не изменился с его школьных лет, но Руслан не стал оригинальничать, а взял девушке капучино, а себе и Максу заказал чай, рассудив, что братец и так порядочно на взводе, подстёгивать его нервы кофеином ни к чему.

Бариста замешкался, долго выспрашивал, добавить ли карамель или корицу (на всякий случай Руслан спросил и то, и другое), в результате, когда он подошёл к столику с подносом, Макс уже успел изложить суть дела.

Елизавета Алексеевна задумчиво разглядывала экран ноутбука, потом со вздохом захлопнула футляр и вернула гаджет Максу.

– Понимаю ваше беспокойство, – сказала она негромко, – но в Украину вам сейчас не выехать.

– Я должен забрать Христину домой! Мы не знаем, куда она угодила, а значит, не можем защитить её никак, кроме личного присутствия. Елизавета Алексеевна, мне очень надо забрать её оттуда! Туда-сюда, вы даже не заметите!

– Я, может быть, и не замечу, – со вздохом пожала плечами следователь, – только вас пограничники не выпустят.

– Что же делать! Если бы она хоть ответила, не по телефону, так во «ВКонтакте»! Хоть бы сообщения мои прочла, и то я бы поспокойнее себя чувствовал…

Сегодня Елизавета была не в мундире, а в простом джемпере с треугольным вырезом, с такой же простой строгой причёской, как всегда, и Руслан вдруг задумался, как бы она выглядела с распущенными волосами. Увлёкшись, он, кажется, так загляделся на молодую женщину, что она строго спросила:

– Вы хотите что-то сказать, Руслан Романович?

С трудом оторвав взгляд от стройной шеи Елизаветы Алексеевны, он покачал головой и с преувеличенным вниманием принялся изучать фотографии на стене.

– Хорошо, я сама туда поеду! – вдруг услышал он. – В конце концов, я представитель закона, а не тётя с улицы.

– Простите? – Макс даже привстал на своем стуле.

– Что такого? Встречусь с Христиной, аккуратненько пробью нашу загадочную даму… Увы, в Украине у меня никаких полномочий нет, но я постараюсь найти общий язык с киевскими коллегами.

– А я вас подстрахую, – вдруг услышал Руслан собственный голос.

Так и вышло, что в четыре утра все трое оказались в аэропорту. Будучи наслышан о трудностях авиасообщения с Украиной, Руслан предполагал, что дорога окажется непростой, но прямо в кафе им удалось заказать билеты всего с одной короткой пересадкой в Риге. В «аэродроме подскока», как выразился Макс. Заграничные паспорта были у обоих, так что с пограничниками сложностей не предвиделось, и к полудню они должны были уже прибыть в Киев.

Елизавета Алексеевна категорически настояла, чтобы расплатиться собственной карточкой. «Я не имею права вступать с вами ни в какие отношения, в том числе финансовые, – сказала она строго. – Если выяснится, что вы покупали мне билеты, проблемы будут и у вас, и у меня. Потом, когда всё закончится, компенсируете мне эти расходы, если сочтёте нужным».

Провожая их, Макс был грустен и растерян, напоминая то ли поставленного в угол ребёнка, то ли игрушечного медведя, забытого этим ребёнком под дождём. Он ежеминутно то набирал номер Христины, то проверял переписку. Но робот по-прежнему отвечал, что абонент вне зоны действия сети, а сообщения оставались не прочитаны.

С сомнением посмотрев на часы, Елизавета нахмурилась, но всё же позвонила некоему Василию Петровичу и строгим тоном дала ему поручение, во-первых, уладить с начальством её отсутствие на рабочем месте («У меня куча отгулов за дежурства и донорских дней», – сказала она, и Руслану было приятно услышать, что она – донор), а во-вторых, перетряхнуть все свои контакты и найти «человека» в Киеве, к которому можно было бы обратиться за содействием.

Благодаря суточным дежурствам Руслан приучился не спать по ночам, так что сейчас он чувствовал себя довольно бодро и с удовольствием заглядывался на Елизавету Алексеевну, непривычно молоденькую и раскованную в джинсах и яркой курточке.

Странно, он всегда считал себя ценителем изящных, хрупких женщин, а сейчас вот обнаружил, что пышные формы следователя чрезвычайно приятны его глазу, и вовсе не по принципу «зато человек хороший». Да и властных дам он тоже никогда особенно не жаловал, но почему-то с удовольствием слушает, как Елизавета приказывает своему оперативнику «быть на связи, не снижая боевой готовности».

В новом терминале аэропорта ему ещё не приходилось бывать, и Руслан отметил, как тут стало просторно и хорошо, и какие интересные скульптуры установлены по залу. Получив посадочные талоны, он, чтобы не заражаться тревогой брата, отослал того за кофе, а сам галантно предложил руку Елизавете и стал с ней прохаживаться по залу.

– Надо погулять, разогнать кровь перед самолётом.

– Хорошо, – смущённо проговорила Елизавета. – Вы будете смеяться, но я раньше никогда не летала. Ни разу.

– О! Я тогда вам буду всё подсказывать. Жаль, что повод впервые сесть в самолёт оказался не особенно приятным. Всё же эта Христина… – Руслан понизил голос, озираясь, не идёт ли брат, – в своей услужливости вечно всё напортит. Есть такие люди, которым, как только они скажут: «Я хочу помочь», сразу хочется крикнуть: «Стой, где стоишь, и ничего не трогай!»

Елизавета улыбнулась:

– Всё же она сильно сдвинула следствие с места. Не пришли Христина эту фотографию, так бы всё и замерло, я бы голову сломала, как вывести вашего брата из под удара. Да и сейчас, впрочем, рано обольщаться. Это я перед вами хорохорюсь, мол, представитель закона, но на территории Украины я никто.

– И всё же вы летите.

– И всё же лечу. – Елизавета опустила глаза и вздохнула. – Вы только это не примите на свой счёт. И не думайте, что я такой прямо Шерлок Холмс, что ради разгадки готова сломя голову мчаться в любую точку земного шара. Тут совсем в другом дело. Когда-то я не полетела, когда должна была. И я подумала, если полечу сейчас, чтобы выручить человека, может быть, закрою эту страницу… Впрочем, не знаю.

Руслан остановился и вдруг мучительно захотел обнять Елизавету. Слова тут были лишние, а поцелуй мог бы многое уладить.

Но подоспел Макс с тремя огромными стаканами из «Старбакса».

Как только Руслан с Елизаветой разобрали свои порции, он сразу уткнулся в телефон, но чуда не произошло.

– Что ж такое! – произнёс Макс с тревогой. – Хоть бы прочитала, что я прошу её в гостинице сидеть до вашего приезда.

– Послушай, если она с тобой разговаривала из номера, и вдруг вырубилась связь, значит, просто сел телефон. – Руслан взял за плечо своего сходящего с ума от беспокойства брата. – Утром она проснётся, возьмёт зарядник у портье и сразу позвонит тебе. Или ты получишь эсэмэс, что абонент снова в сети, и сам наберёшь. Сейчас возвращайся домой и поспи хоть часик.

– Максимилиан Максимилианович, действительно, – подхватила Елизавета Алексеевна. – От того, что вы сейчас будете изводить себя, ничего не изменится. Отдохните, пока есть такая возможность, ведь очень может быть, что вы понадобитесь нам, если действие начнёт раскручиваться. Я дам вам координаты Васи Шаларя, если что, не стесняйтесь, связывайтесь с ним. Он к вам хорошо относится и убеждён в вашей невиновности.

Простившись с Максом и быстро пройдя все формальности, они сели в самолёт. Билеты брали в экономкласс, высокому длинноногому Руслану оказалось трудно устроиться удобно, и он мысленно попросил больную ногу «не выпендриваться», а дать ему с блеском исполнить обязанности крутого детектива.

На всякий случай он похлопал себя по карману куртки и услышал успокоительное бренчание обезболивающих таблеток в пластиковом пузырьке.

Лиза с детским любопытством смотрела в иллюминатор, внимательно слушала стюардессу, когда та показывала выходы и объясняла, как пользоваться кислородными масками. Руслан не отказал себе в удовольствии помочь ей застегнуть ремень безопасности и показал, что делать, если начнёт закладывать уши.

Во время взлёта следовательница прильнула к окну, и Волчеткин не стал отвлекать её от созерцания исчезающего внизу города.

– Сверху похоже на присыпанный пеплом костёр, – сказала Елизавета, когда они набрали высоту.

Руслан пожал плечами. Он собирался расспросить свою соседку о том, что за фотография произвела такое впечатление на Макса и почему из-за неё надо срочно лететь в Киев спасать Христину, но вместо этого сказал совсем другое:

– А что это было, когда вы должны были лететь и не полетели?

Елизавета вздохнула:

– Вы правда хотите это знать?

– Правда, уж простите моё любопытство. Просто мне кажется, вы такая сильная и смелая женщина и не можете бросить человека в беде.

– Вы ошибаетесь, – сказала она глухо, – мне нужно было лететь к умирающему жениху, а я осталась дома. Тупо не было денег на билет.

Заметив, что рука Елизаветы стиснула подлокотник кресла, Руслан молча накрыл её ладонь своей ладонью.

Она потеряла жениха в восемнадцать лет, и с тех пор боль так и не утихла… Любовь, может быть, прошла, а чувство вины терзает так же, как и в день смерти возлюбленного, нашёптывая, что можно было всё предотвратить и исправить.

Так и будешь просыпаться по ночам, будто от удара кинжалом, вспоминая своё бездействие…

– Я тоже потерял жену, – сказал он тихо, – года не прошло ещё. Но близкие люди никогда не покидают нас навсегда. Они остаются рядом, просто нельзя их увидеть и поговорить. Я всё ещё думаю об Оле, как о живой, и об отце тоже, хотя он скончался много лет назад. Не в каком-то там возвышенном смысле, а просто… Иногда задачка какая-то не решается, и автоматически мысль: надо у папы спросить, он хорошо разбирается в этом. В кладовке другой раз на лыжи наткнёшься: о, давно с папой не бегали! Так же и с Олей. Сколько раз спохватывался, что домой надо бежать, жена ждёт… Уже повернёшь к магазинчику, купить конфет за опоздание, тут только и вспомнишь, что Оли больше нет. И боль такая же, как тогда, когда только узнал, даже сильнее.

Елизавета мягко высвободила руку и отвернулась. Плакала она или нет, Руслан не понял, но чувствовал, если замолчит, то сам заплачет.

– Я вам скажу, что ещё никому не говорил, – продолжал он, – когда жену хоронили, была служба в церкви. Я человек не религиозный, и, помню, отрешённо стоял, пустота какая-то в голове. Батюшку не слушал, да и не понимал ничего, только хотел, чтобы быстрее всё закончилось. И вдруг меня как… Даже не знаю, какое слово подобрать… Ударило? Я бы сказал, накрыло, если бы это так вульгарно не звучало.

Елизавета посмотрела на него с участием, Руслан смутился, но продолжал:

– Неожиданно я так ясно увидел Олю, что испугался. Как она в зелёном саду, даже это был не сад, а поляна, наверное. В общем, лето, кроны деревьев, голубое небо, и она мне улыбается. Причём она не одна была на этой поляне, но смотрел я только на неё. Нет, вы не думайте, – спохватился Руслан, – я человек здравомыслящий, не склонный к метафизической интоксикации, и прекрасно понимаю, что это видение было вызвано нестабильным состоянием моей психики в ту минуту.

– Это называется горе, Руслан Романович, – мягко перебила Елизавета.

– В общем, так оно… Может быть, наши близкие где-то там вспоминают нас и радуются, когда мы думаем о них? И я надеюсь, что они нас простили.

– Вы считаете?

Руслан пожал плечами и улыбнулся:

– Не могу знать… Но когда попросишь прощения, становится легче на душе.

* * *

Зарядка погибла, впрочем, событие это было давно ожидаемо. Провод в месте присоединения штекера переломился окончательно, и никакие его выгибания уже не могли спасти положения.

Дома у Христины было нормальное зарядное устройство, а в сумке она носила старое, которое, слава богу, подходило и для айпада, и для айфона, и, периодически пользуясь им в общественных местах, девушка отмечала, что надо купить новое, пока это окончательно не пришло в негодность.

Однако раз зарядка худо-бедно, но работала, планы так и оставались планами. Кто же мог предположить, что вещь откажет в самый неподходящий момент?

Христина с тоской посмотрела на два бесполезных куска пластика, в которые вдруг превратились её любимые гаджеты.

Ладно, с Максом они успели поговорить, и Христина написала ему всё, что узнала, а что прощание получилось немножко неожиданным, так это даже лучше. Завтра купит зарядку в местном салоне Apple, и приборы снова оживут.

А пока даже полезно немножко побыть оф-лайн, побороться с интернет-зависимостью, а то действительно… Электричества нет, и не знаешь, куда податься.

Христина засмеялась. Как-то глупо понимать, что всё твоё существование зависит от жалкого переломившегося проводочка (эх, меньше надо было в «Слово за слово» играть на заряжающемся айпаде).

Теперь даже время не узнать, часы тоже в телефоне.

Настроение у Христины было таким бодрым и радостным, что мелкая неприятность ничуть не испортила его. Наоборот, она чувствовала себя такой сильной и свободной женщиной, которой по плечу любые дела, и всякие ничтожные препятствия не станут ей помехой.

Главное, она вышла из информационного вакуума, вскрылись кое-какие интересные факты из жизни бывшего мужа, и завтрашняя встреча с инструкторшей по фитнесу, если состоится, наверняка добавит фактов.

Возможно, сама инструкторша знает мало, но дочка должна быть в курсе, если Пушкаренко с ней жил.

Правда, тут же возразила сама себе девушка, когда я сама с ним жила, не знала ровным счётом ничего. Из всех друзей только с Костиком была знакома. Если бы Пушкаренко убили в тот период жизни и следователи пришли опрашивать жену, Христине нечего было бы им ответить…

В качестве бонуса, решила она, я расскажу дочке инструкторши о своей жизни с этим козлом, не тем будь помянут. Пусть знает, что ещё легко отделалась!

Она оделась по-уличному и вышла из номера. Хотела пройтись по вечернему городу, вдруг случайно попадётся торговый центр, где удастся купить зарядное устройство. Но выйдя на улицу, Христина сразу набрела на книжный магазин, в витрине которого красовалась новинка любимой писательницы.

Забыв обо всём, Христина потянула на себя тяжёлую дверь. Несмотря на поздний час, магазин ещё работал. За всеми событиями она совсем перестала следить за творчеством своего кумира. По информации с сайта знала, что рукопись сдана в издательство и готовится к печати, и в другие времена они бы вместе с Мамсиком, затаив дыхание, ждали выхода книги в свет, и Христина каждый день сочиняла бы подбадривающие поклонников посты, чтобы скрасить им и себе мучительное ожидание момента, когда можно будет войти в магазин и взять в руки томик…

Она бы излазала весь Интернет, все книготорговые сайты, выясняя день начала продаж, отследила бы первое появление обложки и долго разглядывала бы картинку, гадая, как она будет выглядеть в действительности, словом, последние недели перед выходом нового произведения прошли бы в хлопотах и заботах, но из-за крутых перемен в жизни книжная тема просто выскочила у неё из головы.

Магазин закрывался, Христина с томиком, прижатым к груди, подскочила к продавщице, когда та уже закрывала кассу.

Обложка была в этот раз не такой, как обычно, Христина не успела её рассмотреть, но сам томик показался толстеньким и увесистым, что наполнило сердце радостью.

Естественно, ни о каких прогулках и поисках зарядного устройства не могло быть и речи! Скорее в номер, скорее под одеяло, включить бра и читать, читать, читать!

«Я славно потрудилась и заслужила этот вечер!» – сказала себе Христина.

Устроившись под одеялом, Христина погладила переплёт, внимательно рассмотрела картинку на обложке и прочитала аннотацию, предвкушая, в какой удивительный мир погрузится, открыв книгу.

Новинки любимого автора не было уже довольно давно, и Христина, читавшая в основном с айпада, успела подзабыть, какое это наслаждение – перелистывать страницы.

Необъяснимое дело, но чтение бумажной книги делало мир, созданный автором, более реальным, что ли…

Перед тем как открыть книгу, Христина испугалась: она так изменилась в последние дни. Будет ли новой Христине так же интересно? Найдётся ли в её перевернувшейся душе место для книжного волшебства?

С первой же страницы стало понятно, что опасения её не оправдались. Роман так захватил девушку, что она с трудом опомнилась только к середине ночи.

Душа требовала продолжения, чтения во что бы то ни стало, но Христина заставила себя отложить книгу. Завтра ей предстоит важная встреча, может быть, и не одна. Нужно быть собранной и сосредоточенной, а не клевать носом!

Выключив свет, она вытянулась в постели и накрылась одеялом с головой, на миг остро пожалев, что все её электронные устройства недоступны и нельзя пожелать Максу спокойной ночи. Христина улыбнулась, подумав, что он и так слишком много думает о ней и не нуждается в напоминаниях.

* * *

Прибыв в гостиницу, в которой остановилась Христина, Руслан с Лизой выяснили у портье, что девушка жила тихо и скромно, внимания к себе не привлекала и сегодня утром ушла в прекрасном настроении.

Куда она направилась, портье не знал. Впрочем, они не ждали, что всё окажется просто.

Молодые люди растерянно стояли в холле. Ситуация сложилась такая, что надо срочно действовать, но как – непонятно. Бегать по всему Киеву, разыскивая Христину, или ещё каким-нибудь образом имитировать бурную деятельность?

Подумав, решили дождаться возвращения девушки. Или новостей от Васи, обещавшего «законтачить» их с кем-то из киевских оперативников.

