Наталия Михайловна Терентьева

Ласточка

Выше закона – любовь.

Выше справедливости – лишь прощение.

Патриарх Алексий II

© Н. Терентьева

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Глава 1

Ника шла по узкой тропинке, задевая ветки рукавами. Тишина вокруг была такая, что шорох от ее шагов и шуршанье веток о легкую куртку казались громкими.

Ника услышала сигнал телефона в кармане.

Ты где летаешь? :) Все уже собрались.

Ника убрала телефон обратно в нагрудный кармашек и слегка улыбнулась. Так все изменилось в ее жизни за эту неделю. Хорошо, что отец уговорил ее поехать. Он пока не знает, сколько новых впечатлений, знакомств и чувств появилось у нее. Она расскажет, обо всем расскажет отцу. Или почти обо всем.

Ника перепрыгнула через расщелину в земле. Жаль и… хорошо, что отец не смог поехать. В этом лагере есть и целые семьи, некоторые живут вместе в палатках, некоторые отдельно. Взрослые – во взрослой части лагеря, дети – в детской.

Ника долго отбивалась, не хотела ехать в лагерь, где нужно спать в палатках, где она никого толком не знает. Какие-то мальчики из ее школы – не в счет. Ника договорилась с отцом – если ей не понравится, она возьмет билет и улетит из Симферополя в тот же день.

Но как только Ника увидела этот берег, плато, как будто срезанное огромным ножом, живописные вершины гор вокруг, чистейшее море, бескрайнее и безбрежное, зеленые просторы предгорий, она забыла обо всех своих страхах. В такой красоте и не хочется спать иначе, чем в палатке, чтобы быть близко к земле, к морю, на него можно смотреть бесконечно и никогда не насмотреться.

В первый же день после обеда к ней подошел мальчик и сказал:

– Привет, я тебя знаю. Мы в одной школе учимся.

– Да? – удивилась Ника. – Ну, привет.

– А теперь я к вам в класс перехожу. Ты ведь в «А»?

Ника кивнула, с интересом разглядывая подростка. То ли ему шел загар, то ли он правда такой симпатичный. Ярко-голубые глаза, гладкая кожа, растрепанные выгоревшие волосы, светлые брови, высокий лоб, с несовершенствами, правда, но куда от этого деться в их возрасте… Да, точно. Она смутно помнила этого высокого парня, который учился в параллельном и часто приезжал в школу на велосипеде, но даже не знала, как его зовут. Параллелей теперь в школе много, всех не упомнишь.

– Хорошо учишься? – спросила Ника, видя, что тот топчется и не знает, что еще спросить. Ника его разглядывала, он явно засмущался, от стеснения смеялся сейчас без причины.

– Хорошо! – закивал подросток. – Не так хорошо, как ты, конечно…

– Ты знаешь, как я учусь? – удивилась Ника.

– Кто же этого не знает! – опять засмеялся Кирилл, как будто Ника удачно пошутила. – Ты же спортсменка… то есть… ну там… олимпиады… по математике… Не помнишь? Вместе ходили осенью…

– Нет. – Ника извиняющееся пожала плечами.

Кирилл хмыкнул.

– Вот видишь… И еще на вручении аттестатов за девятый класс объявляли, что ты – лучшая ученица. Мои родаки очень расстраивались, что это не я. Ты экзамены лучше всех сдала, математику хорошо написала, да?

– Ну да… – рассеянно кивнула Ника. – Что мне с того?

– В смысле?

– Я привыкла к этому, – пожала плечами Ника. – И потом, в нашей школе не так уж трудно быть лучшей.

– Почему?

– Евреев нет.

Кирилл от неожиданности засмеялся, потом перестал смеяться, нахмурился.

– Не понимаю.

– А что тут понимать? Крепкие середнячки, а также те, кому учиться не нужно совсем. Я на их фоне звезда.

– Ты всегда так разговариваешь?

– Всегда. Продолжим разговор? Или всё, наговорились? – Ника насмешливо посмотрела на мальчика и хотела уйти.

– А ты ничего, – неожиданно сказал Кирилл. – Я вообще не думал, что ты сюда тоже приедешь… То есть… Гм… Я – Кирилл…

Ника увидела, как по загорелой щеке подростка стал разливаться неровный румянец.

– А ты как сюда попал? Занимаешься в туристическом клубе? – спросила Ника, чтобы перевести разговор.

– Да… то есть… что я говорю… нет… просто… – Кирилл взъерошил короткие волосы и засмеялся. – Кислорода много, перегорает в голове что-то… Короче, родаки решили, что мне надо пожить без бытовых удобств…

– У тебя слишком много удобств в Москве? – прищурилась Ника. Неужели этот мальчик – мажор? Так с виду и не скажешь. Приятный, умненький, слова складывает по крайней мере, не все мальчики в его возрасте могут хорошо изъясняться… А почему бы ему не быть приятным и складно говорящим?

– Хватает удобств, – кивнул Кирилл.

– Ты богатый? – просто спросила Ника.

– Наверно, да. Смотря с чем сравнивать. У вас в классе есть девочка, чей отец гораздо богаче.

Ника удивленно посмотрела на мальчика.

– Откуда ты так точно знаешь?

– Он часть нашего бизнеса недавно поглотил.

– Чем занимается твой отец?

– Ну там… разным… торговлей… Я точно не знаю. А твой?

– Мой… – Ника замялась, как обычно, когда заходил разговор о занятии ее отца.

Кирилл не так понял ее заминку.

– Проехали! – махнул он рукой. – Я вообще никогда не думаю о социальной разнице!

Ника засмеялась.

– Молодец. Я тоже. Мой отец – программист.

– Здорово, нужная профессия.

Ника взглянула на мальчика. Что бы он сказал сейчас, если бы узнал, какого рода программами занимается ее отец и какое у него офицерское звание? Она сама в точности не знает подробности его работы, но степень ее секретности знает точно. Заграницу они в последние годы предпочитают не ездить. «Так спокойнее!» – объясняет обычно отец, когда они берут билеты в очередную поездку по России. «Точно знаю, что нас с тобой не украдут вражеские спецслужбы и не будут пытать!» Ника, уверенная, что отец шутит, тем не менее привыкла соблюдать все правила предосторожности, о которых он время от времени ей напоминает. Правило номер один – не болтать о том, чем занимается Антон, ее отец, раз уж так вышло, что Ника об этом узнала, а узнала она случайно, когда в доме творилась неразбериха два года назад, когда все это случилось с братом и потом с матерью… Правило номер два – даже не заикаться о том, что отец – офицер. Программист и программист, этого достаточно для посторонних.

– Мой отец – офицер, – неожиданно для самой себя сказала Ника. Да, это нельзя говорить. Но неужели она будет терпеть снисходительность этого голубоглазого мажора, чей отец занимается «разным… торговлей…»!

Кирилл тут же с огромным интересом переспросил:

– Офицер? Программист? Так бывает? И чем он занимается? Дешифровкой? А-а, я понял, он – фээсбэшник, да? Здорово… Расскажешь?

«Сообразительный мальчик», – подумала Ника. Зря она не удержалась. Просто очень хотелось поставить его на место.

– Я пошутила, – сказала Ника. – Ладно, пока! Мне нужно идти, я еще здесь не освоилась, вечером увидимся у костра.

– Я думаю, мы будем видеться весь день, – улыбнулся Кирилл. – Ты не возражаешь?

– Да нет, – пожала плечами Ника как можно равнодушнее.

Когда она ехала сюда, вот о чем о чем, а о том, что может здесь влюбиться, она думала меньше всего. А она – собирается влюбиться? Ника чуть не споткнулась на ходу от неожиданно пришедшей мысли. Обернулась на Кирилла, уверенная, что он ушел. А он стоял и откровенно смотрел ей вслед. Увидев, что она обернулась, он тоже резко отвернулся и пошел, подкидывая ногой мелкие камушки с тропинки. Чудеса… Да, вот отец-то бы сейчас занервничал… Он же все про свежий воздух да про море думал…

«Да, похоже – могу влюбиться», – сказала себе Ника. Лучше сразу признаться, не лукавить сама с собой. Ей пока никто еще серьезно не нравился. Мальчики в классе слабые, инфантильные, в спортшколе она их всех наизусть знает, много лет. Когда-то давно ей понравился новый мальчик в горнолыжной школе, года два они перемигивались, пересмеивались, а когда прошлой зимой оказались вместе на сборах и Ника узнала его поближе, весь интерес прошел. С четырнадцатилетним мальчиком поехала няня и сидела все тренировки с термосом, с баночками, в которых была натертая морковка, творожные муссы… Ну и вообще. Ника представляла себе, что однажды она встретит умного мужественного человека, чем-то похожего на ее отца, только молодого и веселого. Антон в последнее время редко улыбается, сосредоточен, любит ее, заботится, но редко смеется, даже на отдыхе. И вот сейчас этот голубоглазый мальчик понравился ей больше всего открытой широкой улыбкой, какой-то радостью, которая так и исходит от него.

Ника сделала еще один кадр садящегося за горы солнца и поспешила к костру, где собрались, как обычно, все подростки и немногочисленные взрослые. Кирилл махнул ей рукой и показал на место рядом с собой.

Руководитель лагеря Олег Александрович оглядел собравшихся:

– Вроде все, да? Так, и кто из вас намерен отправиться в двухдневный поход на родник? Кстати, есть возможность испытать себя и пойти в одиночку. С восемнадцати лет, разумеется.

– Жалко, – вздохнул Кирилл. – А я как раз хотел…

Ника с сомнением взглянула на мальчика.

– А вот я бы ни за что одна не пошла.

– Но и тем, кто пойдет группой, испытаний будет достаточно, – продолжал Олег. – По условиям этой эстафеты вы не берете с собой ни спичек, ни веревки, ни еды.

– Ничего себе… – протянул кто-то. – А что же есть?

– Ягоды. Молодые орехи.

– А воду можно взять?

– Вода в роднике, до которого вы должны добраться. Но это абсолютно добровольное дело. Если кому-то интересно побыть в экстремальных условиях. И если группой, то тоже только с шестнадцати лет.

– Тебе ведь есть шестнадцать? – тихо спросил Кирилл.

– Есть, – без особой охоты ответила Ника. – Но я не…

Она не стала продолжать, видя взгляд Кирилла. Наверно, никто раньше на нее так не смотрел. Или вовсе ей это было не нужно. А сейчас – нужно. Как так могло произойти за один день – непонятно. Еще утром она была спокойна и свободна, и самое большое, что ее волновало, это то, что связь здесь не очень хорошая и нельзя посылать отцу фотографии, которых она уже сделала около ста – такая красота вокруг. А теперь… Она даже не думала, что способна влюбиться с первого взгляда. Все девчонки только об этом и говорят – с первого, не с первого, вообще о любви, своей, не своей, но ей совсем не до этого. У нее – спорт и учеба, которые занимают все время и все силы. И просто… Ей казалось, что это все не для нее.

– Мы пойдем! – громко сказал Кирилл.

– Мы – это кто? – усмехнулся Олег. – Ты и…

– Я тоже пойду, – сказала Ника.

– Вдвоем не очень, Ника, – твердо ответил Олег. – Надо хотя бы еще двоих.

– Жаль, – почти неслышно проговорил Кирилл.

Ника чуть отодвинулась. С виду и не скажешь, что его интересуют девочки – шалопай и шалопай. Веселый, доброжелательный, кажется, вполне положительный. Но она бы тоже вдвоем с ним не пошла. Ни почему. Хотя бы потому, что это трудно было бы объяснить отцу.

Еще две девочки лет пятнадцати-шестнадцати подняли руки. Ника знала их лица – они вместе числились в одной огромной, объединенной год назад школе, но не пересекались. До десятого класса они учились по разным школам, а потом школы объединили, классы перетасовали, в их здание пришли старшеклассники из четырех других школ, и оно стало называться «старшей школой». Учились теперь здесь одни подростки, усмирять такое количество практически взрослых, но еще совершенно несамостоятельных людей оказалось делом сложным, конфликтов было огромное количество, слово «дисциплина» вызывало только насмешки, но Ника мало вдавалась в школьные проблемы, стараясь успевать хорошо учиться и заниматься спортом.

Девочки всё тянули руки, переглядываясь и смеясь. Больше никто руку так и не поднял.

– Лучше бы пацаны пошли… – покачал головой Олег. – Ну ладно. – Он выразительно посмотрел на мальчиков, которые о чем-то увлеченно спорили. – Я понял, гендерная революция. На экстрим рвутся девочки, наши будущие президенты и министры обороны. Ладно. Вы четверо оставайтесь после общего собрания на инструктаж. Потренироваться бы еще надо… Все умеют палатку самостоятельно ставить? Двое моих, а двое новеньких, я вижу. Кирилл и Ника, так? Вы же оба первый раз у нас? Верочка, а тебе шестнадцать разве исполнилось?

– Через месяц, Олег Александрович, – ответила худенькая девочка в больших очках и с длинной густой челкой.

– Я за ней послежу! – громко сказала вторая девочка, поднявшая руку, крупная Даша, которую все звали за глаза Борода, потому что на вечерних посиделках с гитарой у костра она все просила подыграть ей известный попсовый хит «У тебя борода, я скажу тебе “да”». Даша о своем прозвище скорей всего не знала, ее побаивались – и девочки, и мальчики.

– Ладно, – согласился Олег.

– Пусть готовятся к обороне родины! – выкрикнул Паша, высокий тяжеловатый подросток. Он тоже был из Никиной школы, из параллельного класса. – Скоро закон такой примут – о всеобщей воинской повинности.

– Я понял, – кивнул Олег. – Я, правда, пока не готов уступить женщинам все ключевые позиции.

– Они не спросят! – ответил Паша. – Напирают! Вон Ласточкина – уже мастер спорта, а я – нет.

– Так ты же не занимаешься спортом, – удивилась Ника.

– Еще чего! С бабами соревноваться! А мужских видов спорта почти не осталось!

– Так, все, пустые разговоры! – остановил его Олег. – Паш, может, и правда пойдешь пятым? Все же два парня будет, полегче как-то…

– Не, я без спичек и без еды не пойду.

– И без веревки, да? – засмеялась Ника. – Не повеситься в случае чего…

Паша показал ей за спиной неприличный жест. Ника только пожала плечами.

– Ладно, дело хозяйское, в смысле – добровольное. – Олег с интересом взглянул на Нику. – Мастер спорта? Мне Антон не говорил об этом, просто сказал – ловкая, спортивная.

– И языкастая, – подсказал Паша. – Язык как… – Паша не нашелся что сказать, рубанул изо всех сил рукой в воздухе.

– Так и есть, – кивнула Ника Олегу, не обращая внимания на Пашу.

– А спорт какой? – продолжал спрашивать Олег Александрович.

– Шахматы! – засмеялся Паша. – Разве не видно? Мозги наружу лезут уже!

– Что ты завелся-то? – удивилась Ника.

– Да баб умных не люблю, бесят. От них все зло мира.

– Я тебя вообще первый раз в жизни вижу.

Паша вспыхнул:

– Мы в одной школе учимся. Так, на всякий случай.

– Значит, тебе не повезло, Паш, – засмеялся Олег. – Не заметила тебя Ласточкина. Вот пошел бы с ней поход, показал бы себя…

Паша, воспользовавшись, что Олег обернулся на чей-то вопрос, привстал и выразительно потряс бедрами.

Ника взглянула на Кирилла, который в это время, отвернувшись, объяснял что-то Верочке. Не слышал, жалко. И не видел. Может, ответил бы Паше так, чтобы у того отпала охота хамить.

– Правда шахматы? – спросил Олег, снова повернувшись к ним. – Паш, ты, кстати, давай не выступай, не принято у нас задираться, ты в курсе. Раз вы все из одной школы, вот и держитесь вместе.

Ника повела плечами. Кажется, эйфория первых дней прошла. Природа природой, а то, что мальчики цапаются из-за нее – к этому не привыкать, обычное дело в классе. Просто этих она даже не знала до поездки, ей своих, из класса, хватает.

– Нет, не шахматы. Горные лыжи.

– Ух ты! – искренне восхитился Олег. – Молодец. Значит, с горами знакома.

– Да, только с зимними, на сборы езжу уже восемь лет.

Кирилл наконец подошел к ней и к Олегу. За ним стояла, тихо слушая и то и дело поправляя очки в черной оправе, Верочка. Ника услышала, как она спросила:

– Кирюш, ну что, возьмешь мой фотоаппарат, да? А то он тяжелый.

– Так договорились же, – немного удивленно ответил Кирилл. – Приноси мне в палатку.

Ника кивнула всем и пошла к морю. Неужели так не может быть, чтобы никто никому не завидовал, никто никого не ревновал, не хотел отбить, чтобы никто не писал гадости в Сети… Как она устала от этого в школе и как надеялась, что здесь, в лагере, про который ее ироничный и трезвый отец говорил только в превосходной степени, ничего подобного не будет. Но – нет. Кто-то притягивает к себе несчастья и болезни, кто-то – удачу, случайную, ничем не оправданную, от которой захватывает дух и становится страшно, кто-то – удивительных людей с интересными судьбами – мама ее раньше всегда радовалась, что к ней всегда идут сами персонажи, и искать не надо, приедет снимать сюжет о коммунальных службах, а встретит забытого героя войны, или умнейшую учительницу, или бескорыстного и талантливого врача, или же местного поэта, искреннего и наивного; к кому-то идут бездомные собаки и кошки, всегда и везде, а Ника словно манит завистливых и недобрых приятелей и подружек. Может, ей так кажется? Ведь у нее есть в школе хорошая подруга Таня. Есть или была, теперь уж и не разберешь.

Они дружат с раннего детства, но та уже год как живет в собственном мире. Мир этот состоит в том, что Танька сочиняет песни и ставит их в Интернет. Это не просто увлечение, а образ жизни, ничего другого Танька не делает.

Музыкального образования у Тани нет, голоса тоже, но она на слух подбирает аккорды, легко, не задумываясь, плетет простые рифмы «свет-нет-ответ», «приду-уйду», «забуду – не буду», «зима-сама» и имеет успех у других подростков в Интернете, количество ее подписчиков в Ютубе и Инстаграме перевалило за пять тысяч. Значит, кто-то слушает эти незамысловатые песенки, кому-то они нравятся. Таня в жизни разговаривает нормальным голосом, а поет особым, чуть гнусавым, как будто специально фальшивит, не дотягивает ноты, подвывая, подплывая к верхним нотам, от этого мелодия становится неопределенной, узнаваемой и оригинальной одновременно. И это имеет успех у сверстников.

Таня сама кому-то явно подражает, но уже есть девочки, в основном младше, не из Москвы, из провинции, которые подражают ей. Пишут похожие песенки, посылают Тане, чтобы она оценила. Возможно, какой-то девочке, которая живет в маленьком поселке в двухстах километрах от Вологды или Мурманска, Танька кажется столичной звездой.

Ника дружила с Таней с тех пор, как себя помнит, их матери когда-то гуляли вместе с колясками, и девочки познакомились, как только стали узнавать мир вокруг себя. Танька – естественная часть ее жизни. Но эта часть становится все более и более чужой, к сожалению. Что делать, если Нике не нравятся эти песни, они видит, как подружка на уроках сочиняет их, чертыхаясь, когда ей совсем не хочется писать и, главное, – не о чем, но она боится, что ее забудут подписчики, станут отписываться, и она с раздражением чиркает, чиркает в тетрадке, спрашивая Нику:

– Нормально? Классно?

– Нормально, классно, – обычно кивает Ника. А как скажешь, что это неинтересно, вторично, ни о чем? Этот как раз тот случай, когда твоя замечательная правда никому сто лет не нужна, как обычно говорит ее отец.

– Завтра выхо́дите в шесть тридцать, – предупредил Олег.

– Может, хотя бы в восемь, Олег Александрович? – спросила Верочка, все так же стоя близко-близко к Кириллу.

– Жарко будет. Нет, подъем в пять тридцать, стартуете в шесть тридцать. Не обсуждается.

– Ага! – зевнула Борода и по-хозяйски подгребла к себе Верочку, оттянув ее от Кирилла.

– Ну Даш… – промяукала Верочка, но покорилась, виновато оборачиваясь на Кирилла. Тот в ответ пожал плечами.

Ника кивнула. Все привычно, похоже на сборы. Распорядок дня, все распланировано… Только свободы здесь намного больше. И можно делать то, что хочешь. Никто ее не заставляет завтра идти так рано и проверять, сможет ли она питаться ягодами и зелеными орехами. В принципе можно и не вставать полшестого, спать до семи. Сегодня она видела, что кто-то пришел на обед к концу, кто-то бежал купаться, когда все остальные уже вернулись с моря. Железной дисциплины нет. Но она привыкла за годы в спорте к тому, что день расписан не только на сборах, но и каждый обычный день, даже выходной, спланирован с утра до вечера. И это ей нравится гораздо больше. Тогда успеваешь и отдохнуть, и очень много сделать – для себя, для семьи. Теперь ее семья стала в два раза меньше, но они с отцом живут так, что всегда чувствуют заботу друг друга. Вот в июле поедут вдвоем на Алтай, там будет время пообщаться.

Глава 2

Анна вышла из кельи и остановилась. Кажется, что-то не так. Она потрогала голову. Не надела платок. Подержала его в руках и положила рядом. И вчера так же было. Она вообще чувствует себя уже несколько дней как-то странно. Как будто она здесь и в то же время где-то еще. Идет по какой-то улице, бесконечной, вдали светло, и ей так хорошо идти… Когда она видит эту улицу, то перестает слышать и воспринимать все вокруг. Ее могут по несколько раз окликать, останавливать. А она вроде и слышит… а вроде и нет. Не хочет оттуда возвращаться, как иногда не хочется просыпаться утром, когда понимаешь, что наступил новый день, что надо просыпаться, вставать, жить, а во сне так хорошо, так покойно, во сне жив Артем, еще не было того страшного дня, еще ничего не произошло, еще она не ушла с утра на работу, еще Ника не повела Артема на занятие, еще не занялся прекрасный весенний день, такой день, в который просто не может произойти ничего плохого, в который не может Артем высунуться из окна аудитории, куда Ника привела его заранее – зачем было приводить заранее! Зачем?! Почему она все всегда делает вовремя, все кругом опаздывают, и только Ника приходит везде за пять минут до начала. Кто ее этому научил? Почему она такая выросла? Зачем она привела Артема так рано и оставила, маленького, семилетнего, беспомощного? Зачем? Куда она так спешила? На свои спортивные занятия? Зачем ей этот спорт, зачем? Кому вообще нужна вся эта суета?..

Анна с трудом остановила себя. Нет, так не нужно. Нужно смириться, она знает. Нужно прочитать молитву, нужно вообще весь день читать молитвы, не останавливаясь. Не только на службе. Все делать – полоть, стирать, чистить снег, убирать траву, листья – и молиться. Третий год она здесь, сначала это не получалось, потом стало легко и привычно. А сейчас как-то опять стало трудно. Сбиваешься, читаешь молитву, а мысли сами по себе идут – то в тот апрельский день, то по светлой дороге, в конце которой свет, счастье, покой… Она должна простить Нику. Пока она не простит ее, тяжесть в ее душе не станет меньше. А тяжесть никогда не станет меньше. Иногда кажется – вот сейчас пройдет, вот еще немного и она поймет что-то, что пытаются ей объяснить и настоятельница, и старые, опытные, многомудрые, истинные монахини – «старицы», которые живут здесь уже не первый десяток лет и чувствуют себя так близко к Богу, как Анна хотела бы чувствовать, да не может пока. Потому что слишком много боли в ее душе. Ей может помочь только Бог, и она стремится к нему, стремится, иногда он ей внемлет, иногда каждое слово Анны как будто услышано, она это чувствует, стоя на службе, молясь и растворяясь в пении, в проповеди, в монотонности молитвы, в непонятных словах, они лучше всего, когда непонятны, Анна повторяет слова молитвы, они на русском, но как будто каком-то другом русском языке, певучем, сложном, загадочном.

Неужели она когда-то могла заниматься таким прозаическим делом, бегать с камерой по городу, делать никому не нужные, суетные репортажи? Упала сосулька, расшибла голову бабушке… Лучше бы Анна этой бабушке капли сердечные из аптеки принесла или три килограмма продуктов, а не приставала к ней с глупыми вопросами: «Как вы считаете, коммунальные службы виноваты в том, что у вас синяк на лбу?» И ведь ей нравилась эта работа, она ею гордилась, могла встать в пять утра, чтобы ехать в другую область, ловить подъезжающего местного начальника, проворовавшегося или бравшего взятки, задавать ему вопросы… Мелко, убого, ничтожно… Анна опять остановила себя. Она не должна предаваться осуждению. Не надо осуждать – ни себя, ни других, ни себя прошлую, ни Нику, ни мужа – бывшего мужа… Кто ей теперь Антон? Как он живет? Успокоился или страдает? О ней, об Артеме? Он забыл об Артеме? И об этом она тоже не должна думать. Она ушла к Богу, она должна думать только о Боге и заботиться о хлебе насущном – жизнь в монастыре не простая, натуральное хозяйство, в основном что вырастили, то и съели. Она должна молиться о душе Артема, он давно у Бога, конечно, Бог взял его к себе, Артем был маленький и безвинный, души безвинных младенцев попадают к Богу.

Но как не думать о том, что она могла бы в тот день не ехать на никому не нужный репортаж об овощной базе, где овощи хранились вперемешку с запчастями для машин и какими-то старыми покрышками. Ну хранились и хранились, никто не умер от этого. А Артем умер. Если бы его не повела Ника, если бы глупая, самонадеянная, равнодушная Ника не привела его за семь минут до занятия, не оставила одного, он не высунулся бы из окна, ничего бы не случилось. Ничего. Ника живет, катается на лыжах, Антон умудрился написать, что Ника получила мастера спорта… Анна могла бы простить Нику, если бы она была уверена, что так хочет Бог. Так говорит матушка, так говорят сестры, но она ни разу не слышала этого в церкви. Потому что то, что говорит Бог, она с некоторых пор стала слышать. Не всегда, и никогда не знаешь, захочет ли Бог с тобой сегодня говорить. Но Анна слышит его слова. Точнее, понимает. Как будто слышит, но каким-то другим слухом. Когда настоятельница с ней разговаривает, Анна кивает, соглашается, невозможно не согласиться, матушка говорит так все правильно, так складно, так логично, по-другому – так не говорят в мирской жизни… Но… матушка тоже человек. А решить это может только тот, кто над людьми. А он молчит. Он никогда не говорил Анне: «Прости Нику». И Анна считает, что у нее нет больше дочери. Не могла дочь убить ее собственного сына. А она убила. Своей глупостью, своим эгоизмом, своим равнодушием. Маленький худенький Артем, быстрый, ловкий, смешливый, похожий как две капли воды на Анну, залез на подоконник, свесился в открытое окно и упал вниз, с третьего этажа, где находился тренировочный зал. Зачем ему нужно было дзюдо? Это придумал Антон. Значит, он тоже виноват в смерти Артема. Сколько угодно пройдет времени, но Анна не простит ни Антона, ни тем более Нику, которая шла по улице, смеясь и болтая по телефону, а маленький Артем уже лежал, мертвый, на асфальте, с тонкой струйкой крови в уголке рта…

Анна остановилась на пороге кельи, с силой сжав виски. Да, кажется, она себе давала слово никогда больше не вспоминать эту картину. А как она может не вспоминать? Эта картина всегда внутри нее. Тем более что она ее не видела. Когда она вернулась с репортажа, Артема уже увезли. Просто она четко представила себе, как все было, как будто видела это. И живет с этим уже два года и два месяца. И ничего поделать не может.

Анна вернулась в келью, взяла платок – большой черный плат с овальным вырезом для лица, апостольник, так он называется здесь. Первое время она ходила в обычном черном платке, потом ей дали апостольник. Странно было его носить первое время, потом привыкла. Сегодня праздник, звонит колокол – ярко, торжественно, настойчиво. Надо вместе со всеми радоваться. Как ей тяжело, когда здесь «праздники». Она пытается, как может, проникнуться их смыслом, чтобы не стоять совсем уж неискренне, когда все монахини вокруг нее с просветленными лицами повторяют слова молитвы, поют… Хорошо, что их в праздники православные монахини не меняют черные облачения. Ей снять сейчас черное невозможно, как будто предать что-то очень дорогое. Ее цвет – черный. Цвет ее скорби, цвет ее души, цвет ее жизни. Ей бы еще без коллективных праздников обойтись. Но заставили, объяснили, что иначе нельзя. У Бога праздник, а Анна пришла к Богу, поэтому надо жить по его законам. Сегодня – праздничная служба, значит, она точно попадет на нее, потому что на обычную удается не каждый день попасть. Сбегаешь в шесть утра на полунощницу – утренний сестринский молебен – и приступаешь к своим нескончаемым обязанностям.

Когда Анна шла в монастырь, она не могла себе представить, что как будто поступает на крайне тяжелую и зависимую работу, часто бессмысленную, грубую. Мыть полы, скрести до чистоты старые, подгнившие доски, мыть стены, двери, туалеты, без перчаток, без горячей воды, с водой у них туго в монастыре. Выносить мусор с кухни, копать-перекапывать землю, всегда такую плотную, тяжелую, глинистую, в которую никак не хочет идти лопата, таскать полные ведра воды, по двадцать, по тридцать литров – есть места в монастырском саду, куда не доходит ни один шланг, а поливать надо, сад должен быть зеленый, кроме пользы он еще и прекрасный. Несмотря на всю черноту в душе, Анна видит, как прекрасна природа вокруг. Природа, которой больше никогда не увидит ее маленький Артем.

Глава 3

– Пошевеливайтесь! – Паша обернулся и посмотрел на девочек, за которыми шел Кирилл.

– Лучше бы ты остался на завтрак, Паш, – бросила ему Ника, – чем так орать на всех. Никакого нет смысла в нашем походе, если собачиться.

– Такая умная, сама оставалась бы в лагере! – продолжал Паша в том же духе. – Спортсменка…

– И правда, Пашок, заткнулся бы ты. – Запыхавшаяся Борода махнула на него крупной рукой. – И так тяжело идти, а тут еще ты трындишь!

– Нет, ну слушайте, это совсем не годится. – Ника остановилась. – Вы не понимаете, что… тогда все наоборот… – Ника перевела дух, не в силах подобрать правильные слова.

Она огляделась. Какая же красота. Как хорошо, что из-за жары пришлось так рано выйти. Только что взошло солнце. Матово-золотое, на чистом бирюзовом небе, оно еще почти не грело. Было непривычно прохладно и очень тихо. Пели птицы, как-то по-другому, чем обычно поют в лесу рядом с их дачей. Другие птицы, наверно. Близко пролетела крупная серо-белая птица с широкими пестрыми крыльями, внушительным клювом, посмотрела на Нику круглым глазом, Ника, как зачарованная, проследила за ее медленным уверенным полетом. Круг, резкий поворот, взлет вверх, снова – огромный круг, вот она вернулась, спикировала, но не до самой земли, и опять взвилась вверх. Красиво, бесконечно красиво. Горы вдалеке снижались к морю плавной волной, ни с одной стороны не нависая над плато, на котором был расположен лагерь. Простор, покой и красота.

Паша, видя, что Ника оглядывается с удовольствием и выбирает ракурс для фотографий, внятно выматерился.

Ника оглянулась на него.

– Знаете… Я тогда вообще одна пойду.

– Одной только с восемнадцати лет, – сказал Кирилл.

– Кирюш, Кирюш… – Верочка подошла к нему поближе. – И мы с тобой можем одни пойти, да? Разделимся, ребята, как, а?

– Щас! – Борода потянула ее за лямку рюкзака, да так, что Верочка покачнулась и чуть не опрокинулась назад. – Кто это вас пустит? Ты что, подруг предаешь? Из-за него, что ли? Кирюха, ты чё там моей подруге нашептал уже?

Верочка умоляюще сложила руки:

– Дашунь, ну Дашунь…

– Нехрен! – Борода обняла Верочку за шею. – Рядом стой.

– Ладно… – Верочка опустила голову.

Ника с некоторым удивлением наблюдала всю эту сцену. Кирилл молчал, фотографируя горы, потом присел, отвернувшись ото всех, и стал снимать красивые фиолетовые цветы, кучками растущие у них под ногами.