После небольшой заминки взяли один номер на двоих, чтобы привести себя в порядок и отдохнуть после перелёта. День длинный, возможно, удастся всё решить прямо сегодня и вечером улететь, а если придётся ночевать, то Руслан снимет себе другой номер.

Пока Лиза плескалась в душе, Руслан деликатно вышел побродить, сначала по гостинице, а потом незаметно для себя оказался на улице. Раньше ему никогда не приходилось бывать в Киеве, и теперь, стоя на крыльце гостиницы «Санкт-Петербург», он наслаждался величественными в своей простоте видами.

Наверное, каждый город имеет свою неповторимую атмосферу, свою собственную ноту, может быть, даже свою стихию, как знак зодиака. В Петербурге это море, а здесь, в Киеве, небо.

Руслан решил, что обязательно вернётся сюда при более благоприятных обстоятельствах, поселится в этой гостинице, от фасада которой невозможно оторвать глаз, и будет целыми днями гулять по городу. Господи, сколько же лет он нигде не бывал? С Олей отдыхали в Крыму, пока она ещё была здорова, и всё. Несколько раз ездил на хирургические конференции, но там ничего, кроме гостиницы и конференц-зала, не видел.

В номере его встретила Елизавета Алексеевна, невероятно свежая и хорошенькая в белой футболке и с мокрыми после душа волосами.

«Наверное, один номер был всё же не самой удачной идеей», – подумал Руслан, когда следовательница прилегла на кровать поверх покрывала.

Когда он вышел из душа, Елизавета уже спала, положив возле подушки телефон.

У неё оказалось удивительно лёгкое дыхание, и Руслан через силу улыбнулся. Слава богу, в номере оказались отдельные кровати, иначе он бы за себя не поручился.

«Надо и мне поспать, – решил он, – кто знает, как оно всё дальше повернется».

Они договорились, что портье даст им знать, как только Христина вернётся в гостиницу, и, наладив контакт с местными оперативниками, Василий сразу позвонит, а покамест делать нечего. Руслан вспомнил девиз экстренной хирургии: «В любой непонятной ситуации ложись спать», но при всей истинности данного утверждения последовать ему не мог. Сон не шёл.

Он взял айпад и подключился к Интернету, чтобы проверить почту и сообщения во «ВКонтакте».

Колдунов написал, что администрация к его отсутствию отнеслась понимающе. Поскольку Руслан не досидел весь полагающийся ему бюллетень, руководство милостиво разрешило ему поболеть несколько дней без оформления больничного (мудрый Ян Александрович наврал, что Руслан плохо себя чувствует).

Макс прислал кучу тревожных сообщений и на почту, и во «ВКонтакте», и на скайп. Руслан ответил на всё.

Покосился на Елизавету. Во сне лицо её приняло детское, радостное выражение, и он подумал, как легко эта женщина доверилась ему. Полетела в другую страну в сопровождении незнакомого мужика, предположительно брата убийцы, а теперь вот спит в одной комнате с ним. И в голову не берёт, что незнакомый мужик изнывает от вожделения.

Наверное, она думает, что сейчас они братья по оружию, преследуют одну высокую цель и не отвлекаются на всякие глупости.

«Да-да. я благородный воин, – сказал себе Руслан, – мой путь прям, чист и светел. Ой, всё!»

Он отвернулся к стене и стал блуждать по Сети.

Посмотрел, какие достопримечательности встретил на пути из аэропорта, и вдруг набрел на информацию о здании, в котором сейчас находился. Оказывается, дом этот ранее принадлежал адвокату Григорию Богрову, чей сын, Дмитрий Богров, смертельно ранил Столыпина.

Почему-то этот исторический факт произвёл на Руслана тягостное впечатление. Краски дня сразу померкли, и оптимистичное настроение сменилось глухой тревогой за Христину.

Он так и не удосужился расспросить, что такое увидел Макс, почему им так резко пришлось сорваться в Киев, рассудив, что и братец, и Елизавета Алексеевна взрослые разумные люди, знают, что делают, и раз приняли такое решение, стало быть, это действительно необходимо.

А его дело не выспрашивать, что да почему, а оказывать всемерное содействие.

Руслан не очень любил всякие изречения, считая, что восторгаться афоризмами – удел скудоумных людей, но недавно в одном паблике прочёл фразу: «Воля сделает любой выбор правильным», и она неожиданно пришлась ему по душе.

Как бы ни хотелось ему быть альфа-самцом, сейчас Елизавета – вожак их маленькой стаи. Она «в материале», имеет специальное образование, Макс рассказал всё именно ей, а не ему, кроме того, производит впечатление умной и уравновешенной женщины – значит, можно ждать от неё правильных решений.

У них нет ни малейших зацепок, чтобы узнать, где сейчас болтается безумная Христина, и, вернее всего, опасность ей угрожает лишь в голове влюблённого Макса, но мысль о том, что девушка неизвестно где, и никак нельзя с ней связаться, вызывала в Руслане беспокойство.

Он набрал её номер и в который раз услышал равнодушный голос робота.

Чертыхнувшись про себя, Руслан сел на кровати, и тут раздался громкий звонок мобильника Елизаветы.

* * *

Христина проснулась в отличном расположении духа. На тумбочке лежала книга, и торчащий из неё гостиничный прейскурант, возведённый в ранг закладки, отмечал, что непрочитанными осталось ещё три четверти страниц.

Что же, она сделает дело и вечером получит законную награду! Чтение много часов подряд! Пока пофантазирует, куда дальше мог бы повернуть сюжет, что станут делать персонажи, а вечером узнает, совпадёт или не совпадёт.

Она приняла душ, натянула постиранное с вечера бельё и футболочку. Кардиган решила оставить в номере. В Киеве теплее, и ходить так, как она была в Питере, жарковато. Кроме того, предстоит встреча с матерью «соперницы», а может быть, и с самой «соперницей». И, наверное, чем хуже она будет выглядеть, тем лучше дамы к ней отнесутся.

Поэтому Христина не стала наносить даже лёгкого макияжа и волосы зализала в конский хвост.

В холле посмотрелась в зеркало и поняла, что хоть одета в свои обычные убогие тряпочки, выглядит всё же хорошо. Радость и счастливая любовь распрямили её спину, наполнили взгляд блеском и интересом.

Выйдя на улицу, она заметила, что люди, идущие навстречу, обращают на неё внимание, некоторые даже улыбаются.

Фитнес-клуб, где работала Светлана Сергеевна (так звали ту самую мать-инструкторшу), располагался всего в двух станциях метро от гостиницы, и Христина решила не торопиться.

Она зашла в кафе, позавтракала чашкой кофе с булочкой, погуляла по небольшому торговому центру, посмотрела на витрины с красивой одеждой, прикидывая, как будет смотреться в том или другом платьице, даже померила одно и даже почти купила, но потом решила, что сначала надо снять с Макса все обвинения, а потом уж наряжаться.

Только выйдя из торгового центра, Христина вспомнила про зарядное устройство. Хотела вернуться, но рассудила, что если бы в нём был отдел Apple, она бы спохватилась, а покупать не пойми что смысла нет. «Неродное» зарядное устройство может не подойти.

Фитнес-клуб располагался в небольшом старинном особнячке, и, судя по месту, скромной вывеске и припаркованным автомобилям, предназначался не для простых людей.

Войдя в роскошный холл и увидев россыпь своих отражений в зеркальных стенах, девушка слегка оторопела и подумала, что, создавая свой скромный образ сегодня утром, не учла, куда пойдёт.

В каком-нибудь демократичном сетевом зальчике, расположенном на верхнем этаже торгового центра, её бы приняли любезно и наверняка с пониманием отнеслись к просьбе позвать инструктора.

Но здесь красивая девушка за стойкой смотрела на неё презрительно и, наверное, уже прикидывала, как бы половчее и потише выставить нежданную гостью.

Христина купила разовое посещение, мол, сегодня всё посмотрит и решит, брать ли абонемент.

Девушка едва заметно усмехнулась, и в холодных глазах её читалось понимание планов бедной Золушки. Наскребла последние деньги и явилась завязать полезные знакомства. Может быть, очаровать какого-нибудь мускулистого принца, а может, просто прикоснуться к богатой и красивой жизни, хоть на часок почувствовать себя человеком.

Христина хотела спросить её про Светлану Сергеевну, но оробела и прошла в раздевалку, которая здесь была немного просторнее и удобнее, чем в институтском спортзале, но всё равно хранила запах разгорячённого человеческого тела. Быстро убрав верхнюю одежду в шкафчик, ключ от которого ей дала нелюбезная девушка, Христина осталась в джинсах и футболке. Ботинки она сняла и вместо них натянула синие бахилы. Не совсем подходящий вид для занятий фитнесом, но что делать…

Она прошла в тренажёрный зал. По раннему времени народу в нём оказалось немного, лишь на беговых дорожках занимались две симпатичные дамы с красивыми подтянутыми телами, и, глядя на них, Христина решила, что, вернувшись домой, обязательно запишется в фитнес-клуб. Не в столь пафосный, конечно, но заниматься начнёт обязательно.

У тренажёров загадочной конструкции (как Христина ни напрягала мозг, всё равно не могла представить, каким образом можно на них заниматься) стоял крепко сбитый мужчина средних лет в очень простом спортивном костюме и с секундомером на шее, из чего Христина заключила, что перед ней инструктор.

Он с удивлением посмотрел на одетую не по форме спортсменку, Христина быстро подошла к нему и спросила, где можно видеть Светлану Сергеевну.

Не проявляя лишнего любопытства, тренер сказал, что она ведёт занятие по пилатесу в соседнем зале.

Поблагодарив, Христина немножко постояла под дверью, послушала приятную музыку, а потом набралась смелости и легонько толкнула дверь. Разумеется, у неё никогда в жизни не хватило бы наглости прерывать занятие, но хотелось посмотреть, как выглядит Светлана Сергеевна, очень ли сурово, или, наоборот, доброжелательно, и в зависимости от этого продумать, как к ней подступиться.

Каково же было удивление девушки, когда она, приоткрыв дверь, увидела в щёлку не кого иного, как Людмилу Ивановну!

От удивления девушка едва не окликнула свою подругу, но взяла себя в руки и стала наблюдать. Нет, она не ошиблась, Людмила мало того, что была прекрасно видна, так ещё и отражалась в зеркальной стене. По тому, что она стояла лицом к группе, и, показав упражнение, не повторяла его вместе со всеми, а подходила то к одной, то к другой женщине и корректировала их движения, можно было безошибочно определить, что она – инструктор, а не просто занимающаяся.

Христина закрыла дверь и в задумчивости пошла дальше по коридору. Вдруг тренер ошибся, и Светлана ведёт занятия в каком-нибудь другом зале? Но перед глухой стеной, которой закончился коридор, обнаружилась только ещё одна дверь, гораздо меньше и скромнее предыдущих. Христина подёргала – заперто, и никаких звуков, позволяющих предположить, что за дверью идёт занятие, не услышала. Скорее всего раздевалка для сотрудников, решила она и вернулась в холл. Не обращая внимания на косые взгляды администраторши, девушка стала внимательно читать расписание занятий.

Всё верно, пилатес, с одиннадцати ноль-ноль до двенадцати ноль-ноль. Ведёт Краснокутская С. С. – Светлана Сергеевна, стало быть. Но никак не Людмила Ивановна.

Пожав плечами, Христина изучила расписание внимательнее. Занятия шли подряд, время не наслаивалось, кроме аквааэробики, значит, зал для аэробных тренировок один. Фамилии инструкторов разные, но ни одного нет с инициалами Л.И.

Странно, но подруга ни разу не говорила, что работает в фитнес-клубе, ни в переписке, ни когда они встретились.

Почему? Стеснялась? Но инструктор в фитнес-клубе – это не прислуга, а интересная и в чём-то даже творческая работа.

Боялась, что Христина начнёт её напрягать, просить о каких-нибудь индивидуальных занятиях онлайн? Кажется, она не давала повода думать о себе, как о любительнице халявы!

Задумавшись, Христина хмыкнула и тут же поймала на себе неприязненный взгляд администратора.

Она сразу юркнула обратно в коридор, успев заметить время на больших стильных часах, висевших над стойкой. Одиннадцать пятьдесят.

Осталось потерпеть всего десять минут, Людмила Ивановна освободится и всё объяснит.

Христина поёжилась. Не нужно строить никаких безумных теорий и плести параноидальное кружево вселенских заговоров. Наверняка всё окажется просто и невинно, и женщины посмеются над забавным стечением обстоятельств, столкнувших их в таком неожиданном месте.

И всё же девушка не могла избавиться от сосущей тревоги и неприятных предчувствий.

Наконец музыка в зале смолкла, дверь распахнулась, и женщины стали выходить.

Людмила Ивановна показалась последней, и Христина решительно преградила ей путь:

– Здравствуйте!

Людмила отступила на шаг, и на секунду Христине показалось, что она хочет вскочить обратно в зал и захлопнуть дверь у неё перед носом.

Христина никогда не считала себя великим физиогномистом, но могла точно сказать, что радости от неожиданной встречи с подругой в лице Людмилы не наблюдалось.

– Людмила Ивановна, – продолжала она мягким тоном, и подруга, опомнившись, улыбнулась:

– Какими судьбами, Христиночка?

– Я пришла поговорить со Светланой Сергеевной, а тут вы…

– О, она меня попросила провести занятие вместо себя, – скороговоркой произнесла Людмила, – дела у неё какие-то важные. А я у неё в группе лучшая ученица, вот она мне и поручила.

Христина кивнула. Что ж, когда у твоей дочери погибает молодой человек, важные дела, безусловно, найдутся.

– Но лучше об этом помалкивать, вы понимаете? – спросила Людмила Ивановна, понизив голос. – Это не совсем официально, и могут быть проблемы, если администрация узнает о прогуле.

Христина кивнула. Вовсе не хотелось осложнять жизнь Светлане Сергеевне, но как с ней связаться теперь? Ждать до завтра?

И такое удивительное совпадение… Трудно поверить, что в столице, где проживает более двух миллионов человек, две интересующие её женщины вдруг оказались хорошо знакомы между собой.

Оно конечно, жизнь удивительная штука и порой преподносит самые невероятные сюрпризы, Христина убедилась в этом, когда пришла работать в реанимацию. Чего только не случалось, происходили такие невероятные вещи, до которых никогда бы не додумался ни один писатель. Она даже фиксировала такие интересные события и посылала своему кумиру – вдруг той пригодится для работы. Пока не встречала своих историй на страницах любимых книг, но нисколько этим не огорчалась.

И всё же, всё же… Христина продолжала стоять, удерживая Людмилу Ивановну в коридоре, сама не зная, что хочет ещё у неё спросить. Наверное, лучше всего разойтись по-тихому, не привлекая ничьего внимания.

Жаль, конечно, потраченных зря денег, ну да ничего, не страшно. Можно даже купить какие-нибудь спортивные штаны и кеды и действительно позаниматься. Сходить на занятие к настоящей Светлане Сергеевне, познакомиться немножко, а потом уже перейти к расспросам.

Христина улыбнулась и только хотела попрощаться с подругой, как подошла довольно полная дама в пронзительно-розовом спортивном костюме.

Промокая потное лицо махровым полотенцем, она протянула:

– Ну и загоняла ты нас сегодня, Светочка!

Собеседницы вздрогнули и с ужасом посмотрели друг на друга. Христина сглотнула. Если бы эта дама не знала настоящую Краснокутскую, то не обратилась бы столь фамильярно.

Получается, Людмила и есть Светлана Сергеевна? Но зачем она врала всё это время? С какой стати зарегистрировалась под вымышленным именем? Да, многие стесняются раскрывать свою личность в социальных сетях, но почему такой странный псевдоним? Почему не прозвище, по которому сразу ясно, что это именно прозвище? Ладно, публичное общение, но в личной переписке можно было открыть своё настоящее имя!

Эти мысли в одну секунду промелькнули в Христининой голове, а её собеседница, которую теперь непонятно, как было называть, побледнела и стиснула зубы так, что на лице совсем по-мужски заходили желваки.

– Тихо, – сказала она наконец, – не поднимайте шума. Я всё вам объясню, только не здесь.

Христина молча кивнула, и Светлана-Людмила предложила пойти в одно тихое кафе поблизости, где они смогут спокойно поговорить.

– Вы меня поймёте, обещаю. – Она тронула Христину за плечо: – Одевайтесь, я тоже что-нибудь на себя накину, и пойдём.

Бывшая подруга, а теперь непонятно кто провела Христину служебным выходом. У девушки немного кружилась голова и колотилось сердце, как на экзамене, когда решаешь сложную задачку. Кажется, правильный ответ совсем рядом, осталось чуть-чуть, маленькая мысль, даже половинка мысли, и всё встанет на свои места, но никак не можешь сделать этот крохотный шажок…

Конечно, Христина не верила, что такая хорошая и добрая женщина, как бы её ни звали, способна на злодейства, но всё же это очень подозрительно, когда мать девушки твоего бывшего мужа вдруг оказывается твоей подругой по сети.

Христина машинально отметила, что сегодня на подруге не синее пальто, а какая-то довольно несуразная блёклая куртка, совсем немодная и к тому же плоховато сидящая.

Видно, она хорошо знала окрестности, потому что повела девушку дворами, пробормотав, что перерыв всего час и надо успеть вернуться.

Один скверик, солнечный и опрятный, с резными лавочками и фигурками сказочных персонажей, показался Христине вполне подходящим местом для беседы, но Светлана-Людмила повлекла её дальше.

– Терпение, – сказала она почему-то хмуро, – дойдём до кафе – и вы всё узнаете.

* * *

Лиза подскочила от звонка и какое-то время не могла понять, где находится. Лишь сев на кровати и увидев в окне яркое бьющее в глаза солнце, она вспомнила, что ночью улетела за тридевять земель от родного дома, в чужую страну, где ей предстоит раскрыть преступление и спасти человека, утратив при этом полномочия следователя.

Лиза тряхнула головой. Звук продолжался, и она наконец сообразила, что это не будильник, а вызов.

– Да! – крикнула она нетерпеливо, не посмотрев на экран. Лиза ждала звонка Василия или, на худой конец, своего подследственного Макса, но неожиданно услышала голос Юлии Викторовны:

– Лиза, с вами всё в порядке?

– Да, конечно, а в чём дело? – спросила Лиза, ещё не совсем проснувшись. – Что случилось?

– Это я должна вас спросить. Время идёт, а вы так и не прислали своих замечаний по моей редактуре. Пора принимать какое-то решение, Лиза.

Лиза зевнула. Внезапно проблемы на ниве литературной деятельности показались ей детскими, надуманными и такими ужасающе неважными, что стыдно стало их обсуждать в ту минуту, когда она занята ответственным расследованием. Недобро усмехнувшись, Лиза решила не говорить Юлии Викторовне, что находится в Киеве и разговор будет стоить им обеим целое состояние. Ничего, не обеднеем!

– Какое решение?

– Если вам недосуг или не хочется заниматься текстом, – отчеканила Юлия Викторовна, – давайте отправим его в издательство и закончим наконец эту эпопею!

– В каком виде?

– Разумеется, в отредактированном, Лиза, что за вопрос! Ваш вариант абсолютно сырой и не годится для печати. Если мы отправим его, то скомпрометируем меня как специалиста, а вам издательство предложит другого редактора, который отнесётся к вашему тексту значительно менее бережно, чем я!

Лиза вскочила на ноги и энергично потёрла лоб ладонью, чтобы проснуться окончательно. Руслан Романович, сидя по-турецки в изножье кровати, выжидательно смотрел на неё, очевидно, думая, что звонок касается их здешних дел. Лиза отрицательно покачала головой и развела руками: мол, простите, личный разговор, и Руслан уткнулся взглядом в свой айпад.

– Юлия Викторовна, – сказала она строго, – я сказала, что недовольна редактурой в целом и надо её переделать. Что неясно?

– Лиза, что за тон!

– Это я должна вам звонить и спрашивать, почему до сих пор не готов новый вариант?

– Знаете, Лиза, в таком тоне я не готова с вами разговаривать. Как будто недостаточно того, что вы предъявляете мне необоснованные претензии, позволяете себе сомневаться в моей компетентности, так вы ещё и грубите! Знаете что? Я вас оберегала от жестких реалий книжного бизнеса, и вам будет полезно в него окунуться, чтобы понять наконец мою роль в вашем творчестве. Давайте вы сами поработаете без меня, и потом мы вернёмся к этому разговору.

– Как вам будет угодно!

Положив трубку, Лиза тяжело вздохнула. Может быть, это просто сказанные в запальчивости слова, а может быть – разрыв отношений, в которых хорошего было гораздо больше, чем плохого.

Просто Юлия выбрала самый неудачный момент для звонка, когда Лиза настроилась быть энергичным, решительным и отважным следователем. А тут вдруг текст, откуда ни возьмись, да ещё и спросонья! Ничего не было сейчас в её словах, ни логики, ни смысла, просто детское желание настоять на своём во что бы то ни стало.

Руслан Романович искоса поглядывал на неё.

– Что? – вскинулась Лиза, по инерции агрессивно.

– Ничего, – улыбнулся Волчеткин, – просто я не думал, что вы такая суровая дама.

– Да какой там! Просто, знаете, как-то вдруг нахлобучило. Внезапно поняла, что не могу больше жить по принципу генерального деликта.

– Как, простите?

Руслан отложил айпад и взглянул на Лизу с интересом.

– Генеральный деликт, и вы бы должны знать, Руслан Романович, поскольку вас, как врача, этот принцип касается прежде всего, – сказала Лиза ехидно. – Обычные граждане живут по презумпции невиновности, то есть обвиняемый невиновен, пока не доказано обратное. У докторов не то. С позиций гражданского законодательства вина врача и медицинского учреждения предполагается изначально. Данный принцип означает, что вина медицинского учреждения, в котором произошло осложнение, или не достигнут ожидаемый пациентом результат, закреплена изначально. Бремя доказывания своей невиновности ложится на медицинское учреждение, и если это не будет сделано грамотно ответчиком, то его вина считается установленной.

– Тьфу, – только и сказал Руслан Романович.

– А кроме того, – мстительно провернула Лиза нож в ране, – Гражданский кодекс РФ устанавливает материальную ответственность за вред, причинённый здоровью гражданина вследствие любых недостатков услуги, независимо от наличия вины исполнителя.

Волчеткин горестно вздохнул, и вдруг, когда она уже приготовилась слушать его жалобы о нелёгкой врачебной доле, неожиданно подмигнул ей:

– Чего только не узнаешь, как поведёшься с умным человеком! Вы меня простите, Елизавета Алексеевна, но я невольно подслушал ваш разговор, и теперь меня снедает любопытство. Редактура, текст, что это? Вы пишете диссертацию?

– Нет, что вы! – Лиза на мгновение смутилась, но быстро сообразила, если она хочет быть самостоятельной и свободной, в первую очередь должна перестать прятаться за псевдонимом. – Помните, Руслан Романович, я нашла у вас книгу Лизы Шваб?

Волчеткин слегка покраснел и пожал плечами.

– Так вот, Лиза Шваб – это я! Можно издеваться.

– Ого! – не сразу смог подобрать слова потрясённый Руслан. – Нет, правда? Как здорово! Теперь мне кажется, я знаю вас совсем хорошо!

– Автор и его произведения – это совсем разное! – сказала Лиза строго, стараясь, чтобы голос её звучал беспристрастно. – Ещё в начале моей литературной работы редактор говорила, что автор должен не разглагольствовать о себе, любимом, а рассказать историю, тогда будет интересно его читать.

«Ведь правильные же вещи говорила Юлия Викторовна», – с горьким раскаянием подумала Лиза.

– Мы с Максом все ваши книги прочитали, и должен сказать, нам очень нравится. Вы молодец! – Руслан Романович засмеялся, будто ему было приятно узнать, что Лиза молодец. – Нет, чёрт, это просто чудо, что вы автор таких хороших книг! Когда только успеваете всё, и преступления раскрывать, и писать?

Лиза потупилась. Ирина Эльханановна, прочитав её роман и дав восторженную оценку, сразу задала тот же вопрос, теперь вот Руслан Романович… Между тем Лиза проводила в праздности довольно много времени и считала себя лентяйкой. Нельзя было сказать, что день её расписан по минутам и всё время поделено между следствием, литературными занятиями и сном. Ничего подобного! Кучу времени отнимали сериалы и книги, а иногда и бессмысленное раскладывание пасьянсов. Пусть это были очень трудные пасьянсы, на две колоды по пятьдесят две карты, требовали внимания и недюжинного ума, но пользы от них не было ровным счётом никакой. Стыдно сказать, любя писать книги больше всего на свете, Елизавета Фёдорова, она же писательница Шваб, ленилась самосовершенствоваться, читать соответствующую литературу. В стеллаже целая полка была отведена книгам по писательскому мастерству, заботливо обёрнутым в газетку, чтобы родители не увидели названий и не начали задавать ненужных вопросов, но Лиза ленилась их читать.

Всю жизнь она была убеждена, что трудится недопустимо мало, а сейчас вдруг Руслан Романович смотрит на неё, как на современное воплощение какой-нибудь Паши Ангелиной.

– Наверное, просто у меня нет своей семьи, – скупо улыбнулась Лиза. – Одиночество, знаете ли, освобождает кучу времени..

– Да, знаю. Слушайте, а когда выйдет новая книга? Мы с братом вроде всё прочитали уже, новую ждём с нетерпением!

Лиза пожала плечами:

– Боюсь, что теперь никогда. То, что вы сейчас слышали, это был наш разрыв с редактором, а других контактов в литературном мире у меня нет. Смешно сказать, я даже не знаю, куда посылать рукопись.

– У меня есть серьёзные подвязки в этом бизнесе, – усмехнулся Руслан Романович, – не хочу хвастать связями, но моя родная мать вместе с Христиной являются интернет-подругами одной весьма знаменитой писательницы.

Когда он назвал фамилию, Лиза изумилась. Автор прекрасных романов, которыми зачитывалась вся страна, казалась ей небожительницей, высшим существом, и невозможно представить, чтобы она состояла в дружбе с такой хорошей, конечно, но заурядной девушкой, как Христина.

– Когда всё закончится, и Христинка водворится там, где ей надлежит быть, то есть под боком у Макса, вы оглянуться не успеете, как она устроит вашу карьеру, – пообещал воодушевлённый Руслан. – Вы вообразить себе не можете её пробивную силу! Мне кажется, ей следовало родиться и жить в Советском Союзе, в эпоху дефицита, там бы её таланты устраивать дела расцвели бы особенно ярко. Там, в аэропорту, я вам про неё сгоряча сказал, что она всё портит. Волновался просто.

Лиза покачала головой:

– Что вы, это неудобно! У подруги вашей мамы без меня есть кому надоедать. А я и так причинила вашей семье достаточно хлопот и неприятностей, чтобы ещё мои писательские амбиции портили дружбу хорошим людям. Знаете, как оно бывает…

Руслан Романович кивнул и предложил спуститься в кафетерий.

…Обстановка в гостинице была небогатой, но вызывала почему-то ощущение уюта и спокойствия. В таком же стиле оказался выдержан и кафетерий, и Лиза с удовольствием села за простой деревянный столик у окна.

Руслан принёс чай и два кусочка «Киевского» торта, попробовав который Лиза зажмурилась от наслаждения. Она вечно боролась с собой, пытаясь ограничить в рационе всякие сласти, но поняла, что теперь делать это станет значительно проще. «Киевский» торт можно поесть только здесь, а по сравнению с ним все пирожные и конфетки покажутся не вкуснее глины.

Чай тоже оказался заварен великолепно, и Лиза вдруг подумала, что, возможно, сейчас происходит один из самых не счастливых, конечно, потому что какое уж счастье, когда людям грозит опасность, но один из прекрасных моментов её жизни.

Она проверила свой телефон, который сразу выложила на столик, чтобы был перед глазами, и Руслан сделал то же самое.

– Пока ничего. Хоть бы Вася доложился, или Христина вернулась в гостиницу, – вздохнула Лиза. – Верно говорят – ничего нет хуже, чем ждать да догонять.

Волчеткин кивнул и, лукаво улыбнувшись, продолжил прерванный разговор о Лизиной писательской судьбе:

– Хорошо, не хотите через мою маму, у меня ещё есть вариант. Правда, не такой железный, но зато поскромнее, как вы любите.

– О? – вежливо округлила губки Лиза, внезапно поймав себя на том, что кокетничает с этим красивым парнем. Она никогда не умела кокетничать – с Гришей было не нужно, а другие мужчины вызывали в ней слишком мало интереса, чтобы тратить силы на разные ужимки для привлечения их внимания, и очень глупо начинать сейчас без теоретической базы и тренировок.

Руслан Романович с восторгом на лице прожевал кусок торта и сказал:

– Сейчас внимательно. Бывшая жена нынешнего мужа моей бывшей девушки довольно популярная детская писательница Александра Горобец.

– Да ладно! – трогательно прижала ладошки к щекам Лиза. – Я же её обожаю! Ну да, я взрослая тётка, стыдно читать детские книги, но что делать, если, когда я была ребёнком, она их ещё не написала?

Отложив телефон подальше от чайных принадлежностей, Руслан улыбнулся:

– Я тоже конфузился, когда вы у меня под подушкой свою книгу нашли. Думал, эх, дурак я дурак, нет того, чтобы почитать какого-нибудь Шекспира, или там Кафку, к примеру. Чтобы вы сразу поняли, насколько я утончённый интеллигент.

– Это спасибо надо сказать урокам литературы, – усмехнулась Лиза, – на которых внушалось, что есть писатели, которыми надо восхищаться, – а кто этого не делает, тот дебил или моральный урод на крайний случай.

– А есть авторы, которых надо презирать – типа массовая литература, чтение для примитива. Вообще, несправедливо это, – вздохнул Руслан, – как в бой идти, так народ, а как читать или сериал смотреть, так сразу массы.

– Хотя первый признак мыслящего человека такой: он сам формирует свои вкусы и пристрастия. Не в том ведь суть, что человеку с младых ногтей внушат, что Достоевский это хорошо, а детективы плохо, и он, будучи не в силах равно полюбить Фёдора Михайловича и отказаться от чтения детективов, станет всю оставшуюся жизнь презирать себя за низкопробные литературные вкусы. Это грустно, конечно, но главная беда, – продолжала Лиза, расхрабрившись, – что на уроках литературы стирается грань между мыслями и действием. Во-первых, сама идея, что так-то думать плохо, а так-то хорошо, уже порочна. У нас пока ещё сохраняется свобода слова, но она ведь без свободы мысли существовать не может, верно? А преподавание литературы так поставлено. По крайней мере… – поправилась Лиза, – было так поставлено, когда я училась, сейчас не знаю. В общем, дети понимают, что если они думают правильно, то они уже хорошие, и делать ничего больше не надо.

– Собственно, этим же страдали большинство героев произведений, включённых в нашу школьную программу! – подхватил Руслан. – Они прекрасно, с размахом мыслили, но вся интеллектуальная и духовная мощь выливалась у них в какие-то нелепые поступки.

Лиза замахала ладонями:

– Боже сохрани, не подумайте, что я против классической литературы! Накатала три тома какой-то ерунды и сразу бросилась ниспровергать основы – ничего подобного! И детей непременно надо знакомить с русской классикой – просто пусть они понимают, что сами имеют право решать, что им нравится, а что нет.

– Чтобы потом не краснеть, когда у них при обыске под подушкой найдут полное собрание сочинений Лизы Шваб, – рассмеялся Руслан.

– Вы уж простите мою болтливость, – смутилась Лиза. – Когда я волнуюсь, становлюсь разговорчивой и понимаю, как это может раздражать.

Мягко улыбнувшись, Руслан заметил, что его нисколько не раздражают беседы на столь интересные темы, и вообще приятно поговорить с настоящей писательницей. Лиза приосанилась. Сама она себя таковой не считала, как, наверное, и Юлия Викторовна.

Настоящая писательница, надо же! В мультиках часто показывают добрых фей, как они касаются какого-нибудь унылого предмета типа засохшего цветка или битого горшка своей волшебной палочкой – оттуда вылетают розовые искры, потом происходит ослепительная вспышка, и сухая ветка становится прекрасной розой. Так вот слова Руслана Романовича произвели именно такой эффект на засохшую Лизину самооценку. Да, я настоящая писательница! Пусть у меня не выйдет больше ни одной книги, и пусть те, что изданы, прозябают в магазинах на самых нижних полках, и никто обо мне не знает, всё же я настоящая писательница, потому что сижу и пишу, и кое-что из этого опубликовано.

Посмотрев на часы, оба заволновались, непринуждённый разговор застопорился, показалось неловко пить чай и разглагольствовать о литературе и методиках её преподавания, пока непонятно, что происходит с Христиной.

Руслан отправился к портье уточнить, вдруг Христина вернулась, а портье забыл известить их и сказать девушке, что к ней прибыли гости из Петербурга.

Лиза звонила Васе Шаларю из Пулкова, и потом, приземлившись в Киеве, и после заселения в гостиницу, и выйдя из душа, так что успела, наверное, надоесть молодому человеку, но он покорно отвечал, что работает, ищет контакты, потому что дело деликатное, и требуются «контакты-контакты» и «связи-связи».

Оставалось только ждать, признавая Васину правоту. Что толку, если он найдёт какого-нибудь киевского солдафона, который популярно объяснит Лизе, что она никто и звать никак, и удостоверением своим, наводящим ужас на российских граждан, она здесь может пользоваться только в сугубо личных целях, и, возможно, цели эти даже уточнит.

Рассеянно глядя, как Руслан возвращается, заметно прихрамывая, Лиза думала, что бы сделала сама, обратись к ней за помощью иностранный коллега. «Ах, Лиза, не ври себе, ты бы сделала всё, чтобы ничего не делать», – усмехнулась она с грустью. Наверное, поэтому Вася и не может найти для неё помощника. Вселенная знает, что она лентяйка и нерадивый следователь, вот и всё.

Что же делать, если до вечера Христина не вернётся, и от Шаларя никто не позвонит? Не успела Лиза похолодеть от этой безнадёжной мысли, как ожил её телефон.

Лиза быстро схватила аппарат.

– Елизавета Алексеевна? Сергей Ерёменко на связи, мне передали, что вам нужна помощь.

– Да, пожалуйста, – воскликнула она, не думая, как глупо должна звучать эта эмоциональность в устах солидного следователя, – давайте встретимся как можно скорее!

Ерёменко рассудил, что раз города Лиза и её спутник не знают, быстрее и проще получится ему подъехать в гостиницу, чем объяснять дорогу. Обещал быть через полчаса – и действительно, через тридцать минут в холле показалась крепкая фигура в джинсах и зелёной куртке.

Сергею можно было дать лет сорок или чуть больше, а может быть, сильная проседь в светлых волосах добавляла ему возраста.

Лизе он благодаря внушительному римскому носу и горделивой посадке головы показался невероятным красавцем, кажется, она даже рот приоткрыла от восхищения.

Говорил Ерёменко на чистом русском языке, но слишком быстро, твёрдо и отрывисто для питерского уха, и Лиза прониклась к киевскому коллеге полным доверием.

Васю Шаларя он, оказывается, не знал, и знакомством с Сергеем Ерёменко Лиза была обязана сложной и длинной цепочке.