– Макросъемка! – объяснил он, поймав Никин взгляд.

– Я так и поняла, – кивнула она.

– Слушайте, я пить хочу! – Паша вернулся к ним. – Можно энергичнее двигать конечностями?

Ника только покачала головой. К грубости и мату ей не привыкать. В горнолыжной школе матерятся и тренеры, и дети, но какой смысл сейчас ссориться, идти, как на муку. Это же приключение, развлечение, не больше того. Зачем этот Паша пошел, вчера же категорически отказался…

– Давай сюда рюкзак… – Паша неожиданно с силой сдернул Никин рюкзак. – Идешь еле-еле. Набрала кирпичей…

Ника поймала удивленный взгляд Кирилла и насмешливый Дашин. Но никто из них ничего не сказал. Она не стала отказываться. Хочет нести два рюкзака – пусть несет. Кажется, теперь стало немного понятнее, почему он так хамит и зачем пошел с ними. Кирилл догнал Пашу и пошел рядом, хотя они в самом начале договорились, что мальчики идут первым и пятым. Но лагерь остался далеко, Олег с его напутствиями – тоже, поэтому теперь все будет так, как сложится.

Борода шла-шла, потом догнала мальчиков и повесила Кириллу свой небольшой рюкзак, достав из него бутылку с водой.

– Ничего себе! – покачал головой Паша и рывком попробовал отобрать у нее бутылку.

Борода засмеялась, грубо ответила в Пашином духе и пнула его в воздухе ногой.

– Кирюшка вон идет молчит, а ты чё? Мы, кстати, с Верунчиком еще с профилями не определились, непонятно, в каком классе окажемся… В любом случае будем или с Никой, или с Кирюхой в одном классе.

– Или все вместе, – сказала Ника. – Перетасуют же классы, по профилям будут группы, как один большой класс. Только формально останутся параллели.

– Вот и здорово, – сказала Борода, открывая бутылку и жадно отхлебывая из нее. – Начнем дружить прямо здесь… Уже дружим… – Она постучала себя кулаком по плечу, как заправская пацанка. – Будешь? – Она протянула воду Вере, которая так и тащила свой большой рюкзак. – А ты-то что себе напихала в рюкзак? Давай мне, ладно уж… Третьего надо было подбить парня пойти с нами, чтобы отдать ему тяжести.

– Ага! – осклабился Паша. – На! – Он сдернул рюкзак с Кирилла, развернулся и бросил рюкзак Даше, та лишь чудом его поймала.

– Ну ты дебил… – покачала головой Борода.

Что же так всем плохо, особенно этим двоим… Борода взяла воду, а условие их похода – дойти до родника, найти его по карте, преодолеть два сложных участка пути, из родника напиться… В этом, кажется, и состоит приключение, часть его. А в чем тогда смысл, если попить воды из пластиковой бутылки? Себя обманывать и других?

Ника вздохнула и решила отстать. Все равно все пошло совсем не так, как обещал Олег. Он живет в каком-то другом мире, ему так удобно, хотя того мира уже давно нет или никогда не было. Олег вместе с ее отцом когда-то служил в армии после школы. Закончив тот же институт, что и Антон, поработал на одной компьютерной фирме, на другой, попробовал преподавать информатику в школе, а потом ушел в районный дом культуры, полупустой в то время, и создал там спортивно-туристический клуб для взрослых и их детей. Взрослые записывались вяло, а дети, подростки неожиданно стали приходить. Им нравился Олег, сдержанный, внимательно относившийся к каждому, прекрасно разбирающийся во всех гаджетах и новых устройствах. Антон обещал Нике, что Олег – самый лучший, честный и наивный человек, которого он встречал за свою жизнь. Что у него отличные дети в его туристическом клубе и прекрасная атмосфера, отношения между подростками. Насчет своего друга Олег, похоже, не ошибался. А вот дети и отношения… Такие же, как у них в школе. Каждый за себя и против всего и всех. Такая позиция – «я лаю, потому что все уроды». Так написано на ошейнике у собаки их соседа, очень симпатичного и улыбчивого человека. И собака у него милая, лаять разве что любит.

Сейчас, в горах, в начале такого прекрасного дня Нике хотелось просто идти спокойным шагом, не бежать, не торопиться, наслаждаться кристальным воздухом, чистотой неба, изумительной природой, видами гор, моря, фотографировать пейзажи, птиц, насекомых… Красота. Но только не ругаться.

Ей не был особенно симпатичен Паша, тем более грубая Борода, похожая на крепкого мальчика. Она в школе всегда издалека смотрела на нее и радовалась, что они не в одном классе – уж слишком сложная девочка, собирает вокруг себя то одну группку, то другую, пытается быть лидером, покрикивает, хамоватая, и ее одноклассники довольно прохладно, судя по всему, относятся к попыткам Даши главенствовать и лидировать. Пашу и Верунчика в школе она видела лишь мельком. Три параллели ведь было, близко с другими классами пока не пересекалась. Но сейчас собачиться Ника с ними не будет, даже если они по-другому не могут общаться. В ее классе, например, многие по-другому просто не умеют. Как часто говорит Антон – «знал бы твой прадед, что впереди, он бы войну не выиграл». Да, правда, хорошо, что человек не может знать, что впереди. Вот мама… Ника, как обычно, остановила себя и постаралась отогнать все мысли о матери. Нет, нет и нет. Если начать думать, вот тогда уж точно день пойдет насмарку. Как бы Антон и бабушка, мать Антона, ни пытались объяснить Нике, что матери так лучше, что она ушла в монастырь, прячась от невыносимой боли, Нике это не понятно.

А как же она, Ника? Ей нужна мать. Ника ее любит, ей без Анны плохо, особенно плохо и непривычно было поначалу. Ведь мать есть, она жива, она здорова, она может общаться, говорить, может любить Нику, как прежде, но она не хочет. Ни общаться, ни любить. Она не хочет больше быть ее матерью. Ника виновата… Да, конечно, она виновата, что привела Артема вовремя, даже заранее. Она всегда везде приходит вовремя, не может опаздывать, мать же сама и приучила ее к дисциплине. Надо было дождаться, пока придут другие дети… Но тренер-то уже был! Переодевался в своей комнатке. Как только Артем пробежал весь большой класс, залез на подоконник, быстрый, ловкий, веселый Артем… День был прекрасный, солнечный, пели птицы, Ника отлично помнит, как она шла по улице и у нее было отличное настроение. Как это могло произойти, почему? Может быть, Артем хотел ее окликнуть, может быть, хотел посмотреть, как она идет по улице, зачем он так высунулся? Этот вопрос останется с ней на всю жизнь. Да, она виновата. И поэтому она потеряла не только брата, но и мать. Ника это знает. Но смириться невозможно.

Однажды прошлым летом они с отцом поехали в монастырь, когда мать разрешила наконец ее навестить. Телефоном она больше не пользовалась, отец узнавал о ее здоровье, звонил раз в месяц настоятельнице, чаще та просила не беспокоить. Ника очень хотела увидеть мать, и когда отец вдруг сказал: «Едем в воскресенье», Ника обрадовалась, стала думать, что привезти матери, решила испечь что-то и отвезти ей цветок, который раньше та больше всего любила, он всегда стоял у нее рядом с рабочим столом на подоконнике.

Она часто представляла себе монастырь. Видела по телевизору другие монастыри, ездила пару раз с родителями и Артемом на экскурсии в Подмосковье, в Псков. И совершенно растерялась, когда они с отцом подъехали к старой кирпичной стене, похожей на стену заброшенного завода. Часть кладки осыпалась, когда-то красивая башня на резко заворачивающем углу стены неровно потемнела, как будто ее облил, балуясь, бурой краской какой-то великан. Они оставили машину невдалеке и обошли монастырь. Ника смотрела на отца и понимала, что он волнуется. Антон начинал что-то говорить, замолкал, ерошил короткие волосы, беспрестанно поправлял очки, снимал их, надевал снова, то смеялся, то хмурился, взглядывая на часы. Они договорились приехать к трем, а приехали раньше.

– Ника, дочка, я, наверно, не пойду, – неожиданно сказал отец. – Иди одна.

– Пап…

– Сразу не пойду. Ты иди, там… поговори с мамой, а я… потом. – Отец растерянно пожал плечами и отвернулся, пряча глаза. – Ну вот так. Прости меня.

– Пап, я одна боюсь… – Ника держала цветок и в нерешительности смотрела на отца. – Я не знаю…

Антон погладил Нику по спине и протянул ей пакет с пирогом, который Ника пекла накануне вечером.

– Мама рада будет тебя видеть, я знаю. Только… Я никак не скажу тебе… Надо было раньше сказать, но я не знал, как ты отреагируешь…

Ника вопросительно взглянула на отца.

– Обещаешь, что… – Антон замолчал.

– Что, пап? Что такое? – Ника встревожено заглянула ему в глаза.

– Я не говорил тебе… Понимаешь… В монастыре нельзя жить, если у тебя есть семья, муж и ребенок… Поэтому я вроде как брат ее…

– А я кто?

– Племянница.

– Ничего себе… Папа… Ты мог мне дома сказать… А ты давно это узнал?

Антон не сразу ответил, виновато крутя головой.

– Ну прости. Сразу знал, конечно. Я же мог позвонить в монастырь и сказать случайно что-то не то… Поэтому Анна меня предупредила. Я сам не знал о таких правилах.

– А как же она… Ничего себе… Как же она – всех обманула, да?

– Я… Если честно, я не знаю, дочка. Раз ее взяли… Разрешили, наверно. Не знаю. Но когда я звоню узнать о ее здоровье и передать привет, то говорю, что звонил брат.

– А они не удивляются, что брат так часто звонит? – усмехнулась Ника. – Что? Или ты мне привет от нее передаешь, а сам… – Ника ахнула от своей догадки. – Пап, я права? Никаких приветов мне мама не передавала, так?

– Не совсем… Не время сейчас говорить… Это я виноват, все не знал, как сказать.

– Молодец! – Ника похлопала отца по руке ниже плеча. – Офицерский поступок! Мужественный, честный.

– Не мучай меня, Ника, пожалуйста.

Ника прижалась к отцу.

– Да, прости. Все хорошо. Я все поняла. Мамой не называть, да?

– Ну… тихо только если. И не плакать.

– Я не буду плакать, – сказала Ника. – Не волнуйся.

Анна молча взглянула на Нику, когда та, увидев мать на лавочке, узнавая и не узнавая ее в черном облачении, робко подошла к ней.

– Привет… – Ника, не зная, как быть, подсела к Анне. – Мам… – как можно тише сказала девочка и постаралась заглянуть Анне в глаза.

Мать сидела с плотно сжатыми губами, глядя перед собой. Руки ее, обветренные, с коротко обрезанными ногтями на загрубевших загорелых руках, тоже были сжаты.

– Мамочка… – Ника от растерянности не знала, что делать с цветком, так и держала его в руках.

– Здравствуй, Ника. Как ты живешь? – Мать говорила глухо и, как показалось Нике, с упреком. Цветок в горшке она даже как будто не замечала.

– Я – хорошо. Учусь.

Анна кивнула, не глядя. Ника, растерявшись, добавила:

– Занимаюсь спортом… мам… катаюсь на лыжах… у меня…

– Катайся, – ответила Анна, встала и ушла, не оборачиваясь.

Ника тоже встала, но идти за ней не решилась. Она посмотрела, как Анна ровным шагом, с каменной спиной, опущенными плечами, дошла до поворота к небольшой пристройке, всей закрытой строительными лесами, чуть замедлила шаг, как будто хотела все же обернуться, но не стала оборачиваться, ушла.

Отец стоял уже в каменной арке на входе в монастырь, читая историю монастыря на темной выщербленной стене.

– Ника? – Антон глянул в лицо дочери, обнял ее за плечи. – Давай выйдем наружу, поговорим, потом, может быть, вернемся.

Ника покачала головой, стаскивая большой платок, который она накидывала перед входом:

– Нет, пап. Я больше туда не пойду.

– Плохо маме, да, дочка?

– Наверно, плохо. Не знаю. Она не захотела со мной говорить. На, возьми, – Ника протянула отцу пакет с пирогом и цветок.

Антон взял у нее все и с грустью посмотрел на дочь. Откуда ей взять столько сил, чтобы еще и пожалеть мать, которая вот так оставила ее. Да, Анне трудно. Но есть же Ника, ей ведь она нужна. Антон не может заменить ей мать, хотя очень старается, чтобы Ника не чувствовала себя одинокой. Но о каких-то вещах он не может с ней говорить. Да и не в разговорах дело. Самому лучшему отцу матерью не стать, что тут объяснять.

– Пойдем. – Не отпуская плечо дочери, Антон вышел вместе с ней на улицу. – Хороший день какой. Да?

Ника молчала.

– Да? – мягко и настойчиво переспросил Антон.

– Да, пап. Очень хороший день. Божий. – Ника усмехнулась.

– Ника… – Антон крепко прижал дочь к себе. – Бог тут ни при чем.

– Ничего не скажет маме он, как ты считаешь? Не поругает ее? Она же здесь так близко к Богу.

– Не надо, пожалуйста, не говори лишнего.

– Я вообще не верю! Раньше не верила, а теперь тем более.

– Хорошо, хорошо, дочка, пожалуйста… Хочешь, искупаемся?

– Прямо здесь? Ты издеваешься?

Ника вытерла слезы, с силой запихнула салфетку в карман.

– Смотри, Ника, – отец погладил ее по коротким вьющимся волосам, заправил непослушную прядку за ухо, которая тут же выбилась обратно, – на самом деле какая красота, чудесное озеро. Вот, кажется, люди купаются. Собак своих купают… Рыбачат… Там вон выход отличный к воде…

Ника покачала головой:

– Если ты к ней не пойдешь, пап, то поедем, пожалуйста. Мне здесь тяжело.

– Понимаю. Хотя место, конечно, намоленное… Так здесь как-то… легко дышится вроде… Кому как, да, дочь? – Антон постарался взять Нику за руку, но она скрестила руки на груди. – Вообще хорошее место. Надеюсь, Аня тоже видит это. И это ей помогает.

– Не помогает ей ничего, пап. Все то же, что и было.

– Наверно, ей поможет Бог, дочка.

– Не поможет, пап! – в сердцах сказала Ника. Отец не понимает, что ли? Или не хочет видеть правду? Или же с ней не хочет говорить искренне. – Она не к Богу ушла, а от нас с тобой! Ты прекрасно это знаешь. И вообще от мира.

– Мы это уже обсуждали, Ника. – Антон говорил мягко, но твердо. – Ты знаешь мое отношение. Я тоже считаю, что Аня делает только хуже и себе, и нам, но, наверно, она так не считает. Ей невыносимо жить, как прежде. Ей слишком больно. Раз она не уехала ни через неделю, ни через месяц, здесь ей лучше. Тебе ведь жалко ее?

– Мне себя жалко, пап.

– Неправда. – Антон прижал к себе голову дочери. – Тебе жалко ее. Просто тебе обидно.

– Мне кажется, ей с нами было бы лучше.

– И мне так кажется, дочка. Но мы оба неправы. Иначе бы мама вернулась. А здесь она нашла себе какое-то применение. И, возможно, успокоение.

– Нет, – упрямо покачала головой Ника. – Ты ее не видел. Сходи, поговори с ней. Ты же хотел что-то ей сказать.

– А как ты думаешь, она хочет меня видеть?

Ника посмотрела на отца. Так спрашивает, как будто хочет услышать ободряющий ответ. Спрашивает, как будто сам не взрослый. А она точно знает, что мать ушла навсегда. Что она как будто умерла для них. Вот она есть – и ее нет. Ника отвернулась.

– Ясно. Ну… я все-таки попробую. Да? Ты пойдешь со мной или подождешь здесь?

– Здесь подожду, пап, пофотографирую.

Антон вошел на территорию монастыря и огляделся. И где же ему искать жену? Они договорились с настоятельницей, что приедут ровно в три. Ника как раз пришла вовремя, Анна ждала ее, а теперь – где она? Где ему ее искать?

Антон походил по дорожкам, вглядываясь в каждую монахиню. Он, конечно, узнает Анну, но в этих черных одеждах они как-то все похожи одна на другую… Антон поднялся по высокой лестнице в главный храм, двери которого были открыты. Храм реставрировался снаружи, но внутри было чисто, лесов не было, несколько мирян тихо стояли у икон.

Антон огляделся. Нет, Анны здесь нет, всего одна женщина в черном, и та, скорее, не монахиня, а лишь помогает, чистит подсвечники. На руке у женщины Антон заметил обручальное кольцо. Анна оставила свое кольцо дома. Считает ли она его мужем? А ему кем себя считать? Вдовцом? Его жена ушла из мира, но жива. Просто живет в другом мире. Вроде в разводе с ним. Но он-то с ней не разводился. Он как будто женат. Просто жена болеет. И здесь, в этом месте, находится как в духовной лечебнице, на излечении. Конечно, ей же нужно лечить душу… Сколько времени займет это лечение, никто не знает.

Антон купил несколько свечей, поставил у тех икон, где было место в подсвечниках. Отношения с религией у него складывались своеобразно, верить ему было трудно, а не верить совсем невозможно. После гибели Артема он бы, возможно, сам пришел в церковь, если бы Анна не спряталась от него и, главное, от Ники в монастыре. Нику он просит жалеть Анну. Самому ему жалко жену, очень жалко. Но сейчас появилось новое чувство. Он видит, как тяжело Нике, как она зажимается, закрывается, обороняется от внешнего мира, он ей часто кажется враждебным, и происходит это оттого, что Анна навесила на девочку чувство вины и ушла от нее. А Ника ни в чем не виновата, Антон уверен в этом. Кто виноват? Никто. Жизнь. Так вышло. Почему? Знает Бог, в которого, наверно, верит Анна и с большим трудом и оговорками верит Антон.

Он постоял у большой иконы Богоматери, никак не мог отойти. Какие-то новые мысли возникли у него в голове, как будто ему отвечали на те вопросы, которые он не задавал. «Ты должен помочь и Анне, и Нике. Ты должен простить Анну, не корить ее. Ты сильнее, Анне нужна твоя помощь…»

Антон пожал плечами и вышел из храма. Игры подсознания. Его и без того некрепкая вера только еще больше пошатнется от таких мыслей. Это его собственные мысли, которые его же голова предлагает ему. Как так может быть? Моя голова предлагает мне какие-то мысли, которых у меня десять минут назад и в голове не было. Я сам удивляюсь собственным же мыслям. А где тогда я? Не там, где моя голова? Абсурд. Невозможно. Это невозможно постичь. Наверно, именно так и приходят люди к вере. То, что не поддается осмыслению, то, что за гранью разума, – чудесное, а, значит, чудо есть, Бог есть. Ведь кто-то разговаривал с ним у иконы!

Задумавшись, Антон натолкнулся на монахиню, спешащую навстречу, не поднимая глаз.

– Простите, – сказал Антон.

Та мельком посмотрела на него. Вполне милое, румяное лицо, живые глаза, даже лукавые. Надо же. Ободренный ее взглядом, Антон спросил:

– Вы не знаете, где найти Анну? Посл… – Антон замялся. Как-то не выговаривается это. Как странная, жестокая игра. Но все-таки договорил: – Послушницу Анну… Высокая, с темными волосами…

– Анну-то? – почему-то усмехнулась монахиня. – В гости или как?

– В гости… – Антон немного растерялся.

Как с ней разговаривать? В таком же веселом духе? Сказать, что он бывший муж, как Анна теперь считает? Антон потер лоб. Да нет, ну как же… Ведь он настоятельнице звонил, как старший брат Анны…

– Посмотри вон там, – монахиня кивнула, больше ничего не спрашивая, в сторону сада с деревьями. – Поливает она.

Антон пошел, куда указала ему монахиня. Как-то все это не укладывается в голове. Дома не укладывается, а здесь – тем более. Он не может воспринимать это серьезно. Для него и Аня здесь, и все остальные – как некое представление, роли, которые эти женщины себе выбрали, не справившись или не согласившись с другими своими ролями, предложенными им жизнью. Но, наверно, они имеют на это право. Особенно те, у кого нет детей. А у Ани – есть. И именно об этом Антон хотел сказать Анне. Он писал об этом, но не был уверен, что Анна читает его письма, ни одного ответа от нее не было.

Глава 4

– Ника! – Даша так громко гаркнула, что сразу несколько птиц взлетели с веток.

Ника оглянулась и остановилась, увидев, что по склону, сокращая дорогу, кубарем спускаются все ее товарищи. Первой Даша, за ней Верунчик, потом Кирилл и в конце всех Паша.

– Ну, чего ты? – Даша, на удивление ловко преодолев крутой спуск, подошла к ней и неожиданно погладила по руке. Рука у Даши оказалась влажноватой и тяжелой. – Ты из-за воды, что ли? Я вчера просто ужин у Верунчика съела, Верунчик сидел кислый, о тоске своей думал, мне ужин отдал, да, Верунчик? А ты помнишь, на ужин была селедка, привезли из поселка. Ну и вот, я пить очень хочу. Я сказала Олегу, не переживай. Он разрешил. Вот, я эту воду даже допивать не стану, хочешь, вылью остаток?

– Да не только из-за воды… – Ника пожала плечами. – Все ругаются. А я так не хочу. И Паша матерится…

– Ему мы сейчас мозги прочистим. Пашок! Ну-ка! Сюда подойди! – Даша подождала, пока Паша спустится. – Предлагаю решить, кто идет дальше.

– В смысле? – удивился Паша. – Все идут.

– Не-а. Вот один человек отделился, Ника, она хочет одна идти, потому что мы нарушили условия. Я взяла воду, и еще ты, Пашок, нарушаешь наши правила, ругаешься.

Паша покривился.

– Ладно, я понял. Заткнулся уже. Молчу.

– Ну что, будем голосовать? – Даша оглядела всех и дождалась, пока Кирилл, фотографирующий большой камень с живописным лишайником, взглянет на нее тоже.

– Не надо, – покачала головой Ника. – Я не люблю голосования.

– Почему? – Кирилл посмотрел ей в глаза, и Нике показалось, что он спрашивает о чем-то другом, непонятном ей пока.

– Не люблю насилия.

– Спортсменка! – засмеялся Паша и осекся под Дашиным взглядом. – Да я вот… хотел сказать – там у них одно насилие, в спорте.

– Да ты что? – удивилась Ника. – Я в свое удовольствие занимаюсь. И не о спорте речь. А о том, что те, кто в меньшинстве остались, вынуждены подчиняться тому, во что они не верят, чего не хотят, презирают…

– Можно в Америку эмигрировать! – засмеялся Кирилл. – Чтобы не подчиняться!

– Ты вообще, что ли? – Даша покрутила пальцем у виска. – При чем тут Америка?

– Ну тогда в Чехию хотя бы… Если американцев не любишь…

Ника засмеялась.

– Мысль правильно поймал.

– Ой… – Вера, молчавшая до сих пор, тихо ойкнула и хотела спрятаться за Дашу.

– Стой… – прошипела Даша. – Не двигайся, она у тебя под ногой.

Ника увидела, как длинная, голубовато-зеленая змея, извиваясь, поблескивая, медленно-медленно ползет, ровно огибая ноги Верунчика. Вот оползла вокруг одной, потом стала обвивать другую.

– М-м-мамочка… – Вера, бледная от страха, умоляюще смотрела на Дашу.

– Стой, где стоишь, ничего не мурлыкай и не пищи. А то она подумает, что ты птенец и…

Паша хмыкнул. Под ногой у Кирилла, который, не видя, что происходит, резко шагнул к ним, хрустнула ветка. Змея замерла. Даша показала Кириллу, чтобы он остановился. Змея вдруг сделала странное движение, слегка приподнялась, качнулась в сторону Вериной ноги, Вера опять ойкнула, змея молниеносно ускользнула в траву. Вера схватилась за ногу.

– Что? – Даша встревоженно посмотрела на нее. – Что там у тебя?

– Укусила… – Вера, бледная от страха, смотрела на подругу.

– Ну-ка, показывай. Через штанину, что ли?

– Да… Кажется… Вот тут ногу больно.

– Засучи штанину, быстрее…

Вера наклонилась и неожиданно упала.

– Да что такое… – Даша присела рядом с ней.

Ника тоже в испуге склонилась к девочке.

– Обморок, кажется…

Даша быстро открыла бутылку с водой, смочила Вере лоб, засучила брючину, стала искать след от укуса. Вера приоткрыла глаза и застонала.

– Надо яд отсосать, а то я умру… – проговорила она.

– Так, хорошо, что очнулась… – Даша покачала головой. – Пацаны, сюда идите, давайте ее посадим на камень, нечего на земле лежать.

– У меня там яд… – Вера смотрела на Кирилла, который в некоторой оторопи стоял поодаль.

Паша вместе с Дашей приподняли Веру и попробовали усадить. Та падала.

– Верунчик… – Даша что-то прошептала Вере на ухо.

Вера обиженно посмотрела на подругу.

– Ты дура, – сказала она и сама села. – Я сейчас умру от укуса змеи. У меня поднимется температура, и я умру. И вы будете виноваты.

– Покажи мне свой укус, и я подумаю, что с ним делать, – сказала Даша, опуская Верину отвернутую штанину. – Так, мы, кстати, сбились с маршрута, побежали за Никой.

Кирилл, мало обращая внимания на Дашу и Веру, подошел к Нике. Паша тут же подошел с другой стороны.

– Ты не устала? – как бы вскользь спросил Кирилл с совершенно отсутствующим видом, со стороны можно было подумать, что он думает о чем-то своем.

– А то чё? – прищурился Паша, который прекрасно слышал вопрос. – Возьмешь ее на ручки? Вот, рюкзак ее можешь понести.

– Просто я сам устал, вот и спрашиваю.

Ника молча посмотрела на обоих мальчиков, сдернула свой рюкзак с Пашиного плеча и кивнула Даше, внимательно наблюдавшей за всей этой сценой с едва заметной усмешкой.

– Ты ведь знаешь, куда нам идти?

– Очень приблизительно. Понимаю, что нужно обогнуть ту вершину справа, но по какой точно тропинке, не знаю. Олег вчера показывал на карте, но что-то пока не похоже, что мы правильно идем. Должен быть сильный изгиб тропинки, потом резко вверх, а ничего такого нет.

– Так давайте по карте посмотрим! – сказала Ника. – У кого карта?

Подростки посмотрели друг на друга.

– Не, я карту даже не видел, – замотал головой Паша.

– Вчера же всем показывали!

– Так он вчера еще не собирался идти!

– Ладно, у кого карта? – Даша взглянула на Верочку. – Тебе же Олег давал ее?

– Нет…

– Как нет, Верунчик, соберись!

– Ну мне, – вздохнула Верочка, поправляя все время сползающие на нос очки. – Только я ее что-то найти не могу… Наверно, у меня ее украли.

– Кто у тебя мог карту украсть? Что ты несешь! – Даша начала решительно вытряхивать Верин рюкзачок на траву. Покатились помада, конфеты, две помятые сливы, теплая футболка, испачканная сливами, зажигалка, сигареты.

Даша глянула в полупустой рюкзак, отставила его в сторону, выразительно взглянула на Верочку:

– Ты куришь, малышка? С каких пор?

– Не, – смущенно заулыбалась Верочка. – Я побаловаться взяла. Там… пацаны, может, покурят…

Даша посмотрела на мальчиков. Кирилл с невозмутимым видом фотографировал, Паша хмыкнул:

– Я завязал! Я в пятом классе курил. Однажды иду… – Он сам начал смеяться, рассказывая.

– Закройся! – махнула на него Даша. – Ну и где карта? – приступилась она к Верочке, которая тем временем подошла к Кириллу и молча смотрела, как он увлеченно выбирает ракурс для фотографий.

– Я же говорю – украли! – жалобно сказала Верочка.

– Ну ты дура… – покачала головой Даша. – И как только я с тобой дружу! И что мы без карты будем делать?

– Да не заблудимся, все же понятно… – не очень уверенно сказал Кирилл.

– Не, мы так не договаривались! – заговорил Паша. – Я вообще тогда обратно пойду.

Даша фыркнула.

– Давай. Дорогу найдешь?

Паша с сомнением оглянулся.

– Ну-у… в общем, да. Ник, ты со мной? Как эти будем… диссиденды…

– Диссиденты! – поправил его Кирилл с усмешкой.

Ника пожала плечами и отвернулась.

– Ну ладно, – громко вздохнул Паша. – Тогда я тоже остаюсь. Жалко, пожрать нечего. Условия дурацкие… Ягоды… Где они? Олег говорил – ягодами питаться… Может, гнездо какое разорим? Яиц сырых… это… поесть можно… Я читал, я на такую группу подписан, могу даже в пустыне один выжить … Что? – Он посмотрел на смеющуюся Нику. – Не веришь?

Ника махнула на него рукой.

– Принести яиц? – стал заводиться Паша. – Принести? Я найду.

– Нет, не надо. И не вздумай.

– А как же мой укус? – жалобно спросила Вера. – Все уже забыли? У меня болит вот тут. Прямо раздирает ногу… Дергает… Не могу…

– Вообще-то опасно… – нахмурилась Ника.

– Давай, показывай еще раз! – Даша встала руки в боки около подруги.

– Там, где укусила?

– Да, там где укус и яд.

Вера оглядела всех своих товарищей, жалобно вздохнула, сорвала какой-то листочек, послюнявила его и приклеила на щиколотку.

– Все, буду терпеть. Не буду на себя столько внимания отвлекать. Кирюш, поможешь мне идти? А то я прихрамываю пока… Ногу тянет…

Кирилл подошел к девочке, растерянно оглядываясь на остальных. Даша подмигнула ему, Ника просто пошла вперед по тропинке.

– Кирюш, Кирюш, – понизив голос, заговорила Вера. – Вот, знаешь, когда я училась в восьмом классе, у нас было два мальчика, вот они оба меня любили и так дрались из-за меня… Один другому ухо оторвал, прям совсем почти, наполовину, крови столько было… А тот, знаешь, меня спрашивает: «Будешь моей девушкой?» А я такая говорю: «Не зна-а-ю пока… Еще не реши-ила…» А чё я ему, сразу, что ли, соглашусь? Ну правда, чё он…

Цепко держа Кирилла за руку выше локтя, Вера ненароком прижималась к нему и, то и дело смеясь собственным словам, на ходу продолжала говорить:

– А тот, который с оторванным ухом… Он тоже, знаешь… Написал на асфальте под моим окном, у нас дом такой большой, новый: «Вера, я тебя люблю…» Ну, понимаешь, да? И весь дом думал – что это за Вера… А это я!.. Такая маленькая хожу, никто меня и не видит… А из-за меня пацаны разодрались…

Кирилл молча все это слушал, потом аккуратно снял Верину руку.

– Ты что? – обиделась Вера. – Я идти не могу, понимаешь? Ногу разрывает… Простреливает…

– Я… сфотографировать хочу… – От неловкости Кирилл покраснел.

– А, ну ты фоткай, фоткай, а я за тебя держаться буду, хорошо? – Верочка, не дожидаясь ответа, смело взялась сбоку за штрипку его джинсовых бриджей. – Вот так буду идти, ладно? Кирюш… Ты такой большой, сильный… Я сразу, когда тебя увидела, поняла, что ты очень сильный…

– Верунчик, подойди ко мне! – окликнула Даша подругу.

– Не, не могу, – слабым голосом ответила Вера. – Мне Кирюшка не разрешает.

Кирилл растерянно оглянулся на Дашу. Та выразительно скривилась.

Ника ничего этого не слышала, ушла далеко вперед.

Они довольно долго поднимались по тропинке, пока та совсем не сузилась и ветки кустарника не загородили проход.

Ника, которая все время шла самая первая, остановилась и дождалась, пока ее догонят остальные.

– Кажется, мы немножко сбились.

– Так потеряться же невозможно, – неуверенно сказал Паша. – Ясно, где море, а мы должны идти так, чтобы море оставалось сзади…

– Тебе ясно, где море? – усмехнулась Даша. – А мне вот нет. Отсюда вообще ничего не видно и не ясно. Мы крутились, крутились и что-то как-то… зашли не туда, мне кажется. Странно, вообще-то тропинка должна обязательно куда-то вести.

– Может, без вещей дойдем до открытого места? – предложила Ника. – Кто-то один… или вдвоем… Кстати, кто должен был взять компас?

– У меня в часах есть, – сказал Паша. – Только я часы не взял. Не люблю, когда часы на руке, отстой.

– Молодец! – покачала головой Даша. – Компас… Кирюха, ты как? Тебе ж сказали взять?

– Я думал, тут все понятно, зачем компас. По солнцу, по морю всегда можно сориентироваться… Зачем лишние вещи брать… Мы пойдем с Никой на разведку.

– Идите, – кивнула Даша. – По мху, кстати, самый верняк ориентироваться!

– Я тоже пойду, – тут же вызвался Паша. – Я по мху умею.

– Не, Пашок, ты с нами побудь. Змей отгонять будешь. Мха там нет, куда они идут. Там только… розы с шипами, да, Никыч? – Даша подмигнула Нике, та лишь пожала плечами:

– Какие розы, ты что несешь?

– А сорт такой… – прищурилась Даша. – Спортивные розы, коллекционные… Пацаны такие любят.

– Сложно говоришь, Даш! – отмахнулся Паша. – Не придумывай ничего! В горах роз нет, дикие разве что… И то вряд ли.

– Так они вполне дикие, эти розы… Да, Никыч? – Даша опять подмигнула Нике, та засмеялась.

– Да, Даша. Дикие, коллекционные и спортивные. Всё в точку. И пацаны любят.

– Кирюша, давай я с тобой пойду… – Вера, которая мало вслушивалась в разговор Даши с Никой, снова прильнула к Кириллу, тот слегка отстранился.

– Посиди тут. – Даша рывком притянула подругу к себе, так, что та, потеряв равновесие, чуть не упала. – Я тебе пока ногу крапивой натру…

– Зачем? – испугалась Вера.

– А это самое лучшее противоядие от змеиного укуса! Ты не знала?

– У меня уже почти не болит…

Ника оставила свой рюкзак около Даши и пошла вверх по сильно изгибающейся тропинке, отстраняя руками ветки кустарника с красивыми, ажурно изрезанными листьями. Кирилл, догнав ее, пошел сзади. Некоторое время они так шли, потом Кирилл молча обогнал ее и пошел первым. В самых неудобных местах он протягивал ей руку, Ника не отказывалась. Почему бы и нет. Это просто по-товарищески. Так легче идти по крутому подъему или по узкой, осыпающейся вниз, куда даже страшно взглянуть тропке. Руку он задерживал потом чуть дольше, чем это требовалось. В городе она, может, и не пошла бы с ним за руку, а в горах, когда идти трудно…

– Давай немножко посидим, – сказал Кирилл, когда они дошли до небольшой площадки, на которой скала выходила широким плоским уступом.

– Нас ребята ждут, – сказала Ника. – Нет, давай дальше пойдем.

– Они тоже отдыхают, не переживай. Ты разве сама не устала?

– Нет, я привыкла к нагрузкам, – пожала плечами Ника.

– А так по тебе не скажешь, что ты спортсменка…

– В смысле?

– Ты такая… – Кирилл неопределенно показал руками и от смущения засмеялся. – Такая…

– Ладно, проехали! – Ника махнула рукой. – Дашка же сказала – дикая спортивная роза, причем с толстыми шипами. Я – волевая и сильная. И выносливая. Вот такая. Ты это хотел сказать?

– Нет… – Кирилл стоял близко к ней и не отходил.

Ника сама обошла его и села на камень.

– Ну, садись давай, раз устал. Я могу еще часа два без остановки идти.

– Я пить хочу.

– И я хочу. Ну и что?

– Я из-за тебя пошел, – неожиданно сказал Кирилл. – Так бы не пошел ни за что.

– Ну… – Ника не знала, как на это реагировать. – Хорошо.

Симпатичный, невероятно симпатичный Кирилл был слишком мягким. Все время хотелось сказать: «Спину выпрями, выше нос, говори твердо, слова не размазывай… Что ты такой нюня?» Но она говорить ничего не стала.

– Ты ГТО будешь сдавать? – вместо этого спросила она мальчика.

– ГТО? Не знаю… А зачем? Чтобы баллы дополнительные получить для поступления, что ли? Сколько там баллов прибавляют, ерунда какая-то, один или два… А ты?

– Я уже сдала, – засмеялась Ника.

– Какой значок? Золотой?

– Золотой.

– Здорово… – Кирилл с восхищением смотрел на нее. – Я… тоже… Я, знаешь, подтянуться могу… сорок раз… и это… отжаться… тоже…

– Сто сорок, да? – засмеялась Ника. – Так, ладно, пошли. Ты отдохнул?

– Нет еще. – Кирилл передвинулся поближе к Нике. – Ты похожа, знаешь… Я читал исландские саги… Там женщины такие…

– Какие?

– Резкие и… ну, в общем… красивые.

– Я красивая, я знаю, – кивнула Ника и встала.

– То есть… – Кирилл растерянно встал за ней. – Я просто так говорю… Я красоту вообще люблю… Ты обиделась?

– Пошли!

Кирилл послушно потопал за Никой, стараясь идти как можно ближе к ней. Ника обернулась.

– Не наступай мне на ноги. И не дыши в затылок.

– Хорошо, – кивнул Кирилл, но не отстал.

– Ты слышишь? – засмеялась Ника, не останавливаясь.

Кирилл ухмыльнулся и дотронулся до ее волос.

– Как у лошадки…

– Ты что, вообще, что ли? – Ника от неожиданности фыркнула.

– У меня игрушка такая была… Мне подарили в два года. Сначала она была больше меня, в детстве… потом становилась все меньше и меньше, это было как чудо…

– В детстве!.. Ты и сейчас в детстве.

– Нет. – Кирилл шагнул вперед, встал перед Никой. – Нет.

Ника тоже остановилась, посмотрела на него снизу вверх. Кирилл молчал, стоя перед ней, совсем близко, но не прикасаясь к ней. Ника видела, как краска постепенно заливает его лицо, от скул, выше, к вискам, к носу. Ника покачала головой и попробовала обойти его по узкой тропинке.

– Подожди. – Кирилл остановил ее за руку, неловко сжав локоть.

– Что? – Ника подняла на него глаза.

– Я… хотел спросить просто…

– Спрашивай.

– Ну что ты так… – Кирилл с досадой отпустил ее руку.

– А как надо? – засмеялась Ника. – Как Верунчик? Повиснуть на твоем плече, обвиться вокруг и шептать тебе, какой ты брутальный?

– А ты слышала? – удивился Кирилл.

– Не трудно догадаться было. По ее блудливому виду.

– Ты жесткая.

– Нормальная. Пошли. Я жуков боюсь. А когда мы стоим, кто-то начинает на ноги лезть.

– Ну вот хоть чего-то ты боишься!

– Я многого боюсь, почему? – пожала плечами Ника, решительно поднимаясь по тропинке. – Слушай, а там, кажется, дальше нет дороги. Смотри, вон до той площадки идет тропинка, а дальше нет…

Они обернулись вниз.

– А… по какой дорожке мы пришли – после кустов она разделяется вон там внизу, видишь? – Кирилл растерянно показал на развилку. – По левой или по правой?

– Не знаю, если честно… Мне кажется, мы не шли около той белой скалы…

– Шли! Я там еще про ГТО тебя спрашивал…

– Кто кого спрашивал… – пробормотала Ника. – Но это неважно. Важно, что, кажется, мы слегка заблудились. Вот, кстати, ягоды какие-то… Только я не знаю, можно ли их есть. На жимолость похоже… Лучше не рисковать… Может, обратно пойдем? Дальше дороги нет.

– Давай попробуем перелезть через эту скалу? Там, наверно, есть спуск.

– А если нет?

– Посмотрим, не стоять же здесь.

Ника, ободренная, что Кирилл проявил хоть какую-то твердость, сама не зная, что делать, кивнула.

– Ну, давай.

Кирилл с трудом, но все-таки залез первым, протянул ей руку, втащил девочку на крохотную площадку. Ника сделала несколько снимков.

– Потрясающе красиво. Вот еще попить бы, и можно так целый день идти. Если знать, куда идти, не метаться. Глупо так с картой вышло…

– Вера, кстати, дольше всех занимается в клубе, самая опытная.

– Оно и видно! Как можно было карту забыть? Самое главное в походе! – засмеялась Ника, стоя так близко к Кириллу, что слышала, как бьется его сердце. Это было волнительно и немного тревожно. Ника хотела отступить в сторону, но чуть не упала.

– Осторожно. – Кирилл снова протянул ей руку, сам перелез выше, помогая девушке тоже подняться. – Черт, я думал, мы отсюда увидим море. Нет… Ведь оно должно быть вон там. Смотри, солнце идет по небу слева направо, сейчас около десяти часов… Жаль, что связи здесь нет. Так бы позвонили Олегу…

– И что сказали бы? Что мы заблудились? Ну уж нет. Да, солнце идет вот так… – Ника посмотрела на небо. – Значит, море должно быть где-то левее… Но за горой мы все равно не увидим. А лагерь… – Она растерянно оглянулась. – А лагерь где-то там… Правильно? А ребят мы оставили вон за теми деревьями, ниже и правее, да?

– Да, только ниже и левее.

– Точно?

– Точно… – неуверенно ответил Кирилл. – Вернемся?

– Да, давай вернемся. Или лучше… еще чуть-чуть пройдем. Я не привыкла сдаваться и проигрывать.

– У тебя мама работает? – неожиданно спросил Кирилл.

– Мама? – Ника отвернулась и стала рассматривать живописную скалу, которая возвышалась неподалеку. Как будто здесь работал скульптор. Вот можно увидеть профиль, горбоносый, насупленный, лучше пусть он не поворачивается к тебе, можно себе представить, какой у него грозный взгляд, а вот летящая птица, с огромными широкими крыльями, пикирует вниз, вот чей-то сжатый до боли кулак, вот пошатнувшийся крест… – Почему ты спрашиваешь?

– Да как-то… Не знаю… Какая-то мысль пронеслась… Знаешь, иногда бывает, мысли сами появляются, не знаешь откуда…

– Работает, – спокойно ответила Ника. – Моя мама, разумеется, работает.

– А моя нет. У меня же еще старший брат есть и младшая сестра. Мама нас растит. А твоя? Кем работает?

Ника помедлила и ответила:

– Тележурналистом.

– Да? Интересно как. А…

– Пошли, – резко сказала Ника. – Ты Камю читал?

– Камю… Да, читал. Конечно, читал!

Ника иронически посмотрела на Кирилла.

– Ясно. Это французский писатель двадцатого века, родился в Японии. Я люблю все японское… Не важно. У него есть такое выражение: «Не надо идти позади меня, я, возможно, не смогу повести тебя. Не надо идти передо мной, я, быть может, и не смогу следовать за тобой. Просто иди рядом…»

Ника помедлила и не стала договаривать конец фразы: «И будь моим другом».

– А там что-то еще было дальше? – спросил Кирилл, почувствовав ее неуверенность.

– Нет. Точка.

– Здорово… А почему ты про мать так говоришь? Как-то уклончиво. Не любишь ее? У вас плохие отношения?

– Нет, все хорошо. Только… – Ника сбоку посмотрела на Кирилла. Так хочется рассказать, так хочется, чтобы кто-то стал близким и надежным другом… Но как рассказать о том, что произошло в их семье?

– Осторожно! – Кирилл вовремя подхватил Нику за руку, когда она оступилась и чуть не полетела носом вниз.

– Спасибо…

Он не отпускал ее руку, так и шел, держа за запястье и поглядывая на нее время от времени.

Через некоторое время, когда они вышли на более ровную тропинку, Ника освободилась от его руки и посмотрела вокруг.

– Слушай, боюсь говорить, но, кажется, мы заблудились…

– Нет. – Кирилл остановился. – И что мы будем делать? У нас воды нет, ничего нет, веревки нет…

– Зачем тебе веревка? – засмеялась Ника. – Как Паше? Повеситься, что ли? Плохо, что ребята нас ждут. А так бы можно было просто обратно в лагерь морем прийти. Море… – Ника не очень уверенно показала перед собой, – вон там.

– Подожди… – Кирилл неожиданно обнял ее за шею. – Я… вот…

Ника, не зная, как ей быть, замерла. Он ей нравится… наверно… ей приятно его прикосновение. Но… Это все произошло так быстро… Разве так бывает? Бывает по-разному, конечно… Она не должна сейчас так с ним стоять… Что бы сказал отец? Она вообще ничего никому не должна… Мысли ее скакали, сердце стучало, лицо этого мальчика, которого она совершенно не знала, было слишком близко. Ника видела родинку на щеке у носа, пробивающиеся светлые усы, еле-еле пробивающиеся, не больше, чем у Даши или Верунчика, чуть разные брови, длинные ресницы, и очень красивые глаза, глубокого темно-голубого цвета. Не бывает таких глаз, как будто в них сейчас отражается небо, ясное, утреннее, лазурево-синее…

Ника все же отступила назад, и Кириллу пришлось снять руку. Он отвел глаза, Ника засмеялась.

– Все хорошо!

– Да? – Кирилл неуверенно взглянул ей в глаза.

– Конечно. У меня тоже была игрушка, похожая на тебя.

– На меня? Какая?

– Пупс. Я его звала Сашей. Сначала не вдумывалась, девочка это или мальчик. Потом он стал мальчиком, моим сыночком. А потом девочкой. Я ее наряжала, причесывать нечего было, пупс был лысым.

Кирилл хотел обидеться, нахмурился, надулся, но улыбка сама растянула его губы, и он невольно рассмеялся. Ника тоже улыбнулась.

– Я думаю – почему глаза такие знакомые? Просто на пупса моего любимого мальчик похож.

– Все, хватит! – воскликнул Кирилл. – Я уйду сейчас!

– Куда? – прищурилась Ника. – Один в горы? Мы и так заблудились. Пошли мы как-то в горы… Я и мой пупс…

Кирилл, обижаясь, все равно смеялся, восхищенно глядя на Нику, раскрасневшуюся от быстрого шага, легкую, решительную, неожиданно улыбающуюся каким-то его словам, и он все старался говорить, говорить, все подряд, все, что знал, чтобы снова увидеть ее быстрый веселый взгляд и услышать искренний смех.

Глава 5

Антон помедлил и пошел в ту сторону, куда ему указала монашка.

Жену он узнал сразу. Ровная спина, широкие плечи, горделиво вскинутая голова на длинной шее. Так было когда-то. Сейчас Анна стояла, опустив голову, ниже, чем нужно было для того, чтобы смотреть на шланг. Она поливала из шланга деревья, а смотрела как будто на свои ноги или на что-то, что было под ними. Разглядывала землю. Внимательно, не отрываясь. Антон видел, как вода начала течь от яблони в разные стороны, земля не могла сразу принять столько воды. Затекла Анне под ноги, намочила черные глухие ботинки, в которые та была обу-та в теплый солнечный день. Анна, словно совсем не замечая воды, так и стояла, вытянув застывшую руку со шлангом.

– Аня, – позвал ее Антон, негромко, почти уверенный, что она не услышит. Он увидел, как дрогнуло у нее плечо. Анна отвела шланг и обернулась, не скоро, всем корпусом, вода при этом лилась на траву, попадая ей на ноги.

– Аня, воду выключи или… Давай я помогу… – Антон, не здороваясь, подошел близко, взял у нее из рук шланг. – Где выключается вода?

Анна, как будто не понимая, о чем он спрашивает, молча смотрела на него.

– Здравствуй, Аня, – сказал Антон. – Давай выключим воду, поговорим.

– Хорошо, – кивнула Анна. И ушла в сторону длинного одноэтажного белого здания с маленькими окошками.

Она шла, не оборачиваясь, и Антону показалось, что она больше не вернется.

Вода так и продолжала течь из шланга, Антон перешел к другой яблоне и стал ее поливать, потом к соседней, дальше шланг уже не протягивался. Минут через десять, не зная, что ему делать с водой, он положил шланг так, чтобы вода текла в сторону от дорожки, хотя бы просто на траву, попадая сразу на две яблони, и пошел в ту сторону, куда только что ушла его жена, точнее, женщина, которая когда-то была его женой.

В нерешительности остановившись перед дверью в белое здание, Антон достал телефон и позвонил Нике:

– Дочка, в общем… я тут маму видел…

– Ушла? – кратко спросила Ника.

– Она… Да, но она сейчас придет.

– Не придет, пап, выходи.

– Хорошо. Я скоро.

Антон медленно шел вдоль окон, не заглядывая в них. Может быть, там кельи монашек? Или какие-то помещения, в которые тоже не стоит заглядывать. Что еще тут может быть? Он пробовал читать о монастырях, через некоторое время, когда Анна ушла, но про этот монастырь подробно написано не было. Построен в семнадцатом веке, заброшен в двадцатых годах, ни складов, ни фабрики, ни клуба в нем не было, стоял разоренный, со снятыми крестами, в девяносто шестом началось освоение его заново. Два года назад туда ушла его Анна, чтобы утешить свою боль, которая не проходила и не утихала. Его мать просила сфотографировать монастырь, просто чтобы представлять, где теперь Анна, но Антон решил внутри территории не делать снимков. Он же не праздный турист. Он… Кто он? Родственник монахини. Для всех – брат, а на самом деле муж. А муж – это родственник? Если есть общие дети, то да, родственник. Как-то раньше он вообще о таком не думал. Жизнь шла своим чередом и неплохо шла. Все получалось, и работа, интересная, которая к тому же могла прокормить семью, и прекрасная семья. Сын, дочь… А два года назад все пошло под откос. Почему, за что… Его слабая вера в Бога еще больше пошатнулась. Слов «испытаний по вере и по силам» он не понимал и никогда, наверно, уже не поймет. Жестоко и странно. Значит, кто в Бога не верит, того и не испытывают? Что за ерунда. Тому и испытаний не шлет, тому, значит, по определению живется лучше. То есть, если продолжать логический анализ – не верь, и ни испытаний, ни лишений тебе не будет. Что тебя испытывать, ты и так слаб. Логика и размышления в вере не нужны, а Антон по складу своего ума не может не размышлять и не искать логику. Ну и как ему быть?

А конкретно сейчас – как ему быть?

Он столько раз представлял себе этот разговор. Ему казалось, что от встречи с Анной многое должно измениться. Не может же она вечно оставаться в монастыре. Тем более настоятельница просто и ясно сказала ему, что до пострига Анне еще очень далеко. А значит, до мира близко, значит, он должен уговорить ее вернуться. Потому что и ему, и, главное, их дочери Анна нужна дома. Возможно, она сама этого не понимает. Она не знает, насколько она им нужна. Антон все это собирался ей сказать. А она ушла, не вымолвив с ним и двух слов. Возможно, боялась, что он отговорит ее, что напомнит ей о той жизни, о которой она хочет забыть. Вообще, чего хочет Анна, понять ему трудно. Но у них с Никой жизнь никак не налаживается. Страшная трагедия, происшедшая в семье, не забывается, не сглаживается, именно потому, что Анна есть и – ее нет. И это не обстоятельства непреодолимой силы, это ее собственное желание.

Антон еще два раза прошел туда-сюда мимо белого дома. Когда он уже решил уходить прочь, дверь открылась, и на пороге показалась Анна. Антон замер, потом, стараясь не спугнуть ее, спокойно подошел.

– Анечка, здравствуй, – сказал он.

Анна взглянула на него совершенно чужими глазами, в которых не было жизни, не было ничего от прежней яркой, веселой, жизнерадостной женщины. Антон от неловкости не знал, куда девать руки, попытался провести по черному рукаву ее свободного платья. Анна резко отдернула руку и проговорила:

– Зачем ты приехал? И Нику привез… Зачем?

– Анечка… – Антон растерянно топтался, ерошил волосы, оглянувшись, увидел неподалеку скамейку. – Вот, давай туда пойдем.

– Ты делаешь мне больно, понимаешь? – сказала она, не двигаясь с места.

– Нет… Чем, почему?.. Анечка, послушай…

– Нет, это ты послушай меня, Антон… – Анна говорила, почти не разжимая губ, сухо, яростно, и только по этой еле сдерживаемой ярости Антон узнавал свою прежде брызжущую жизненной энергией жену. – Той жизни нет. И не было никогда. Я живу здесь. Здесь все по-другому. Другая реальность. Понимаешь? Я и Бог. И больше ничего.

– Бог тебе велит быть такой… злой, да, Аня?

– Ты ничего не понимаешь.

– Нет, правда, я не понимаю. Я только понимаю, что Нике плохо без тебя, мне плохо без тебя…

– Не смей ничего говорить! – Анна подняла на него полные ненависти глаза.

Ненависти, или ему так казалось…

– Аня… Ну когда-то же должно это прекратиться…

– Прекратиться что?

– Почему тебе здесь не становится лучше? Может быть, стоит попробовать вернуться и жить дома, и там…

– Ты не понимаешь, что говоришь. На другом языке разговариваешь. Я тебе сказала: в моей жизни есть Бог и… и этот сад. Все.

– Что ты делала зимой, Аня? – вздохнул Антон. – В саду…

– Снег чистила и молилась. И делала все, что нужно. Хлеб пекла, убиралась, компьютерные программы писала…

– Компьютерные программы?

– Да, – пожала плечами Анна. – Для вышивок на облачениях. Что тут такого необычного?

– Ты вся такая… – Антон пытался подобрать слова. – Неспокойная, Аня.

– Какая есть, – резко ответила Анна и отвернулась, чтобы уйти.

– Так и уйдешь?

– А что ты еще хотел?

– Аня… Но ведь я же вообще ни в чем не виноват.

– Бог рассудит, кто в чем виноват, Антон. Прощай. Не надо бередить душу, не надо сюда ездить. Живите как можете. Благослови вас Бог.

– И на том спасибо, Анюта, – вздохнул Антон, глядя, как жена широкими твердыми шагами, упрямо наклонив голову, пошла внутрь здания, уверенная, что он не последует за ней и не станет дальше бередить, раздражать, спрашивать, упрекать ее, одинокую, несчастную, которая, судя по всему, никакого покоя и мира в монастыре не нашла. Говорить об этом с настоятельницей он не стал и не будет впредь. Аня же не душевно больная, состояние которой нужно обсуждать с врачом…

Антон с Никой уехали, не стали купаться в озере, фотографировать монастырь, хотя вид со стороны озера был прекрасный, они оба, переглянувшись, убрали телефоны. Не до фотосессий им было. Антон не знал, как говорить с Никой. Как с ребенком, для которого мама всегда права? Или как с взрослым человеком – обсуждать тяжелое душевное состояние ее матери? Имеет ли он на это право? Все равно Ника еще не выросла. Ей пока нужна мать как опора, а не как родственница, за которой требуется уход и к которой нужно относиться осторожно, чтобы случайно не задеть, не растревожить… Правда, Аня не хочет, чтобы к ней хоть как-то относились. Она хочет быть одна. Не знать, что у нее есть дочь, муж, семья. Она в этом не виновата, виновата боль в ее душе. Как рану иногда требуется перевязать, чтобы она не соприкасалась с внешним миром. И там, под перевязкой, постепенно зарубцовываются поврежденные ткани, срастается даже кость. Только у Анечки, сильной, веселой, энергичной, почему-то ничего не срастается и не зарубцовывается.

Антон вспомнил, как увидел Анну первый раз. Он всегда знал, что когда встретит свою девушку, он поймет это сразу. И так и было. Анна шла с лыжами, в желтой куртке, белой шапочке, стройная, ловкая, румяная, что-то, смеясь, говорила своим двум подругам. Посмотрела на Антона – мельком, но задержалась взглядом на секунду. И этого было достаточно, чтобы какой-то загадочный импульс, сильный, короткий, но совершенно определенный, попал Антону в душу. Можно взглядом сказать что-то совершенно постороннему человеку? Конечно, можно. Антон развернулся и пошел за девушками, хотя он только приехал на подмосковную горнолыжную трассу, а девушки уже уезжали домой, накатавшись. Пока они укладывали лыжи в одну машину, Антон подошел к девушке в желтой куртке и, понимая, что времени у него совсем мало, с ходу сказал:

– Я – Антон Ласточкин.

– Красивая фамилия, – тоже сразу, не кокетничая и не кривляясь, искренне сказала девушка.

И у Антона не осталось никаких сомнений. Да, он правильно сделал, что пошел за ней. Только такой голос может быть у его женщины, только такая светлая улыбка, прямой взгляд, смеющиеся глаза.

– Мне неудобно просить ваш номер телефона, – смущаясь, проговорил Антон.

– Просите, – засмеялась Анна. – Все равно записать не на чем.

– Я запомню, – быстро сказал Антон.

Девушка несколько мгновений смотрела на него, потом кивнула.

– Хорошо. Запоминайте.

– Сегодня вечером? – уточнил Антон. – Я позвоню сегодня вечером?

Девушка засмеялась, качнула головой, он не понял, что это означает. Антон позвонил, не в тот вечер, через пару дней, когда собрался с духом и знал, о чем с ней говорить. В следующие выходные они встретились, поехали вместе кататься на лыжах. Они оказались почти ровесниками, Антон – старше лишь на два года. Через месяц они решили пожениться. Антону было ясно, что до двадцати семи лет он искал Аню и вот нашел, ничего решать и долго раздумывать ему не нужно было. Ему казалось, что и Анна чувствует так же. Анна была совсем другая и одновременно в чем-то невероятно похожа на него, как сестра, росшая в том же детстве, в соседней комнате. Ника родилась у них через два года, была похожа на обоих. Рослая, как они оба, стройная, крепкая, с трех лет встала на лыжи. Все знакомые всегда говорили, что Антон и Анна похожи друг на друга, считали это залогом их счастливой семейной жизни. Так и было, до того злополучного дня.

Маленький Артем тоже был похож на обоих, только в нем неравномерно распределились родительские гены. Если у Ники в избытке было и энергии, и азарта, и здоровой рассудительности, то Артему всегда не хватало равновесия. Если он смеялся, то до слез, если ел конфеты, то коробку приходилось отнимать, если не хотел спать, то укладывали его втроем, если катился с горы на лыжах, то в сторону от него шарахались и дети, и взрослые. Вот и в тот день, как потом рассказывала Ника одному Антону (Аня уже жила в монастыре), Артем был как будто заведен ключиком. Пел, смеялся, крутился, залезал на все оградки по дороге в дом творчества, куда вела его Ника, перепрыгивал через лужи, бегал за своей тенью, пытался добросить мешок со сменной обувью до дерева, доплюнуть до урны, крикнуть так, чтобы взлетели птицы с крыши девятиэтажного дома, сидевшие там рядком по краю, дул на Нику, как ураганный ветер, крутился вокруг себя, как волчок, прятался за большую лохматую собаку, у которой голова была больше его спортивной сумки, перелезал через только что спиленное дерево, лежавшее у дороги, прыгал на месте, чтобы оказаться выше Ники, шел на одной ноге, шел на руках, шел, как верблюд, как старичок, как динозавр…

Ни одна из бабушек не соглашалась оставаться надолго с Артемом. Ни мать Антона, ни Анина мать, пока была жива. Мальчик пугал их своей активностью, но Анна лишь смеялась и ругала обеих бабушек. Ника очень любила брата и всегда на равных с ним бегала, прыгала, играла в джунгли, в путешествия – любимые игры Артема, когда квартира зимой и дача летом превращались в огромный мир, где можно рано утром выйти в поход и очнуться только к обеду. И в тот день, когда она вела его на занятие, Артем не раздражал ее своим весельем. Она смеялась всем его придумкам и лишь слегка подгоняла его, чтобы не опоздать. Лучше бы они опоздали, лучше бы он прошел по парапету, с которого она его подхватила в последний момент, упал бы на асфальт с высоты полутора метров, расквасил бы нос, они бы, может, вообще не пошли бы в тот день на занятие. Сколько раз Ника думала об этом, сколько раз говорила с отцом. Сколько раз Антон передумывал всю их жизнь и пытался понять, что же и где было сделано не так. Не могло это случиться просто так. Где-то ведь было начало того рокового дня.

Когда прошло сорок дней с момента гибели сына, Анна встала утром и спокойно сказала:

– Я завтра ухожу в монастырь.

Антон поднял на нее глаза.

– Я не понял. Ты хочешь съездить на паломничество, Анюта?

– Я буду жить в монастыре.

Антон помедлил, потом спросил:

– Какое время?

– Всегда.

Антон хотел подойти к жене, но под ее взглядом остановился.

– Где, как называется монастырь? – постарался спросить он как можно спокойнее.

– Далеко. Семьсот километров на северо-восток от Москвы, – отрешенно ответила Анна.

– Почему, Анюта? – негромко спросил Антон, перестав собираться на работу, отложив в сторону пиджак и сев на стул, чтобы поговорить с Анной. – Почему ты…

– Не замирай, Антон. Я все решила. Я не буду это обсуждать. Потому. Не могу жить здесь. Не могу смотреть, как все живут, а… – Анна закрыла голову руками, свернулась в клубок, как она делала теперь постоянно, и беззвучно зарыдала.

– Я… Подожди… Хорошо… Если тебе нужно… Ты узнала все? – Антон не мог подобрать слов.

Анна подняла на него измученные глаза.

– Да, я все узнала. Так правда будет лучше. Всем нам. Я ненавижу Нику.

– Аня…

– Да, ненавижу! И с каждым днем все больше ненавижу, понимаешь? Не меньше, а больше! Не могу на нее смотреть! Не могу смотреть, как она ест, как пьет, как начала улыбаться! Его нет, а она улыбается! Я вчера видела, как она спрятала телефон, увидев меня, что-то там читала с интересом, ухмылялась… Ненавижу эту ее спокойную ухмылку, ее румянец, ненавижу… Здоровая, она здоровая, понимаешь, а его – нет! Нет, нигде нет!

– Анечка, Анечка… – Антон попытался обнять жену.

– Уйди, Антоша, уйди. Тебя я не так ненавижу… Все равно уйди. Не могу. Не хочу быть здесь. Работать не могу. Все бессмысленно, все тошно.

– Хорошо, Анюта.

– Хорошо… Нет больше слова «хорошо» в моей жизни, понимаешь ты или нет?!

– Анюта… Анюта… Но мы ведь можем родить еще ребенка… сына…

– Ты… – Анна аж задохнулась. – Ты вообще ничего не понимаешь! Ты… Как ты можешь так говорить…

Антон не стал больше спорить, ему тогда и в голову не могло прийти, что его жена, деятельная, живущая своей работой, страстная, отчаянная, сможет прижиться в монастыре. Он думал, что она пробудет там, как в санатории – месяц, может быть, меньше. И жизнь, которая всегда кипит, бурлит в Анне, возьмет свое. Она вернется к ним, к нему, к Нике, вернется к работе, суетной, иногда бестолковой, иногда очень полезной. Анна всегда гордилась своей работой, старалась делать честные репортажи, вкладывала в них всю душу, часто ссорилась с начальством из-за своей излишней прямоты, стремления докопаться до сути любых конфликтов, о которых она рассказывала, невзирая на то, какие люди и силы участвовали в них, никого и ничего не боясь.

Приехав из монастыря домой, первый раз за год с лишним повидав жену, обдумав все, Антон сказал Нике:

– Нам надо подождать.

– Она не вернется, – ответила ему дочь.

– Вернется обязательно, я знаю Аню.

– Нет, ей там хорошо страдать, папа. Она хочет только страдать, разве ты не видишь?

– Ника… – Антон вздохнул и обнял дочь. – Я надеюсь, ты никогда не узнаешь, что чувствует твоя мать. Нельзя ее осуждать. Нам нужно с тобой устраивать свою жизнь без нее, значит. Пока у нас полный раздрай. Вон, даже коробки стоят, – Антон кивнул на коробки с игрушками Артема, которые они не так давно собрали, да так и не отдали никуда, они стояли в прихожей в углу. Все думали – на дачу отвезти или отдать другим детям. И так плохо, и так плохо. – Давай возьмемся за ум, все куда-то уберем. И вообще… что положено делать, когда жизнь меняется? Бабушка пусть придет, поможет…

– А еще ты как хочешь поменять жизнь? – Ника отодвинулась от отца и пристально посмотрела на него. – Ты хочешь еще раз жениться?