То ли из вежливости, то ли с искренним интересом он перечислил своих питерских знакомых, но фамилии эти ничего не говорили Лизе, и она немного испугалась – вдруг Сергей утратит интерес к делу, раз она ни с кем не знакома.

– Ситуация такая, Сергей…

– Просто Сергей, мы ж неофициально.

– Так вот, Сергей, меня привело сюда не только расследование убийства. Есть основания полагать, что нашей, а бывшей вашей, соотечественнице угрожает опасность. Если бы не это обстоятельство, мы бы до скончания века общались запросами через Интерпол, но…

– Я слушаю, слушаю!

Лиза пристально посмотрела в глаза Руслану Волчеткину. С одной стороны, он сорвался с места, сопровождает её и готов защищать, но тайну следствия никто не отменял, и раскрывать карты брату обвиняемого – не самый мудрый ход.

– Поднимусь в номер, с вашего разрешения, – поймал подачу умница Руслан, – после самолёта нога болит адски.

– В общем, тут такое дело, – начала Лиза, проводив взглядом своего попутчика, – мне попало дело об убийстве, на первый взгляд представлявшееся совершенно очевидным. Готовый обвиняемый, с мотивом и уликами. Он утверждал, что всего лишь обнаружил тело, но сами знаете, какие чудные сказки приходится слышать, поэтому я сосредоточилась на этой версии и почти не занималась личностью потерпевшего. Не стану утомлять вас лишними подробностями, но в итоге благодаря творческому подходу и энергии оперативников, – уточнила справедливая Лиза, – появилась версия, что преступление было совершено неизвестной женщиной, и появилось много вопросов относительно потерпевшего. Вопросов, которые я не отразила своевременно в отдельном поручении.

– Та оно ещё и не дошло! – махнул рукой Сергей. – Давайте данные, пробью так.

Лиза подала ему заранее приготовленный листок с личными данными потерпевшего.

– Если принять версию, что убийство совершила женщина в синем пальто, приходится констатировать, что на месте преступления она не оставила следов, способствующих её идентификации, и единственный путь её найти – это искать в окружении потерпевшего. Но не только и не столько желание раскрыть преступление привело меня к вам, – продолжала она, – бывшая жена повезла гроб сюда. Будучи дамой сердца нашего обвиняемого, она активно переписывалась с ним через социальную сеть.

– С каких это пор в тюрьмах Интернет провели?

– Он на подписке.

Сергей посмотрел на Лизу то ли с уважением, то ли, наоборот, жалостливо. Да, оставлять на свободе обвиняемого в убийстве не принято, но нет времени объяснять, что он профессор, доктор наук и вообще культурный человек.

– Короче, эта дама писала своему возлюбленному о том, как проводит время, и пересылала фотографии. И вот в один прекрасный момент, а именно вчера вечером, он получил от неё фотографию женщины, в которой опознал убийцу. Причём женщина эта на первый взгляд не имеет никакого отношения к потерпевшему.

– Мудрёно, – хмыкнул киевлянин.

– Да, мудрёно. И я не могу полностью исключить, что стала жертвой чудовищного нагромождения лжи. В конце концов, обвиняемый у нас известный психиатр, знает, на какие извилины нажать, чтобы ход мысли человека повернулся так, как ему надо. Но вдруг он говорит правду? Тогда мы имеем молодую женщину, в доверие к которой втёрлась убийца, непонятно пока, с какой целью.

– И убийца ли она.

– Совершенно верно.

– Что ж вы не позвонили этой бывшей жене – нынешней девушке, нехай брала бы ноги в руки, и бегом домой. И обезопасили, и допросили!

Лиза призналась, что так и хотели сделать, но у Христины разом вышли из строя все мобильные устройства. Скорее всего речь идёт о какой-то технической неисправности, но до безумия влюблённый в неё фигурант так заволновался, что невольно заразил своим настроением Лизу, и она рассудила, что лучше зря прокатится, чем потом будет до конца жизни терзаться угрызениями совести.

– Зато я увидела, как красив ваш город! – сказала Лиза льстиво, но искренне, и Сергей улыбнулся в ответ.

– Задачу понял. – Он поднялся, хотел подать ладонь для рукопожатия, но быстро опомнился и коротко кивнул: – Сейчас пробью вашего терпилу, а девушка, бог даст, сама объявится. Позвоню вам по готовности, а вы пока осмотритесь.

Пока Лиза беседовала с оперативником, Руслан уснул, и она не стала его будить.

Тихонько притворив дверь номера, Лиза вышла на улицу.

Нужно ловить Тиханскую, так что с экскурсиями придётся подождать, но прогуляться по бульвару Шевченко в этот погожий день сам бог велел. Сто метров туда, сто обратно…

Некоторое время Лиза с интересом разглядывала ещё голые ветви деревьев, будто тушью нарисованные на чистейшей голубизне неба, нарядные дома, идущих навстречу горожан и яркие витрины, но вскоре внимание соскользнуло в собственные мысли. Лиза знала за собой эту особенность – задумываться на ходу, иногда так глубоко, что неоднократно она даже проходила мимо намеченной цели.

Сергей показался ей человеком если не дельным, то по крайней мере деятельным, к вечеру почти наверняка он найдёт такие подробности из жизни убиенного, которые сдвинут расследование с мёртвой точки.

Насчёт Тиханской Лиза тоже его попросила, но не обольщалась. Найти человека с выключенными мобильными устройствами в огромном городе невозможно. Если бы она ещё пользовалась банковскими картами, появлялся какой-то шанс, но Голлербах сказал, что дал ей в дорогу крупную сумму наличных. Ничего, будем надеяться, что она скоро объявится сама, а если нет, наведём справки у родственников Пушкаренко, вдруг они что-то знают.

Чёртовы телефоны! Став неотъемлемой частью нашей жизни, они вдруг отказывают в тот самый момент, когда нужны больше всего!

Впрочем, то же можно сказать и обо всём остальном.

Как бы ни соблазнительно было строить разные версии, с этим следовало подождать до того, как Ерёменко и Христина сообщат что-нибудь новенькое.

Лиза знала, что недостаток информации даёт простор воображению. Можно создать весьма стройную теорию, которая своим изяществом и логичностью придётся тебе настолько по душе, что ты станешь подгонять под неё всё новые факты, игнорируя те, что её опровергают, и, наоборот, раздувая те, что ложатся в строку.

Чтобы сохранить объективный взгляд, надо покамест притушить амбиции мисс Марпл и комиссара Мегрэ, а спокойно ждать новых данных.

Приняв такое решение, Лиза переключилась на своё сегодняшнее изгнание из мира литературы. Никакой катастрофы не произошло, достаточно набрать номер Юлии, извиниться за резкость, в подтверждение раскаяния дать добро на отправку текста, и всё вернется на круги своя. Она снова окажется в надёжных руках редактора, который и избавляет её рукописи от слабых мест, и довольно неплохо их пристраивает.

И она ведь действительно говорила с Юлией в недопустимом тоне! А с другой стороны – любое угнетение заканчивается жестоким бунтом.

Руслан Романович обещал содействовать её дальнейшей литературной карьере, и, когда дело закончится, уже не будет нарушением профессиональной этики, если Лиза примет его помощь.

Столько лет она безропотно терпела деспотизм Юлии, но стоило ей заикнуться о своих правах, редактор послала её подальше. Так что плохого в том, что она ушла?

«И всё же плохо, нехорошо и недостойно, – вздохнула Лиза, – как бы я ни пыталась убедить себя в обратном. Юлия Викторовна меня нашла, вдохнула уверенность, научила писать, а как только я немножко встала на ноги, сразу выгнала её вон. Впрочем, нет! Если бы я сама её послала, это было бы не так подло. Грубо, но не так подло, чем как поступила я. Своим хамством я буквально вынудила её первой прервать отношения, чтобы не отягощать собственную совесть. Правда, я тогда не знала, что у моих фигурантов есть связи в книжном бизнесе, это отчасти меня оправдывает… Но только отчасти!»

Лиза достала телефон, открыла список контактов, но какая-то неведомая сила парализовала её палец, не позволяя нажать на изображение трубки напротив фамилии редактора.

«Ладно, пусть пока ситуация отстоится, – решила она. – Юлия остынет, я тоже соскучусь в своём литературном сиротстве».

Она вернулась в гостиницу. Судя по тому, что Руслан Романович никак не давал о себе знать, Лиза поняла, что он ещё спит, и с улыбкой подумала, как хорошо, что у них обоих есть навык ночной работы – умение не только бодрствовать, но ещё и спать, когда для этого представляется возможность.

«Пусть отдохнёт, – вдруг с неожиданной для себя нежностью подумала Лиза, – нога вот у него больная… Не буду тревожить, лучше поболтаюсь в холле. Конечно, оптимальным было бы заглянуть в номер Тиханской, посмотреть, что там у неё. Вдруг телефон оставила, так можно зарядить его и пробить контакты. Хотя там наверняка пароль стоит, и совсем не обязательно, что это окажется год рождения».

Так что, решила Лиза, проникать в чужой номер без соответствующих полномочий пока нельзя. Извечный парадокс: «Вот когда голову отрежут, тогда и приходите».

Возможно, обыск чужого гостиничного номер способен предотвратить трагедию, но пока эта трагедия не случилась, нечего даже мечтать оказаться на чужой территории. Исключение делается при подозрении на террористическую деятельность, но, слава богу, нет оснований полагать, что Христина замешана в чём-то подобном.

Лиза вздохнула. Очень хотелось вернуться в кафетерий и съесть ещё кусочек торта, но было стыдно, что её сочтут необузданной сладкоежкой.

Пользуясь тем, что у стойки портье никого не было, Лиза подошла и ещё раз спросила про Христину, но не услышала ничего нового. Нет, ещё не возвращалась, утром уходила в прекрасном настроении, при себе ничего особенного не имела, и куда направляется, тоже не говорила.

Лиза позвонила изнывающему от беспокойства Голлербаху, рассказала об отсутствии новостей. «Лучше бы я чистосердечное признание написал, ей-богу! Христина бы передачи мне носила и ни в какой Киев не поехала! – воскликнул Максимилиан Максимилианович и уже спокойнее продолжил: – Я очень надеюсь, что всё обойдётся, но пожалуйста, постарайтесь найти её поскорее».

Лиза попыталась успокоить его тем, что за дело взялся местный опер, кажется, толковый человек, но вместо этого начала психовать сама.

Походила по холлу, ежеминутно проверяя телефон, потом вышла на улицу и принялась курсировать взад-вперёд вдоль гранитного цоколя гостиницы, безуспешно пытаясь убедить себя в том, что для помощи людям требуется ясный рассудок и выдержка.

Несмотря на все уговоры, сердце ёкнуло, как у влюблённой девушки, когда позвонил Ерёменко:

– Елизавета, есть новости, – начал он говорить в своей чёткой и быстрой манере. – Этот ваш терпила, оказывается, жук ещё тот! И это я ещё только официальные каналы пробил, а если копнуть поглубже, такое откроется, что пальчики оближете!

Сергей рассмеялся в трубке, как горох рассыпал, и Лиза невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как энергичная манера оперативника успокаивает её.

– Этот фрукт подряжался на ремонты квартир, брал крупные авансы и ничего не делал. Нет, вру, не совсем ничего. Привести дом в абсолютно нежилое состояние он всё же успевал. Чтоб не утомлять подробностями, три гражданских иска к нему было, два решения суда в пользу истца уже принято, одно разбирается. Но несмотря на решение, взыскать пока с него ничего не удалось, ваш терпила ни гроша за душой не имеет, официально не работает, да что я вам рассказываю, ситуация знакомая. Один из истцов подавал заявление на возбуждение уголовного дела, но ему отказали, хотя не понимаю почему. На мой взгляд, там состав готовый, даже доказывать ничего не надо.

Лиза кивнула. Почему отказывали в возбуждении уголовного дела, ей было примерно понятно, но озвучивать свои соображения она не стала, чтобы не уронить честь российского следствия в глазах украинских коллег.

Что ж, деньги – это мотив не менее весомый, чем любовь. Что удивительного, если человек, отчаявшись получить то, что причитается по закону и по справедливости, берёт меч возмездия в свои руки?

– Я прозвонил тех истцов, которые выиграли, но заяву не подавали. По уму, так на них установочку бы сначала сделать, но время поджимает, поэтому я нейтральненько. Мол, давно ли общались с гражданином Пушкаренко, ля-ля, так они мне на голубом глазу выложили, что приходила к ним намедни очень симпатичная девушка, рассказала о смерти Пушкаренко, спрашивала, не знают ли они чего. Так они дали ей координаты одной дамы.

Сергей сказал, что сейчас съездит, аккуратно побеседует с этой дамой, узнает побольше о Пушкаренко, а заодно и о местоположении Христины.

Лиза вызвалась сопровождать его, но Ерёменко отказался. Это неудобно с точки зрения географии – ему до места пять минут, а Лиза местности не знает, и пока сообразит, куда идти, он уже всё сделает.

Как ни хотелось Лизе сменить пассивное ожидание на действия, пришлось признать правоту Сергея.

Кроме того, нужно учитывать человеческий фактор. Он едет к женщине, которая будет откровеннее и раскованнее с одиноким интересным мужчиной, чем с объединёнными силами российской и украинской полиции.

«Чёрт, ну можно же было уже давно купить зарядное устройство, – вдруг рассердилась она на Христину. – Ладно, наплевать, что я тут изнываю от любопытства, но о любовнике своём можно подумать? Он там сидит, бедняга, как на горячей сковородке, того гляди, с ума сойдёт от беспокойства, а Христиночке Тиханской горя мало. Разгуливает себе по городу без всякой связи…»

Так, минуточку! Христина ничего не знает! Голлербах при всей свой любви не откровенничал с ней и, рассказывая о событиях того злополучного вечера, не упоминал, что видел убийцу и ею была женщина. Он так хотел, чтобы дама в синем получила все бонусы от чистосердечного признания, что не рассказал правды никому, а когда решился, Тиханская уже везла гроб. Обстоятельства преступления – не та тема, которую удобно обсуждать по телефону, и Христина почти наверняка не в курсе!

Связь с ней прервалась в тот момент, когда девушка послала Голлербаху фото своей якобы подруги, его ответ прочесть она уже не успела, а значит, пребывает в полном неведении…

Господи, если бы хоть этот благородный идиот рассказал ей про настоящую убийцу!

Лизе стало по-настоящему страшно. Она села в холле, чтобы видеть входную дверь, не зная, чем занять тягостное ожидание. Разбудить Руслана Романовича? Ну, станет он изводиться вместе с ней, только сильнее, поскольку речь идёт о девушке брата, чем это поможет? Пусть лучше побудет в счастливом неведении.

Хотела было поиграть в телефоне, но быстро сообразила, что посадит аккумулятор, и если окажется без связи, как Христина, это будет совсем не смешно.

Надо обдумать сюжет следующей книги, решила Лиза. Отрешиться от всего и придумывать сюжет во что бы то ни стало. Но прежде всего надо позвонить родителям.

Улетая, она соврала про срочную командировку – мол, расследование повернулось таким неожиданным образом. Трудно сказать, поверили ли ей родители, но отпустили без скандала. Они всегда трепетно относились к телефонным платежам, поэтому приняли эсэмэс о благополучном приземлении благосклонно, но сейчас Лиза, переживая за Христину, вдруг поняла, что такое родительская тревога, и со смешанным чувством грусти и умиления набрала мамин номер.

«Счастливо тебе, Лизочка, возвращайся скорее, тогда всё расскажешь, а пока не трать деньги!» – сказала мама.

Положив трубку, Лиза заплакала, радуясь, что сидит одна и никто не обращает на неё внимания. Камень на сердце оказался льдинкой, которая растаяла и теперь вот вытекла слезами.

Тот давний родительский запрет был проявлением слабости, а не злости, вот и всё! Можно было понять, что её любовь важнее, чем их страх, и купить ей тогда билет, но малодушие оказалось сильнее – родители выбрали собственное спокойствие ценой Лизиных душевных мук. А можно было и не выбирать ничего, а просто купить три билета и лететь всем вместе. Для мамы с папой это были бы существенные, но не критические расходы. Наверное, не денег они тогда пожалели, а просто думали, что лучше знают, что для дочери будет хорошо.

В семейных отношениях всегда так. Или молча делаешь то, о чём тебя попросили, не осуждая и не взвешивая, или находишь тысячу причин самого высокоморального свойства, чтобы поступить так, как хочется тебе.

Тогда мама с папой предали Лизу, и этого не изменить, как нельзя воскресить Гришу.

Но можно ли ненавидеть людей, которые за тебя боятся? Ненавидеть за то, что у них не хватает сил терпеть душевную боль от разлуки с тобой?

Нет, никак нельзя!

Прошлое не исправить, но нельзя допускать, чтобы оно отравило те дни, которые им ещё предстоит провести вместе. Потому что наступит время, когда Лиза Фёдорова останется совсем одна, с горьким чувством вины, и никого не сможет ни простить, ни попросить прощения.

Всхлипнув последний раз, Лиза по-детски вытерла глаза тыльной стороной ладони и заставила себя погрузиться в сказочный мир, в котором действовали герои её книг. Как бы там дальше ни складывалось у неё в книжном бизнесе, но если не писать новых текстов, не о чем будет и говорить!

Вскоре Руслан Романович проснулся и присоединился к ней. Лиза помнила о тайне следствия, но держать его в полном неведении тоже было нельзя, и она скупо рассказала, что Ерёменко напал на след и вскоре даст о себе знать.

Сергей позвонил только в седьмом часу и назвал адрес отдела полиции, куда хотел бы, чтобы Лиза подъехала. Для неё сделают исключение, но присутствие Руслана создаст неловкую ситуацию, которой лучше бы избежать, поскольку дело и так серьёзное.