– Что ты говоришь? – засмеялся Антон. – Не выдумывай.

– Я ни с какой другой твоей женой жить не буду, имей в виду. Тоже уйду.

– В монастырь? – горько улыбнулся Антон.

– Разберемся, куда уйти! – Ника подошла к коробкам с игрушками. – Давай так. Самые лучшие и те, которые он больше всего любил, оставим, остальное отнесем, у нас как раз собирают вещи для приюта.

– Хорошо. Ты пиши матери письма, Ника. Она еще так тебя встретила, потому что ты давно не писала…

– Не буду. Они ей не нужны. Ни на одно письмо мое не ответила.

– Ты не знаешь, что ей нужно, что нет.

– Она меня ненавидит, пап, зачем я ей писать буду? Давай я лучше тебе письма писать буду или бабушке.

– Бабушке ты звони почаще, – вздохнул Антон. – Из всех дедов и бабок одна она осталась. Знаешь, как ей жить, когда все поуходили, и муж, и подружки ее одна за другой. И Анины родители, они же дружили, ты помнишь, наверно…

– Бабушке не меня, ей тебя жалко, – сказала Ника. – Ты же ее сын. Она говорит, тебе тяжело одному.

– Я не один, я с тобой.

– Ну вот, а она все меня настраивает, как сделать так, чтобы тебе было легче.

– Не понимаешь, маленькая еще…

– Объясни, – упрямо сказала Ника.

– Все, закончили разговоры, постараемся радоваться тому, что есть на сегодняшний день.

– У нас есть чему радоваться? – удивилась Ника.

– Ника… – Антон взял обеими руками лицо дочери, которая, вырастая, становилась еще больше похожей на него самого и удивительным образом при этом – на Аню. Вот взглянет – в точности его жена, только совсем юная, какой он ее еще и не знал, лукавая, быстрая, а вот растерянно улыбается, брови поднимает, так же как он, у Ани раньше такая его фотография в телефоне была, когда он лыжу потерял на склоне, а она его, хохоча, сняла… – Дочка… Как же нам нечему радоваться! Давай считать. Ты – кандидат в мастера спорта, вот соревнования выиграешь, получишь мастера. А ты их выиграешь, потому что ты сильная, волевая. Будешь мастером спорта. Отлично ведь, правда? Это раз. У нас хорошая квартира, это два, своя, не съемная. В окно видно небо, даже кусочек парка. У тебя своя комната. Я работаю, мне платят деньги, у меня очень интересная работа, я ею увлечен, и она у меня получается, это три. Ты отлично учишься. Ты красавица, глаз не отвести, необычная красота. Это четыре, пять… У тебя есть я, а у меня есть ты. Каждого из нас дома всегда ждет самый близкий и верный человек. Разве всего этого мало?

– Ты говоришь, как проповедник из американской деревни. Сосисок с томатным соусом наелись от пуза и пошли в церковь плясать и весь мир учить, как быть счастливыми. – Она понизила голос и заговорила доверительно, улыбаясь всеми зубами: – My friend, I will tell you… Just listen to me and you will be happy…[1]

– Ника! – от неожиданности засмеялся Антон. – Ну ты даешь…

– Я русский человек, пап. Мне привычнее тосковать по тому, чего у меня нет. Мамы нет, и вообще. Я ни в кого не влюбляюсь. Все влюблены, только мне никто не нравится.

– Почему, дочка?

Ника пожала плечами.

– Уроды все. Малыши описанные. Мамы им памперсы забыли поменять, они так в школу и поперлись с утра. Ходят, памперсов своих стесняются.

– Ника! – воскликнул Антон. – Ты что?.. Что ты все подряд говоришь!

– Пап, ты спросил – почему, я тебе ответила. Ты ужасаешься. Хорошо, я не буду ничего говорить.

– Ника… – Антон примирительно притянул дочь к себе. – Прости. Я не готов слышать от тебя такие взрослые и… гм… категоричные слова. Ну… не нравится никто, и хорошо. Мне тоже мало кто нравился в юности. Влюбишься в один момент, я тебе обещаю. Только мне расскажешь, ладно? Обещаешь не скрывать от меня ничего?

Ника легко кивнула.

– Ну вот. А так… Я считаю, что у нас много поводов радоваться. Даже несмотря на то, что Артем… и что мамы сейчас нет с нами и… да, если честно, непонятно, когда она вернется.

Ника погладила отца по голове. Сам он не слишком уверенно говорит. Как она может ему поверить? И как радоваться очевидному? Может, представить на мгновение, что вот этого всего нет? Да, закрыть глаза и представить – она совсем одна, у нее на самом деле нет родителей, у нее нет ее прекрасной квартиры на пятнадцатом этаже, откуда виден и лес с рекой, и московский университет, где можно встречать восход и закат – окна так удачно расположены, на три стороны света, у нее нет ее уютной комнаты с маленькой, но прекрасной библиотекой, в которой можно найти старинные книжки, по ним когда-то училась ее прапрабабушка и ставила трогательные отметки загадочным чернильным карандашом: «Неве́рно!» или «Согласна!», у нее нет ее самого лучшего в мире отца, который понимает ее молча, не с полуслова, а лишь взглянув на нее, никогда не лезет в душу, но готов выслушать все, обо всем, в любое время дня, Антон в отличие от других родителей никогда не говорит: «Потом, сейчас я занят». Он бросает все и слушает Нику, идет с ней, помогает ей… Еще можно представить, что у нее нет ее отличной фигуры, она неудержимо толстеет, у нее кривые мясистые ножки, на которых неровными кусочками трясется жир – бывает так, представить, что у нее плохое зрение, плохая кожа, плохие выщербленные зубы, что ей не дается математика, русский, химия, физика, история – ничего не дается… И что – тогда ей станет легче?

Ника решительно встала и стала разбирать коробки с игрушками. Лучше что-то делать, чем запутываться в собственных страданиях, неудовольствиях и сомнениях.

Глава 6

Анна помедлила на тропинке. Она не хотела встречаться с настоятельницей. Вчера у них был неприятный разговор. Меньше всего Анне хотелось, чтобы между ней и Богом кто-то вставал. Какой-то человек, женщина, мужчина – неважно. Здесь часто говорят, что в монастыре нет мужчин и женщин, что стирается граница и остается только человеческая душа. Наверно, это должно быть так. Но Анна этого не чувствует. Сколько бы монахини ни усмиряли и ни укрощали свою женскую суть, но когда приезжает отец Василий, духовник их монастыря и одновременно мужской пу́стыни, все как-то оживляются, воодушевляются. Наверно, это ее греховная мирская сущность так говорит. Кто-то из монахинь давно не видит мужчин и женщин, видит лишь человека, его душу. Его веру или безверие, его боль и сомнения, слышат одну лишь молитву, на другом языке просто ничего не понимают. А кто-то – усмиряй не усмиряй плоть – смотрит на симпатичного, улыбчивого, зеленоглазого отца Василия вполне женскими глазами, невольно кокетничая, лишний раз улыбаясь без повода, розовея, оправляя черное платье, туго затянутое широким грубым ремнем…

Анне все время казалось, что многие вокруг нее как будто принимают участие в какой-то игре. Ей никогда не нравилось выражение «жизнь – это игра», тем более «жизнь – это театр». И лишь здесь она стала понимать его. Да, наверно, так устроен человек. Он всегда во что-то играет. Его суть такая, он не может по-другому. По-другому ему невыносимо скучно. Те, кому не во что играть, находят себе лазейки, отдушины, наблюдают за чужими играми, в конце концов. Разве она раньше не играла? Когда снимала свои репортажи, когда общалась с матерью Антона, ревновавшей ее к сыну, как положено, с самого первого дня знакомства. Играла, и игра эта и была сутью ее взаимоотношений с родственниками, сутью работы.

Здесь, в монастыре – тем более. Никто не понимает, почему она здесь. Точнее, все думают, что им понятно, но она не собирается никому это рассказывать. Сколько бы кто ни пытался лезть к ней в душу, она туда никого не пустит. В ее душе – черное, бездонное, в котором она утонула. Да, ей плохо, но когда ее начинают оттуда вытаскивать, ей становится еще хуже. Особенно если люди пытаются говорить с ней от имени Бога, вот как мать Елена вчера.

Поначалу Анна пыталась объяснить – да, она пришла сюда, потому что ищет у Бога помощи. Но помощь ей пытаются оказать люди, причем очень своеобразную. Чем больше они говорят – сами не зная о чем, ведь никто не знает, что такое Бог, – тем больше раздражают Анну. Ей нужно молчание. Но ее не благословили молчать. Как странно. Когда раньше кто-то уходил в скит и молчал двадцать лет, он ни у кого не спрашивал разрешения. Но в нашем обществе другие игры. В это никто теперь не играет. Не может Анна уйти в лес, построить там себе избушку и жить одна. Найдут, попросят разрешение на строительство, документы на землю… И, главное – не разрешат молчать. Заберут в психиатрическую клинику и заставят говорить. Есть где-то такие отшельники, в сибирской тайге. О них шепотом рассказывают и считают их отступниками от истинной веры, потому что молиться Богу нужно в церкви, а не в хижине, сложенной из кусков рубероида и фанеры.

– Понимаешь, Анна, – говорила настоятельница вчера, – тебе нужно смягчить твою душу. Ты должна каяться, и тогда тебе Бог даст прощение, к тебе придет спасение.

– Я постоянно разговариваю с Богом.

– Ты не разговаривать должна, а молиться! Открывать душу. Я же тебе говорю – каяться. Просить о спасении. Отчаяние хуже всяких зол, сестра.

Анна молчала. Это бесполезно. Отчего эта женщина думает, что она лучше Анны знает, что ей нужно? Отчего она уверена в своей избранности и имеет право учить Анну? Анна и так чувствует присутствие Бога, и ей для этого человеческие слова не нужны. Его присутствие не выскажешь никакими словами.

– Ты упорствуешь в своем унынии. А это грех. Ты должна радоваться.

– Чему? – все же спросила Анна, хотя давала себе слово – слушать, кивать (игра такая, что поделаешь!) и уходить прочь, в свой мир, в котором ей гораздо лучше.

Лучше всего вообще не говорить ни слова, ни с кем. Ждать ночи. Ночью ей снится Артем, живой, веселый. Да, конечно, есть еще Ника. Иногда и она снится, и это очень раздражающие сны. Потому что во сне Анна любит Нику, как раньше, когда она не разделяла детей, не думала о том, кого любит больше. Ее мир был заполнен светом, любовью, с тех пор, как она встретила Антона, у нее все было прекрасно. До этого жизнь была хорошей, нормальной, удачной, но с того солнечного морозного дня, когда Антон подошел к ней, вообще все понеслось, как в сказочной карусели. Родилась Ника, здоровая, активная, красивая, веселая, умненькая, встала на лыжи, они вместе проводили столько времени в лесу, на трассах, летом тоже ездили в горы, гоняли на велосипедах, такие похожие с Антоном, и правда половинки. Несколько лет назад умерла ее мать, как-то неожиданно, никто не думал, что она болеет, но Анна утешала себя тем, что мать не страдала перед смертью, как многие, и рана довольно быстро заросла. Тем более, что вокруг нее были ее любимые – муж, Ника и, конечно, источник света и позитивной энергии Артем. Таким подвижным детям обычно положено смеяться и плакать без остановки. Но Артем не плакал, он только смеялся, находил радость во всем. Делал все быстро, энергично, как будто энергия обоих родителей в нем не удвоилась, а удесятерилась. Некоторые родственники и знакомые говорили, что надо бы его осаживать, что он слишком активен, это нездоро́во, но убедить Анну, что смех и свет, которые не выключаются никогда, – это плохо, не мог никто.

За два дня до трагедии Анна с Антоном записали Артема в школу, можно было сделать это по Интернету и успокоиться, но они еще и пошли по старинке, взяв сына за руку, посмотрели школу. Анна так ярко себе представляла, как осенью они отправятся с цветами и новым ранцем в школу, как Артем будет расти, видела его большим, подростком… Нет, нет и нет. Невозможно поверить. Дни идут – недели, месяцы, вот уже пошло на третий год. А во снах он живой, смеется, берет ее ручками за шею, шепчет ей в ухо: «Мама, мама…» Правда, последнее время стали сниться другие сны. И тогда Анна просыпается в слезах и не знает, куда ей деваться. Ведь у нее была единственная отдушина – ее сны. А теперь в снах Артем уходит. Уходит в лес, уходит к темному озеру, уходит к своей бабушке, ее матери, и она ничего не может поделать. Кричит, зовет его, пытается остановить, но у нее нет голоса во сне, нет сил…

Анна посмотрела на себя в маленькое зеркало, заправляя волосы в прорез глухого апостольника. Она хотела снять зеркало со стены, но воспротивилась соседка. Конечно, она бы предпочла быть в келье одна. Поначалу ей мешала другая женщина, но потом она привыкла. Не отвечала на вопросы, не разговаривала, да и все тут. Соседка поменялась, потом опять поменялась. Никто не хотел жить с молчащей Анной. У монахинь своей воли нет, но они ходили и потихоньку просили игуменью перевести их в другую келью. В монастыре не поощряются словоохотливые и заводящие дружбу личности, но упорное молчание Анны было обращено не к Богу, а в саму себя, оно пугало и раздражало по-человечески любого, кто оказывался рядом. Месяца два вообще никого не было. Когда к ней поселили пожилую сестру Гавриилу, бодрую, резкую, которая стала настойчиво увещевать Анну, добиваться ответа, она пошла к настоятельнице и спросила, нет ли возможности отвести ей отдельную келью.

Келья нашлась – в старом корпусе, крохотная, темная, с маленьким, в две ладони окошком под самым потолком, и вторым окном – узким, как бойница. Но это была именно жилая келья, потому что кровать в ней была когда-то построена вместе со стеной – каменное ложе. Оно очень понравилось Анне. Ровное, жесткое, всегда прохладное. Зимой в келье было холодно, но это не пугало Анну. В холоде лучше спится, сон глубже. И вот в эту келью в конце зимы привели полную, испуганную девушку и поставили ей кровать. Да, место для кровати было, у двери. Но Анна не понимала, зачем так тесниться. В других кельях гораздо больше места, освоившись в монастыре, она знала теперь, что есть и незаселенные комнаты. Конечно, в них с позапрошлого века не делали ремонт, но какой ремонт нужен в комнате с каменными стенами – побелить стены, выскоблить пол да покрасить окна? Главное, чтобы они закрывались хоть как-то и стекла все были на месте.

В ее келье в длинном узком окне – огромная щель. Когда не морозно, это очень хорошо – все время свежий воздух, а в самые морозы Анна на ночь клала на глубокий подоконник свое длинное пальто, вставала затемно – выспавшаяся, с ясной, свежей головой. Чистый холодный воздух, легко дышится, сон глубокий, иногда долго не отпускает, проснешься, опустишь ноги, сразу не встанешь – и сон продолжается, ровно с того места, на котором прервался от звука колокольчика дежурной сестры.

Новая соседка, Оля, совсем растерянная, сидела в первый день на краешке единственной табуретки, держа в руках пакет со своими вещами, и оглядывалась.

– А зеркала нет? – спросила она.

– Зачем тебе зеркало? – пожала плечами Анна. – Не насмотрелась на себя… там? – Анна кивнула в сторону улицы.

Девушка стыдливо пожала плечами. Анна уже потом узнала, что отдали ее в монастырь то ли родственники, то ли соседи, с ее согласия, разумеется, потому что Оля была набожная, верующая, училась плохо, все ходила в церковь с матерью, а как мать умерла, растерялась, хозяйство запустила, две козы у нее поумирали одна за другой, курятник сгорел, куры разбежались, забор упал. А Оля все сидела дома и плакала. Потом и дом сгорел. Вот какой-то «дядя Леша» ее, девятнадцатилетнюю, как малого ребенка, в монастырь и привез.

С Олей было просто молчать. Она пару раз, шумно вздыхая, пыталась заводить разговоры с Анной, но поскольку та молчала, Оля, поговорив немного, растерянно умолкала. Чужой человек в крохотной келье неимоверно мешал Анне, но настоятельница была неумолима: «Нет, и все». Ну нет так нет. Анна понимала, что ее воспитывают, ей помогают, ей не дают свободы и самостоятельности в общении с Богом. Что ж, она и в таких условиях сможет запереться и закрыться. Ее Бог – это ее Бог, тот Бог, что решил отнять у нее Артема. Если бы она верила, что когда-то встретится с Артемом – там, откуда никто не возвращается и не рассказывает, что же там на самом деле, – ей бы было легче. Хорошо Оле. Она искренне верит, что встретит свою мать, «мамку», как называет ее Оля, на том свете. Именно об этом она все порывается рассказать Анне. Анна поняла, почему настоятельница подселила к ней Олю. По интересам. Поговорить о том свете. Только Анна себе все совершенно не так представляет.

– Я приду туда и сразу мамку там найду, – на полном серьезе рассказывала ей два дня назад Оля, тихо, но настойчиво, несмотря на то, что Анна отвернулась к стене и сказала, что спит. – И она выйдет ко мне, в голубом платье, в котором мы ее хоронили, и скажет: «Олюшка моя, вот я и дождалася тебя…»

Анна все-таки не выдержала и повернулась к соседке:

– Ты веришь в это? Ты на самом деле веришь, что ты встретишь мать после смерти? В голубом платье?

Разве она имеет право быть такой жестокой? Имеет. Ведь у нее все отняли. Вся ее жизнь оборвалась вместе со смертью Артема. Ей больше ничего не нужно – ни свет, ни жизнь.

– Верю, – улыбаясь, проговорила Оля и приподнялась, подперев щеку тяжелой пухлой рукой. – Холодно как здесь. Не привыкну я никак. Как ты спишь…

– Попросись в другую келью.

– Мне здесь нравится, с тобой, – застенчиво сказала Оля. – Ты хорошая… и сильная.

Меньше всего Анне хотелось говорить с посторонним и совершенно ненужным ей человеком о самой себе. Сильная она или слабая… Хорошая или плохая. Она не для этого пришла сюда, чтобы обсуждать, какая она.

– А я не верю, что после смерти что-то будет. Вся наша жизнь – только здесь.

– Ты что? – даже испугалась Оля. – Ты что говоришь? Бог накажет, как же ты не веришь… Надо верить!

Как бы ей объяснить, что очень раздражает, когда посторонний человек, в два раза моложе тебя, называет тебя на «ты» и разговаривает с тобой так, как будто имеет право на любые вопросы.

– Ничего там нет, – упорно повторила Анна. – Есть только короткая жизнь, у кого восемьдесят лет, у кого сорок, как у твоей мамки, а у кого – семь.

– Я знаю, у тебя сын…

– Никогда, слышишь… – Анна резко встала и подошла к узенькому топчану, втиснутому между дверью и неровным скошенным углом. Она наклонилась к испуганно отпрянувшей от нее Оле: – Не смей никогда ничего говорить о моем сыне! Вообще не лезь ко мне, ты поняла? Кто тебе сказал? Зачем они болтают… Как это узнали… Надо же… Даром что монастырь… Разболтали…

Анна выдохнула, растерла сильно заболевшую грудь и вернулась обратно в кровать, стоять босиком на ледяном каменном полу было неприятно.

– Завтра скажешь настоятельнице, что тебе холодно здесь спать, и вообще, что я тебя прогнала. Поняла? А сейчас послушай меня: у тебя есть твоя короткая жизнь, после нее не будет ничего…

– Нет. – Анна почувствовала, как Оля улыбается в темноте. – Ты зря так говоришь. И ты своего сына встретишь, и я мамку свою. Вот осталось немного только здесь помучиться, я готовлюсь, надо молиться, надо жить праведно, и тогда мы там встретим всех, кто ушел…

– Ты – живешь? – усмехнулась Анна. – Ты пришла сюда, чтобы жить?

– Нет, – искренне ответила Оля. – Я пришла сюда, чтобы дождаться смерти. Здесь хорошо, и говорят, что делать надо, и женщины все хорошие, и церковь – вот она прямо здесь, к мамке ближе здесь, я чувствую…

– Что с тобой поделаешь! – махнула рукой Анна, с досадой чувствуя, что ей жалко девушку. Напрасно из злости она пытается Олю разуверить. А с другой стороны – ну как слышать от молодой, вроде вполне здоровой, пусть и не очень развитой, но зато доброй и душевной девушки, что она не жить собирается, а смерти ждать. Как не пытаться ее уверить, что мать свою она больше никогда не увидит и что вряд ли мать бы была довольна, если бы узнала, что после ее смерти дочь жить больше не будет, а добровольно согласится за вечное заточение в монастыре. Хотя в миру бы она пропала, наверно.

Вот эта тихая стеснительная Оля нашла где-то овальное зеркальце, повесила его около двери на старый гвоздь. И теперь аккуратно расчесывала перед ним свои длинные светлые волосы. Любая бы городская красотка позавидовала Олиным волосам, а она, расчесав их, стягивала в тугой узелок и прятала под платком. А как иначе? Монастырь. Анна зеркало сняла, вынесла в коридор, убрала за старую снятую дверь, которая, прислоненная, стояла у стены, а Оля нашла и вернула. Анна подивилась такому упорству скромной девушки, но больше снимать зеркало не стала. Она давно не видела себя в зеркало, причесывалась, умывалась, не глядя. В трапезной у входа сбоку было небольшое мутноватое зеркало, но она проходила, не поворачивая головы.

Сейчас она с удивлением рассмотрела свое лицо. Чужое, как будто совсем незнакомое лицо. Странно смотреть на себя, она отвыкла от этого. Это совершенно не нужно. Анна отвернулась от зеркала. Платок прекрасно можно надевать, не глядя на себя. Там сделана прорезь. Ровно или нет, можно ощупать руками. А как посмотришь в зеркало… Как будто глядя туда, она видела какой-то другой мир. Тот, о котором она думать не хочет и не будет. Мир, в котором надо что-то решать, мир, в котором горячо, ярко, шумно, как будто за плечом у нее появляются муж и Ника, смотрят на нее с надеждой, упреком. Нет, ей не нужны ни надежды их, ни упреки. Приехали раз – она дала понять, что не вернется к ним, что ее жизнь здесь. Точнее, не жизнь, а… Как назвать, что у нее здесь? Она, как Оля, ждет смерти?

От этой мысли Анне стало как-то нехорошо. Нет, конечно. Она же не верит, что после смерти что-то будет. Ничего не будет. Белковая жизнь короткая и бессмысленная. Точнее, если и есть какой-то смысл, нам не сообщили. Мы живем, подчиняясь чужой программе, и ничего поделать с ней не можем. Все четко расписано – сколько, как, когда, что можно, что нельзя, жесткие ограничения по сну, еде, температуре, организм наш слаб и вынослив одновременно. Повышение температуры на несколько градусов не совместимо с жизнью. Без воздуха три минуты – смерть. Без солнца разрушаются кости. Ребенок вынашивается девять месяцев. К пятидесяти годам функция воспроизводства в женском организме угасает. Мужчина с трудом управляется со своей функцией воспроизводства, придумывает ограничения, запреты, уловки… И так далее. И тем не менее скребется человек, скребется, несмотря на всё – размножается, размножается, истребляя всё вокруг себя – других живых существ, чистую воду, без которой сам жить не может, чистый воздух, лес…

Почему Анна стала об этом думать? Все мысли тяжелы и болезненны, лучше было в черной капсуле боли, в первые месяцы. Там главное было, чтобы никто не трогал. А сейчас Анна сама начинает думать, просыпается, и мысли обрушиваются – о том, о сем, о смыслах, бессмыслице, о жизни, о Нике, которой скоро исполнится шестнадцать, о муже, который как-то там без нее… О том, что она очень хочет верить, как верят все вокруг – легко и не рассуждая, очень хочет. И не может. Чем дольше она живет в монастыре, тем дальше ее вера от их наивной крепкой веры.

Анна взглянула на шедшую навстречу монашку. Не разойтись, ясно уже – та остановилась, чтобы поговорить.

– Анюта! – подмигнула ей Стеша – Стефанида, веселая и живая монахиня, которая всегда словно ненароком задевала Анну то одним словечком, то другим. – Хорошо-то как сегодня в праздник, правда? Душа радуется! Вот вся радуется! Плат-то поправь, сбился, набок съехал…

Анна кивнула, опустив глаза. Не надо к ней лезть с веселыми словами и разговорами о погоде. Да, небо. Она тоже видит, что небо лазурное, яркое, с белейшими облаками. Красиво, год назад она не видела этого ничего. А сегодня видит. А раньше, много лет подряд, бросалась фотографировать. Зачем? Чтобы сохранить эту красоту? Для чего? Для кого? Где теперь все ее снимки? Кому они нужны?

– Господь нам шлет искушения… – снова заговорила Стеша. – Нельзя прожить без искушений, или чрез бесов, или чрез людей, или от своих привычек…

– В смысле? – не поняла Анна. Она не может никак привыкнуть к их языку. – Ты о чем?

– Приехала новая насельница, – вздохнула Стеша, – да не одна…

– А с кем? – Анна, сама не зная почему, спросила это.

– Ох, да там такая история, прости Господи, прости Господи… Страдает она… болезнью винопития…

– И что, к нам приехала алкоголичка? – усмехнулась Анна.

– Сестра! – Стеша, как и следовало ожидать, рассердилась, даже отступила от нее на шаг, услышав излишне резкий Анин тон. – Ну что ж ты так…

– Как? – прищурилась Анна. Как же ей стало тяжело сохранять свой безопасный кокон, в который еще недавно не мог проникнуть ни луч света, ни человеческие эмоции, чужие, ненужные ей теперь совсем. – Это монастырь или вытрезвитель?

– У Бога все равны, – смиренно ответила Стеша, только глаза ее, вечно смеющиеся, говорили что-то иное.

Как раньше бы Анна ухватилась за такого персонажа! Сняла бы репортаж, тем более что у Стеши интересная судьба, она осетинка. Когда-то ее звали Зарина. Стефанида – это ее монашеское имя, причем второе, данное уже при настоящем постриге, когда она стала так называемой «мантийной монашкой», носит с тех пор особую одежду… Особые игры, а разве нет? Духа, интеллекта, плоти… Отказ от потребностей своей плоти, умерщвление плоти – это ведь тоже игры. Никуда не деться от гормонов, от потребностей организма в белковой пище, в мясе…

Иногда Анне хотелось сделать что-то, чтобы нарушить благостный настрой своих товарок – и трудниц, недавно пришедших в монастырь и еще не определившихся с выбором, точно ли они останутся здесь на службе у Бога или вернутся в мир, и послушниц, которые на шаг ближе стали к монашеству, как, например, она, – с некоторым сомнением, но ее все же перевели в начале весны в послушницы, выдали разрешение на ношение подрясника и апостольника, и тем более монахинь, получивших новое имя, благословение на ношение иноческих одежд, взявших в руки четки…

Зачем тогда она здесь, если она не приживается, если не хочет играть в эти игры, если не хочет признавать правды воцерквленной веры? Потому что в миру ей совсем невыносимо. Было невыносимо, и она ушла. Как было бы сейчас, ей думать не хочется. Не стоит и пробовать. Она приняла такое решение, и она его не нарушит.

Стеше не терпелось еще что-то рассказать Анне, это было очевидно.

– Ну, что еще? – вздохнула Анна.

Конечно, Стеша могла бы и обидеться на такой тон. Но новости были интереснее.

– Брань ведешь, Аня. Никак победу не одержишь, – без укора, горестно проговорила Стеша.

– А ты одержала?

– Одержала! – широко улыбнулась Стеша.

Если бы не выщербленные передние зубы, длинноватые и неровные, Стеша была бы хорошенькой. Сколько ей лет – непонятно, как и многим, кто прожил в монастыре много лет. То ли тридцать три, то ли пятьдесят три. Холодная вода, свежий воздух, полное отсутствие кремов – лицо и старое, и нестарое одновременно. Страдавшее, но не жившее полной жизнью. Только страданиями и отказами от страстей и радостей. Точнее, жившее иными радостями. А у кого-то и страданий не было, кто в монастырь попал рано, другой жизни и не знал.

– Одержала, – повторила монашка. – Потому всем и довольна. А если монахиня удрученная, значит, она терпит поражение. В борьбе с силами бесовскими, со своими страстями земными.

– Мы пока на земле, Стеша, – сказала Анна, хотя не раз давала себе зарок не пускаться в теологические споры с монахинями – бесполезно и действует крайне удручающе.

– Ты не слышишь, что тебе говорят, сестра, – как с больной, заговорила с ней Стеша.

Анна хорошо знала эту манеру стариц и опытных монахинь. «У меня к мирянам жалость, к ним всем, неразумным, жалость», – часто повторяла настоятельница и говорила это вполне искренне.

Анна спорить не стала, но Стеша настойчиво продолжила, привычно перебирая руками четки. Было ощущение, что она что-то другое при этом делает, что-то свое, тайное, важное, руки ее жили отдельной жизнью. Анна невольно засмотрелась – Стеша передвинула две четки влево, потом три вправо, потом одну влево, потом быстро-быстро одну за одной, одну за одной стала бросать вправо, потом руки замерли, и Стеша вдруг резко откинула все назад и стала спокойно, всё заново, по одной, с равным промежутком перекладывать направо, потом снова замерла и стала просто крутить четки, довольно лихо, на кожаной веревке. Если бы это снять… Анна от неожиданно подступившей мысли даже похолодела. Это кто сейчас подумал? Она? Что снять? Как? Она навсегда отказалась от своей суетной, глупой, бессмысленной профессии.

– Ты затыкаешь уши изнутри, – терпеливо продолжала Стеша. – Потому что находишься под влиянием страсти. Уныние – это тоже страсть. Не лучше, чем гнев или обида.

Как раздражает Анну, что ее боль, ее скорбь, ее ледяную тоску называют протокольным церковным словом «уныние». Ведь Стеша не ее духовная мать, даже не старица еще, и спроси ее – «Почему ты меня учишь?» – она очень удивится, расстроится. Но ведь каждый, кому не лень, готов если не пнуть ее, то хотя бы ненароком задеть, указать ей на ее «грех», все эти безгрешные «сестры», заслужившие право носить на спине параманный крест – кусок ткани с крестом, привязывающийся тесемками на спине. Как же, наверно, неудобно им с ним ходить, и постоянно напоминает об их долге, об их избранности. «Господь всех призывает, а быть меж избранными от человека зависит» – местная аксиома, они этим живы – своей избранностью…

Анна ничего не могла поделать, но тонкости и сложности монастырской жизни постоянно возвращали ее мысли к тому, от чего она бежала. Все говорят, что в мужских монастырях как-то по-другому, а женщинам никуда не деться от своей грешной сути… Но ведь это когда-то придумали мужчины – что женщина есть средоточие греха. Что не они, мужчины, сами греховные по своей сути, а женщина их такими делает, женщина соблазняет. Хотя ведь это так ясно – в мужской природе заложено неуемное стремление размножаться, главенствовать и драться за это главенство, не жалея ни своей, а главное – чужой жизни. Не это ли причина всех их собственных бед и бед всего человечества на протяжении веков и тысячелетий?

В любом случае, в мужском монастыре Анна не была, а здесь, в женском – тоже суета, не меньше, чем в миру, только своя. И зависть, и косые взгляды, и неумные разговоры, и ложь. Да, ложь. Зачем сейчас Стеша лезет ей в душу? Она хочет ей помочь? Ей, Анне, измученной болью и тоской о погибшем сыне? Или она хочет утвердиться в своей благости, еще раз понять – вот она, Стефанида, такая безгрешная, у нее так плотно, так крепко перевязана грудь, в ней не осталось ничего греховного, женского, она не знает радостей и болей материнства, никогда не знала и уже не узнает, прошел ее возраст, она сильная в своей стерильной чистоте, своей святости, она так близко к Богу. А Анна – далеко. И Стеша сладостно учит ее, укоряет, ласково посмеивается, объясняет ей, неразумной, ее ошибки, тупики, ее нечистые помыслы.

– Уныние – страсть, просто с противоположным знаком… – задумчиво проговорила Анна. – А в этом что-то есть.

– Что же ты так бунтуешь, Аня, Аня, – покачала головой Стеша. – Ведь год уж как здесь живешь.

– Два, третий пошел, – поправила ее Анна.

– Тем более. А все со своим уставом лезешь, никак правды Божьей не услышишь. Читай правило, полегчает. Утреннее читай, вечернее, не отвлекайся… Не отвлекаешься? Мысли не лезут греховные?

Анна покивала – спорить бесполезно, она знает, что такое долгие, выматывающие душу разговоры со старицами, совершенно бессмысленные для нее, она по-другому все видит и слышит и не хочет знать той, странной, искусственной правды. Зачем же она сюда тогда пришла? Несмотря на попытки монахинь переделать ее мир, попасть в него и расставить там все по-своему, она получила то, зачем пришла. Жизни с ее страстями, суетой, работой – той работой – больше нет. Она хотела уйти от Ники, от мужа, хотела уйти туда, где вместо страшного, вонючего мегаполиса, раздавившего ее сына – так ей казалось, – поют птицы с утра до вечера, тишина, работа.

Да, работа ее тяжела физически, но она понятная, нужная, ничего бессмысленного Анна не делает. Поскребет пол – он будет чистый, польет яблони – листья на них зазеленеют ярче, яблоки нальются сочнее, вот и все. Молитвы… Особенно поначалу многочасовые молитвы, монотонные, малопонятные, ей помогали. Тем более что излишнее рвение в молитвах, как ни странно, в монастыре и не приветствуется. Послушничество – это работа на благо монастыря, а вовсе не истовое служение Богу в молитвах. Тут захочешь уйти в нереальный мир, да не дадут. День послушницы полон обычных мирских забот – уборка, прополка, поливка или чистка снега, работа на кухне, другие хозяйственные заботы, не кончающиеся никогда. Монастырь большой, запущенный годами и до конца еще не восстановленный.

Анна заметила, как Стеша с необычным выражением то и дело взглядывает за ее спину, и тоже обернулась и не поверила своим глазам. Ребенок? Что здесь, в монастыре, делает ребенок? На экскурсии к ним приезжают редко, ехать уж больно неудобно, никаких чудотворных икон у них нет, а если и приезжают, то в эту часть монастыря, жилую, не заходят; дорожки так искусно поворачивают, что праздные туристы прогуляются кружок, другой вокруг центрального храма, завернут, чтобы пройти мимо огромной розовой клумбы, на которой непрестанно трудятся одна-две женщины, не поднимая головы – пропалывают сорняки, рыхлят почву, поливают, отрезают засохшие ветки, да и уезжают восвояси, думая, что побывали в монастыре. А настоящий-то монастырь он вовсе не в храме, а в душах монахинь. А в душу, слава богу, заглянуть невозможно.

Стеша, увидев заинтересованный взгляд Анны, кивнула:

– Ага, вот я и говорю. Необычное у нас пополнение.

– В смысле? – нахмурилась Анна. – Это не гости? Что, ребенка взяли в монастырь? Ребенка… – Она всмотрелась. – Это же мальчик…

– Мальчик, – опять кивнула Стеша, как-то непонятно улыбаясь. – Восемь ему лет-то, что ли. Или семь. Мать точно не знает.

– Как не знает?

– А ты поди, поговори с ней, может, тебе скажет, вспомнит…

– Это… – Анна не могла поверить собственной догадке. – Это та женщина, о которой ты говорила? Алкоголичка?

– Сестра страдает грехом винопития… – поправила ее Стеша.

– Ну да, я страдаю грехом уныния, а она – винопития. Ясно. Обе грешницы.

– Я тоже грешу, Аня, – вздохнула Стеша.

– А у тебя какие грехи? – спросила Анна, тут же пожалев. Какое ей дело? Что за внезапно проснувшееся любопытство?

– Да так… Скоромного хочу в пост… Страсть как хочу… Грешница, грешница… Конфету вот съела… Ела и думала: «Вот, Господи, какая я у тебя неразумная…» И опять хочу.

– Хотеть – тоже грех?

– А как же, конечно… – Стеша не стала договаривать, потому что мальчик побежал прямо к ним по тропинке.

– Разве детей берут в монастырь?

– Как видишь.

– Но у нас женский монастырь, почему так разрешили? – растерянно спросила Анна, глядя, как вполне веселый, здоровый на вид ребенок подскакивая то на одной ноге, то на другой, бежит мимо них. Конечно, он не к ним бежал, просто так.

– Может быть, приют у нас будет… – зашептала Стеша. – Разговоры идут. Денег выделят, на ремонт храма, стен, башен. И дело будет хорошее… А то еще и гостиницу сделают, паломники к нам поедут…

– Зачем нам паломники? – удивилась Анна.

– Тебе, может, и не нужны! Так от них же деньги, а монастырю нужны средства. Ладно, все, заболтались мы с тобой, работать надо идти.

Стеша ушла, Анна тоже пошла в мастерскую, где она помогала с вышивкой. Как ни странно, оказалось, что она очень многое умела, только не делала этого в жизни. И шить, и вышивать, и управляться с растениями, и готовить, и придумывать рисунок для вышивки да еще и переносить его в форму алгоритмов. В той жизни у нее не оставалось времени на что-то, кроме работы. Дома, в семье, она мало что успевала – готовила и то не каждый день. Редко-редко в воскресенье, если была плохая погода, они не ехали на лыжи или на велосипедах в парк, Анна вместе с Антоном лепили пельмени, так повелось у них с самого начала совместной жизни. Дети, подрастая, стали им помогать. Это было очень веселое дело. Главное было кому-то запрятать в пельмешек вместо мяса кусочек теста, перемешанного с молотым черным перцем. Это был счастливый пельмень. Кто его съест – тому и счастье. Иногда пельменей оказывалось целых три. У Артема, разумеется, пельмени не получались, у него не хватало терпения их аккуратно склеивать, он только скакал вокруг стола, терся лбом об Анну, смеялся, лазал под столом.

Анна даже отмахнулась рукой от внезапно яркой картины ее прошлой жизни. Этой жизни нет и не было никогда. Ей так проще. Придумывают же люди себе судьбу, рассказывают о том, чего не было… Вот и она все придумала. У нее ничего нет, кроме сегодняшнего дня. Ни вчера, ни завтра нет. Разве не так учат проповедники счастья, не ориентированные конкретно ни на одну из мировых религий? Есть сегодняшний день, и будь им счастлив. А Анна тем более, и не стремится к счастью. Она просто живет одним днем, сама не зная, для чего.

У самых дверей длинного одноэтажного здания, где были различные мастерские, сидел тот самый мальчик и подсовывал прутик Василию Парфенычу, вальяжному коту, с пышной бело-черной шерстью. Анна поначалу не могла поверить, что одного из четырех монастырских котов зовут так же, как и их духовника. Кто так назвал, зачем? Ведь у кота такие же зеленые глаза, как у отца Василия. В шутку, в отместку… Да и зачем им имена – живут и живут, как могут, никто их особенно не кличет. Но все монахини знают, что один кот просто Рыжий, другой Тимка, простецкий, серый, вечно ободранный, третий – девочка, тоже серенькая, но аккуратная, с яркими рыжими глазками, почему-то с горделивым именем Римма, а четвертый – пушистый и наглый Василий Парфеныч, сверкающий изумрудными глазами. Каждая беременность Риммы – это особое событие, вызывающее много шушуканий, хлопот. Сначала – резко толстеющая Римма, степенно выхаживающая по тропинкам, затаенные смешки – какого цвета будут котята, потом пересуды – куда их девать, не топить же божьих тварей, и вот большая корзина с очаровательными беспомощными котятами долго стоит у входа в монастырь и всегда разбирается прихожанами.

Анна на секунду приостановилась, посмотрела на мальчика. Он тоже взглянул на нее. Ну мальчик и мальчик, одернула она сама себя, и побыстрее прошла мимо.

– Это… Как его зовут?! – крикнул ей мальчик вслед.

Анна замедлила шаг. Ей это совершенно не нужно. Ей не нужны никакие впечатления, отвлекающие от спокойного, изо дня в день, абсолютно бесстрастного существования. Да, она больше не плачет, только если Артем ночью уходит, и она снова и снова переживает расставание с ним. Но днем она не плачет, у нее перед глазами больше не стоит отпевание, сами похороны, она думала, что не пройдет никогда, нет, прошло, больше не вспоминается. Но ей не нужно ничего, что бы могло нарушить ее установившийся более или менее внутренний покой. Поэтому она и со своими родными не общается. Ника ей пишет, писала, по крайней мере, целый год, и после приезда прошлым летом что-то писала, но она просила матушку Елену не давать ей этих писем. Матушка легко согласилась, ведь Анна сказала, что пишет ей дочь брата. И та не стала разбираться, правда ли это.

Зачем Анне Никины письма? Тепла никакого у нее к Нике нет, знать о ней она ничего не хочет. Возможно, Анна ее когда-то простит, надо простить, но забыть она не сможет. Она кратко ей ответила на одно из первых писем: «Я постараюсь о тебе молиться. Живите без меня».

Сейчас Анна молча взглянула на мальчика. Светловолосый, с выгоревшими бровями, ресницами, сероглазый. Его уже отмыли здесь, переодели, нашли что-то не по росту, но чистое, завернули рукава.

– Ты не умеешь разговаривать? – спросил мальчик. – У нас бабушка тоже не умела разговаривать. Заболела и не умела поэтому. А ты слышишь что-то? А! А! – Мальчик громко крикнул, активно махая обеими руками.

Анна покачала головой и прошла мимо. Вот это да. Вот это веселье сейчас начнется у них. А если еще будет целый приют вот таких… Что ж, она попросится перевести ее в другой монастырь. Переводят – неохотно, но переводят.

Не сможет она спокойно молиться Богу, своему Богу, тому, который ее слышит, в отличие от людей, Богу, который привел ее сюда, в это отрешенное от жизни место, никак не сможет, если вокруг будет гомон и гвалт детских голосов.

Главное, чтобы при переводе снова не стали придирчиво интересоваться ее личной жизнью. Очень нехорошо обманывать настоятельницу, духовника, но иначе бы ее не взяли в монастырь. Разводиться с Антоном она не стала – не выдержала бы предварительного этапа, суда – ведь из-за Ники, еще несовершеннолетней, просто так бы их не развели. Поэтому она, прекрасно понимая, что замужнюю и с ребенком ее никто в монастырь не возьмет, пришла к знакомому священнику, про приход которого она снимала небольшой сюжет, объяснила, в чем дело. Тот, сам не монах, долго качал головой, сердился на нее, поначалу пытался отговаривать, но Анна очень попросила, и как-то отец Иннокентий ее услышал. Может быть, потому что сам когда-то ушел от вполне благополучной мирской жизни в церковь, получил духовное образование, но монахом не стал. Он помог ей подыскать монастырь в глуши, жизнь в котором еще не была налажена, монахинь было не очень много, шла медленная реставрация, и написал сопроводительное письмо для настоятельницы. Мать Елена тогда тоже долго разговаривала с Анной, сильно сомневаясь в ее серьезных намерениях. Вопрос о ее семейном положении она не обсуждала, лишь в самом конце сказала:

– То, о чем мне написал игумен Иннокентий, несовместимо с иночеством. За время трудничества и начального послушания ты должна будешь это решить.

Анна кивнула. Она понадеялась, что о Нике в письме слова не было, только о замужестве. Но она не хотела тогда думать ни о какой суете. Антон наверняка сможет это решить без нее, как-нибудь сам, не трогая ее, не пытаясь разорвать ее кокон, который она себе вьет, вьет, чтобы туда не проникал солнечный свет.

– И еще. Монастырь – это место благодати, а не скорби. Монах радуется, а не плачет. Сейчас ты меня не слышишь, но я надеюсь, услышишь, живя с нами. Иначе тебе будет очень трудно и скорей всего не по силам жить в монастыре.

Анна опять кивнула. Это всё слова, не имеющие к ней никакого отношения. Но монастырь – это единственное место, где она близко к сыну – в те минуты, когда ее некрепкая вера позволяет ей заглянуть за порог мирской жизни и увидеть там что-то, кроме холодной пустоты и небытия, и единственное место, где нет людей, знавших бывшую Анну, которой больше нет, у которой была любовь, семья, двое изумительных детей, самый лучший в мире муж, великолепная яркая работа, спорт, друзья. Той Анны больше нет, и не надо ее искать в этой женщине, которая на нее похожа, не более того.

Глава 7

– Я больше не могу идти. Устала и пить хочу. Но надо идти.

Ника сказала это, потому что видела, что Кирилл идет еле-еле, поглядывает на нее, но ничего не говорит. Наверняка стесняется, не может же он оказаться слабее ее. А он явно слабее, хоть и мальчик. У нее – годы тренировок, она знает, что это такое, когда кажется – все, больше ни одного приседания или ни одного прыжка, а ничего, как миленькая, раз надо, то и делает дальше – и одно приседание, и сто одно, и триста прыжков…

– Давай отдохнем, – предложил Кирилл.

– Сейчас самая жара будет, вообще не пройти. Давай хотя бы вон до той вершины дойдем, может, оттуда видно будет, где спуск?

– Кому только такая идея в голову пришла – поход на выживание, без воды… – пробурчал Кирилл.

– Так весело же! – Ника слегка хлопнула Кирилла по спине. – Целый год вспоминать будем, если дорогу обратно найдем. Сколько мы еще без воды сможем пробыть? Трое суток без воды можно, но не в такую жару.

Кирилл с ужасом взглянул на Нику. Та улыбнулась:

– Но мы дорогу найдем, Кирюш, не переживай! Ясно же, море по солнцу найти можно. К морю выйдем, а оттуда уже понятно будет, куда идти.

– Но ребята же нас ждут, с нашими вещами… Мы не можем сами вернуться в лагерь…

– Точно, да. Не можем. Но и где ребята, мы ведь тоже не знаем. И как быть?

– Нужно отдохнуть… – сказал Кирилл, тяжело переводя дух и то и дело спотыкаясь на мелкой гальке. – Откуда эти камни вообще высыпаются…

– Ладно, давай посидим в тени немного, – согласилась Ника, жалея своего товарища. – Вот как раз здесь тень. Смотри только на змею не плюхнись или на тарантула какого-нибудь. Я читала, здесь есть какой-то паук ядовитый, редкий очень. Его, главное, не раздавить. Здесь в Крыму есть такие еще дикие места… С редкой фауной…

Кирилл сел у большого валуна в тени, с удовольствием вытянул ноги.

– Я вообще-то был против присоединения Крыма…

– Да? – Ника настороженно взглянула на мальчика.

– Ну да.

– Ты либерал?

– Я всегда и во всем нейтрален.

– Как так может быть?

– Я не принимаю ничью сторону.

– Но ведь свое мнение у тебя есть?

– Конечно, есть. Я ни за кого. Вот мое мнение.

– Да так не может быть! – Ника щелчком отбросила настойчиво лезущего ей на коленку огромного муравья. – Кажется, где-то рядом муравейник, осторожно. Красные муравьи.

– Местные муравьи не кусаются, – со знанием дела ответил Кирилл. – Я читал. Они другие.

– Почему? Сохраняют нейтралитет? – засмеялась Ника.

– Ты напрасно смеешься. У меня мама тоже никогда ни во что не лезет.

– А отец?

– Отец… Нет, он любит политику.

– Но ты ведь был против присоединения, а не нейтрален, как с этим быть? Какой же это нейтралитет?

– Не хочу с тобой говорить об этом. – Кирилл взъерошил волосы.

– Почему?

– У меня родители как начинают ругаться из-за политики… Хоть из дома беги. Ты, кстати, мне так и не рассказала про своих родителей.

– А что про них рассказывать? – удивилась Ника. – К тому же я рассказала. Работают. Всё нормально. Мы хорошо живем.

– Как-то ты это говоришь…

– Как?

– Неискренне.

– Не выдумывай. Отдохнул, нейтральный? Пошли.

– Ну что ты, теперь все время будешь меня этим понукать?

– Буду. Ненавижу, когда люди не могут определиться, с кем они. И за что.

– Я просто воевать не хочу ни с кем.

– Ясно. А если на тебя нападают, ты что делаешь?

– Я так живу, что на меня не нападают, – улыбнулся Кирилл. – Правда. Хочешь, я тебя научу?

– Разберемся. Давай сначала дорогу найдем к источнику или хотя бы назад, к ребятам. Лезем на самую вершину. Оттуда точно все будет видно. – Ника показала на почти отвесную скалу, путь к которой начинался с развилки, на которой они стояли.

Кирилл задрал голову и с сомнением посмотрел на скалу.

– Ну, лезем… Раз надо…

– Сомневающиеся в себе могут остаться здесь, – сказала Ника и первая пошла вверх.

– Да ладно, я не сомневаюсь… – пробурчал Кирилл, идя за ней.

– Я помню, мы же по карте смотрели. Там такая дорожка была начерчена, в виде кривой «г», сначала вперед, потом направо и как будто назад. Но пока ничего такого нет. Руку давай.

Кирилл нехотя протянул Нике руку.

– Вообще-то я должен первый идти.

– Иди, – легко согласилась Ника. – Только ты медленно идешь, осторожничаешь, так мы до вечера не дойдем. Лезь, без разговоров, – сказала она, видя, что Кирилл замешкался.

– Слушай, тут написано, смотри… Накарябано… Вот! Хорошо, что я не так несусь, как ты! – Кирилл от радости подпрыгнул на месте, как маленький.

– Что там? – Ника, которая уже залезла на уступ на скале, обернулась.

– Спускайся! Все ясно теперь! Спускайся, спускайся!

Ника спрыгнула, приземлилась на корточки и сильно ойкнула.

– Фу ты черт, неудачно как… – Она стала растирать ногу, морщась, а Кирилл, не обращая на это внимание, показал на выцарапанные буквы на скале. – Вот, видишь, написано: «родник» – и стрелочка. Значит, к роднику ниже, а не выше надо идти.

– Да, точно… Здорово… – Ника перевела дух. – Ч-черт… Я… кажется… встать не могу.

– Что такое? – Кирилл встревоженно склонился к ней. – Подвернула?

– Не знаю… Боль такая… И не так уж высоко, просто на одну ногу приземлилась всей тушей.

– Да какая у тебя туша…

– Пятьдесят пять килограмм. Если на одну тонкую кость такая тяжесть будет, сломается. Я что, не знаю, как ноги ломают? Я-то, правда, никогда… Вот черт, а! – Ника встала-таки и попробовала сделать шаг. – Нет, не могу идти. Прыгать буду.

– И далеко ты так допрыгаешь? – Кирилл с жалостью смотрел на девочку. – Больно?

– Да любую боль можно терпеть, не в этом дело. Как идти-то дальше? Придется возвращаться. Ты наших сам найдешь?

– А ты? – Кирилл нерешительно посмотрел на Нику.

– А я здесь посижу, на красоту посмотрю.

– А потом?

– Потом не знаю. Поможете все вместе мне до лагеря дойти. Да что за черт! – У Ники от беспомощности и обиды даже выступили слезы.

– Ты плачешь? Ты умеешь плакать?

Ника подняла на мальчика глаза.

– Я же живой человек.

– Ты – мастер спорта.

– Мальчики все-таки дебилы… – покачала головой Ника.

Кирилл с неудовольствием поморщился.

– Что? Не так? Не все дебилы? Ты считаешь, что мастер спорта не может плакать? Ладно, иди.

– Ты одна не боишься оставаться?

– А кого здесь бояться? Волков нет, змеи на людей не нападают, косули тоже. Людей… Вряд ли прямо сейчас какие-нибудь маргиналы родник пойдут искать, как мы с тобой.

– Да, там такие в Лисьей бухте есть… Я фотографии видел, когда мы собирались… Меня мама даже сначала не хотела отпускать…

– Что, за сыночка боялась? – улыбнулась Ника, еще раз попытавшись встать. – За бебена…

Кирилл обиженно поджал губы.

– Я – не бебен.

– Ладно, не обижайся… Нет, не смогу… – Ника закусила губу и села обратно. – Сломала, наверно… Ужасно больно.

– Сломала? – ужаснулся Кирилл. – И… что будет?

– Да ничего. Гипс поставят, через месяц снимут. Главное, чтобы ровно срослось и не пришлось ломать. У нас одному моему приятелю два раза руку ломали. На тренировке руку сломал, а зажило криво.

– Что, он… твой… приятель? – Кирилл замялся, слова не подбирались. – То есть друг…

Ника улыбнулась.

– Просто приятель. Если ты хочешь спросить, встречалась ли я с ним – нет. Я ни с кем еще не встречалась.

– Да я… – Кирилл покраснел. – Я не в том смысле…

– И я не в том смысле… Я в том смысле не собираюсь пока ни с кем встречаться. Хотя у нас многие уже не по одному разу поменяли друзей. Ну ты в курсе. В одной школе учимся. И с учителями встречаются, ты знаешь, конечно, с учительницами то есть.

Кирилл с любопытством слушал Нику.

– Да? Нет, не знаю.

– Не буду сплетничать. Но об этом все знают. Девочки, по крайней мере. Мальчики ведь в каком-то другом мире живут.

– О чем знают?

– Да что мы сейчас вдруг об этом заговорили? Иди к ребятам, главное, не заблудись. Знаешь, я когда-то читала в одной приключенческой книге… Может, ты будешь как-то помечать, где ты шел? Если их не найдешь, по крайней мере, ко мне вернешься. Тут на самом деле дорог не очень много, но заблудиться можно.

– О чем все знают, расскажи. – Кирилл присел рядом с Никой и осторожно провел двумя пальцами по ее ноге. – Больно?

– Больно. – Ника чуть отодвинула ногу. – Какие же мальчики сплетники! В сто раз хуже девочек.

– Я не сплетник, – обиделся Кирилл. – Просто мне интересно.

– Физичка молодая, классная наша, с парнем живет, из нашего же класса. Все об этом знают.

– В смысле – живет? – Кирилл глупо разулыбался.

– В интимном смысле, Кирюша, ты что, вчера родился?

– Как ты пошло говоришь…

– Во дает, а! Вы смотрите на него! Сам любопытничает, а потом еще ругается. Ну не спрашивал бы! Ешь дальше свою манную кашу, самый лучший продукт питания для нейтральных бебенов! Все, иди. – Ника откинулась к камню и закрыла глаза.

– А… Как он… прямо у нее дома живет?

Ника засмеялась с закрытыми глазами.

– Интересно, правда? А не слишком пошло для тебя? – Она открыла один глаз и посмотрела на Кирилла. – Ты еще здесь?

– Ну я так не могу уйти… Надо же договориться, как и что…

– А, да. Вон, сорви ветку, видишь куст с красноватыми листьями? И клади листья, если сворачиваешь куда-то, чтобы потом запомнить. И если возвращаться придется, ну и когда ребят ко мне приведешь. А то вы меня не найдете.

– А ты не боишься одна оставаться?

– Ты уже спрашивал. Даже если боюсь, дальше что?

– Не знаю… – Кирилл потоптался и снова сел рядом. – А кто этот парень?

– Да что ты так разволновался?

– Интересно…

– Ну да, понятно… Твой ровесник, а встречается со взрослой женщиной … Как он может у нее жить? У него же родители есть, и он пока несовершеннолетний. Статья такая уголовная есть, мы проходили по праву, сто тридцать четвертая, кажется.

– А как же они…

– Любовь! – вздохнула Ника. – У нее любовь, кажется.

– А у него?

– А он еще и к девчонкам подбивается.

– К тебе? – живо спросил Кирилл.

– Ко мне в том числе. Вы же полигамны. И обидно вам, почему в некоторых странах мужчине можно иметь четыре жены, а некоторых – нельзя.

– Мне не обидно, – сказал Кирилл.

– Потому что ты еще маленький! Вот подрастешь, тоже обидишься.

– То есть что, у моего отца было бы еще три жены?

– Всего до четырех, по финансам. Кто сколько прокормит. Их же кормить надо, жен! Они бы все жили вместе с вами. И ты бы себе присматривал не одну девушку… – Ника увидела, как румянец стал медленно разливаться по щекам Кирилла, – а еще двух или троих. Тем более, я думаю, что ты так и делаешь.

– Нет! – твердо сказал Кирилл. – Нет. – Он помедлил, потом неловко потянулся к Никиной щеке, ткнулся в нее носом и замер, как будто прислушиваясь к чему-то.

Ника тоже замерла, не отстраняясь, ничего не говоря. Кирилл чуть подождал, потом резко встал, отряхнул бриджи, расправил плечи и сказал:

– Ну что, я пошел?

– Иди.

Ника снова откинулась к скале, глядя, как Кирилл на длинных тонковатых ногах быстро пошел вниз по тропинке, стараясь выглядеть взрослым и уверенным. Очень этому мешали желтые носки с котятами по бокам, которые Кирюша надел в поход. Неужели на такие огромные ноги – размер, наверно, сорок пятый – делают носки с котятами? Как раз для таких вот Кирюшек, наверно… Модные юноши, наоборот, носки сейчас не носят. Но в поход пришлось надеть – можно натереть ноги. Иногда самые на вид неприспособленные к жизни мальчики оказываются удивительно практичными.

Кажется, Кирилл пытался ее сейчас поцеловать, просто растерялся. Однажды к ней ее уже подступался с поцелуями один мальчик. Это было в пятом классе, на спортивных сборах. Она в первый раз поехала на сборы и там семиклассник, имеющий славу ловеласа, взялся за ней увиваться. Хорошо, что он ей совсем не нравился, потому что он любил привлечь девочку, при всех пройтись с ней в обнимку, целоваться напоказ, а потом нарочито не обращать на нее внимание. Одна девочка после такого даже ушла из их спортшколы, от обиды и стыда. И к Нике он подбивался, подбивался, но все зря. Однажды зашел вразвалочку в их раздевалку, с ходу подошел к ней и поцеловал. Ника с отвращением оттолкнула его, от него пахло табаком, колбасой, еще чем-то тухлым и неприятным. С тех пор она очень боялась – когда придется целоваться по-настоящему, что она будет делать, если от мальчика, который ей понравится, будет так же пахнуть.

От Кирилла сейчас никак не пахло, и она не успела разобраться, нравится он ей или нет. Сначала показалось – да, вот оно. И она так радовалась, что пошла именно с ним в этот поход. Но сейчас она уже сомневалась в себе. А главное, ей было не до амуров, она переживала – что делать с ногой?

Вот удивительно. Она, ловкая, никогда не падающая, имеющая прозвище «ласточка» в горнолыжной школе – не только по фамилии, но и за то, что она на склоне стремительна и легка и летает, а не просто съезжает с горы, она спрыгнула с полутораметровой высоты и сломала ногу. То, что кость сломана, у Ники сомнений почти не было. Если она двигала ногой, то боль усиливалась, щиколотка распухала на глазах, дотронуться до ноги было невозможно. Остается надеяться, что Кирилл найдет дорогу. А иначе… Все равно ее кто-нибудь заберет. Когда-нибудь в лагере хватятся, Олег вызовет МЧС, будут летать на вертолетах – если есть свободный вертолет, здесь пока все еще не налажено, очень запущено, даже электричество не везде проведено, и связь сотовая плохая.

Что бы сейчас сказала мама, что бы ей посоветовала? Почему ей приходит в голову эта мысль? Мама ее бросила. Ничего бы мама не сказала. Зачем она вообще о ней думает? Матери все равно, как она живет. Сломана ли у нее нога, начала ли она в пятнадцать лет встречаться с мальчиками, курит ли она, пьет, как многие в ее школе.

Когда-то Никина школа была одной из лучших в районе, все стремились туда попасть, и мама как раз радовалась, что ее приняли – они не совсем рядом со школой живут. В младших классах все прибавлялось и прибавлялось по букве, – первый «Г», первый «Д», уже и первый «И» – все рвались в эту школу… Но когда школьные учреждения стали укрупнять и из хорошей крепкой школы вдруг образовался огромнейший, расползшийся по всему району учебный центр, объединивший восемнадцать садиков и четыре школы, то атмосфера в их школе сильно изменилась, а точнее, школа стала другой. Перемешали классы, резко упала успеваемость, пришло много новых учеников и учителей, невозможно стало уследить за элементарной дисциплиной, мат стал нормой, так же как и сигареты, и легкие наркотики, и домашнее порно, которое снимают их ученики и выкладывают в школьную беседу «Подслушано: мой лицей»… Школу объявляют по гимназией, то лицеем, то учебным центром – по каким-то формальным признакам. А по ее коридорам тем временем гордо дефилируют «порнозвезды» и «порнопродюсеры» – самые знаменитые, самые скандальные, самые взрослые и успешные… «У тебя сколько просмотров? – Восемьсот! – Отстой! А у меня – одиннадцать тысяч!» Одиннадцать тысяч раз школьники посмотрели, как хрупкая Лиза из девятого класса беззастенчиво отдается невзрачному, прыщавому, с угрями по всему невыросшему телу Вованчику Ихминееву, непонятной национальности, но очень резвому, наглому и вполне умелому подростку.

Ее отец попытался сказать что-то на собрании, но его тут же осадили:

– Своим ребенком занимайтесь! Про других пусть их родители думают!

– Правда, Антон Сергеевич, – поддержала Элеонора Григорьевна, классная руководительница, оправляя на полной груди ярко-малиновую обтягивающую кофточку, – у Ники тоже проблемы есть.

– Какие? – устало спросил Антон, жалея, что ввязался в неприятный разговор.

– Во-первых, она часто опаздывает, дисциплина у нее на нуле. Приходит к третьему, а то и к пятому уроку.

– У нее тренировки утром.

– В девять утра? – усмехнулась классная.

– В семь тридцать, – терпеливо объяснил Антон. – Олимпийский резерв.

В классе кто-то из родителей хмыкнул.

– Ну вот я и говорю! – кивнула Элеонора Григорьевна. – Пропускает столько из-за тренировок! Олимпийский резерв… Мы уважаем спортсменов, конечно, наша директор Луиза Ивановна всегда так говорит…

– Но они такие же, как все! – улыбнулась маленькая женщина в очках с фиолетовым отблеском на стеклах. – Спрос с них должен быть такой же. Чем они лучше?

– Ничем! – поддержала ее еще чья-то мама. – У нас все равны! Демократия!

– Равенство вообще-то закончилось вместе с социализмом… – пожал плечами Антон.

– Вот! А я думаю – откуда это у Ласточкиной? – ухмыльнулась классная.

– Яблоко от яблони… – блеснула очками маленькая родительница.

– Дисциплина… да… Ну, а во‑вторых… – Классная облизала губы и чуть помедлила, пристально глядя на Антона. – У вас же не все в порядке в семье, так? Почему ваша жена не приходит на собрания вот уже два года?

– Вы что, с ума сошли? Я вам про школьную порнографию говорю, которую они снимают и смотрят на переменах, а вы мне про опоздания и…

– Собой займись! У себя в огороде ковыряйся! – громко посоветовала ему крупная женщина с очень небольшой головой, крашенной в разноцветные перья – желтые, оранжевые, черные, белые, председатель родительского комитета. – Орет, пришел… Как с учителем разговаривает… Планку задрала твоя Ника, вот под нее все учителя задания дают. Вы определитесь: или у вас спорт, или вы учитесь. А то везде хотите успеть… А так не бывает! Об этом лучше поговорим, это всем интересно, а какое-то там порно-шморно… Я вообще про это знать не хочу! Дети балуются кто как может, что мне до этого дерьма, если это правда, конечно… Они ж дети еще!

– Нинель Вениаминовна, Нинель Вениаминовна… – заторопилась классная. – Давайте не будем ссориться… В каждой семье проблем хватает, дети все хорошие, класс очень недружный стал, но дети по отдельности все хорошие!

– Ага, особенно те, кто напились на дискотеке под Новый год и в блевотине своей на первом этаже валялись, – сказал Антон, убирая в портфель планшет, куда он собирался записывать важную информацию.

– Как же так можно о детях говорить! – покачала головой чья-то мама с налысо выбритыми висками и большими командирскими часами на запястье, Антон потом пытался описать Нике ее, она догадалась, что это скорей всего Пашина мать.

– Откуда знаешь-то? – Нинель Вениаминовна называла Антона на «ты», возможно, потому, что их дети учились вместе с первого класса.

– Да я сам видел, – пожал плечами Антон. – Приходил за Никой, встречал после дискотеки.