Волчеткин отнёсся к этому с пониманием и, не задавая лишних вопросов, вызвал такси.

– Я на улице подожду, – сказал он, садясь с Лизой рядом на заднее сиденье, – мало ли что.

Дорога заняла минут сорок, и, как только такси остановилось возле двери в полицию, Лиза выскочила из машины и побежала внутрь, оставив Руслана расплачиваться и ждать.

Всё же они не успели… Как странно думать, от каких мелких мелочей иногда зависит человеческая жизнь, что зарядное устройство телефона может спасти или погубить.

Лишний час, проведённый в поисках «нужного человека», приводит к катастрофе, и наступает момент, когда то, что обычно «успеется» и «обойдётся», не успевает и не обходится.

Если бы Вася нашёл Сергея раньше… Если бы они оставили гордость и правила приличия, и Лиза объяснила бы Ерёменко суть дела по телефону… Если бы Голлербах не увлёкся чтением каталогов недвижимости, а сразу увидел посланные Христиной фотографии…

Странные узоры плетёт порой жизнь, возводит сложные конструкции, которые рушатся от такого ничтожного факта, что о нём и не вспоминают никогда!

* * *

Придя на беседу с Краснокутской в фитнес-клуб, Сергей Ерёменко неожиданно столкнулся там с коллегами из местного отдела полиции, совершавшими обход.

В проходном дворе соседнего квартала, точнее в арке, длинной и узкой, делавшей её практически идеальным местом преступления, была в тяжёлом состоянии обнаружена гражданка Тиханская. Характер травмы не оставлял сомнений, что она стала жертвой нападения, и теперь местные оперативники искали возможных свидетелей, без особой, впрочем, надежды на успех.

Узнав от Сергея, что Христина хотела поговорить с Краснокутской, даму взяли в оборот.

Нашлись свидетели, показавшие, что девушка разговаривала со Светланой Сергеевной.

Когда появился реальный подозреваемый, полицейские удвоили усилия и отыскали грузчиков из местного продуктового магазина, которые, выйдя на перекур, заметили выбегающую из арки женщину.

Некоторую заминку их показания вызвали в связи с тем, что Краснокутская носила синее пальто, а грузчики указали светлую куртку, но недоразумение быстро разъяснилось.

Один из тренеров видел через окно, как Краснокутская вышла с кем-то через чёрный ход, и удивился, зачем она надела общую куртку уборщиц, которой те пользуются, чтобы вынести мусор или наводить порядок на крыльце.

Куртка была надлежащим образом изъята, и следователь надеялся, что экспертиза покажет на ней следы крови Христины.

Узнав, в какую больницу отвезли Христину, Лиза сразу отправила туда Руслана, малодушно попросив его самому позвонить Максу и рассказать о несчастье.

За время службы следователь Елизавета Фёдорова приобрела навык сообщать плохие вести, но в этот раз чувствовала, что сохранить спокойствие духа не получится.

Она опасалась, что украинские коллеги не станут раскручивать задержанную по убийству Пушкаренко, им вполне достаточно раскрытия по Христине. По крайней мере, сама Лиза постаралась бы отвертеться от этого момента, быстро оформить Краснокутскую по эпизоду с Тиханской, а когда пришли бы официальные бумаги, свидетельствующие об её причастности к убийству Пушкаренко, дело, глядишь, передали бы в городской следственный комитет, а у неё, Лизы, всё чистенько и никакой бумажной волокиты.

Она бы и сейчас не стала надрываться, если бы знала, как иначе снять с Голлербаха статус обвиняемого.

То ли здешний следователь оказался энтузиастом, то ли справедливо рассудил, что без убийства Пушкаренко невозможно доказать мотив нападения на Тиханскую, во всяком случае этот уже пожилой приземистый мужчина выслушал Лизу очень внимательно.

Понимая, что не имеет здесь никаких полномочий, Лиза согласилась, чтобы её допросили официально, рассказывала о своём расследовании, с ужасом прикидывая, какой дичайший разнос ожидает её от руководства, когда выяснится, что она самовольно смоталась в Киев, то есть прогуляла работу. Но это ещё полбеды. Гораздо хуже, что она частным образом вступила в контакт с украинской полицией, разгласила им тайны следствия. «Сегодня тайну следствия, а завтра родину продашь!» – так и слышала Лиза крики начальства.

«Нужно было Руслана Романовича им подсунуть, – мрачно думала она. – Мало ли, обеспокоенный судьбой брата, он затеял частное расследование. Хотя он многого не знает, и как знать, были бы киевские коллеги так доброжелательны, не открой я все карты? Ну, почти все…»

Лизе хотелось самой побеседовать с гражданкой Краснокутской, но она понимала, что со стороны следователя будет чрезвычайной глупостью разрешить ей это.

Нужно срочно ехать домой, получать официальный факс с документами, свидетельствующими о причастности Краснокутской к убийству Пушкаренко, выносить постановление о снятии обвинения с Голлербаха, чтобы он мог скорее лететь сюда, к Христине.

А дальше, поскольку у Краснокутской два состава – один в Киеве, другой в Петербурге, начнётся дичайшая волокита, бюрократия и дипломатические переговоры, к которым Лизе, даст бог, уже не придётся иметь отношения. По уму, надо объединять дела по признаку более тяжкому, но украинцы могут упереться, что раз сами взяли обвиняемую, сами и будут расследовать.

Следователь допрашивал её довольно долго, Лиза старалась отвечать чётко, кратко и по существу, избегая тех манер, которые раздражали её саму, когда она находилась по другую сторону стола.

В светлом кабинете с почти такой же мебелью, как у неё (а с лампой так и в точности такой же), Лиза чувствовала себя свободно, а когда заглянул Ерёменко и принёс чай с домашними плюшками, сердце её окончательно оттаяло.

Плюшки выглядели восхитительно и источали дивный аромат, но говорить с набитым ртом было неловко, и Лиза только поглядывала на них.

В конце допроса поговорили о мотивах, вынудивших Пушкаренко скрыться из страны и искать убежища под крылом бывшей жены.

Следователь, горько смеясь, сказал, что гражданских исков для этого явно недостаточно. Например, та супружеская пара, с которой говорил Ерёменко, потеряла всякую надежду вернуть свои деньги. Пушкаренко заявил им: «Вы замучаетесь со мной судиться», и, как ни грустно это признавать, был прав. Недвижимости или другого ценного имущества у него не было, официальных заработков тоже. Мог объявить себя банкротом и дальше жить припеваючи, смеясь в лицо людям, которые доверились ему.

– Но гнев тёщи тоже слабоватый резон для побега из страны, – возразила Лиза, – тем более бывшей тёщи, и то неофициальной.

Вернее всего, незадачливый аферист, опьянённый безнаказанностью, решил поиграть в те же игры с людьми, предпочитающими не вступать в близкие отношения с правосудием и разрешать свои затруднения без посредничества закона. Деньги взял, квартиру разгромил, а когда понял, что возмездие может настигнуть и со стороны частных лиц, бежал.

Примерно такой виделась картина дел Пушкаренко. Возможно, и украинскому следователю тоже.

Расписавшись где положено в бланке допроса, Лиза всё-таки съела одну плюшку и вышла на крыльцо.

Она сделала всё, что было в её силах. Больше здесь делать нечего. Можно ехать в гостиницу или даже сразу в аэропорт.

Больше она ничего не сможет предпринять, пока не получит соответствующих бумаг. Господи, насколько всё было бы проще, если бы оба преступления совершились на территории одной страны!

– Вы запросы отправите насчёт её передвижений? – спросила Лиза вышедшего на крыльцо Ерёменко. – Я, как вернусь домой, первым делом.

Ерёменко молча вытащил из куртки мятую пачку сигарет, судя по незнакомому Лизе дизайну, местного производства, и протянул ей.

Лиза угостилась, и от едкого дыма сразу прояснилось в голове, ушла вялая усталость, вызванная долгим допросом.

– По этому эпизоду у нас всё в ажуре, полный фарш, – сказал Сергей. – А ваш как вы будете доводить, если она признание не даст, бог его знает! Пальто изымем, но она его почистила давно, не дура же.

– У нас есть волокна от него с места преступления, – ответила Лиза. – Дохлая зацепка, но всё же… Потом Голлербаха своего допрошу, в Интернете страницы её взломаем, почту… Окружение Тиханской надо потрясти – откуда-то же наша злодейка узнала, где та живёт! В общем, потихоньку, полегоньку, раскрутим и дожмём, было бы желание. У меня сейчас главная цель другая – снять обвинение с человека.

– Всё, что могу. – Сергей широко развёл руками, и огонёк сигареты прорисовал горящий след в темноте.

За всеми событиями Лиза не заметила, как пролетело время и наступил поздний вечер.

Она поёжилась.

– Подождите трохи, – Сергей словно понял её мысли, – скоро поедем в гостиницу досматривать номер Тиханской, захватим вас с собой.

* * *

Приехав в больницу, Руслан слегка растерялся. Он был доктором, недавно пришлось побывать пациентом, но в положении униженного и бесправного родственника очутился впервые.

Тревога за жизнь Христины мешалась у него со злостью на девушку: зачем полезла неизвестно куда и непонятно зачем!

Максу он решил позвонить позже, когда поговорит с врачом или, если такового не обнаружится, с медсестрой хотя бы.

Главный вход уже закрывался, и пришлось идти через приёмный покой.

Перед входом царила обычная суета. Вплотную друг к другу стояло несколько машин «Скорой помощи», из одной кого-то выкатывали на носилках, крупная и очень красивая фельдшерица вела под руку старушку – словом, всё как везде, и Руслан почувствовал неловкость, что будет отвлекать занятых людей от работы.

Он подождал, когда поток народа немножко схлынет, и обратился к сестре, которая показалась ему самой милой и отзывчивой.

Интуиция не обманула – девушка подтвердила, что Тиханскую сегодня доставили по «Скорой помощи» и сейчас она находится в реанимации.

После недолгого колебания сестра разрешила Руслану пройти туда и узнать обстановку, но если дежурный врач не станет с ним разговаривать, она не виновата.

По долгу службы Руслану приходилось бывать во многих стационарах, и он хорошо ориентировался на местности, особенно в зданиях современной постройки, которые отличались только небольшими деталями.

Проходя длинным коридором, выкрашенным до половины в грязно-зелёный цвет, а сверху выбеленным, и глядя на причудливые рисунки, образованные облупившейся краской, Руслан ощутил горькую тоску и подумал, как тяжело будет Максу узнать о несчастье с Христиной. Пусть ещё немного побудет в неведении…

В реанимационное отделение вела железная дверь, и она оказалась заперта. Руслан без особой надежды её подёргал, потом аккуратно постучал. Звонить не хотелось, чтобы не тревожить громким звуком больных и персонал, и Волчеткин остался ждать оказии. Вечер, скоро санитарочка должна нести анализы в лабораторию, специалисты придут на вечерний обход, или нужен будет рентген, или доставят нового пациента…

Руслан понимал, что мешкает не из деликатности, а оттого, что боится узнать плохие вести о Христине, но никак не мог набраться духу.

Прислонясь к стене, он пытался уговорить себя, что страшного ничего нет и быть не может. Раз Христину довезли живой, значит, она будет жить – сколько подобных случаев было в его собственной практике! Тяжёлые черепно-мозговые травмы проходят с неврологическим дефицитом, но это если плохо лечить, а у них с братом деньги есть, Христина получит всё необходимое и выпишется совершенно здоровой!

Надо будет поднять все свои связи. Бывая на научных конференциях, Руслан Волчеткин свёл знакомство с киевскими коллегами, не дружбу, конечно, но для того, чтобы попросить взять на контроль лечение близкого человека, этого вполне достаточно.

Пока Руслан думал, дверь открылась, и показался молодой человек с наглыми глазами и в накинутом на синюю хирургическую робу халате.

– Что? – спросил он бесцеремонно.

Руслан назвался, и парень неожиданно широко улыбнулся:

– Волчеткин? Знаю, читал ваши статьи. Чем, как говорится, обязан?

– К вам доставили девушку, Христину Тиханскую…

– Есть такая… – начал врач по инерции весело и напористо, но спохватился и стёр улыбку с губ, – ушиб мозга, кома один.

Парень пригласил зайти, но Руслан покачал головой.

Доктор, почему-то Руслан никак не мог запомнить, как его зовут, отчитался, что при поступлении сделана компьютерная томография, показаний к трепанации не найдено, и пока Христина получает обычную в таких случаях терапию.

Руслан немного воспрял духом, но, услышав, что девушку перевели на искусственную вентиляцию лёгких, снова приуныл.

На прощание мужчины обменялись крепким рукопожатием, и Руслан ушёл, чтобы вернуться завтра и обговорить все финансовые вопросы.

Выйдя на улицу, он вдохнул тёплый весенний воздух и понял, что откладывать больше нельзя.

Достав телефон, Руслан набрал номер Макса.

* * *

Лиза взяла билеты на ночной рейс и перед отъездом в аэропорт успела только поучаствовать в осмотре номера Христины и собрать свои пожитки.

Увидев на тумбочке пухлый томик, заложенный листовкой с ценами на мини-бар, Лиза загрустила. Кто знает, удастся ли девушке дочитать роман?

Перелистнув книгу и не найдя там ничего интересного для следствия, Лиза отнесла её в номер Руслана. Пусть отдаст Христине, когда она очнётся.

Телефон был найден у Христины при себе, его включили в полиции, но кроме неимоверного количества звонков от Голлербаха, Руслана и самой Лизы, ничего не обнаружили.

Когда по совету Лизы открыли на телефоне приложение «ВКонтакте», обнаружили её активную переписку с некоей Людмилой Ивановной. Её фото на аватарке не совпадало с тем, что Христина сделала в гостиничном кафетерии и послала Голлербаху, и в котором он без колебаний опознал убийцу Пушкаренко.

На фотографии была Краснокутская, получился очень живой снимок, и, судя по выражению лица, Светлана Сергеевна не знала, что её фотографируют.

Следователь обещал подключить компьютерщиков и выяснить, кто создал «Людмилу Ивановну».

Дружески простившись с коллегами и, кажется, поймав на себе заинтересованный взгляд Ерёменко (хотя скорее всего это показалось ей от усталости), Лиза села в такси и отправилась на самолёт, элегически думая, что никогда раньше не тратила столько денег за одни сутки. Но расходов было совершенно не жаль, наоборот, от этого возникала какая-то внутренняя свобода, чувство сопричастности с любимыми литературными героями, которые ради выполнения своей миссии транжирят деньги направо и налево, ничуть не расстраиваясь по этому поводу. Может быть, вдруг пришло Лизе в голову, роман «Три мушкетёра» любим народом в том числе и потому, что там показано лёгкое и свободное отношение к деньгам.

«Как хорошо, что мама заставила меня тогда вернуть мультиварку, – подумала Лиза, улыбаясь, – если бы я её оставила, не на что было бы лететь!»

До вылета оставалось ещё много времени, и Лиза прошлась по залу. Остановилась возле круглосуточно работающего киоска с книгами и журналами. Хоть она на ногах уже вторые сутки, глупо надеяться, что, сев в самолёт, сразу уснёт. Организм включил экстремальный режим и теперь так и будет бодрствовать, пока ситуация не разрешится или ресурсы окончательно не иссякнут.

Лиза выбрала такую же книгу, как видела у Христины в номере, и решила, что в самолёте только начнёт её, а дочитает потом, когда Христина поправится.

Встав в очередь на регистрацию, Лиза стала рассматривать обложку и так увлеклась, что едва не вскрикнула, когда кто-то взял её за локоть.

– Господи, Руслан Романович, разве можно так подкрадываться? – ахнула Лиза.

– А разве можно так уходить в собственные мысли? – усмехнулся Волчеткин.

– Вы тоже летите?

– Нет, пришёл проводить вас.

Руслан так и не выпустил её руки, и Лиза даже сквозь куртку чувствовала тепло его ладони.

– Не стоило беспокоиться, – как можно нейтральнее постаралась сказать Лиза. – Сразу по приезде я займусь статусом вашего брата, чтобы он смог вылететь сюда как можно скорее.

Руслан посмотрел на неё так внимательно, что Лиза смутилась.

– Не в этом дело, – тихо сказал он, – просто я хочу пожелать вам счастливого пути. Может быть, обнять на прощание, если разрешите.

Лиза отступила:

– Этого не нужно.

– Что ж… – пожал плечами Руслан и отпустил её локоть. – Позвольте тогда хотя бы поблагодарить вас за всё, что вы сделали.

Лиза поморщилась:

– Руслан Романович, ирония в том, что я как раз не сделала ровным счётом ничего. Дело-то, в сущности, тривиальное, и мы с Василием без труда размотали бы его, будь потерпевший петербуржцем.

Руслан Волчеткин вздохнул и ничего не ответил.

Подошла Лизина очередь на регистрацию. Она протянула документы симпатичной девушке в форменном пиджаке и через минуту получила посадочный талон.

– Время ещё есть, давайте постоим, – попросил Руслан, – кофе попьём? Или кофе не надо, вы хоть поспите в самолёте.

– Не надо, – согласилась Лиза.

Они были ночью вдвоём, в огромном зале аэропорта незнакомого города, и Лиза не стала уклоняться, когда Руслан взял её под руку.

– Вся заслуга в раскрытии принадлежит киевским оперативникам, – сказала Лиза с лёгким вздохом. – Мне даже обидно, что моя роль свелась к функции простого наблюдателя. Никаких прорывов дедукции, ничего подобного. Если вы хотите кого-то благодарить, то всю работу провернули Вася Шаларь и местный опер Сергей Ерёменко.

– И всё же я вам буду благодарен, – буркнул Руслан. – Вы поверили, что мой брат не виноват, а и когда не верили, всё равно по-человечески к нам относились.

– Что говорят врачи? – перебила Лиза.

Руслан досадливо поморщился:

– Пока слишком рано делать какие-то прогнозы. Будем ждать. Господи, как подумаю, что сейчас она могла бы быть жива-здорова, если бы не сломанное зарядное устройство, так жуть берёт.

– И если бы я передала дело в суд, тоже, – сказала Лиза. – Какая-то очень злая шутка судьбы в том, что только из-за нападения на Христину удаётся снять обвинения с Голлербаха. Очень злая шутка. Будь у Краснокутской достаточно выдержки, чтобы не покушаться на жизнь Христины, мы бы замучились доказывать её причастность к делу Пушкаренко. Вот так…

Волчеткин только развёл руками.

Лизе пора было в самолёт.

– До свидания, Руслан Романович.

Он сделал движение, будто хотел обнять Лизу, но сразу отступил.

– Счастья я не искал, всё мне некогда было, – неожиданно продекламировал он, – и оно меня, кажется, не находило. Расставанья и встречи – две главные части, из которых когда-нибудь сложится счастье[19].

Лиза улыбнулась и пошла к стойке досмотра. Обернулась. Волчеткин смотрел ей вслед.

* * *

Света Краснокутская занималась спортом с раннего детства и не помнила, чтобы у неё когда-нибудь были периоды того безделья, которым наслаждались сверстники.

Сначала родители отдали её в спортивную гимнастику, но вскоре стало понятно, что больших успехов она в этом виде спорта не добьётся, и, когда вышел приказ Спорткомитета о развитии дзюдо среди женщин, Света перешла в секцию борьбы.

Здесь девочка сначала достигла больших успехов, но бурный старт (серебряная медаль на городском чемпионате) не перешёл в марафон достижений.

Она тренировалась, боролась, выполняла все указания тренера, но чемпионкой так и не становилась, звание мастера спорта оказалось её потолком.

Света утешала себя, что дзюдо – это такой вид спорта, в котором можно раскрыться не сразу, опыт и выдержка, приходящие с возрастом, тут играют важную роль, а юные чемпионы упиваются своими победами и перестают тренироваться должным образом. Задирают нос, начинают считать себя умнее тренера и пренебрегают указаниями – отсюда теряют в подготовке и проигрывают упорным и послушным середнячкам.

Её саму никак нельзя было обвинить в «головокружении от успехов». Всегда скромная, подтянутая, исполнительная, вежливая, она не только боролась за победу до последнего, но и умела с достоинством принимать поражения. Тренеры любили приятную, общительную и неглупую девочку, считая её тем, что называется «костяк группы». И только оканчивая школу, Света догадалась, что на неё не возлагают никаких надежд, просто она удобна, а своей дисциплинированностью и исполнительностью лишь помогает выращивать настоящих чемпионов.

Открытие это оказалось очень болезненным, но пришла на помощь спортивная злость, и ещё несколько лет Света продержалась в спорте на мысли «я вам докажу».

Доказать ничего не удалось, зато девушка без проблем поступила в Институт физкультуры. Родители вздохнули с облегчением – другого способа получить высшее образование у их неглупой, но полностью посвятившей себя спорту дочери, похоже, не было.

Серьёзные занятия боевыми искусствами не повредили Светиной внешности, не убили в ней девичьей нежности, как это иногда бывает. Но характер… Характер не спрячешь, и мужчины чувствуют сильных и волевых женщин на каком-то тёмном первобытном уровне. Их можно обмануть почти во всём, но не в этом. Как ни старается дама с характером прикинуться мягкой и беспомощной кошечкой, сильные мужчины станут обходить её стороной, тут ничего не поделаешь.

Пережив несколько неудачных влюблённостей в альфа-самцов, Света вышла замуж за сокурсника, симпатичного, но довольно бесцветного парня. Перед дипломом родилась дочь, но объединённые силы бабушек позволили не брать академический отпуск, а окончить институт одновременно с мужем.

После родов Света в большой спорт не вернулась. Силы были, энергии хватало, бабушки оспаривали друг у друга право сидеть с девочкой. Муж тоже обожал дочку, с упоением возил коляску по району, так что возможности были, но Света устала от вечных поражений. Если бы удалось выиграть хоть одно первенство, хоть раз ощутить вкус победы! Но она столько лет билась лбом в глухую стену, и от того, что на лбу набита огромная мозоль, делающая этот процесс менее болезненным, более осмысленным он не становился.

Муж распределился физруком в школу и, кажется, был вполне доволен своей участью. Он умело влился в женский коллектив, став учительницам таким хорошим и таким бесполым другом, что Света задумалась, уж не латентный ли он гей. Впрочем, в постели ей никогда жаловаться не приходилось.

Отговариваясь тем, что одна его зарплата не прокормит всю семью, Света не стала сидеть с дочерью и, распределив обязанности воспитания между бабушками, мужем и яслями, вышла на работу в частное охранное агентство тренером по боевым искусствам.

В этом была какая-то ирония: муж делал женскую работу среди женщин, а Света – мужскую среди мужчин. Правда, под конец её карьеры в охранном бизнесе появилась мода на девушек-охранниц, и Света Краснокутская стала вести и женскую группу.

Работа ей нравилась, элемент романтики и адреналина присутствовал. Кроме того, приятно было гонять до полусмерти здоровенных мужиков и укладывать их на обе лопатки.

Пусть Светлана не добилась спортивного золота, зато способна расшвырять этих огромных бугаев, как ветер – кучу осенних листьев.

Руководство было ею довольно, поговаривали о расширении и повышении Краснокутской, но пока она ждала, когда её назначат начальником подразделения, фирма разорилась и закрылась.

Все подобные должности в родном городе оказались заняты, Света согласна была на переезд, но неожиданно заартачился муж. Всегда покорный и безразличный, тут вдруг проявил упрямство. Здесь столица, любимый город, любимая квартира, обожаемая работа и бабушки, которые не позволят увезти внучку.

Пусть Света ищет службу здесь, специалист её уровня не пропадёт.

Скрепя сердце, молодая женщина согласилась на место инструктора в одном из элитных спортивных центров.

Она вела группы и индивидуальные занятия, иногда на дому. Следила за новыми тенденциями, осваивала лечебную физкультуру, особенности спортивного питания – и быстро приобрела репутацию замечательного тренера, способного в короткий срок превратить куль с жиром в подтянутого человека.

Как в детстве, хорошие манеры, приветливость и кое-какая образованность сделали ей дополнительную рекламу.

Она была очень удобна для использования…

«Неужели это всё? – горько думала Света. – Неужели ум, воля к победе, упорство, умение держать удар были даны мне только для того, чтобы сгонять жир с задниц этих сытых самодовольных баб? Неужели больше ничего не будет?»

Друзья и родственники жили интересно и насыщенно, покупали квартиры, загородные дома и округлые блестящие машинки, ездили отдыхать в разные экзотические уголки земного шара, которые в понятии семьи Краснокутских имели отношение больше к мифам и легендам, чем к географии, а Светлана так и сидела в крохотной двухкомнатной живопырке и передвигалась на троллейбусе.

Она работала, как и когда-то тренировалась, на износ, гораздо больше, чем любой из её знакомых, но плодов этот адский труд не приносил.

Муж блаженствовал в своей школе, сторонясь любой дополнительной нагрузки, не взял даже должность завуча по внеклассной работе, которая традиционно достаётся учителям музыки или физкультуры.

У него не хватало энергии хотя бы открыть при школе какую-нибудь спортивную секцию, несмотря на то что детей он любил и с удовольствием играл с ними в баскетбол или футбол после уроков.

Будь он хоть немного активнее, что-то можно было бы придумать, но Светин муж страшился любых перемен, сразу находил миллион доводов, чтобы ничего не делать, ипотеку не брать, машину не покупать, а отдыха лучше, чем у мамы в деревне, и пожелать нельзя.

По вечерам за ужином Светлана слушала не рассказы об успехах, а нудные бесконечные оправдания, почему этих успехов достичь никак невозможно.

Когда двое что-то делают вместе, им всегда удаётся сделать в сто раз больше, чем одному, да ещё вынужденному тянуть за собой тяжёлый и бестолковый груз.

«Муж – квашня, работа лакейская, что остаётся?» – подумала Света и решила сконцентрировать свои усилия на дочери.

Благодаря заботам бабушек и мужа, девочка не доставляла ей хлопот, и Краснокутская знала в основном нарядную сторону материнства.

Маруся росла здоровеньким, умненьким и ласковым ребёнком, но Света решила, что этого недостаточно. Дочь должна стать её искуплением, свидетельством того, что она не зря появилась на свет, и если уж не достигла потрясающих успехов сама, то родила уникального ребёнка.

Светлана с детских лет знала, что необыкновенная, и только крайне враждебное к ней стечение обстоятельств не позволило ей реализоваться, поэтому само собой разумеется, что дочь унаследовала эту необыкновенность, и если сейчас она кажется заурядной девочкой, со временем раскроет свои таланты, сама вылезет из нищеты и поможет родителям.

Увы… Все попытки отыскать в Марусе тайные дарования оказались безуспешны. Больше всего на свете девочка любила книжки – сначала рассматривать картинки, а к пяти годам научилась читать. К спорту способностей не обнаружилось абсолютно никаких, даже странно, что у родителей-физкультурников получился настолько квёлый ребёнок. Не была Маруся и заводилой, много времени проводила сама с собой, играя в куклы или рисуя сказочных принцесс, но изображённые красавицы не давали оснований думать, что из Маруси со временем получится великий художник.

В общем, ничего, что позволило бы Светлане взять реванш за собственную заурядную жизнь.

Как-то она отправилась с дочерью на прогулку. Обычно этим занимался муж, но в тот день Светлану мучила головная боль, и она пошла сама, в надежде, что на свежем воздухе мигрень отпустит.

Компанию ей составили несколько знакомых между собой мамаш, которые без умолку трещали о достижениях своих детей, козыряли одна успехами в музыкальной школе, другая – математическими достижениями своего пятилетнего ребёнка, третья – спортивными победами.

Светлана сидела на лавочке, как оплёванная, и со злостью наблюдала, как её дочь в красных сапожках катается на качелях, чувствуя, что вместо нежности в сердце поселяется глухое раздражение.

Искрящееся радостью личико девочки не затронуло струн материнского сердца, детское счастье, восторг, любовь – всё это заслонила зависть к успехам чужих детей.

Она сняла дочь с качелей и потащила домой. Маруся, привыкшая с отцом к более долгим прогулкам, раскапризничалась, стала упираться, и Светлана бросила: «Будешь упрямиться, пойдём с тобой в детский дом, и там я тебя обменяю на хорошую и послушную девочку!» Как только она это сказала, головная боль прошла, и зависть отпустила…

Жизнь шла своим чередом, один серый и пустой день сменялся другим, и всё меньше становилось событий, которые могли бы ещё произойти.

Собственная карьера двигалась только за счёт появления новых клиенток, муж пустил корни на своём месте физрука, круг его интересов становился всё уже, суждения – всё примитивнее. Теперь Светлане становилось стыдно не только за его непрестижную работу, но и за него самого. Если можно было что-то испортить, муж портил, а иногда заходил дальше и портил то, что испортить в принципе нельзя.

Единственным предметом супружеской беседы стали оправдания мужа, почему он не сделал то или другое, касалось ли дело влажной уборки или подачи заявления на вакантную должность завуча.

Лёжа по ночам без сна рядом с мирно посапывающим мужем, Светлана мечтала о разводе, как она все свои деньги станет оставлять при себе, и не нужно будет играть фарс под названием «хозяин в доме». Но крепкий брак или хотя бы его видимость – её единственный козырь перед родственниками и знакомыми.

Пусть ни карьеры, ни побед, зато счастливая семья! Став разведёнкой, она распишется в том, что жизнь не удалась, и превратится во всеобщее посмешище.

Многие знакомые женщины расставались с постылыми мужьями, чтобы через непродолжительное время вступить в гораздо более удачные браки, но Светлана не верила в свой успех.

Если в двадцать лет ей удалось получить только такое ничтожество, на что можно рассчитывать теперь?

Несмотря на миловидность и великолепную фигуру, большинство мужчин относилось к ней, как к другу. Ей доверяли тайны, просили совета, но и только. Флиртовать отваживались только такие откровенно слабые мужчины, как её собственный муж.

Она делала хорошую мину при плохой игре, рассказывая клиенткам, особенно разведённым, про свою идеальную семью, какой у неё любящий муж и умница-дочка, ласково улыбалась, а сердце сводило от ненависти к этим богатым бездельницам, из которых ни одна не была лучше её, Светы Краснокутской, и все они, вместе взятые, за всю свою жизнь работали меньше, чем она.

За что судьба отсыпала им всё – и богатство, и карьеры, и прекрасных мужей, а у неё отобрала даже те крохи, которые она честно заслужила?

Клиентки обожали своего фитнес-тренера, особенно им нравилось, что Светлана на индивидуальных занятиях часто выполняет упражнения вместе с ними. Наверное, узнай эти сытые балованные дамочки, что инструктор просто даёт выход своей ненависти и злости, они переменили бы мнение.

Один раз Светлана наблюдала, как клиентка выполняет упражнения на коврике, и почувствовала такое острое желание ударить ту ногой в лицо, что попросила женщину встать и перейти к гантелям…

Но всё же в этом замкнутом пространстве серой безнадёжности была одна маленькая отдушина.

От нападок на дочь Свете становилось немного легче, ненадолго, но всё же легче.

Светлана никогда не признавалась себе в этом, предпочитая считать, что воспитывает ребёнка, делает из неё человека, и если Маруся хочет хорошего отношения, пусть хорошо себя ведёт.

Кто, как не родная мать, укажет на проступок, и пусть лучше наказание придёт от родителей, чем от самой жизни.

Так Светлана всегда оправдывала себя, когда орала на Марусю, обвиняла в тупости, лени и прочих смертных грехах. Скандал мог разгореться из-за любой мелочи, затянуться на целый вечер и никогда не заканчивался, пока дочь не начинала рыдать.

Почему-то слёзы и отчаяние ребёнка приносили облегчение в истерзанную завистью материнскую душу.

Даже в мирные периоды Светлана не могла отказать себе в удовольствии одёрнуть дочь, как сидящий на диете человек нет-нет, да и украдёт конфетку.

«Какая ж ты у меня неспортивная!», «квашня», «куча», «росомаха», «неряха», только и слышала девочка.

Маруся должна была осознать, что вина за неоправданные материнские чаяния целиком лежит на ней, ведь мать делала всё возможное, выбивалась из сил, а дочь не уродилась, не оценила и не смогла.

«Разве она смеет радоваться, после того как подвела меня? Растёт таким же ничтожеством, как папаша, и посмотрите-ка на неё, счастлива! Близкие люди не имеют права быть довольными жизнью, когда я так страдаю!» – думала Светлана и находила способ испортить дочери настроение.

«Разоделась, как клумба!», «И так попа жирная, так ты ещё белые брюки нацепила!», «Три волосины на голове» – арсенал придирок был бесконечен.

Маруся была единственным человеком на свете, бывшим полностью во власти Светланы. Только ей она могла приказывать и запрещать и не могла удержаться от соблазна почувствовать своё могущество.

Незаметно дочь выросла, окончила школу и поступила в педагогический институт.

Светлана не хотела замечать, как под постоянным давлением Маруся становится робкой и безрадостной, как тает количество её друзей, и девушка всё больше времени проводит одна. Откровенности между матерью и дочкой никогда не водилось, Светлане девчачьи секреты были неинтересны, а Маруся боялась свидетельствовать против себя, зная, что любое её суждение сможет спровоцировать скандал.

Света понятия не имела об интересах Маруси, об её тревогах и заботах, считая, раз дочь не шляется где попало, учится, не пьёт и не употребляет наркотики, то оно и ладно, и можно дальше её тиранить за выдуманные грехи.

Она совершила типичную ошибку родителей, формирующих у детей зависимое мышление: не учла, что рано или поздно дети вырастают и попадают в плен к гораздо более жестоким фетишам, чем материнская любовь.

На первом курсе дочь влюбилась в молодого человека постарше себя, красивого, видного, но без достижений и определённых перспектив.

Такой зять никого не мог привести в восторг, и Светлана пыталась решить проблему привычными и хорошо зарекомендовавшими себя способами: запретом и спекуляцией на родительской любви.

Каково же было её изумление, когда дочь отказалась повиноваться и вместо обычных рыданий быстро собралась и переехала к своему избраннику!

Рушилась последняя надежда Светы – мечтам о блестящем замужестве дочери, похоже, не суждено было осуществиться.

Насколько послушной была дочь всю жизнь, настолько же теперь стала неумолимой к родителям. Парень словно околдовал её, сделал своей покорной рабой, и ни мать, ни отец не могли ничего с этим поделать.

Угнетательница оказалась сброшена с пьедестала, но свято место пусто не бывает… Теперь Маруся так же слепо, как раньше матери, повиновалась своему возлюбленному.

Светлана пыталась открыть ей глаза, объяснить, что тридцатилетний шалопай без твёрдого положения в обществе – не самая подходящая партия для юной девушки, но дочь ничего не хотела слушать.

Она словно мстила матери за все прошлые обиды, будто наслаждалась внезапно обретённой свободой, не желая знать, какой ценой эта свобода обретена.

Маруся вылетела из дома, как пробка из бутылки, и, кажется, готова была вовсе вычеркнуть мать из жизни.

Светлана растерялась, не зная, то ли проклясть дочь, то ли признать своё поражение и как-то налаживать паритетные отношения.

После долгих и мучительных раздумий она склонилась ко второму варианту, но вот беда, ни дочь, ни она сама не представляли, как это – общаться на равных. Встретившись с твёрдым намерением помириться, обе через десять минут срывались если не в скандал, то в пустые взаимные обвинения, и общение стало настолько тягостным, что обе под любым благовидным предлогом избегали его.