– А меньше пасти надо детей! Больше самостоятельности им давать! – сказала все та же мамаша с бритыми висками. – Мы, что, сами в юности по кустам не бегали, не прятались от родителей? – Она засмеялась, оборачиваясь, чтобы посмотреть, поддерживают ли ее другие. Кто-то из родителей кивнул, кто-то опустил голову – какой смысл связываться? – Свобода! Свобода им нужна! Пусть себя ищут!

– Видел, так забудь, – посоветовала ему Нинель Вениаминовна. – Что грязь тащить из дома? Школа – дом родной! Ротик на замочек и…

– Выбросить! – подхватила мама, ратующая за свободу для подростков.

– Не-ет! – засмеялась Нинель Вениаминовна. – Ничего подобного! – Она выразительно показала, как надо Антону запереть рот и куда именно спрятать.

Классная хохотала до слез вместе со многими родителями, Нинель Вениаминовна, поощренная их реакцией, сделала дубль «два» – заперла свой собственный рот на замочек, приподнялась, оттопырила огромный зад, туго обтянутый плотными светло-серыми штанами и, хлопнув себя большой рукой, еще раз показала потайное место, куда можно спрятать ключик, вдруг еще пригодится? Рот отпереть, чтобы гавкнуть…

Антон тогда пришел с собрания разъяренный, сказал Нике, чтобы она искала себе другую школу, а он пойдет договариваться о переводе.

Ника посмотрела в «Подслушано» двух других образовательных центров ее района – там то же самое, тот же мат, те же шутки, неприличные фотографии. И сказала отцу, что смысла переходить нет.

– Здесь, по крайней мере, папа, мне понятное зло. Я знаю, с кем лучше не садиться за одну парту, с кем в туалет вместе не заходить, с кем не надо ездить на экскурсии…

Антон схватился за голову.

– И ты так живешь? Давно? Ты мне ничего не говорила.

– А смысл, пап?

– И что, ты хочешь сказать – везде так? И нет других школ?

– У нас в районе, наверно, нет. Перемешали же всех. Раньше понятно было, куда не надо идти, если не хочешь напороться, а сейчас все вместе. Может быть, где-то есть в Центральном округе школы… Не знаю. А там, кстати, мажоры озверевшие, наверно. На желтых «Бентли».

– Так, и что будем делать? – беспомощно развел руками Антон. – Мне вот посоветовала твоя классная руководительница тебя на домашнее обучение перевести, если нам что-то активно не нравится в школе…

– Лялька-то? Сама она пусть на домашнее обучение перейдет, – засмеялась невесело Ника. – Учит дома наших мальчиков безопасному сексу.

– Ника! Ника, ты что говоришь…

– Пап… – Ника подошла к отцу и обняла его. – Ты в другое время рос, понимаешь? Мир изменился. Ты, наверно, не успел этого понять. Я – нормальная, приличная, ты все правильно делаешь, молодец, – Ника поправила отцу очки, – прилежно воспитываешь меня. Не беспокойся обо мне, ладно? В другую школу я не пойду, здесь я приспособилась. Из учителей у меня только две сволочи… Нет, три, наверно. Ну, третья так… Если напрямую не столкнуться, ничего, жить можно. Остальные – совершенно нормальные люди, даже есть отличные, я их люблю. Разве это не повод оставаться в этой школе?

– Дочка… – Антон, ошарашенный, крутил головой. – Когда ты такой стала? Как это случилось? Ты такая взрослая… Почему – сволочи?

– Сформулируй точно вопрос, – сказала Ника, отсаживаясь от отца, села напротив и подперлась кулаками. – Слушаю тебя, буду отвечать по одному.

– Я… Мы… У меня друзья со школы… до сих пор…

– И у меня в классе есть подружка, Таня, ты знаешь, мы с ней тоже, наверно, всю жизнь будем дружить. И еще пара приятельниц, у которых я могу узнать уроки. Дальше.

– Да нет, Ника… Ну как так?.. Что случилось со школой?.. Эти все родители… Так же не было…

– Классная такая. Рыба тухнет с головы. Как она себя ведет, как позволяет мальчикам себя вести, так всё в классе и есть теперь у нас.

– Ну а кто все эти люди, которые смеялись, когда эта бабища встала, задницей мне прямо в лицо, ужас…

– Пнул бы ее, – отмахнулась Ника. – Ей, наверно, не привыкать.

– Ужас, ужас… Нет, ну что это?..

– Пап. – Ника положила руку на ладонь отца. – Успокойся, пожалуйста. Можешь гранату в них бросить. Вам выдают гранаты на работе?

– Ника! Не смешно.

– Тогда скажи спасибо, что пока мы с оружием в школу не ходим и хотя бы курить запретили на территории школы. А раньше слева училки стояли дымили, справа их юные любовники…

Антон, не веря своим ушам, все качал головой.

– Ну как же так, Ника, почему, когда?.. Я ничего этого не знал. Ты не рассказываешь ничего…

– Я другое тебе рассказываю, пап. Позитивное. Разве нет? Про своих друзей… Комиксы всякие… Кто что смешное сказал…

– Комиксы… Какие комиксы, когда у вас такой ужас в школе…

– Это не в школе, пап. Жизнь другая, понимаешь? Не такая, как ты мне рассказывал и… – Ника хотела сказать «и мама», но осеклась. – Ну, в общем, как мне обычно говорили. Все поменялось. Вы же не хотели больше строить коммунизм или что вы и ваши родители там строили? Хотели борьбы за выживание, неравенства, чтобы была возможность стать миллиардером, хотя бы теоретически, чтобы можно было все что угодно говорить. Вот, например, задницу показывать на собрании. Снимать порноролики, просматривать их на переменах. Первый раз, когда сняли, у нас уроков не было. Все сидели, смотрели эти ролики. Потом уже спокойней стали относиться.

– И ты смотрела? – как можно нейтральнее спросил Антон.

– Я видела у Таньки в телефоне, что там и к чему, кто с кем. Нет, я не стала смотреть.

– Почему? – тихо спросил Антон.

– Почему? – изумилась Ника. – Ты меня не хвалишь, а спрашиваешь – «Почему?»

Антон кивнул.

– Хочу тебя понять, Ника.

– Испугалась, – пожала плечами девочка. – Да, испугалась! Что ты так недоверчиво смотришь? Трудно объяснить тебе.

– Ладно. – Антон обнял дочь. – Прости меня, я как-то… пропустил это все.

– Пап, все нормально, не преувеличивай.

Ника передвинулась в тень, которая сместилась чуть вправо. Что вдруг она об этом вспомнила? Просто подумала, как иногда не хватает мамы. Лучше правду себе сказать, тогда сразу успокаиваешься.

Антон раньше никогда не ходил в школу, даже на первое сентября. Вечно занятая Анна все-таки находила время, чтобы сходить на собрание или забежать в школу, принести справку, договориться о том, что Ника опять едет на сборы. Поскольку Ника отлично училась – не только для спортсменки, а на уровне школы, у нее проблем не было.

Когда у них был старый класс и другая классная, атмосфера в классе была нормальной. Но после перемешивания параллелей и особенно с приходом Элеоноры Григорьевны все изменилось. Но это пришлось как раз на самый трудный год в их семье. Пока они с отцом пытались как-то начать жить по-другому, в их классе и происходили главные перемены, причем не к лучшему. Центр класса переместился, вокруг новой молодой классной активно завертелись мальчики – и их собственные записные ловеласы, и вновь пришедшие.

Шесть-семь мальчиков постоянно находились около молодой учительницы, проводя с ней все перемены, прогуливая другие уроки, запираясь с ней в классе. Элеонора Григорьевна покупала еду, салаты, нарезку, заваривала мальчикам кофе, они вместе смотрели американские боевики, музыкальные ролики. Жила Элеонора Григорьевна в съемной комнате, с соседкой, поэтому в школе задерживалась допоздна – домой ей не к чему и не к кому было стремиться, мальчики часто оставались с ней тоже до позднего вечера. На уроках они стали называть ее на «ты», между собой звали «Лялька», а Лялька, хоть напоказ и сердилась, не могла скрыть своих симпатий. Наряжалась, сильно душилась, распускала волосы, все перекладывая и перекладывая их руками на уроке – то за ухо, то назад, то вперед, то на лоб. Ника иногда сидела и считала – сколько раз классная потрогает свои волосы и переложит их с места на место. Тридцать семь, сто шестнадцать… Уроки у нее были скучные, по физике Ника числилась в базовой группе, где обучение было не профильным, поверхностным, и учительница так и относилась к их группе. Пришли, поковыряли задачку, да и ладно. Сама она физику, может, и любила, но не так сильно, как мальчиков.

Поскольку в их классе все это происходило постепенно, то как-то все незаметно и привыкли. Ну так, значит так. Бывает по-разному. Бывает еще хуже. Лялька, по крайней мере, не издевается, как некоторые. Кто-то унижает изощренно, тонко, кто-то грубо и глупо, но все равно ведь – не ответишь. Пока учитель не сделает что-то, во что должна вмешаться прокуратура, администрация школы до последнего будет его защищать. Корпоративная этика, наш всегда прав, потому что он наш. Так было в их школе уже не раз. Ударила учительница третьеклассница – уговорили родителей по-тихому перейти в другой класс. Ударила та же учительница девочку – уговорили по-тихому перейти в соседнюю школу. Не остановила другая учительница детей, когда они впятером избивали девочку, стояла невдалеке, переписывалась с кем-то по телефону, только кричала: «Ну хватит там орать, что вы разорались так? Голова лопнет от вас!» – настойчиво порекомендовали уйти из школы тем родителям, которые все видели, остановили детей и решили потом основательно жаловаться на эту учительницу, а девочка та учится до сих пор в их школе – и ничего. Вот теперь в школьных порнороликах снимается… Звезда…

Унижает еще одна учительница мальчика, издевается над его бедностью, над жалким пиджаком, над застиранной рубашкой, над старыми ботинками, над серыми носками, которые собираются кучей… А что с этим поделаешь? Все ведь знают, почему. Потому что два года назад она пришла в праздник, 23 февраля, в футболке с принтом американского флага на всю грудь и огромный живот, а мальчик сфотографировал ее да и ВКонтакте выложил, с подписью «Так празднуют День защитника Отечества в моей школе». А кто-то принес, показал учительнице. И она никак простить не может. Обиделась, возненавидела. Он же за два года не нашел возможности извиниться.

Школа – это место, где ломают души. Потому что власть учителя над душами детей ничем не ограничена.

Антон ничего этого не знал. Ника иногда рассказывала отцу о событиях в школе, но он так расстраивался, с каждым неприятным событием собирался идти в школу разбираться, писал что-то, какие-то объяснения, заявления, никогда эти заявления не относил, но переживал сверх меры. И Ника перестала ему рассказывать. Пусть отец думает, что у нее хорошая школа. У него и так хватает переживаний. И работа нервная, ответственная, и зрение стало ухудшаться, и жена ушла, и сын погиб, и вообще. Отец тонкий и чувствительный человек, ему надо было не офицером быть, а учителем словесности в гимназии начала прошлого века. Отпустил бы бородку, надел бы золотое пенсне, объяснял бы гимназистам, почему рассказ «Дом с мезонином» всегда будет трогать душу человека, как бы вокруг ни менялся мир…

Ника попыталась встать. Потихоньку, опираясь на скалу. Встать получилось, но идти было невозможно. Девочка села обратно. Главное, не поддаваться панике. Она много раз видела, как от неожиданной травмы, особенно перед соревнованиями или во время них, ее товарищи теряли контроль над собой, срывались. Придется пережить это. Ничего, вернется в Москву. Отцу будет веселее. Сначала он расстроится, но она будет ждать его с работы, вечером они будут болтать, как обычно, Ника будет готовить, за эти два года она с трудом научилась готовить, раньше у нее совсем ничего не получалось, и теперь даже полюбила, стала придумывать какие-то свои блюда. Какой еще может быть позитив от того, что она сломала ногу? Наведет порядок в своих шкафах, побольше прочитает… На выходные на дачу поедут, может, посадят укроп или какие-то новые цветы. Раньше Анна умудрялась что-то выращивать на даче, то, что не требует особого ухода и регулярного полива. Но уже два года сад у них совершенно запущен, растут только елки – вдруг пошли вширь и ввысь, а осенью грибы – лисички, сыроежки, подберезовики, белые. И яблоня неожиданно стала давать много яблок – сочных, необыкновенно красивых, словно налитых светом, не очень сладких, хранящихся до Нового года… Вот, посидит в саду, почитает, с ногой в гипсе особенно не поработаешь садовником…

Ника вздохнула. Может, просто поплакать? Чем искать позитив в том, в чем позитива нет никакого. Разрешить себе в кои веки раз. От этой мысли плакать расхотелось тут же.

Ника стала наблюдать за красивой бабочкой, которая все летала вокруг и садилась на совершенно не подходящие предметы. На яркий серо-голубой камешек, на сухую палочку, на ее ногу… Ника дотянулась до фотоаппарата, чтобы сфотографировать бабочку. Светло-коричневая с золотыми и ярко-голубыми всполохами на крыльях… Пошлет отцу, когда вернется в лагерь, у нее в камере есть прямой выход в Интернет, отличный мамин фотоаппарат.

Раньше Ника не любила фотографировать, начала год назад, совершенно неожиданно. Сначала стала фотографировать айфоном, а потом подумала и взяла мамину камеру, все равно лежит без толку. У нее получались фотографии и людей, и природы. Ника видела какие-то особые ракурсы, в которых привычное казалось красивее, чем оно есть на самом деле. Приятно иногда в себе обнаруживать художника, тем более, что никто никогда не считал, что у Ники есть какие-то художественные задатки. Рисовал маленький Артем, отлично рисовал. А Ника легко училась и сразу стала опережать всех на лыжах. Об искусстве как-то и не думала. Вот теперь сломала ногу, можно будет посидеть, разобраться в фотографиях, может быть, что-то послать на фотоконкурс, как она давно собиралась…

– Привет! – Неожиданно раздавшийся голос Кирилла заставил ее вздрогнуть. – Испугалась?

– Ну да… Ты что? Заблудился?

Кирилл обиженно посмотрел на нее и протянул ей красивый фиолетово-голубой цветок с пушистой головкой и резными бархатными листочками.

– Клещей нет? – Ника осмотрела цветок.

– Какая ты…

– Что? Думал, буду ахать и охать? Красивый цветок, спасибо. Но на нем могут быть клещи, Олег нас предупреждал – ничего не срывать и, главное, на себя не прикреплять – ни в голову, ни в карман, ни в петлицу. Помнишь инструкции? Я привыкла слушать, что мне говорят.

– Поэтому ты в пятнадцать лет – мастер спорта?

– Может, и поэтому, – пожала плечами Ника. – Ты почему вернулся? Дорогу не нашел?

– Вернулся, потому что подумал, что… Ну в общем, вставай, если можешь. Я тебя донесу.

– Ты? Меня? Я с одеждой около шестидесяти килограмм вешу.

– Ну… Не знаю. Я попробую. Не надо тебе одной здесь оставаться. Я… – Кирилл хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой.

– Ладно. Спасибо. – Ника осторожно встала, стараясь не охать.

– Не лучше нога?

– Лучше, – соврала Ника.

Кирилл подошел поближе к ней.

– Опирайся на меня. Ну так вот… рукой… – Он неловко показал, как Ника должна обнять его за шею.

– Хорошо… – засмеялась Ника. – Я поняла! Тебе стало одиноко и холодно. И ты решил за мной вернуться, да?

Кирилл нахмурился.

– Я… Фу… Ну ты сбила меня…

– А ты хотел романтически, да?

– А ты – нет? – искренне спросил Кирилл.

– Я… Встань лучше с этой стороны. И ерунду не спрашивай. Спасибо, что вернулся. А то пошли бы к роднику за водой маргиналы из Лисьей бухты и… не знаю, что бы было. Тут всякие истории рассказывают. Ужасные…

– Да, я слышал… Сможешь прыгать на одной ноге?

– Повиснув на тебе – да.

С шутками и прибаутками они пошли вниз по дорожке. Ника нарочно шутила, потому что чувствовала себя очень неловко. Не думала она, что ей придется обнять Кирилла, на самом деле повиснуть на нем и так идти. Да и не привыкла она быть зависимой и беспомощной.

Лицо Кирилла сейчас было так близко. Ника чувствовала, что ей совершенно не противно обнимать его, а скорей, наоборот, приятно. Еще ей было приятно, что он держал ее за талию крепко, но никак не проявлял больше свою симпатию. Странно бы было идти с поврежденной щиколоткой, еле-еле скакать на одной ноге и на ходу целоваться. От этой мысли Ника фыркнула. Кирилл покосился на нее:

– Все хорошо?

– Отлично! – засмеялась Ника. – А как себя чувствуешь?

– Я… Хорошо… Не помнишь, сейчас нам не надо на эту тропинку свернуть?

Ника с сомнением посмотрела на развилку дороги.

– Я думала, не забуду. А тут так все похоже… Мне кажется, ближе к скале надо идти. Мы тут шли… Да, точно, еще этот выступ на птицу похож, смотри!

Кирилл вместо того, чтобы смотреть, куда показывала Ника, смотрел на нее.

– Что?

– Нет, ничего, – застеснялся он. – Просто…

Ника вспомнила неожиданно, как Танька рассказывала ей о своем дачном романе. Ей нравился мальчик Гоша из их садового товарищества, она ему тоже, но он не проявлял никакой активности. Танька томилась все лето, смотрела, как он гоняет мимо ее участка на велосипеде, как ходит на речку с младшим братом, сама дефилировала мимо их дома, то так нарядится, то эдак – без толку. Наконец она решилась. Пригласила его по грибы, хотя терпеть не могла собирать грибы. А что ей, истомившейся, было делать? Лето кончается, скоро домой, а Гоша все никак – намеков не понимает, сам никуда не зовет. Только смотрит, голову выворачивает, вздыхает и дальше едет. А Танька художник. Ей вдохновение нужно, для любовных песен. Ждут же ее поклонницы. Танька все ткет из себя, из своих страстей. А какие это страсти? Все лето на сетку-рабицу с надеждой смотреть, ждать, пока Гоша на велике промчится.

Гоша спросил разрешения у бабушки, та разрешила, поскольку Танька – девочка положительная, не курит, шариков металлических в бровях, в ноздрях и в пупке нет, с деревенскими на речку не бегает, с пивом там полуголая не сидит в обнимку с парнями. Гоша надел высокие сапоги, кепку с москитной сеткой и пошел с Танькой по грибы. Грибов они нашли мало, но зато в лесу Танька шла с ним за руку, под видом того, что боится больших коричневых жаб, расплодившихся после недели дождей. Дальше дело не пошло.

Тогда она пригласила его на речку, вода была уже холодной, но ради такого случая Танька рискнула искупаться. Гоша пришел с другом, друг полез в воду, а Гоша, из-за которого Танька так собой жертвовала, в ледяную воду собиралась нырять, – нет. Танька решила все же поплавать, хотя бы повод был раздеться, поблистать фигурой – Танька невысокая, но стройная и хорошо сложенная, тем более купальник у нее с толстым поролоном в груди, да черный, с тугими перевязками на бедрах. Друг Гошин в воде ее догнал, поплыл рядом с ней, а выходя на берег, недвусмысленно обнял ее под водой, так, что Гоша ничего не видел, а Танька все поняла. А что ж тут не понять! Влюбился! Раз за ноги хватает… Пятнадцати минут человеку хватило и чтобы влюбиться, и чтобы начать действовать…

Вечером она уже вовсю целовалась с Гошиным другом, и назавтра целовалась, и еще дня три, упоенно, за все свои впустую потраченные летние дни. Танька так ждала любви… А потом друг предложил ей познакомиться еще ближе. В лес ее повел, место тайное показать, где дупло в сосне старой есть и орехи на лещине созрели. Танька на поляну пошла, в дупле сфотографировалась, орехов порвала, но знакомиться поближе не то чтобы испугалась… Но как-то сразу не решилась. Решила повременить, написать пока пару новых песен обо всем этом. Орешина, дупло, поляна, горячий друг, она – недотрога, слезы разочарования… А Гоша как-то вдруг забеспокоился, стал заходить к ней по два раза на дню – то за тем, то за этим. То книжку взять, то программу ей закачать полезную, то вернуть воланчик от бадминтона, который Танька потеряла года три назад на поле… Придет и все не уходит, трется, трется, топчется… Она взяла как-то его и сама поцеловала. Зря, что ли, она столько о нем думала! Гоша слегка удивился, не вырывался, стоял, руками качал, потом Таньку обнял – неловко, но очень крепко. Ушел красный, довольный, писал потом всякую ахинею ей весь вечер и всю ночь, но больше не пришел. Танька видела, как рано утром бабушка увезла его на станцию на такси. И друг Гошин больше не пришел, смертельно обиделся, наверно, что Танька не решилась с ним сближаться на поляне под орешиной, а только смеялась и фотографировалась. Вот Танька лукаво смотрит из зарослей лещины. Танька зажала губами веточку с четырьмя орехами. Орешки еще недозрелые, у них такие смешные зеленые хвостики… А вот Танька спряталась в тени дупла и выставила вперед крепкую ножку в задорных коротеньких шортиках и полосатых высоких гольфах… Коленка загорелая, поцарапанная, гольфы с зелеными полосками, чуть сползли… О том, как порознь уходили с поляны, фотоистория умалчивает.

Совершенно растерянная и расстроенная, Танька через два дня сама уехала в Москву – пора было уже в школу идти, в десятый класс. Песен написала об этом за осень – немерено. Успех у поклонниц в Интернете имела огромный. «Ты ушел, не обернулся…» «Я ушла, не обернулась…» «Ты сказал, что время есть, но ушел, не обернулся…» «Ты смотрел, а я стояла, растерявшись, перед тобой, как будто сердце потеряла…» «Ты хотел, чтоб все, как раньше, то теперь ты мне чужой…» И так далее. Песни из Таньки лились, и все о том же. О рифмах она особенно не заботилась – какие уж тут рифмы, когда наконец душа рвется и можно сочинять без остановки. Восемьсот новых подписчиков за осень! Танька часто сочиняла прямо на ходу. Включит камеру, сядет с гитарой перед ней, начинает петь, что-то новое вспоминает, какую-то маленькую деталь – например, что на поляне, где Гошин друг рассчитывал познакомиться с ней поближе, стоял старый трухлявый пень, и из него росли цветы с темно-зелеными бархатными листьями и фиолетово-розовыми соцветиями. И вот – песня сегодня пошла в другую сторону, обросла новыми куплетами, закудрявилась…

Про самого Гошу пелось хуже, потому что она так понять и не смогла, что с ним произошло. Он ее еще и Вконтакте заблокировал. Можно, конечно, надеяться, что это Гошина бабушка ее заблокировала или заставила его, стояла над ним с ремнем или с утюгом раскаленным и кричала: «Блокируй, паразит!» Она часто кричала на Гошу, Танька слышала то и дело, как с их участка доносилось: «Поли огород, паразит! Воду выключай, паразит! Штаны застегни, паразит! Ходит, паразит, глазами зыркает!» Но он мог бы и не послушаться бабушку… Мальчики – странный народ. С логикой у них плохо. Точнее, ее вообще нет. Об этом Танька могла говорить с Никой до бесконечности, пока у Ники не кончалось терпение.

Ника, выслушивая в очередной раз Танькины воспоминания о ее летних приключениях, посоветовала ей искать «парня» среди мужчин постарше, лет двадцати семи, у тех хотя бы мозги есть, возможно, набегались уже по кустам и по полянкам. А сама взяла и влюбилась в ровесника, хлюпика, на тонких ножках, не очень уверенного в себе. Влюбилась? Ника взглянула на Кирилла, которого сейчас вынужденно обнимала за шею. Иначе бы она идти не смогла. Да, скорей всего, влюбилась. По крайней мере, он ей нравится, и ей приятно обнимать его за шею. Даже нога как-то меньше болеть стала, хотя она прыгает, то и дело оступаясь и задевая правую ногу.

– Давай чуть отдохнем. – Ника, запыхавшись, остановилась.

– Давай. – Кирилл выдохнул. – Фу, устал.

Они сели на большой валун, поросший живописным желтоватым лишайником. Он рос неровно, создавая удивительные узоры. Вот чье-то лицо, удивленно открытый рот, прищуренные глаза, вот кошка с тремя лапками, вот выброшенный вперед кулак… Ника погладила приятный теплый камень и посмотрела на Кирилла.

– Ты подружку мою знаешь школьную? Таньку?

Мальчик подумал.

– Толстая такая? С огромными сережками? Всегда в шортах ходит и черных колготках?

– Нет.

– Рыжеватая, с красными губами и пирсингом под губой?

– Нет.

– А! Маленькая, в черных кожаных брючках, и майка еще такая, как будто ничего нет, прозрачная?

– Да нет же! – засмеялась Ника. – Моя подружка Танька, симпатичная, невысокая…

– Не, я из вашего класса только этих знаю.

– Самых шлюшек назвал, – продолжала смеяться Ника.

– Не говори так, – нахмурился Кирилл.

– В смысле?

– В смысле, зачем ты так плохо о своих одноклассницах говоришь?

Ника чуть отодвинулась от Кирилла, который сидел совсем близко к ней, касаясь коленкой ее ноги.

– Говорю, как есть. Называю вещи своими именами.

– Не надо никого осуждать, – назидательно проговорил Кирилл.

– Ты баптист, что ли?

– Почему? Это же из Евангелия.

– Здорово, что ты Евангелие читал… Просто так настойчиво обычно сектанты проповедуют.

– Я не проповедую. Но почему ты так о девочках говоришь?

– Потому что они шлюшки. С седьмого класса с парнями гуляют.

– В смысле – гуляют? – глупо разулыбался Кирилл.

– Спят.

Кирилл покраснел и стал смеяться.

Ника вздохнула.

– Да. Твоя невеста еще в первом классе учится.

– А… откуда ты про них знаешь?

– Ведь самое интересное – это о таких девочках поговорить, правда, Кирюша?

– Нет. – Кирилл надул губы и отвернулся.

– Откуда знаю… Да потому что все об этом знают! Или мальчики в каком-то другом мире живут? Ты наше школьное порновидео не смотрел?

Кирилл покраснел теперь до самых волос и кивнул. Потом отчаянно замотал головой.

– Ну вот, так эту маленькую, «в кожаных брючках», как ты выражаешься, ты не узнал там разве?

Кирилл растерянно поднял брови:

– Но… это одно с другим не связано… Она же может быть хорошим человеком, правда?

– Правда! – опять засмеялась Ника. – На передок слаба, а душа чистая, котят жалеет, плачет, когда их топят… Это имеешь в виду? Только почему-то так выходит, что среди них как раз больше всего стукачек. Наша Лялька называет их «хорошими людьми», точно как и ты. Любой, кто готов стучать, – «хороший человек».

– О чем стучать?

– О том, кто и что про учителей говорит, кто деньги не сдавал на подарки ей лично…

– Ты кем собираешься быть? – вдруг перебил ее Кирилл.

Ника не удивилась перемены темы, у нее тоже иногда в голове так резко меняется направление мыслей.

– Не знаю еще. А ты?

– Нет, скажи мне сначала про себя.

– Я правда не знаю. Может быть, общественным деятелем. Может быть, тележурналистом, как… – Ника чуть запнулась. – Как мама. Или математиком. Я люблю логику, отдыхаю на самых сложных задачках.

– А мне мама говорит, что я буду бизнесменом, точно!

– Покупать подешевле, продавать подороже? – улыбнулась Ника.

– Нет, почему. Производить что-то буду. То, что всегда нужно. Лекарства например. Алкоголь…

– Хорошо, – кивнула Ника. – Мне особенно насчет алкоголя понравилось. Можно в одной части завода водку гнать, в другой – таблетки для печени и сердца. Настойку боярышника, корвалол… Спиртовые препараты.

– Идея… – разулыбался Кирилл. – Пойдешь ко мне мерчендайзером?

– Непременно!

– Не, я серьезно… Или… я забыл слово… идеямейкер… Так, что ли… Ну, в общем, тот, кто все придумывает. В русском нет такого слова. Вообще у нас язык неразвитый.

– Пойдем, Кирюша. Не начинай новую тему, а то я заведусь сейчас, – вздохнула Ника и с трудом поднялась. – Да черт… Ненавижу свою беспомощность… Не могу сама шагнуть даже. Уже жара такая, а нам еще так далеко идти… Ковылять, точнее. Подожди… Ты слышишь? – Она остановила Кирилла, который хотел что-то сказать. – Голоса слышишь?

Тот неуверенно кивнул и тоже прислушался.

– Я надеюсь, это не нудисты из бухты… – хотел пошутить Кирилл, но прозвучало это серьезно.

– Если настоящие нудисты – ладно, хотя я этого не понимаю, человек, сколько живет на земле, прикрывается…

Кирилл начал смеяться. Ника остро глянула на него, он хмыкнул, смеяться перестал, нарочито небрежно спросил:

– А дальше что?

– Но там есть еще люди, – как ни в чем не бывало продолжила Ника, – совершенно больные на голову, мы видели вчера на берегу: идут три девушки, в сари, как индианки, загорелые, как будто другой расы – темнокожие, тащат продукты из поселка – огромные пакеты с овощами, фруктами, бутыли с домашним вином литров по десять, наверно. А с ними дядька, лет сорока – с большим фотоаппаратом на груди, абсолютно голый, только на голове тряпочка какая-то кокетливая, и веревочки цветные на руке, все. Идет, философствует, про Гессе что-то говорит…

– Может быть, он просто свободу любит, во всем? – предположил Кирилл.

Ника выразительно скривилась.

– Даже жалко, что ты на мордашку такой симпатичный, – сказала она вслух то, о чем уже некоторое время думала, идя рядом с Кириллом и слушая его разглагольствования.

Кирилл аж поперхнулся, хотел что-то сказать, но не нашелся, лишь издавал нечленораздельные охи.

– Ты… что… вообще… ты… – наконец выговорил он.

– Подожди! – остановила его Ника. – Я, конечно, в обычной жизни могу за себя постоять… Но во‑первых, я не борец, а лыжница, а во‑вторых, сейчас у меня что-то с ногой… Давай, может, спрячемся? Вот за этот камень…

– Давай, – легко согласился Кирилл. – То есть я не боюсь, конечно, но… на всякий случай… Я вообще… защитить тебя могу…

– Давай быстрее. – Ника подтолкнула мальчика, сама держась за его плечо.

– Я не потому прячусь, что боюсь, – бормотал Кирилл, лихорадочно отдирая ветку, которая зацепилась за его широковатую футболку. – Просто надо всегда… разумно…

– Да, да… Помолчи лучше пока…

Они сели за камень.

– Кого здесь только нет, – проговорила Ника. – Рай для энтомолога. – Она отогнала прутиком большого светло-зеленого жука с огромными полупрозрачными клешнями. – Красивый какой…

Кирилл немного отодвинулся.

– Боишься? – усмехнулась Ника. – Арахнофоб?

Мальчик обиженно выпятил губу.

Ника хотела сказать что-то ободряющее, но, услышав приближающиеся голоса, приложила палец к губам:

– Тсс! Тихо!

Подростки замерли.

Глава 8

– Ты что, как моя бабушка, немая? – Мальчик обогнал Анну и, прискакивая, побежал рядом. – Немка, немка, немая, немка… А-а-а-а-а!.. – Он закричал очень громко, так что копающая вдалеке послушница подняла голову и посмотрела, кто же так кричит в монастыре.

– Мальчик, оставь меня в покое, – глухо, но твердо ответила ему Анна и, отстранив его, повернула в сторону трапезной.

– Умеешь! Умеешь говорить! – весело воскликнул он. – Я в церкву уже ходил, мне понравилось… – Он показал на храм. – Я там петь буду, я петь умею… Спеть?

Анна досадливо опустила голову. Как же это невыносимо раздражает. Как избавиться от этого мальчика, не сказав ему ничего плохого. Он же не виноват, что его сюда привезли. Он не виноват, что у него пьющая, безалаберная мать. Даже странно, что такой бойкий мальчик при пьющей матери… Обычно у них забитые, неговорящие дети… На улице растет, наверно, и улица такая бойкая у него… Откуда они? Интересно, как она сюда попала и на каких условиях. Будет послушницей? Приют… Стеша сказала, что в монастыре будет приют… Нет-нет-нет, это для Анны не подходит. Сегодня же она пойдет и попросит о переводе.