Дочь жила у своего возлюбленного и могла месяцами не встречаться с матерью.

С отцом у Маруси всегда были доверительные отношения, сохранились они и после её ухода из дому. Они часто встречались вдвоём, гуляли вместе, и со слов мужа Света знала, что девочке живётся совсем несладко. Она, как все юные девушки, хотела свадьбу, нормальную семейную жизнь, ребёнка, но возлюбленный не спешил делать предложение. Свою нерешительность он объяснял тем, что до сих пор любит красавицу жену, которая несколько лет назад бросила его и сбежала.

Христина была и остаётся до сих пор любовью всей его жизни, а Маруся – это так, осознанный выбор хорошего человека. Может быть, ей удастся заслужить его доброе отношение, а со временем, кто знает, если она будет очень стараться, вытеснит из изболевшегося сердца злодейку Христину, но покамест о браке рано говорить.

Для здравомыслящей девушки подобные откровения прозвучали бы глупо и дико, и страдалец был бы в лучшем случае осмеян, а в худшем – послан на дальнейшие поиски самоотверженных дев, но для Маруси, воспитанной на постулате: «Любовь надо заслужить безупречным поведением», подобное отношение показалось естественным и нормальным.

Почти год она прожила, заслуживая любовь и унижаясь. Когда возлюбленному припала охота заняться бизнесом, она спрятала последние остатки гордости и попросила мать помочь с клиентской базой.

Светлана не доверяла этому шалопаю Пушкаренко и в обычной ситуации не стала бы никому рекомендовать его, но как пренебречь возможностью снова стать важным и незаменимым человеком в жизни дочери?

А тут как раз возникла удобная оказия, даже выспрашивать ничего не пришлось: одна из самых приятных и оттого особенно ненавидимых клиенток пожаловалась, что никого не может найти для ремонта своей квартиры. Для крупных фирм заказ слишком мелкий, а для мелких – слишком крупный.

«Что ж, – сказала Света, – у меня как раз есть человек на примете. Муж дочери».

В фитнес-клубе она имела прекрасную репутацию. Честная, обязательная, надёжная, умная и приветливая – стало быть, все люди в её семье должны быть такими, решили дамы, и Пушкаренко оказался буквально завален заказами.

Что-то, самые мелкие мелочи, он сделал в срок и сравнительно качественно, поэтому дамы стали доверять ему, и даже те, кто не помышлял о ремонте, прикидывали, что такое можно будет поручить ему, когда он справится с первыми крупными заказами.

Светлана слегка воспряла духом. В унылой беспросветности стали обрисовываться какие-то горизонты.

Благодаря её клиентской базе фирма Пушкаренко набирает обороты, доход обещает быть значительным, парень не может не понимать, благодаря кому всё это стало возможным, и сделает Марусе предложение хотя бы из благодарности. Дочь превратится в супругу состоятельного бизнесмена и снова сблизится с матерью, тоже хотя бы из благодарности.

«А там, как знать, может, и в фирму к зятьку удастся пролезть на какую-нибудь руководящую должность!» – мечтала Светлана.

Но идиллия оказалась недолгой. Сначала захлебнулся ремонт в квартире первой клиентки, и дочкин возлюбленный присвоил довольно крупную сумму, выданную в качестве аванса, а вскоре то же произошло и на других объектах.

Вслед за этим Пушкаренко рассорился с Марусей и выгнал её, дав на дорогу охапку самых нелепых претензий, которые, впрочем, по сути мало отличались от материнских упрёков.

Зарёванная, почти безумная от горя, Маруся вернулась домой, и, увидев у своих ног подверженную дочь, Светлана не удержалась от искушения пнуть, ответить болью на боль, причинённую ей самой. «Ты сама виновата, надо было слушать, что тебе мать говорит!» – тут же заявила она.

Наверное, если бы Марусе было куда бежать, она бы убежала, но увы, кроме маленькой комнатки в родительской квартире, у девушки не было иного пристанища.

Если бы её воспитывали иначе – не парализовали волю, не довели самооценку до нуля, она нашла бы работу, перевелась в институт в другой город, словом, изыскала бы возможность жить самостоятельно, но Маруся выросла забитой и робкой девушкой.

Она решила уйти из жизни, наглоталась лекарств, но, к счастью, имеющихся дома таблеток снотворного оказалось недостаточно, чтобы вызвать смерть, и Маруся отделалась сутками в реанимации.

После выписки у неё развилась тяжелейшая депрессия. Маруся ходила в институт, часто пропуская необязательные лекции, и к двум часам уже возвращалась домой, полностью обессиленная. Раньше она больше всего на свете любила читать книжки, а теперь целыми днями бесцельно лежала на кровати.

До встречи с Пушкаренко Маруся любила покушать, перемежая плюшки с жёсткими диетами, а теперь ничего не ела, если ей не напоминали и не уговаривали.

Отец ухаживал за ней, как за маленькой, часами сидел рядом, иногда рассказывал что-нибудь, иногда читал вслух или просто молчал, держа дочь за руку. Кормил, покупал всё, что она любила из продуктов, и Маруся ела, кажется, только для того, чтобы не обижать его.

А Света не могла себя заставить прыгать вокруг неудачной дочки. Она почти завидовала мужу, который мог так искренне любить человека, не оправдавшего надежд и доставившего столько неприятностей родителям.

При выписке из больницы дочери рекомендовали курс психотерапии. Светлана сначала отнеслась к этой идее скептически, считая, что психотерапия – это конфетка для слабаков, не способных взглянуть жизни в лицо, и надо сделать над собой усилие, проявить волю и идти дальше, как это делает она, а не ныть и жаловаться незнакомому человеку за свои собственные деньги.

Но время шло, дочери не становилось лучше, и муж настоял, чтобы отвести её к психотерапевту.

Маруся сходила раз, сходила другой, и, о чудо, взяла в руки книгу. Потом поужинала вместе с родителями. Ещё через неделю отправилась на прогулку с подружкой, и вдруг Светлана услышала её смех…

А потом дочь пришла к ней и призналась, что психотерапевт считает: благодаря материнскому воспитанию Маруся выросла тяжёлым травматиком, и произошедшие с ней события не что иное, как следствие ложных установок, внушённых Светланой.

«Я тебе не внушала без штампа в паспорте ложиться с кем попало!» – огрызнулась Краснокутская, но дочь, вместо того чтобы заплакать и убежать к себе, неожиданно спокойно возразила ей. Она не сердится, не обижается и давно всё простила, потому что сама причинила матери много горя, но есть такие вещи, которые, как считает психотерапевт, нужно проговорить. В частности, фразу о том, что Светлана обменяет её в детском доме на более послушную девочку.

«Нашла время трясти грязными ползунками!» – фыркнула мать.

Она не хотела знать, что украла у дочери радость жизни, воруя то огромными кусками, то ухватывая по мелочи, что собственными руками сделала из неё послушную марионетку, готовую унижаться перед мужчиной в надежде заслужить его любовь, причём перед любым мужчиной, потому что низкая самооценка исключала возможность выбора.

Нет, Светлана Сергеевна Краснокутская не желала признавать такой горькой правды. Она всегда была хорошей матерью, и точка! Да, может быть, не потакала любым капризам, но это только для пользы девочки.

Психотерапевт передавал через Марусю, что, возможно, беседа с ними обеими вызовет прорыв в лечении, но Светлана только фыркала в ответ: «Достаточно, что я горбом своим зарабатываю на твои дурацкие сеансы!»

Она бы давно прекратила эти глупости, но Марусе определённо становилось лучше, и через два месяца она почти вернулась к нормальному ритму жизни, такому, как был до встречи с негодяем Пушкаренко.

На работе дамы, получив от Пушкаренко колоссальные убытки и разгромленные квартиры, обижались на Свету, даже хотели жаловаться директору фитнес-центра, и одно время Светлана боялась, что потеряет работу из-за этой сволочи.

Но когда она рассказала о попытке самоубийства дочери, отношение клиенток быстро переменилось. Теперь она стала такой же пострадавшей стороной.

«Как же вы должны его ненавидеть», – воскликнула одна из дам, и Светлана поняла, что ненависть может быть не только неприятным переживанием, но и спасением.

Если признать, что во всём виноват Пушкаренко, можно не думать о собственной роли. Не нужно будет по ночам прокручивать слова психотерапевта и претензии дочери, раз за разом опровергая их, но которые всё равно всплывают вместе с бессонницей и больно хватают за сердце.

Она прекрасно воспитала дочку, но появился этот негодяй и обольстил её, так что девочка забыла обо всём. Да. Маруся тоже не виновата, что так легко поддалась. Просто попалась в сети невероятно подлого человека, как стукнулась лбом о фонарный столб.

Со временем ненависть усиливалась, в её орбиту попала бывшая пушкаренковская жена, которая, как быстро выяснила Светлана, сутками напролёт зависала в соцсетях. Светлана яростно листала её фотографии и ненавидела за то, что она красивее дочери, что Пушкаренко потратил на неё всю свою любовь, не оставив ничего Марусе.

Но главное, чего она не могла простить Христине, – того, что та ушла от мужа. Пусть бы жила с ним дальше, и Маруся смогла бы встретить хорошего человека…

Непонятно, кого из этих двоих она ненавидела больше – то ли мужчину, то ли женщину – за то, что забрала у Пушкаренко юность и любовь, оставив Марусе жалкие объедки. Но вскоре стало понятно, что одной ненависти мало.

Всю жизнь Света терпеливо и безропотно сносила удары судьбы. Она ничего не могла сделать, когда проигрывала на соревнованиях, когда погорела любимая работа и когда бабцы из фитнес-клуба обращались с ней не так, как она того заслуживала.

Всегда приходилось терпеть и улыбаться, но неужели так надо делать и теперь, когда какой-то подонок надругался над её дочерью?

Он довёл ребёнка до попытки самоубийства и до депрессии, а она молча это проглотит?

Какое-то время Светлана надеялась, что месть состоится силами обманутых клиенток – несостоявшийся зять или сядет в тюрьму, или за дело примется муж одной дамы, довольно крупный бандит.

Без какой-либо ясной цели она решила познакомиться с Христиной, и, увидев, что та ведёт в Интернете группу фанатов известной писательницы, создала себе фальшивую страничку и под именем «Людмила Ивановна» стала проявлять активность в группе. Чтобы быть «в материале», прочла несколько книг писательницы, которые произвели неожиданно сильное впечатление. Под влиянием этих книг Светлана даже хотела оставить затею возмездия, забыть о Пушкаренко, как о страшном сне, может быть, сходить на психотерапию вместе с Марусей, и, как знать…

Торчать в сети под вымышленным именем оказалось очень интересно. Света писала посты и комментарии к ним, чувствуя себя агентом под прикрытием, и когда Христина доверчиво добавилась к ней в друзья, посчитала миссию выполненной.

Тем временем гражданские иски сходили с Пушкаренко, как с гуся вода, уголовные дела не возбуждались, и бандит тоже не проявлял особого энтузиазма.

Как все подлецы, Пушкаренко обладал развитым чутьём, и после первой встречи с бандитами, в ходе которой его вежливо попросили вернуть деньги и привести квартиру в нормальное состояние, правда, теперь уже за свой счёт, он не стал дожидаться второго визита и сбежал.

Бандит прикинул расходы и остыл. Отрывать людей от дел ради поисков этого жулика, с которого ничего не возьмёшь, кроме жизни… Ну покалечат его, ну убьют, а смысл какой? Пушкаренко настолько ничтожная фигура, что к нему даже «понятия» применить нельзя. Попадётся под руку – накажу, а силы на розыск тратить не стану, решил бандит.

«Неужели и я спущу?» – подумала Света, и тут как раз Христина написала о том, что бывший муж объявился у неё.

В личной переписке девушка сообщила такие подробности о своей семейной жизни, что у Светы заболело сердце. Она прибежала к дочери, спросила, не избивал ли её любовник, и, получив отрицательный ответ, разрыдалась от облегчения.

Они с Марусей обнялись и вместе поплакали – первый раз за много-много лет.

Потом сходили погулять, Светлана купила Марусе новые наушники и отвела в кофейню.

А вечером дочь, уходя спать, крепко обняла мать, расцеловала и пожелала спокойной ночи, чего не делала с раннего детства.

«Всё теперь станет хорошо!» – думала Светлана Сергеевна, засыпая, но, придя на работу следующим утром, каждую свободную минуту использовала для прозвона пушкаренковских родственников.

«Мы не сможем жить нормально, пока жива эта гнида, – поняла Краснокутская. – Как он издевался над Христиной и всё равно вернулся к ней, чего ждать нам? В любую секунду сволочь возникнет на пороге, поманит Марусю за собой, и она пойдёт… Точно пойдёт, её же он не избивал до полусмерти…»

Светлана напрягала память, пытаясь вспомнить, не бывало ли на дочери подозрительных синяков? Но они так редко виделись, пока та жила у Пушкаренко… От мысли, что Маруся могла щадить чувства матери и просто умолчать о том, что любовник её бьёт, Свете становилось дурно.

Потом она сообразила, что, не найдя пристанища у Христины, Пушкаренко обратится за помощью к Марусе, а то и ко всей семье Краснокутских. Дочь снова пойдёт за ним, как крыса за дудочкой, устроит ему какое-нибудь убежище, а когда бандит выяснит, что они помогали скрываться его врагу, мало не покажется никому. Покамест она такая же жертва пушкаренковской подлости, как и её клиентки, только пострадавшая много сильнее, чем они. Те потеряли лишь деньги, время и перенесли кое-какие бытовые неудобства, а Светлана Краснокутская чуть не лишилась дочери. Сейчас они все по одну сторону баррикад, но стоит Марусе снова увидеть бывшего любовника – всё, пиши пропало! Если не прибьют, то работу она точно потеряет. Светлана Сергеевна ненавидела своих клиенток, это да, но за место держалась.

«Нет, – отчётливо поняла Света, – среди живых ему больше делать нечего. Вон Маруся вздрагивает от каждого звонка, боится, что он вернётся и снова начнётся ад! Психотерапевт считает, что я испортила ребёнку детство. Разумеется, это неправда! Но пока они там ковыряют старые раны, я буду действовать и не дам Марусе загубить остальную жизнь!»

В бытность свою потенциальной тёщей Пушкаренко Светлана свела знакомство кое с кем из его родных. Она даже знала, что Христина приходится ему какой-то очень дальней и не кровной роднёй, поэтому выяснить, где она живёт в Петербурге, не составило особого труда.

В течение этого знаменательного дня Света придумала легенду, зачем ей понадобился адрес бывшей жены бывшего молодого человека дочери, позвонила Христининой тётке, но тётка оказалась такой апатичной, что сообщила адрес, даже не дослушав сбивчивый рассказ о том, что «мы обе любим одну писательницу и я хочу ей книги передать».

Заручившись нужной информацией, Краснокутская быстренько взяла три отгула, соврав на работе, что хочет сделать небольшую пластическую операцию – и вдруг подвернулась прекрасная возможность попасть к доверенному врачу без очереди, а дома придумала легенду про срочный семинар по йоге, на который её направляют, как лучшего сотрудника.

Спокойно взяла билеты на самолёт, тем же вечером вылетела, а прилетев ранним утром следущего дня, поселилась в недорогой гостинице недалёко от Христининого дома. О том, что билеты и номер могут косвенно свидетельствовать об её причастности к преступлению, она не думала.

«Тратить силы на расследование убийства какого-то гастарбайтера никто не станет и уж тем более не заподозрит, что несостоявшаяся тёща припёрлась убивать его в другую страну», – рассуждала Светлана.

Наверное, она была слегка не в себе, не могла сосредоточиться и мыслить ясно. Так, отправившись в разведку, она с удовлетворением заметила, что двор Христины с гаражами представляет собой практически идеальное место преступления, наметила несколько укрытий и самых непросматриваемых мест, а потом вдруг запаниковала, что её заметили и запомнили обитатели окрестных домов.

Светлана побежала в ближайший торговый центр и купила дурацкое синее пальто, выбрав его только потому, что оно представляло собой полную противоположность её любимому пуховику нежно-салатного цвета.

Пуховик пришлось выбросить.

Чтобы немного успокоиться и вернуть ясность в голову, она поехала гулять на залив, уговаривая себя, что ещё не поздно отступить и уехать домой, а Пушкаренко предоставить его собственным порокам, которые рано или поздно доведут его до могилы.

Ну уж нет!

Чтобы подтвердить твёрдость своих намерений, Светлана подобрала удобный, обкатанный морскими волнами булыжник и положила его в сумку.

Оставался последний шаг, после которого жизнь её изменится навсегда.

Но Светлана знала, что это больше пафосные слова, чем реальные перемены.

Притворяясь, что искренне переживает за Христину, Света под видом Людмилы Ивановны выпытывала у девушки подробности, а та доверчиво рассказывала всё новой подруге.

Узнав, что Пушкаренко проник в квартиру, полиция бездействует и к делу подключился нынешний ухажёр девушки, Краснокутская выдвинулась на позицию.

Ударить его оказалось просто, как будто выйти на спортивный поединок. Светлана знала, что сделать это необходимо, а раз другого выхода нет, бояться бессмысленно.

В глубине души ей хотелось, чтобы Пушкаренко обернулся, успел среагировать, началась бы драка… Она бы победила противника в честном бою – чистой воды самооборона.

Но Пушкаренко не смотрел по сторонам, остановился прикурить – как нарочно возле самого удобного места – и умер с первого удара.

Что ж, руки у Светы всегда были необычайно сильные для женщины.

Все обстоятельства складывались идеально, будто сам Бог считал, что она задумала правое дело.

Но не было такого, чтобы в жизни Светланы Краснокутской что-то шло как по маслу, и убийство не стало исключением.