– Хочешь послушать, как я пою? – Мальчик опять обогнал ее. – Хочешь? Хочешь?

– Нет. – Анна резко отвернулась.

– Ты выпить хочешь, да?

– Что? – Анна от неожиданности остановилась.

– Я знаю, мамка всегда так тоже говорит… – Мальчик набрал воздуха и словно пролаял: – Нет! Нет! – И сам засмеялся. – И ты так же… «Нет! Нет!» Я не знаю, где здесь достать бухло… Я бы тебе достал. Я мамке приношу, когда ей плохо.

– Замолчи! – Анна даже повысила голос. – Да что же это… Я… Зачем вы приехали?

– А у нас квартиру отняли. Мамка сказала… – Мальчик, видя, что Анна никак не реагирует, продолжил: – Люди плохие… Я не знаю… Нам некуда идти…

– Господи… – Анна убыстрила шаг, мальчик – за ней. – Да не ходи ты за мной, ради бога!

– Ага, – кивнул тот, не отставая. – А когда хавчик дадут? Мамка сказала, здесь всегда хавчик есть…

Анна взглянула на мальчика.

– Еда. Это называется еда.

– Ну да, я и говорю – хавчик.

– Это называется – еда. – Анна постаралась говорить терпеливо.

– Ага, – послушно кивнул мальчик. – Еда. Закусон.

– Нет, просто еда. Сейчас – будет – еда, – четко произнесла Анна.

– Ты злая, – сказал мальчик. – Но ты не бухаешь. Я всегда вижу, когда бухают. У тебя печень вырезали, да? У дяди Гены тоже печень вырезали, он теперь не бухает. Но стал драться. Потому что мы к нему пришли, нам жить теперь негде. А он мамке в глаз дал. А меня обварил. Показать? – Мальчик задрал майку и повернулся спиной к Анне.

Анна быстро отвернулась и стремительно пошла к настоятельнице, которая показалась из-за поворота и тоже направлялась к трапезной.

– Матушка… – Анна, запыхавшись, почти бегом подошла к настоятельнице. – Что это вообще?.. Зачем?..

– Что тебя так испугало, сестра?

– Как мы будем с этим… Я… Вы слышали, как он разговаривает… Зачем их взяли…

– Успокойся, Анна. Тебе нужно молиться о них.

– Да я не о себе говорю, я об этой женщине, ее сыне…

– Здесь она получит утешение и спасение, она верит в Бога, мы должны ей помочь молитвами.

– Тогда я вообще ничего не понимаю… Почему? Зачем?

– А зачем ты здесь, сестра? – мягко спросила настоятельница. – Ты два года ведешь брань, страсти тебя мучают, никто же тебе ничего не говорит, сестры приняли тебя… – Мать Елена цепким взглядом посмотрела на Анну.

– Я? Как можно сравнивать меня и… – Анна остановилась.

Чего-то она не понимает, очевидно. Игуменья отвечала ей совершенно спокойно, как будто Анна пришла сообщить ей какую-то рядовую новость – о том, что закончили прополку или что нужно съездить в город за мукой, мука закончилась. Словно это обычное дело – к ним приехала женщина, которая потеряла себя от пьянства, да еще и с сыном, разговаривающим на языке пропахших нечистотами подворотен.

– Молись о ней.

– Ну здесь же не ночлежка, правда?

– Почему ты так встревожилась, сестра? – негромко, но очень твердо заговорила настоятельница. – Она пришла сюда, потому что любит Бога.

– Но это же неправда! Она квартиру пропила свою, вот и пришла в монастырь, потому что больше некуда.

– Когда некуда больше идти, – кивнула матушка, – человек идет к Богу. Она не воровать пошла и не на вокзал жить, а молиться о спасении. И ты должна, Анна, в сообращении с другими познавать душевные свои немощи и смиряться перед ближними. Какими бы они ни были.

– Не понимаю… – пробормотала Анна.

Настоятельница улыбнулась одними губами:

– Не забывай слова апостола Павла, глаголющего: «аще живем духом, духом и да ходим».

Анна взглянула той в глаза. Она издевается над ней? Или правда говорит на другом языке? Анна слышит ее, слова отдельные понимает, а все вместе – нет.

– Любовь к Богу, – продолжила игуменья, твердо глядя на Анну из-под очков, – доказывается любовию и милосердием к ближнему.

– Вы обо мне говорите?

– А милосердие, милость и снисхождение к ближнему, – ровным голосом договорила игуменья, – и прощение недостатков его приобретаются чрез смирение и самоукорение, покаяние.

Больше всего Анне хотелось спросить, понимает ли мать Елена до конца то, что говорит. А главное – верит ли она сама в это. Но спрашивать это было бесполезно. Анна никогда этого не узнает, мать Елена в любом случае скажет, что понимает и верит. Тем более что лично у Анны не было абсолютного права находиться в монастыре. Знает ли об этом настоятельница или только догадывается и молчит, потому что за Анну попросили?

– Ты помнишь, что ответил Бог Антонию Великому, когда тот озаботился кажущейся несправедливостью мира?

– Я не о мире в целом сейчас говорю, – тихо ответила Анна, понимая очевидную бесполезность этого разговора. Жаль, искренне жаль, что она не может, как многие, внимать словам игуменьи с полной, безоговорочной верой и трепетом, с открытой душой и наивностью.

– Говоришь о частном, о своем, а думаешь о несправедливости, о видимой тебе неверности замысла, ведь так?

Анна кивнула. Замысел очень странный, это правда. Или на самом деле неверный, или же не получилось. Но как может не получиться у Всевышнего и Всемогущего? Хотя в данный момент ее не это занимало. Не понимает матушка ее или нарочно переводит разговор в другую плоскость? Из реальности в притягательную, но непролазную пелену теологических споров. Как можно спорить о том, во что веришь или не веришь? На что не то что не требуется знание, а требуется счастливое упоительное невежество, полное отрицание очевидных законов природы? По крайней мере, известных на сегодняшний день…

– Помнишь? – настойчиво переспросила матушка.

– Нет. Вряд ли. Я не читала об этом.

– Он ответил: «Антоний, внимай себе и не подвергай исследованию судеб Божиих, потому что это душевредно».

Анна знала, как подробный, любовный анализ вот такой фразы Господа может вылиться в двухчасовую страстную проповедь. Да, здесь тоже есть страсти. Они иные, переплавленные, трансформированные, но часто абсолютно искренние, истовые… Да, «фразы Господа»… Как же им хорошо, тем, которые правда думают, что вот такими словами сказал тот, у кого нет ни прошлого, ни будущего, кто и там и здесь, и всегда, кто надо всем и во всем…

– Понимаешь, что я имею в виду?

Анна кивнула, но матушка продолжила, почувствовав ее неискренность или приняв это за неуверенность.

– «Внимай себе» – это не риторическая отговорка, сестра моя. Это прекрасный и практичный совет. Если у меня что-то болит, очень сильно – идти не могу, ногу растянула, я ведь не буду рассуждать о несовершенстве мира или о плохих дорогах, я буду молить Бога, чтобы нога побыстрее выздоровела.

– Я повязку наложу, – пробормотала Анна.

– Мучают тебя бесы, сестра моя, мучают. Не дают тебе верить счастливо.

– Не дают, – усмехнулась Анна. – Но не бесы, а ум. Я же не могу выключить свой ум.

Настоятельница быстро взглянула на Анну.

– Предпочитать молитву размышлению, сестра моя, – вот выход. Молись беспрестанно, и мысли перестанут мучить тебя.

– Не понимаю, какая связь между…

– Я скажу, – кивнула настоятельница. – Смиряйся, терпи, молись о спасении.

– Не понимаю, – неожиданно для себя сказала Анна. – Зачем мне это новое мучение, этот мальчик?

– Молись о том, чтобы претерпеть эту новую для тебя боль, – тут же подхватила настоятельница.

– Вот так просто? – поразилась Анна.

– Жизнь во Христе и сложна, и невероятно легка одновременно, – широко улыбнулась настоятельница, легко перекрестилась и ушла.

Анна побрела в другую сторону от трапезной – она видела, что туда замчался мальчик, который всё скакал, скакал неподалеку во время их разговора, играл с котами, потом увидел, как кто-то вышел из трапезной с корзиной, полной свежевыпеченных коврижек, уловил запах и ловко проскользнул в открытую дверь.

То есть она все время исподволь наблюдала за мальчиком… То есть он не дает ей покоя… То есть ей это дано для… Для чего? Все ли, что с нами случается, нам для чего-то дается? Нет, конечно. Иначе как быть с тем, что ломает нашу жизнь? Гибель Артема тоже ей для чего-то дана? Анне уже говорили здесь, пытались говорить, что так Господь ее испытывал. Спасибо, не надо нам таких испытаний. Круг, знакомый круг мучительных попыток разума постигнуть непостижимое.

Может быть, те, кто когда-то давно сказал: «А ты просто верь», тоже прошли этот круг? И не раз? Споткнулись, уткнулись во что-то совершенно непонятное, несправедливое, невозможное, искали, метались, а потом вдруг поняли: ничего не пытаться понять – это же самое простое и приятное. И стали учить этому других.

Анна зашла в трапезную и сразу поняла, где сейчас тот мальчик. Около него оживленно сновали монахини. Он сидел перед огромной для него тарелкой супа и жадно, неопрятно ел.

Очень неприятный мальчик – твердо сказала себе Анна. Рядом с ним она увидела молодую женщину, и только по тому, как она была одета, и еще по подбитому глазу Анна поняла, что это и есть его мать. Лет ей было на вид непонятно сколько. От двадцати пяти до сорока пяти. Но это не тот монашеский стерильный возраст, который появляется от святости, воздержания, многочасовых молитв, многодневных постов, чистоты помыслов – настоящей чистоты, она таких видела, с незатуманенным мирскими мыслями сознанием, не все монахини такие, но на самом деле такие есть. Нет, это вовсе не то. Это болезненно-непонятный возраст. Опухшие губы – губы-то почему у нее так распухли? – целиком отекшее лицо, заплывший глаз с огромным синяком, заползающим на висок, стекающим к носу сине-зеленым пятном, тонко выщипанные пегие брови (тем не менее думала о красоте…), худая бледная шея, торчащая из бесформенного пронзительно-голубого свитера, выделяющегося из монашеских одежд невыносимо ярким пятном, руки желто-восковые, в каких-то красных пятнах…

Анна несколько секунд не могла оторвать взгляд от этого ужасающего существа и лишь потом опустила глаза. Да, молиться. И правда. А что тут поделаешь? Тем более что это гораздо проще, чем пытаться что-то изменить. Искренне молиться тяжело, но можно постараться себя заставить. Молитва – это душевный труд.

Анна отогнала неожиданно пришедшие в голову мысли о своей семье. Последнее время они стали как-то приходить чаще. Но Анна уверенно отгоняла их. Нет, она живет так, как решила, так ей лучше. Все равно им бы с ней было плохо. Потому что она не хочет жить обычной жизнью. Не хочет радоваться, заниматься глупостями, по воскресеньям ездить на природу, готовить ужины, смотреть, как с завидным аппетитом ест Ника и что-то рассказывает, смеясь. Нет, нет и еще раз – нет.

Женщина тем временем встала и куда-то пошла, осторожными шажками, как будто боялась упасть или разбить что-то невидимое, что она несла в руках. Мальчик, раскрасневшийся от обилия теплой еды, перемазанный борщом, который наварили сегодня сестры, остался сидеть за столом, напевая и катая хлебные шарики по столу. Монахиня, сидящая рядом, наклонилась к нему и что-то тихо сказала. Мальчик удивленно поднял на нее глаза, оставил кусок хлеба, стряхнул крошки с рук, вытер рукавом рот. Посидел еще немножко, потом, быстро оглянувшись, взял несколько кусков хлеба и, перепрыгнув через лавку, на которой сидел вместе с монахинями и послушницами, побежал к выходу. Мать его так и не вернулась.

Анна вздохнула и отодвинула пустую тарелку. Хорошо, что полполовничка налила всего. Нет аппетита. У нее и так аппетит плохой, а сегодня вообще нет. И мысли лезут и лезут. Съездить на кладбище к матери и Артему… Но для этого нужно возвращаться в Москву, а она делать этого не будет. Она и так чувствует себя очень близко к ним. Эта дверь как открылась, так и не закрывается вот уже два года. Иногда у Анны возникает ощущение, что и двери никакой нет, просто она стоит на краю, где смыкаются два мира – мертвых и живых. Стоит шагнуть – и она уйдет из этого мира навсегда. Такое желание никогда не приходило ей в голову, даже в самые черные дни. Но это чувство не покидает ни на минуту. Вот он, это другой мир, где Артем, где мама, где их души… Хотя бы в это Анна верит. Иначе вообще невозможно жить.

Глава 9

Ника увидела краем глаза, как Кирилл смотрит на нее, смешно выдвигая вперед челюсть и хлопая ресницами. Ресницы у него, конечно… на двоих росли, одному достались. Зачем только мальчику такие ресницы?

Ее размышления прервал громкий крик:

– Народ! Здесь стрелка!

Ника с Кириллом переглянулись, не веря своим ушам. Знакомый голос, веселый, грубоватый.

Ника первая приподнялась, охнув от боли.

– Да ч-черт…

– Держись за меня, – прошептал Кирилл, на всякий случай не повышая голос. – Что, выходим?

– Конечно. Это же Борода, точно.

– Давай подождем, убедимся… Обнимай меня за шею!

– Я тебя не обнимаю, – прошептала Ника. – Я просто держусь, так удобнее…

– Вот я и говорю… – Кирилл сам неловко взял ее за талию. – Болит нога?

– Когда ты меня за бок щиплешь, то болит бок.

– Извини… – Тут же растерявшись, Кирилл убрал руку.

– Ладно! – тихо засмеялась Ника. – Вон и все остальные…

Она прыгнула на одной ноге, держась за Кирилла, и чуть не упала, зацепившись футболкой за ветку.

– Картина маслом!.. – развела руками Борода. – Какие люди без охраны! А что вы вдвоем за камнем-то делали? По одному я еще понимаю…

– Даша! – укоризненно сказала Ника. Она видела, как Паша, вышедший на маленькую площадку с тропинки, стал мгновенно пунцовым – то ли от Дашкиных слов, то ли от того, что увидел Нику, обнимающую Кирилла за шею.

– Ой, что у тебя с ногой? – спросила Верочка, весь нос и лоб которой были покрыты крохотными капельками пота.

– Сломала, наверно, – сказала Ника.

– Сломала? – Даша подошла к ней, отодвинула Кирилла, сама переложила Никину руку себе на плечо. – Как это ты умудрилась? Ну-ка… сядь вот сюда.

Ника осторожно села на выемку в скале.

– Дай-ка я посмотрю… – Даша несколько секунд изучала Никину щиколотку, пробормотала: – Что-то она у тебя так в сторону-то свернулась… – Потом, без всякого предупреждения, схватилась за щиколотку и рванула ногу что есть силы к себе.

Ника громко вскрикнула от невероятной боли, вслед за ней ахнул Кирилл и выругался Паша. Верочка отступила назад.

– Ты что? – Ошарашенная, Ника смотрела снизу вверх на Дашу. – Совсем обалдела? Господи…

– Наступи! – кивнула Даша. – Наступи-наступи, не бойся. Ну-ка…

Ника, чувствуя, как боль быстро отходит, осторожно наступила на ногу.

– Ну? Как? Лучше? – Даша пристально смотрела на нее.

Не веря себе, Ника переступила с ноги на ногу.

– Вроде… Болит, конечно, но наступать можно…

– А то! – Даша самодовольно потерла руки. – Если кому еще чё ввернуть – я мигом. У меня два брата-дебила, младшие, погодки, у них все время что-то сворачивается, то рука, то нога, то башка… Вижу их редко, но как увижу, сразу – вот так вот им… р-раз… и вверну чё-нить! – Она пихнула изо всех сил Пашу, да так, что тот еле удержался на ногах.

– Ты чего? – прорычал он, но к Даше подступаться не решился.

– Стой ровно! – кивнула ему Борода. – Соблюдай субординацию! Вот это компашка у нас подобралась! Два… – она перевела взгляд с Кирилла на Пашу, – гм… альфа-самца… Или как, мальчики?

Те переглянулись, не зная, что ответить.

– Даш, ну Даш… – Вера подергала подружку за футболку. – Ну ты чё… Классные пацаны…

– Вот я и говорю, – пожала та плечами. – Потом я, королева, со мной мой маленький Верунчик, и вот нам на голову еще мастер спорта, который два километра прошел и ногу подвернул. Слушай, а ты чё, не поняла, что нога вывихнута? Видно же…

– Я никогда раньше не подворачивала ногу, – ответила Ника.

– На лыжах-то? Не падала?

– Падала, почему… Только все нормально было. Первый раз, да.

– Можешь идти дальше? Ох… – Даша присела, сбросила тряпочные кеды, не развязывая. – Жарковато уже. Надо бы ближе к роднику как-то… Написали бы около стрелки – «родник два км», например.

– А если не два, а десять? – Паша тоже сел.

– Ты кроссовки не снимай! – предупредила его Даша.

– А чё?

– А ничё! Экологии навредишь. Газовая атака на гигантских муравьев… Видели, какие здесь муравьи? Я уже наснимала кучу. – Даша достала телефон. – Во, на братанов моих похож, такая же голова длинная… Классно?

– Есть связь? – поинтересовался Паша.

– Да откуда! – махнула рукой Борода. – Была бы, Олег, может, и телефоны взять не разрешил. Какой же это экстрим – идти и по телефону разговаривать… со своим парнем… – Даша выразительно посмотрела на Пашу.

Тот никак не отреагировал.

Верочка тем временем потихоньку перебралась ближе к Кириллу, который фотографировал листья кустарника.

– Кирюш, Кирюш, а вот у меня смотри здесь… нет укуса? – Вера приподняла майку и показала Кириллу спину.

Борода громко вздохнула.

– Ну, ты Верунчик, конечно… – Она помотала головой. – Если уже показывать, то не спину! Что там в твоей спине? Ребра одни… И кривой позвоночник… Иди мне покажи, что там у тебя… Пашок, не тушуйся, что хотел сказать?

Паша открыл было рот, да под насмешливым взглядом Бороды ничего сказать толком не смог.

– Вот, – подытожила Даша. – О чем и спич. Рот закрой, а то на американца очень похож с открытым ртом.

Ника засмеялась.

– Правда, забавная у нас компания. Пошли, я уже могу идти.

– Вот, – Борода показала на Нику, – мастер спорта готов выдвигаться дальше. Так, берите тогда свои рюкзаки, мы же всё вам притащили.

– А почему вы пошли нас искать? – спросила Ника.

– Да вот как-то я, как птица, все чувствую, все магнитные поля, – ответила Даша.

– При чем тут магнитные поля? – усмехнулся Паша.

– Пашок, ты не поймешь. Вы не чувствуете ни магнитных, ни биополей, никаких.

– Почему? – пожал плечами Кирилл. – Я перед грозой всегда нервничаю.

– Моя собака тоже в ванную забирается перед грозой. И… воет там… – под общий хохот все же закончила Верочка.

– Вот почему ты ей нравишься! – подмигнула Борода Кириллу. – На добера ее похож! У нее знаешь какой добер! М-м-м… полрайона уже дворняжек бегает – его дети. Верунчик когда несется вечером по бульвару со своим Гансом, так все хозяева сук на руки берут – что пуделей, что ротвейлеров… А собаки, между прочим, на своих хозяев похожи… В кого только Ганс – такой сексуальный террорист, а, Верунчик? – Даша сама засмеялась. – Вот, мастер спорта, имей в виду, конкуренция у тебя серьезная, в борьбе за Кирюшкины прелести. Что ты там обнималась с ним за камнем или не обнималась – а Верунчик у нас…

– Язык без костей, Даш, – покачала головой Ника. – Как мы вообще дальше вместе пойдем? Всех обложила.

– Да ладно тебе! Я ж тебе ногу вправила, забыла? Слова – это шелуха. Так и пойдем, молча. Точнее, с песнями. Паш, запевай.

– Я не умею… – нахмурился Паша.

– Да чё вы вообще умеете! – досадливо махнула рукой Даша. – Толку никакого от вас. Я вот программу разрабатываю, проектная работа у меня такая на десятый класс, хочу даже спонсоров найти… «Будущее без мужчин».

– Это по какому предмету проект? – засмеялась Ника.

– Биология и информатика. А, и еще общага. Вот. У меня группа есть Вконтакте, ты не знала? Присоединяйся. – Даша выбила муравьев, забравшихся в кеды, и стала их натягивать, не развязывая.

– Как называется? – вздернул брови Кирилл. – «Я – феминистка»? Десять подписчиков?

– Нет, почему? – удивилась Борода. – «Я – богиня» называется. И подписчиков у меня больше тысячи.

– Что за бред? – Паша взвалил на себя свой рюкзак и Никин. – Пошли уже. Ну ты, Борода, даешь…

– Как ты сказал?

– А как слышала. Не знала, что тебя так за глаза зовут?

– Бо-ро-да? – Даша от изумления открыла рот, застыв с одним ботинком в руке, и сразу стала похожа на толстую, глупую маленькую девочку. – Меня?

– Закрой рот, на американку похожа, – тоже засмеялся Кирилл.

Ника с удивлением увидела, что Дашины глаза покраснели.

– Паш, ну зачем ты… – проговорила Ника.

– Да достала она уже, – покривился Паша. – Всех строить.

– Вас не построишь – так вы никуда не дойдете… – стала оправдываться Даша. – А… почему Борода?

– Потому что у тебя борода растет! Не замечала? Богиня… – хмыкнул Паша. – Идем! А то па́рит так, и облако мне вон то не нравится… Грозу… это… завтра к вечеру обещали, а вдруг сегодня будет? Раньше придет. И что мы делать будем? Не спрячешься нигде.

Даша тряхнула головой и громко засмеялась.

– Прятаться от грозы? А мы и не будем, правда, Верунчик? Под дерево нельзя… Разве что пещерку какую найдем…

Верочка смущенно привалилась к Кириллу.

– Меня Кирюша спрячет, да? Он такой большо-ой… У тебя есть для меня пещерка? – Верочка тихонько захихикала.

– Он – смазливый! Пещерка… – вздохнула Даша. – Паша гораздо больше. Но Паша тебе не катит. Прыщей много.

– И в морду ведь тебе не дашь, – развел руками Паша.

– Не дашь, – согласилась Даша. – Олег выгонит из лагеря и из клуба. Так что двигай батонами, как ты выражаешься. Я-то попила, а у вас тепловой удар будет, если мы не дойдем до родника. Кто помнит по карте, сколько всего километров, если не плутать? Семь?

– Странно как… – покачала головой Ника. – Несерьезно как-то все. А если правда – тепловой удар у кого-нибудь? Телефоны не работают, да у меня и нет, например, мне сказали брать не надо в поход, я и не взяла…

– Не паниковать! – Даша похлопала ее по спине и подтолкнула. – Пацаны, а вы что сникли? Орехов еще набрать надо на ужин. Я что-то пока ни одной орешины не видела…

– А вернуться можно к ужину? – тоненько спросила Верочка. – Мне как-то расхотелось ночевать здесь… Я не так себе все представляла…

– Посмотрите! – Ника показала на стремительно несущиеся по небу темные облака, низкие, плотные. – Откуда только они взялись…

– Я вот и говорю… – Паша остановился.

– Может, вернемся, пока не поздно? – Кирилл тоже остановился.

– Да ну, вы что! – Даша пренебрежительно махнула на них рукой. – Позор какой будет! До родника впятером не дошли. Идем дальше!

И она, не обращая внимания на возражения, решительно потопала вперед, увлекая за собой Верочку. Остальные, недовольно переговариваясь, все же пошли за ними.

Глава 10

– Что ты делаешь?

Анна молча подняла голову. Мальчик стоял перед ней, ковырял ногой землю и грыз сушку.

– А? Копаешь? А зачем? Дай мне покопать! Ты червяков копаешь? Я дяде Гене червяков копал… Хочешь накопаю? Я могу вот столько накопать! – Мальчик показал, сколько он может накопать червяков.

Анна встала, достала из кармана передника тряпку, вытерла руки, взяла лопату и молча ушла. Она услышала за собой звук быстрых шагов.

– А ты куда идешь? А как зовут кота?

Анна остановилась. Мальчик от неожиданности чуть не врезался в нее. Отступил от нее на шаг. Анна негромко спросила:

– Какого кота, мальчик?

– Рыжего!

– Не ходи за мной.

Мальчик похлопал светлыми ресницами, почесал лоб – Анна невольно заметила большой некрасивый шрам, тянущийся через всю руку от ладони до локтя. Анна резко отвернулась и пошла прочь.

– А почему не ходить? – Он обогнал ее и, прискакивая, побежал рядом.

Анна шла так быстро, что мальчугану приходилось бежать. Он бежал-бежал, потом все-таки отстал. Анна дошла до фруктового сада, решила окопать яблони, все равно на завтра ей было определено это сделать. Но какая разница, можно и сегодня.

Как назло, там сейчас была молодая насельница, Катя, которой скоро предстоял постриг. Она пришла в монастырь тоже два года назад, как и Анна, но было ощущение, что она всегда в нем жила, и все знали, что она долго в послушницах не пробудет, точно станет монахиней по истечению положенных трех лет послушания. Катя верила просто, безоговорочно, чувствовала себя в монастыре прекрасно, как будто другого мира и не знала. Росла она в многодетной семье, обычной, среднепьющей, не беднее соседей, несмотря на то, что родителям приходилось кормить не двоих, а пятерых детей. Отец работал водителем троллейбуса, мать – воспитательницей в детском саду. Родители не верили в Бога вообще. Катю в церковь стала водить соседка, у которой не было детей. Катины родители верить не верили, но церковные праздники праздновали наравне с государственными, просто потому что они «наши, русские праздники», как всегда приговаривала ее мать.

Кате неожиданно понравилось стоять на службах, она словно попадала в совершенно иную реальность, не уставала, могла несколько часов простоять, забыв обо всем. Потом соседка записала ее в воскресную школу. Оказалось, что у Кати хороший слух и несильный, но светлый и чистый голос, очень высокий, колоратурное сопрано, легкое, хрустальное, летящее до исчезающих, не воспринимаемых человеческим ухом как голос нот. Те ноты, которые могла спеть Катя, слышатся как звук музыкального инструмента или голос крохотной птички. Кто-то советовал Катиным родителям отдать ее в музыкальное училище после девятого класса, но Катя к окончанию средней школы твердо заявила родителям: «Хочу жить в монастыре». Никакие уговоры не помогли. Съездив пару раз с соседкой в монастыри, она иного пути для себя не видела. И радостно, как награду, как избавление приняла переезд в монастырь.

Катя – идеальная монахиня, пришедшая в монастырь из любви к Богу, той любви, которая пронизывает все существо некоторых монахов, необъяснимой с житейской точки зрения, закрывающей для них жизнь в миру, но открывающей какие-то иные, духовные, потаенные пути. Главное, открывающей им путь к счастью.

Анна видела, что Катя счастлива. Это счастье было сродни блаженству, тому самому, которое в русском языке имеет удивительный смысл. Блаженство – высшая степень чистого наслаждения. Благой – прекрасный и высокий. А вот блаженные, или тем более блажные – это те, кого нормальная жизнь в миру отделяет, отталкивает, давая им название, в котором слышится некое снисходительное уничижение. Но что есть нормальная жизнь… Анна вздохнула, поправила платок. Она видела, что Катя кротко улыбается ей, небольшие серо-голубые глаза, ясные, простодушные, с радостью смотрели на Анну. Что вызывало такую радость Кати – непонятно. Измученная своими страданиями, ожесточенная Анна – как на нее можно было смотреть с такой радостной улыбкой? Чему тут улыбаться? Анна заставила себя спокойно поздороваться с Катей.

– Здравствуй, сестра, – мягко ответила ей Катя. – Денек-то какой сегодня. Божий.

– Да, слава Богу, день хороший, – ровным голосом ответила Анна.

Катя ее невыносимо раздражала. Ничем. Своей радостью. Своей кротостью. Своей нерассуждающей любовью к Богу и церкви. Бога Анна тоже любит. Чувствует себя под его защитой, говорит с ним, верит ему, верит в него. Не может не верить. Потому что не верить, что она встретит когда-то Артема, что Артем сейчас с ее матерью, невыносимо больно. Когда наступают минуты сомнения, боль становится физически невыносимой.

– Мальчика видела? – спросила ее Катя.

– Видела, – сквозь зубы проговорила Анна. – Его все видели, я думаю.

– Матушка сказала, теперь много детей у нас будет. Вот завтра приедет… девушка… – Катя чуть помедлила, смущенно улыбаясь, – беременная…

– Девушки не бывают беременные. – Анна прямо посмотрела в глаза Кате, дождалась, когда та, покраснев, опустит глаза, поправила платок, с силой воткнула лопату в землю и широкими шагами пошла открывать воду. Не надо ее трогать! Одна просьба ко всем, ко всему миру! Не ковырять ее кокон, который она плетет, плетет, он рвется, снаружи врывается то ледяной ветер, то дождь, то горячее дыхание солнца, а она закрывается, закрывается, и ей удастся спрятаться там ото всех. Почему только год назад это было легче? Боль утраты была сильнее, чем сейчас, но ничто так страшно не раздражало, было гораздо дальше. А сейчас мир приближается со своими глупостями, суетой – даже здесь! Даже здесь… Как могут они принять беременную, беременность настолько физиологический процесс, женщина ведь так погружена в состояние своего организма, необычное, тревожное, сложное. Что делать беременной среди них, многие из которых – девственницы?

Анна обернулась. Катя, блаженная Катя, стояла и смотрела на нее с той же кроткой улыбкой. Да черт возьми! Анна развернулась и подошла к ней.

– Прости, – сказала она.

– За что? – искренне удивилась Катя. – Бог простит.

Анна кивнула и все же пошла открыть воду. Да, с ними очень трудно. Они и она, Анна. Остальные монахини и послушницы сами по себе, и она сама по себе. Она так решила. Она привыкла все решать сама в жизни. До какого-то момента это получалось. Пока кто-то или что-то не остановил привычное течение ее жизни. Анна силой заставила себя не думать в эту сторону.

«Господи, помилуй мя, грешную…» – Анна начала повторять привычные слова молитвы, заставляя себя не пробалтывать, а вдумываться в каждое слово. Тогда действительно отвлекаешься. В маленькой скудной библиотеке монастыря Анна в прошлом году нашла жизнеописания древних святых. И сквозь сказочную, наполненную волшебными происшествиями канву житий она пыталась понять наивную и часто страшную правду жизни того, кто, родившись обычным человеком, стал святым. Святым в понимании окружающих. Так чисто жил? Так была непохожа его жизнь на жизнь других? Так много страдал и так терпеливо принимал эти страдания? Анна поймала себя на том, что невольно представила, как она рассказывает это Антону, как он слушает ее, улыбаясь глазами, как он всегда смотрел на нее, с самого первого дня их знакомства. Этот взгляд ее грел, этот взгляд был частью ее жизни, частью ее самой, она представить себе не могла, что сможет жить без него. Смогла! И сможет дальше! Да что с ней сегодня такое? Вот правда – никак не относящиеся к тебе, совершенно посторонние события могут напрочь выбить из колеи, дернуть, заставить нервничать. А ведь игуменья права. Зря Анна отмахнулась от ее слов. Молиться, молиться часами, и реальность тогда отходит.

– Его зовут Рыжий!

Анна от неожиданности вздрогнула и исподлобья взглянула на мальчика.

Тот, желая заглянуть ей в глаза, присел на корточки и оказался близко от ее лица. Анна успела разглядеть круги под глазами ребенка, заеды в уголках рта и – чистые серые глаза.

– Я тебе уже сказала – отойди от меня, – негромко проговорила Анна, не вставая с корточек и отворачиваясь от него.