Во-первых, она не предполагала, что её, сильную и волевую женщину, вдруг накроет острая стрессовая реакция, так что она будет стоять, как оглушённая, пока какой-то человек не вытащит камень из её судорожно сжатого кулака.

Эти драгоценные минуты или даже секунды – она никак не могла понять, сколько времени простояла над телом – Светлана планировала потратить на то, чтобы забрать документы и телефон, но не вышло.

Несколько минут она, как автомат, слушалась подоспевшего человека и почти совершила непоправимое – когда он попросил её позвонить в «Скорую», Краснокутская едва не воспользовалась собственным телефоном. Какое счастье, что она не знала, как в России вызвать «Скорую помощь» с мобильного, и эта первая здравая мысль потянула за собой остальные.

У подошедшего человека оказалось очень приметное лицо, и даже в темноте Света узнала в нём нынешнего Христининого друга, потому что видела его фото, когда изучала личную страничку девушки.

«Какого чёрта его понесло на улицу!» – подумала она с раздражением и, улучив момент, убежала, обещав Максу завтра же прийти в полицию с чистосердечным признанием.

Потом она вспомнила, что, кажется, ещё не придя окончательно в себя, жаловалась, что Пушкаренко разрушил судьбу дочери и её собственную жизнь и причинил людям много горя – но полностью уверенной в том, что действительно говорила это, Света не была.

Перед возвращением в гостиницу Краснокутская нарочно упала в грязный снег, чтобы появился повод срочно отдать пальто в химчистку.

Она приняла душ, спокойно и с аппетитом поужинала, заказала авиабилеты на следующий день и превосходно выспалась за ночь.

Из-за перенесённой психотической реакции убийство стало представляться ей чем-то ненастоящим – не сном, но событием, не произошедшим в действительности, а только пригрезившимся ей.

Лишь в самолёте накатила острая радость, что мерзавец поплатился за всё!

Проще всего было бы удалить страничку Людмилы Ивановны, но Краснокутская надеялась с помощью этой вымышленной женщины узнавать у Христины о ходе расследования, однако открытая и порой излишне откровенная девушка оказалась тверда во всём, что касается чужих тайн.

Ничего важного Света так и не выяснила, кроме того, что Христина везёт останки бывшего мужа на родину, и эта бесхребетность, какой-то современный вариант непротивления злу насилием вызвали новую волну ненависти к девушке.

Наверное, ничто не уязвляет так, как чужое великодушие…

Маруся полностью порвала с тем кругом и о смерти бывшего сожителя не знала, и мать молчала, потому что не смогла бы объяснить, откуда ей стало это известно.

Ей хотелось признаться дочери во всём, рассказать, как она за неё отомстила, Краснокутская чувствовала, что убийством искупила всё, в чём была виновата перед Марусей, – и это как раз тот редкий момент, когда можно начать жить заново…

Но неизвестно, как поведёт себя психически нестабильная девочка. Сдать мать она, конечно, не сдаст, но может наворотить таких глупостей, что проще оказалось бы прийти с чистосердечным признанием сразу в прокуратуру.

Самым разумным представлялось забыть о Христине и её группе фанатов, посвятить себя восстановлению семейных отношений. Краснокутская оценила поведение мужа во время болезни дочери, его нежность и преданность, и в душу закрался червячок сомнения: возможно, она просто не хотела замечать, что живёт с добрым и терпеливым человеком, и, не находя в нём тех качеств, которые были ей нужны, закрывала глаза на его истинные достоинства.

С другой стороны, это она должна была утешать девочку, а муж – проломить Пушкаренко башку!

В их маленькой семье она исполняла роль отца, а муж – матери, поэтому всё так запуталось и перемешалось.

Каждый день Краснокутская собиралась удалить страничку, но, побуждаемая каким-то болезненным интересом, только глубже входила в роль Людмилы Ивановны.

То ли ей хотелось превратиться в эту несуществующую женщину, то ли интересно оказалось тусоваться в группе и придумывать разные штуки для творческого общения. А вернее всего, Светланой двигал болезненный интерес к расследованию, и Христина оставалась единственным источником информации, хоть карт не раскрывала.

По этой причине Краснокутская согласилась встретиться «в реале», когда девушка доставила в Киев останки бывшего мужа, рассудив, что при личной встрече Христина станет разговорчивее.

Заминка с фальшивой фотографией разрешилась легко, пушкаренковская бывшая оказалась почти такой же закомплексованной, как Маруся, и легко поверила, что «Людмила Ивановна» стесняется собственной внешности.

Они неплохо провели вместе время, но Христина всё время переводила разговор на группу, а слишком назойливый интерес к расследованию со стороны чужого человека выглядел бы подозрительно, так что снова ничего полезного выяснить не удалось.

Христина сказала, что собирается побыть в Киеве ещё несколько дней, вспомнить юность. Кто ж знал, что она займётся частным расследованием на свой страх и риск и что ей удастся так стремительно размотать цепочку?

Когда Краснокутская увидела девушку в фитнес-клубе, едва не потеряла сознание, но сумела собраться, как на ответственных соревнованиях.

Разные чувства она испытывала к Христине – и ненависть, и жалость, и женское сочувствие, но сейчас все они улетучились, оставив только ощущение угрозы.

Не имело никакого значения, права Христина или виновата, – главное, её действия могли разрушить всё.

Кажется, в тот момент Краснокутская потеряла способность мыслить здраво.

Христина поделилась, в каких психотравмирующих обстоятельствах росла, но интеллект девушки не пострадал, как явствовало из её постов и личных сообщений.

Придумать какую-то правдоподобную ложь, объясняющую, почему слияние Людмилы Ивановны и Светланы Сергеевны в единый образ никак не связано с убийством Пушкаренко, Краснокутской не удалось.

Рассказать, как есть, умолчав только о своей поездке в Питер? Невозможно! Расставшись с ней, Христина сразу отправится в полицию – может быть, в местную, а если там её не станут слушать, вернётся домой в Россию и разоткровенничается со следователем, ведущим дело об убийстве.

Нынешний поклонник Христины наверняка хорошо запомнил убийцу в лицо, а потому опознает без труда.

А вдруг она оставила какие-нибудь убедительные следы своего присутствия на месте преступления? ДНК или отпечатки пальцев? Чёрт, кажется, она хваталась за камень без перчаток…

Нет, поняла Светлана, единственную нить, ведущую к ней, надо оборвать.

Первый опыт насилия оказался удачным, пусть было сделано много ошибок, и эта острая реакция на месте убийства едва всё не испортила, но Светлане удалось ускользнуть, и официальные представители закона не вышли на её след.

С небольшими огрехами всё прекрасно получилось, значит, получится и теперь, думала Краснокутская. Так что не сомневалась в успехе и сейчас.

Местность она знала превосходно и потому быстро наметила безлюдный двор, достаточно удалённый от фитнес-центра, чтобы связь найденного тела с ним не стала очевидной.

«В этот раз я не позволю себе распуститься!» – строго сказала она себе и, выходя с девушкой через чёрный ход, незаметно подобрала камень, которым подпирали дверь, чтобы она оставалась открытой.

Когда Христина доверчиво прошла впереди неё, Краснокутская нанесла удар.

В этот раз она не впала в ступор, но наклониться к упавшей девушке и забрать документы не смогла.

Бросив камень тут же (она была в перчатках и не боялась, что на нём останутся следы её пальцев), Краснокутская стремглав выбежала из арки, перешла на шаг, чтобы не привлекать внимания, и вернулась в клуб, где спокойно вела занятия, пока не пришли оперативники.

* * *

В магазине «Парк культуры и чтения» Лизу, как обычно, посетило детское чувство ожидания волшебства.

Пройдя мимо стендов с новыми книгами, она остановилась возле канцелярского отдела и стала придирчиво выбирать себе записную книжку. Раз её назвали настоящим писателем, значит, у неё обязательно должна быть записная книжка, в которую надо заносить умные мысли и удачные эпитеты.

Блокноты были все такой редкой красоты, что выбрать из них один не представлялось никакой возможности.

Лиза вздохнула. Писательская карьера представлялась на данный момент туманной, и покупка записной книжки вряд ли могла её спасти.

После возвращения из Киева она была сильно занята, оформляя документы по делу Голлербаха, и выкроила время для встречи с Юлией Викторовной только через неделю. Во время разговора она не сразу смогла съехать с решительного тона, который пришлось напустить на себя, защищаясь от начальства.

Впрочем, расстались они вполне мирно и на дружеской ноте. Лиза объяснила, что сейчас ей необходимо поработать самостоятельно, научиться самой отвечать за качество своих текстов и свободно выражать собственные мысли.

«Надеюсь, – сказала Лиза, – когда этот этап будет пройден, мы вернёмся к нашему сотрудничеству».

Юлия Викторовна не обиделась на беглого автора, но на эту Лизину фразу отвечать ничего не стала.

Кажется, всё правильно сделано, ведь и следователь не может быть вечным стажёром, пусть даже у самого прекрасного-распрекрасного сыщика, соединяющего в себе лучшие качества комиссара Мегрэ, полковника Гурова и Шерлока Холмса. Так и в других областях человеческой деятельности.

Чтобы стать настоящим профессионалом, нужно поработать самостоятельно.

И всё же расставаться с Юлией Викторовной оказалось очень грустно – так же грустно, как окончить школу или получить диплом и оставить институтские стены.

Впереди много приключений и свершений, но целая часть жизни осталась позади и никогда не вернётся…

Юлия Викторовна нашла Лизу, выделила среди сонма других авторов, вдохнула в неё уверенность, когда та, получив несколько отказов, собиралась забросить писательство. Она, как первая учительница, преподала Лизе самые азы профессии, поставила на крыло, научила не только связно излагать то, что приходит в голову, но и помогла упорядочить творческий процесс, привила то чувство «литературного такта», без которого текст выглядит грубо и неряшливо.

Без её помощи и поддержки книги Лизы Шваб никогда не появились бы на полках книжных магазинов…

Лиза вздохнула, понимая, что угрызения совести будут мучить её до конца жизни.

Но Юлия Викторовна была, наверное, не только как первая учительница, но и как первая любовь, которая, как известно, редко заканчивается счастливо.

Влюблённые расстаются по тем или иным причинам, но в сердце навсегда остаётся светлое чувство благодарности за прекрасное время, проведённое вместе, и щемящее сожаление, что оно ушло навсегда.

…Так и не определившись с выбором, Лиза закрыла глаза, решив взять блокнот наугад, и тут же почувствовала, как её дергают за руку.

– Руслан Романович! Вы поставили цель довести меня до инфаркта? – засмеялась она.

– Нет, просто хотел напугать, – улыбнулся Руслан Волчеткин. – Вы всегда такая сосредоточенная, что грех не воспользоваться.

– Выберете мне записную книжку? – предложила вдруг Лиза. – Не знаю, на чём остановиться.

Волчеткин некоторое время молча смотрел на стеллаж с блокнотами, потом взял один и так же молча направился к кассе. Протесты Лизы он остановил решительным движением руки.

– Очень рад, что вы согласились со мной повидаться, и ещё больше – что выбрали такое прекрасное место для встречи, – сказал он, расплатившись. – Я часто бываю здесь, а с тех пор, как Макс уехал в Киев, так чуть ли не каждый день.

Они поднялись по эскалатору и сквозь зал с научно-популярной литературой прошли в кафе.

– Когда оказываешься здесь, сразу понимаешь, что ничего нет увлекательнее чтения. – Руслан галантно помог Елизавете устроиться за столиком. – Кстати, я уже поднимался на третий этаж и купил вашу книжечку. Не откажите в любезности подписать, а я покамест принесу нам что-нибудь на зуб. Дома у меня есть ваши книги, но, боюсь, вам бы не понравилось умещать свою подпись в круге от кофейной чашки.

Лиза засмеялась.

Обстановка в кафе была непринуждённо-дружеская, без натянутой интеллектуальности, которой иногда перегружают интерьер подобного рода заведений, и рядом с Волчеткиным Лиза чувствовала себя так свободно, будто знала его всю жизнь.

«Руслану Романовичу с благодарностью за приятное знакомство» написала она после недолгих размышлений.

Волчеткин Руслан Романович принёс две чашки капучино и тарелку с круассанами. На пенке в Лизиной чашке явственно различалось сердечко, и следователь-писатель, улыбнувшись, быстро размешала кофе.

Руслан протянул руку:

– Давайте ваши маршрутные квитанции.

– Может, не надо? – сказала Лиза. – Для меня это вполне посильный расход, а вам сейчас деньги нужны на лечение Христины. Потом как-нибудь, когда она поправится.

Лизе казалось, что, рассчитавшись за билеты, она окончательно прервёт связь с Волчеткиным, Голлербахом и Христиной – с людьми, к которым успела привязаться, как ни странно это звучит из уст следователя.

Не отвечая, Руслан посмотрел её квитанции, нахмурился, видимо, подсчитывая в уме общую сумму, и открыл бумажник.

– Кроме того, – вздохнула Лиза, – от моей поездки оказалось мало толку. Всё можно было решить по телефону.

– Если бы вы не прилетели лично, никто не понял бы, насколько это важно. Вы ведь отправляли официальные запросы, и что?

Волчеткин передал Лизе точную сумму. Отнекиваться было бы уже глупо и неприлично, поэтому она, поблагодарив, убрала деньги.

Вот и всё, подумала Лиза с внезапной горечью. Сейчас они обменяются несколькими вежливыми фразами и расстанутся навсегда.

– Как Христина? – спросила она.

Руслан помрачнел:

– Пока в коме. Макс там с ней, делает всё возможное, но прогноз неопределённый, не буду вас обманывать. А как продвигается расследование?

Лиза пожала плечами:

– Дело у меня забрали, поскольку тут международный уровень. Насколько мне известно, поначалу Краснокутская призналась, спасибо ей за это, а потом семья наняла ей очень ушлого адвоката, и теперь есть большая вероятность, что после дикой волокиты дело так ничем и не кончится.

– Ну, мне-то главное, что Макса отпустили, а эта тварь пусть делает, как знает.

– Знаете, за Пушкаренко я её не виню, – призналась Лиза. – Мать защищала своё дитя, святое дело. Но вот за то, что она подняла руку на ни в чём не повинную девушку, за это она заслуживает сурового наказания.

– Если не закон, то Бог накажет обязательно, – процедил Руслан.

Лизе показалось, что беседа его утомила, и женщина с хорошими манерами сейчас бы аккуратно свернула разговор, но она почему-то продолжала.

Снова энергично размешав кофе в чашке, Лиза фыркнула:

– Бог накажет на небе, а на земле он только утешает. Бездействие закона приводит к тяжёлым последствиям, и наше дело – яркий тому пример.

– Я бы не сказал, что вы бездействовали, – покачал головой Руслан.

– Не обо мне речь. Смотрите, – воодушевилась Лиза, – когда Пушкаренко избил Христину, закон должен был его наказать. Пусть небольшой срок, но из прекрасного юноши он бы превратился в сидельца, отбывшего срок за избиение жены, и юная девушка Маруся уже не бросилась бы так самозабвенно в его объятия. Ладно. Промолчав тут, закон должен был сказать своё слово, когда этот идиот стал мухлевать с ремонтами. Поверьте, не составляло никакой проблемы посадить его. И какую картину мы бы тогда имели? Пушкаренко жив и здоров на зоне, Маруся свободна, Краснокутская удовлетворена, Христина вообще ничего не знает.

– Это верно…

– Так что не в сломавшемся зарядном устройстве дело, – вздохнула Лиза. – Видите ли, бездействие закона рождает чувство безнаказанности у плохих людей и беспомощности у хороших. Получи Пушкаренко хотя бы условный срок за побои, разве сунулся бы он к бывшей жене с намерением поселиться в её доме? Да он бы сидел тише воды ниже травы! И наоборот, будь Христина уверена в силе закона, она не убежала бы из отдела, когда оперативный дежурный косо на неё посмотрел, а спокойно попросила бы убрать этого зарвавшегося козла, прости господи, с её территории.

– Вы правы, – улыбнулся Руслан, – может быть, ещё по кофейку? Или плюшечку?

Лиза с улыбкой отказалась.

– Знаете, – Руслан вдруг взял её руку и крепко сжал, – пока я не отдал вам деньги за эти билеты, я радовался, что есть предлог снова вас повидать. А теперь что?

– Что?

– Что мы теперь придумаем? Или просто пойдём на свидание, как все люди?

Примечания

1

Читайте об этом в романе М. Вороновой «Рандеву на границе дождя». М.: Издательство «Эксмо», 2016.

2

Занадто важке – слишком тяжёлое (укр.).

3

Звичайно – конечно (укр.).

4

Тиждень – неделя (укр.).

5

Мабуть – пожалуй (укр.).

6

Спробував через дурний розум, не вышло, та и все на цьому! – Попытался на дурачка, не вышло, и всё на этом! (укр.)

7

Якщо – если (укр.).

8

Невже – неужели (укр.).

9

Чомусь я не здивована – почему я не удивлена (укр.).

10

Завжди – всегда (укр.).

11

Огидно – отвратительно (укр.).

12

Це якраз треба! – Это как раз нужно! (укр.)

13

Якби – если бы (укр.).

14

Якщо мене жах бере – если меня ужас берёт (укр.).

15

Пляма – пятно (укр.).

16

Не встигла – не успела (укр.).

17

В прощення без справ небагато користi – В прощении без дел не много пользы (укр.).

18

Сподіваюся, ти розумієш, що на похованнi ніхто тебе бачити не хоче – Надеюсь, ты понимаешь, что на похоронах тебя никто видеть не хочет (укр.).

19

Е. Долматовский. «Комсомольская площадь».

Content

Мария Владимировна Воронова
Кроткая заступница

Примечания