– Почему? – Мальчик, ничуть не смутившись, присел рядом с ней.

– Ты меня бесишь, – так же негромко и твердо сказала Анна.

Мальчик ничего не ответил. Анна продолжала выпалывать сорняки – сныть лезла и лезла, несмотря на ежедневные прополки. Если бы все на земле было так живуче, как сорняки… Их можно вырвать с корнем, корень разрубить, и если не выбросить, не сжечь, то остаток корня начнет прорастать в землю. Часть сорняков – целебны, и монахини собирали их, пытались сушить. В прошлом году Анна насушила и ромашку, и дикую мяту, и всю зиму пили ароматный чай, который невероятно раздражал Анну. Домашний, уютный запах – Антон любил заваривать всякие травяные чаи. И в этом году Анна категорически отказалась собирать что-либо. Надо – пусть сами собирают.

Анна искоса бросила взгляд на мальчика. Тот совершенно невозмутимо ковырял небольшой палкой землю, не уходя, не вставая с корточек.

– Что ты хочешь от меня? – спросила Анна. – Что ты ко мне привязался?

Мальчик взглянул на нее, хотел что-то сказать, не нашелся. Поскреб висок, который уже успел чем-то измазать, очень по-взрослому вздохнул и сказал:

– Я понял.

Неловко встал, отряхнул землю с коленок и побежал прочь.

Анна пробормотала:

– Ничего ты не понял. А если понял, и хорошо. Пойду сегодня попрошу о переводе…

– Сестра, ты с кем разговариваешь?

Анна не слышала, как сзади к ней подошла мать Елена.

– Что-то так ожесточенно бормочешь… Ты хорошо себя чувствуешь?

Анна взглянула на ту снизу вверх и встала, пошатнувшись.

– Нет. Нехорошо. – Анна потерла лоб. Не первый раз уже у нее кружится голова, когда она резко встает.

– Приболела?

– Да, приболела. Душой и телом, матушка.

– А с телом что? – Игуменья спрашивала это серьезно, но Анна чувствовала ее легкое недоверие.

– Не знаю. Давление.

– К врачу хочешь съездить? Машина будет в город через два дня. К мать Агафье сходи пока, давление померь.

– Нет, – покачала головой Анна. – Просто… климат здешний мне не подходит. Хочу просить о переводе.

– Куда ж ты хочешь перевестись? – ничуть как будто не удивившись, спросила игуменья. – На Север? Или наоборот, где потеплее?

Анна пожала плечами.

– Подальше куда-нибудь. Я сразу хотела подальше. На Дальний Восток, например.

– Хорошо, – кивнула настоятельница. – Я подумаю. Ты конкретно какую-нибудь обитель уже себе присмотрела, сестра?

– Да, – соврала Анна, решив незамедлительно пойти в библиотеку, где был компьютер, и поискать себе монастырь.

Она представляла себе это место, совершенно не похожее на их обитель. Пусть там не будет так красиво – здесь даже слишком красиво. Ей это не нужно. Красота раздражает. Ведь наверняка не все монастыри строились в таких живописных местах.

Когда-то они любили путешествовать с Антоном по России, где только не были. И, заходя в монастыри, у нее и мысли не было, что она когда-то окажется по ту сторону монастырской стены. Но трагедия делит жизнь пополам – до и после. После – все по-другому. И туда, где она не знала столько о жизни, возврата нет.

Да, здесь тяжело. Да, ей не нравится окружение, она не может поддерживать разговоры монашек и послушниц, когда они во всем, как древние люди, ссылаются на Бога, даже погода, дождь, засуха, раньше распустившиеся в этом году тюльпаны или засохшие за зиму две прекрасные яблони, сортовые, которые цвели той весной нежно-розовыми соцветиями, – все находится в ведении Бога, потому что он для них – везде и во все вникает.

Хотя для Анны Бог тоже – везде. Иногда она просто физически чувствует присутствие огромной, неизъяснимой силы, наполняющей пространство, и тогда становится страшно. Тогда понятно, что такое Вездесущий. Кто-то это тоже понял, почувствовал так, как она. И назвал, много сотен, а то и тысяч лет назад, – Богом.

Анна, в отличие от большинства живущих в монастыре, историю знает на самом деле хорошо, а не по церковным сказаниям, подробно растолковывающим каждую фразу Нового Завета, по дню, а если есть возможность, и по часу пересказывающим события нескольких месяцев первого века нашей эры. Анна много читала, вникала, размышляла, искала и что-то для себя поняла, а что не поняла – почувствовала. Ведь есть вещи, которые можно постичь интуитивно, для которых не существует слов в человеческом языке, или же они слишком приблизительны, не выражают сути.

Ей здесь тяжело физически. Поначалу Анна находила в этом если не удовольствие, но, можно сказать, радовалась – неожиданные заботы занимали все мысли. Вставать в пять утра, спать по шесть часов всегда, никогда не высыпаясь, ни одного дня – это невыносимо, на это затрачивается очень много сил. Читать по пять-шесть часов молитвы – устаешь, особенно если делаешь это искренне. Таскать ведра с картошкой, удобрением, водой – в те концы сада, куда не доходит шланг, работать на кухне, перемывать кучу посуды, убираться, мыться в холодном душе еле теплой водой, серым мылом, вытираться полотенцами, больше похожими на ветошь, – это все тяжело не в первый день, а неделями и месяцами. Понемногу Анна привыкла, но совсем не обращать внимания на бытовые тяготы, как многие монахини, у нее пока не получается. Пока…

– Кстати, звонил твой… брат. – Настоятельница смотрела на нее непроницаемыми темными глазами, и невозможно было понять, о чем она на самом деле думает.

– Хорошо, – кивнула Анна.

– Ты не хочешь узнать, здоров ли он?

– Раз звонил, значит, здоров, – проговорила Анна, отворачиваясь от цепкого взгляда настоятельницы.

– Не скажи… – покачала головой мать Елена. – Раз звонил, значит, жив…

Анна помедлила. Потом все-таки спросила:

– Что-то случилось? Что-то не так?

– Смирять тебе нужно свою брань, сестра. И не пытаться разобраться в Божьих помыслах. Нам это не под силу. Только ожесточишься от непонимания.

Анна опустила голову. Знает ли настоятельница, что у нее есть дочь? Сказал ли ей об этом отец Василий, духовник их монастыря, которому она все-таки рассказала об этом, написала в письме – так у них заведено, они каются в письмах, кто-то просит совета во всем, кто-то описывает свои страхи, сомнения, мнимые и настоящие прегрешения. Анна решила, что если не сказать ему «как на духу», но вообще нет смысла ни в чем, если уж с духовником лукавить… Своей «духовной матери», Агафье, которую ей назначили для «духовного окормления» и подготовки к постригу, она вообще ничего говорить не может, личное никак не преодолевается. Ей по-человечески неприятна мать Агафья, и язык не поворачивается говорить с ней искренне, как с духовной сущностью, а не с человеком. Сказал ли настоятельнице о Нике отец Иннокентий, который помог ей попасть сюда? Знает ли кто еще в монастыре ее тайну? Есть дочь или была дочь, как правильно сказать… Кому сказать? Богу? Он и так все знает. Людям? А им не надо ничего знать. А для нее самой – как? Никак! Анна, чувствуя, что от невозможности договориться с самой собой у нее начинает тяжело биться кровь в затылке, словно еще больше нагоняя мрачные, давящие мысли, негромко проговорила:

– Я пойду, матушка? Воды попью, работы много.

– Господь с тобой, иди, сестра, благословляю, иди, работай, – кивнула без улыбки игуменья и первая ушла.

Анна сама избрала этот путь, и ей так лучше, да, лучше. Анна сделала все в саду очень быстро и, помыв саднящие от сорняков руки, направилась в библиотеку. Уже войдя в полутемную, пахнущую сыростью и старыми книгами комнату, по стенам которой были прибиты простые деревянные стеллажи, она услышала с улицы крики. Крики? У них? Анна недоверчиво посмотрела в небольшое оконце, ничего не увидела. Да, для нее в эти дни – искус за искусом. Ну что ж, если верить официальной теологии, преодоление искушений только укрепляет ее веру, которой ей так не хватает. Не хватает – глубины, истинности всеохватной, нерассуждающей веры…

Анна включила старенький компьютер – кто-то отдал монастырю в дар. В кабинете у настоятельницы компьютер был вполне современный, а в библиотеке даже монитор – серый, квадратный, с блеклым мерцающим экраном.

Может… зайти в свою почту? Анна в нерешительности стала набирать пароль. Потом резко все стерла. Что это? Зачем ей это? Зачем ей тысячи писем, которые наверняка пришли за эти два года – ведь кто-то не знает, что она здесь, кто-то наивно полагает, что она будет, как раньше, выслушивать истории чужой жизни, рассказы о корыстных начальниках, заброшенных музеях, плохо отапливаемых школах…

Анна выключила компьютер, посидела, стараясь собраться с мыслями. Чтобы искать другую обитель, надо выйти из ворот ее монастыря. Не ногами выйти, а мыслями. Смотреть, читать, листать, вглядываться в картинки, размышлять… Нет, нет…

Уже не первый раз за сегодняшний день ей становилось как-то зябко, тревожно, нехорошо. Против ее воли вспоминались то Никино лицо, то смеющиеся глаза Антона, и, главное, она никак, просто никак не могла сосредоточиться и подумать об Артеме. Анна быстро достала висящий на груди вместе с крестиком крохотный медальон и хотела открыть его, чтобы посмотреть на сына. Медальон никак не открывался. Анна зажала его в руке, прислонила к щеке. Плохо, очень плохо, все очень плохо. И так – плохо, и так – плохо. Да, она понимает, она бросила дочь. Но она ничего с этим поделать не может. И мужа бросила. Ну и что? Не ее же это вина, нет, не ее. Так решил Бог. Ведь именно он все решает, вообще все? По крайней мере, так здесь говорят все вокруг. И ее это устраивает. Если решает все Бог, то она не виновата.

А ей это важно? Значит, стало важно. Анна с силой помотала головой. Да что происходит?

Она вышла из душного помещения библиотеки на улицу и увидела, как у дальней стены, где находились центральные ворота, снуют монахини. Оттуда и доносились громкие голоса.

Анна помедлила, но все же пошла к воротам.

Ее обогнала Стеша, шагавшая по дорожке так быстро, что полы ее черного платья развевались, как от сильного ветра.

– Слышала новости, сестра? – Стеша говорила озабоченно, в ее глазах Анна помимо своей воли уловила что-то веселое и озорное.

Анна молча помотала головой.

– Пойдем, сама все увидишь.

– А что случилось?

– Женщина эта, которая приехала в приют…

– Разве у нас уже открылся приют? – перебила ее Анна.

– Вот с их приездом как раз и открылся, – улыбнулась Стеша, быстро оглядываясь. – Да вот какие чудеса… Татьяна, кажется, она… В лавку зашла, несколько бутылок кагора взяла там да и убежала.

– Как убежала? – ахнула Анна.

– Да еще и разбила случайно окно…

– Как можно было разбить случайно окно, на котором решетки с улицы?

– А она изнутри как-то… То ли упала на него, то ли попала чем-то… Или с дверью как-то перепутала… Не знаю, я же не видела. Вот убытки какие, да и срам. – Стеша стала смеяться, но сама себя остановила и быстро, размашисто перекрестилась.

– Да уж, сраму-то не оберешься… – покачала головой Анна. – Вот я и говорю – зачем это все? А… – Она даже остановилась. – А что с мальчиком этим?

Стеша пожала плечами.

– Господь милостив. Вернет мать.

Анна махнула рукой. Вот от этого она никак не приживется в монастыре. Оттого что во всех случаях ничего ни думать, ни решать не надо. Потому что все решает Господь. А кто ее привел сюда? Она сама. Так она думает. А кто привел сюда Стешу? А эту несчастную Татьяну, опухшую от пьянства? А кто привел мальчика, чтобы раздражать Анну? Огромный всевидящий и всеслышащий мозг, огромное око, невидимое, но которое видит все? Может, и так… Не мозг – мировая душа? Объяснял же Бог – не ищи меня, в том смысле, что не пытайся даже понять, кто я, не поймешь… Зачем тогда создал такими, пытающимися докопаться, понять, связать одно с одним, почему просто не поём – не вьём гнезда и не поём в них? Хотя мы ведь не знаем, о чем поют птицы…

– А если не вернется она? Мальчик-то здесь не может оставаться.

– Вряд ли оставят, – согласилась Стеша. – В детский дом отправят, наверняка.

Когда Анна со Стешей подошли к лавке, туда уже пришла и настоятельница. Она негромко переговаривалась с двумя пожилыми монахинями.

Анна решительно подошла к ним.

– Матушка, можно мне высказать свое мнение?

– Высказывай, сестра, – кивнула та, явно не очень довольная.

– Мне кажется, что нам совершенно не нужен приют. Я имею в виду монастырю.

– Помнишь, как Господь сказал несчастной, которая прикоснулась к нему, чтобы исцелиться? – прищурилась настоятельница.

Анна вздохнула.

– Нет.

– Он сказал: «Дерзай, дщерь! Вера твоя спасла тебя». Тебе нужно перечитывать Евангелие, сестра. Там содержатся все ответы на все вопросы.

– Если бы… – пробормотала Анна.

– Найди и прочитай это место, сестра. Удивишься, в каком контексте эти слова. Самом что ни на есть современном. Недуг той женщины был очень стыдный. И об этом написано в Евангелии. А Господь исцеляет всех, кто верит.

– Но это же неправда, матушка! – жалея о том, что она не может сдержать себя, ответила Анна. – Если бы это было так… Зачем все эти сказки? Не понимаю. Я верю без сказок. Мне они мешают.

Две другие монахини, стоящие рядом, даже отступили от Анны на шаг.

– Сестра, вере надо учиться, – терпеливо, как с больной, заговорила с ней настоятельница. – Мы уже говорили с тобой об этом. Ведь тебя сюда никто не тянул. Позвал тебя Господь, и ты пришла к нему. А придя, все бунтуешь и бунтуешь. Против Господа, против всех. Брат твой недавно спрашивал, когда у тебя будет постриг.

– Что вы ответили? – быстро спросила Анна.

– Что не скоро, – усмехнулась настоятельница. – Помогла бы ты пока мальчику, ведь у тебя у самой был сын, ты знаешь, что это такое.

Анна просто задохнулась от ее слов. Приложила руки к горячо затикавшим вискам, посмотрела на абсолютно уверенную в своей правоте, власти над ней настоятельнице. Да как она может, как она смеет? Кем она себя вообразила? Потому что здесь как будто царство в миниатюре и настоятельница – царица крохотного государства? И от этого она может говорить Анне все, что ей в голову взбредет?

– Не хватай воздух ртом, не хватай! – посоветовала ей настоятельница. – Твоим послушанием теперь будет заботиться о мальчике. Куда ж мы его денем? Не в полицию ведь отвозить его. Мать, может, одумается.

– Я не буду этого делать, – твердо ответила Анна и попыталась уйти.

– Сестра, – остановила ее настоятельница, негромко, но твердо. – Ты не можешь отказаться от послушания. Ты знаешь законы монастыря.

Анна остановилась, не оборачиваясь. Понятно. Или сейчас она откажется, и тогда ей придется возвращаться домой, то есть… То есть в мир, откуда она ушла навсегда. Ее дом теперь – здесь. Или ей придется согласиться.

– Хорошо. – Анна ответила, не поднимая головы.

– Иди с Богом! – кивнула ей настоятельница.

Одно большое вранье. Везде и во всем. Не для этого она шла в монастырь. Но как ей быть? Если сейчас поссориться с настоятельницей, то в другой монастырь ее возьмут с большой неохотой, а то и вовсе не возьмут – с Антоном она по-прежнему не разведена, Ника еще несовершеннолетняя, и здесь была ссора. Но почему, почему она должна служить Богу, верить в Бога так, как хотят другие люди, такие же смертные, как она?

Анна увидела вдали мальчика, он подсовывал палочку котам, которые грелись на солнце и совершенно не хотели с ним играть. Свернула с дорожки, прошла несколько шагов, потом остановилась, секунду подумала и решительно направилась к мальчику.

– Как тебя зовут? – с ходу спросила она.

– Виталик, – ответил мальчик, ничуть не удивившись вопросу. – А ты не знала, что ли? Все знают…

– Сколько тебе лет?

Мальчик подумал.

– Девять. А! Нет! Восемь.

– В смысле? Ты не знаешь, сколько тебе лет?

Анна внимательнее пригляделась к ребенку. Она была уверена, что ему около семи лет, точно еще не ходит в школу, маленький, это не спутаешь.

– Подумай хорошенько и скажи, сколько тебе лет.

– У меня раньше день рождения был, когда много пуха был… Так, летел… Дядя Гена говорил мне: «Отпрыгни от меня, долбаный пух!»

– Так, все, замолчи! – Анна повысила голос. – Здесь нельзя такие слова говорить.

– Почему?

– Потому. Так и что – день рождения?

– А в этом году не было дня рождения.

Анна всплеснула руками.

– Что за ерунда? Как это не было дня рождения?

– Не было, – подтвердил мальчик. – Зуб даю!

Понятно, почему он так хорошо говорит. Потому что ему только на вид семь лет, он плохо растет, плохо ест… Анна почувствовала, как против ее воли ей жалко мальчика. Да черт побери, совершенно это все некстати, ненужно, лишнее…

– Ты в школу ходишь?

– Раньше ходил, а потом надо было бутылки собирать, банки…

– Какие банки? – ужаснулась Анна. – Что ты говоришь?

– Берешь, смотришь, если банка нормальная, ну, там, не покоцанная… – начал было объяснять мальчик.

– Так, всё! Ты читать умеешь? В первый класс ходил?

– И в первый, и во второй… сначала…

– Я поняла. Хорошо, пошли.

– Куда? – с опаской спросил Виталик.

– Куда надо. Меньше болтай.

Анна кивнула ему и пошла, не оглядываясь, в сторону библиотеки. Послушание так послушание. Ее этим не испугаешь. Ей это не нужно, тяжело, ее хотят проверить на прочность. Да пожалуйста, ради бога. Она все сделает, что нужно.

У самых дверей длинного здания, в котором была и трапезная, и библиотека, и административные комнаты, Анна обернулась. Виталик опять присел к котам и стал преспокойно подсовывать им палочки.

Она постояла, глядя издалека на мальчика, надеясь, что он поднимет голову. Виталик и правда заметил, что Анна на него смотрит, и даже приветливо помахал ей рукой. Ничего себе! Ведь битый ребенок, знает, что нельзя так сопротивляться… Хотя… Наверняка он знает и другое о мире – чувствует, понимает, с кем как себя вести. Вот сейчас он непонятно как, но понял, что Анна его ни кипятком не обольет, ни выпорет, ни об стенку не кинет.

Анна развернулась и быстро подошла к Виталику. Ни слова не говоря, она встряхнула его за шкирку, удивляясь, насколько легким оказался мальчик.

– Я сказала – пошли. Значит, пошли. Тебе ясно?

– Ясно, – пожал плечами Виталик. Поначалу он замер, но, поняв, что больше ничего ему не будет, заговорил сразу независимо и смело.

Анна вспомнила старый педагогический прием, которым когда-то удивила ее свекровь, мать Антона. Наблюдая, как Анна воспитывает Нику, объясняя, увещевая – девочка никак не хотела идти домой с площадки, свекровь ей посоветовала: «Найди что-то страшное вне себя, не имеющее к тебе отношения, буку, которая заберет Нику, если она сейчас не пойдет домой. Что ты? Элементарных вещей не знаешь». Анна тогда не послушала свекровь, но знала, что, оставаясь с Никой, та всегда пугала ее каким-то Федоской, которого долго боялась маленькая Ника и, заболев как-то, с высокой температурой даже бредила, плакала, повторяла в страхе: «Федоска… Федоска… Нет, нет…»

– Вот там, видишь? – показала Анна мальчику. – Полуразрушенный дом.

– А? Чего? – переспросил Виталик с самым что ни на есть глупым видом.

– Я говорю: вон тот страшный дом, видишь? – резко продолжила Анна. – С черной крышей, выломанным окном, где доской забита дверь, видишь?

Виталик кивнул.

– Вот там живет… – Анна секунду подумала, – Федоска. Понятно тебе? Страшный, у него один глаз вытек, зубов нет, но во рту живет ящерица, ядовитая, у нее такая чешуя острая, как бритва…

Анна говорила негромко, спокойно и очень зловеще. С каждым ее словом глаза мальчика округлялись все больше.

– Ящерица может ползти, как змея, и бросаться, как летучая мышь. И впиваться тебе в горло. Если ты не будешь меня слушаться. Понял?

– Да, – еле слышно сказал Виталик и два раза медленно кивнул.

– А сам Федоска питается только человечиной.

– Человечиной? – с ужасом переспросил Виталик. – А почему его не поймают?

– Пойди поймай! – усмехнулась Анна. – Потому что он всех разорвал и съел, кто его хотел поймать! И еще он невидимый, когда ему нужно. Он там уже сто семнадцать лет живет.

Виталик опять кивнул.

– Обычно приводят в монастырь плохих детей и прямо туда, к Федоске. И все. Больше никто из той двери не выходит.

– И заколачивают дверь вот так, да? – спросил Виталик.

– Да, заколачивают. Конечно. А если дети очень громко стонут, пока он их ест, то… – Анна подумала. – Колокол громко звонит, чтобы не было слышно криков и стонов.

– Я вчера слышал колокол… – прошептал Виталик.

– Ну вот. Как раз двоих отвели, до тебя привезли. Тебя тоже хотели туда отвести, но пожалели.

– Я буду нормально себя вести… – проговорил мальчик, сам кивая каждому своему слову. – Очень хорошо.

– Вот и договорились. Будем сейчас молитвы читать учиться.

– Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое… – быстро-быстро заговорил Виталик.

– Ты знаешь «Отче наш»? – поразилась Анна.

– Я с мамкой в церкву хожу. Мамка любит церкву.

– Понятное дело, – усмехнулась Анна. – Оттого вы здесь и оказались. Как всё… непросто… Ладно. Мы читать будем с тобой по книжке, другие молитвы. Стой здесь. Никуда не ходи. – Анна кивнула в сторону заколоченной двери. – Ты помнишь, да?

– Да. – Виталик прилежно сел на ступеньку крыльца.

Анна быстро сходила в библиотеку и принесла сборник житий святых.

– Пошли в беседку.

В небольшой, увитой жимолостью беседке было темновато и остро пахло жимолостью, запах раздражающе мирской, полный, волнующий. Анна лишь вздохнула.

– Читай, – показала она мальчику на абзац.

– К… о… ко… – начал мальчик, водя пальцем и показывая на отдельные буквы. – Это «р»! И еще вот «р». А вот эту букву я не знаю. Нет. Такую букву мы не проходили…

– Ты читать не умеешь?

– Умею.

– Читай тогда.

– Я… Я просто не все буквы умею. «А» умею, еще «к», и «о», и «р» на нее похожа, только с палочкой… – стал оправдываться Виталик.

– Ясно, – остановила его Анна. – Хорошо. Давай учиться читать. – Анна отвернулась от мальчика на несколько мгновений, выдохнула.

Это все невыносимо. Это не нужно Анне. Это мучительно. Ей не нужен неграмотный сын убогой, никчемной пьяницы. Ей не жалко эту пьяницу. Настоятельница над Анной просто издевается. Анне деваться некуда. Мальчик ей неприятен. Ее Артем не дожил до восьми лет, а этот Виталик – дожил. И совершенно напрасно. Ее Артем был талантливый, веселый, полный жизни, смеха, энергии, он научился читать за три дня, сам, без чьей-либо помощи. Он великолепно рисовал, родился, умея рисовать, он катался на лыжах, как не катаются взрослые, у него была чудесная улыбка, он считал легко, как дышал, как будто математика была заложена у него в голове, как инстинкт, у него был великолепный слух, музыка – это тоже математика, мальчику был открыт весь мир, он был нужен миру, и жизнь была нужна ему, никто так не любил жизнь, как Артем, он радовался, просыпаясь, каждому дню, всегда улыбался, всегда, у него как будто не было шкалы в другую сторону, не было никаких негативных эмоций, так бывает, но очень редко, он был ангелом, светлым солнечным ангелом… Но ангелы долго на земле не живут… Господи, зачем… зачем… Не понимаю твоего замысла, плохой замысел, объясни, если можешь, почему так, зачем так могло случиться…

Мысли пошли по давно заведенному кругу. По нему несешься, несешься без остановки, круги все сужаются и сужаются, а в центре – бетонная стена. И ты уже знаешь об этой стене, ты знаешь, что будешь думать, думать, плакать или просто мучительно, с сухими глазами – это еще хуже – склоняться и склоняться от невыносимой боли, а потом со всего размаха врежешься в эту стену. Тупик. И больше ничего нет. Нет объяснения. Нет выхода. Нет возврата в прошлое. Ничего поделать нельзя. И тот, кто все это замыслил – молчит. Или его нет. Вот два варианта, выбирай любой.

Анна, чувствуя, как у нее накатываются слезы, подступают к горлу, встала. Она давно уже не плакала. Слез не было совсем, никогда, ни днем, ни ночью. Откуда сейчас слезы?

Она оставила Виталика в беседке с книгой и быстро пошла в свою келью. Днем в келье проводить время не положено, но она пришла, легла на свою кровать и дала волю слезам. Иногда нужно выплакать твердый, мучительный комок, который застрял в груди, мешает дышать, жить, больно корябает с утра до вечера и с ночи до утра, и во сне тоже. Анна плакала долго, пока голова не заболела, полностью не заложило нос и даже уши стали пощелкивать. Только легче от слез не стало, комок никуда не делся, только затвердел как будто бы.

Что же так над ней издеваются? Ведь она пришла сюда залечивать свои раны. Здесь же благое место, здесь же все должны быть милосердны, ведь они учат милосердию, говорят о нем, только понимают его как-то по-своему… по-человечески ловко перекручивая Евангелие. Когда надо, выбирают жестокие слова, когда надо – всепрощающие, когда не хватает Евангелия, ищут в Ветхом Завете, где вообще неразбериха из тьмы веков – кто это сказал, когда, кто потом переделал по своему разумению, по своей собственной вере…

В дверь без стука вошла мать Агафья, благочинная, которая могла в силу своей должности входить в кельи для проверки дисциплины и соблюдения устава.

– Не положено, сестра, лежать на кровати днем, – сказала та, вставая рядом с ней. Крупная, плотная, с тяжелой фигурой, широкими плечами, монахиня нависла над Анной.

– Здесь же не тюрьма, – проговорила Анна, не глядя на нее. – Я бы в скит ушла лучше.

– Уйди, – спокойно ответила пожилая монахиня. – Но от себя все равно не уйдешь. Ты же не к Богу хочешь ближе быть, а от всех спрятаться.

– Да, и что? – подняла Анна исплаканное лицо.

– Тебе нужно смириться и жить дальше. Здесь жить или вернуться в мир, если ты здесь не приживаешься.

– Нет! – Анна села на кровати, вытирая лицо полотенцем, висевшим на металлическом бортике кровати. – Нет. А… Вы думаете, я смогу попасть в скит? Разве у нас разрешают?

– На земле есть места, где живут отшельники, сестра, – вздохнула Агафья. – Мужчины. Женщине одной сложно. Но ты можешь попытаться. Узнай, поговори с матушкой. Если Богу это угодно, место найдется. Хотя стремление твое к безмолвствию не считай внушением от Бога. Своеволие это твое.

Анна покачала головой. Да, наверно, она никогда не заговорит на их языке.

– А сейчас умойся, помолись. И продолжай работу. Когда будешь занята делом, то меньше будет мысленной путаницы.

– Да, – кивнула Анна. – Конечно.

– И покаяться ты должна, поговорить со своим духовником. Напиши отцу Василию. Скоро он и приехать должен. Подготовься к исповеди.

– Да.

Благочинная цепко взглянула на Анну, но ничего не сказала.

– Тебе назначили и духовную мать. Обратись к ней со своими сомнениями.

– Да. – Анна посмотрела на мать Агафью. Так легко говорит о себе в третьем лице…

– Тебе любви не хватает, сестра, – так же спокойно продолжила та.

– В смысле? – подняла на нее глаза Анна.

– Любви к Господу нашему.

– Ясно.

– Ты себя только любишь, больше никого. Сердце твое закрыто для Бога.

Монахиня помолчала. Видя, что Анна тоже молчит, продолжила:

– Ты находишься под влиянием страстей, которые тебя опьяняют. Ты не можешь ничего воспринять поэтому. Глухая. У нас здесь у всех одна душа, одно помышление, мы любим друг друга сестринской во Христе любовью. А ты? Кого любишь ты? Себя и свои страдания? Если не имеешь любви к ближним, смиряйся. Вся жизнь монаха – это благодарение Господу. На любое обстоятельство нашей жизни мы смотрим как на дар Божий…

Анна отвернулась. Бесполезно продолжать спор. Это другой язык. Снова за нее взялись, так было в первые недели в монастыре. Потом как-то стало поспокойнее, не вызывала на беседы мать Елена, не привязывались с благолепными речами и мягкими укоризнами старицы. Сейчас она сама спровоцировала своим поведением. А зачем ей было навязывать этого мальчишку?

– Хорошо, – послушно кивнула Анна, пряча глаза.

Агафья покачала головой.

– Лукавишь, сестра. Не хочешь меня послушать.

«Почему я должна тебя слушать?» – как же хотелось сказать Анне. Но она лишь вздохнула и перекрестилась.

– Господь с тобой, скажу мать Елене, что глуха ты ко всем увещеваниями. Не хочешь жить с нами во Христе. – Агафья резко вышла из комнаты, уверенными, широкими шагами.

Анна подошла к глубокому каменному подоконнику, на котором стояла коробка, а в ней были ее вещи. Достала из коробки, со дна, маленькую клетчатую рубашечку с воротничком, короткими рукавами, Артем носил ее той весной. Рубашка долго хранила запах сына, но этой зимой были сильные морозы, на окне было холодно, и запах почти улетучился. Анна прижалась лицом к рубашке, задохнулась от вновь подступивших слез. Да что с ней такое! Как же ее разбередили, как нахлынули все воспоминания, потому что люди грубо разорвали ее кокон, который она плела, плела вокруг себя эти два года, прячась, прячась от людей, от света, от тепла, и ей было там уже почти хорошо, по крайней мере, ровно и одинаково каждый день, а это значит – почти спокойно. Анна посидела с рубашкой, приложив ее к лицу, потом аккуратно сложила, подсунула под вещи обратно. Подошла к зеркальцу, зачерпнула из ведра воды, умылась над тазиком. Какое странное у нее лицо. Неужели это она? Она себя помнит другой. Или не помнит вообще.

Анна туго-туго подпоясалась черным широким ремнем, плотно завязала черные грубые ботинки выше щиколотки, в которых не бывает ни жарко, ни холодно, закрепила платок. «Господи, помоги, сделай так, чтобы никто ко мне больше не лез!» – несколько раз повторила Анна, не очень уверенная, что тот, к кому она обращается, слышит такие слова. Ведь вполне может быть, что он слышит только то, что хочет слышать? На своей какой-то волне? Молитвы о других, молитвы о душах усопших, молитвы о здравии – своем ли, чужом… Но не о своем ли здравии Анна молит, когда просит, чтобы ее оставили в покое? Ее одиночество и есть ее покой.

Она вышла на яркий солнечный свет и прищурилась, закрываясь рукой. Жалко, очки темные не разрешают носить. Зрение у нее прекрасное, а так бы можно было попросить заказать очки с темными линзами. А просто черные, «пляжные», не разрешают. Раньше она не любила темные очки, ее никогда не раздражал солнечный свет, она не понимала, как люди в прекрасные, яркие, долгожданные, редкие солнечные дни закрываются от света. Но теперь она бы с удовольствием надела очки с черными или коричневыми стеклами. Чтобы солнце не светило, не дергало, не бередило, не звало…

– Привет! – щурясь от яркого солнца, на нее смотрел Виталик и безо всякой определенной цели сильно взмахивал прутиком.

– Палку опусти, – сказала Анна. – Ты буквы выучил?

– Нет, – весело ответил мальчик.

Анна, понимая, что говорит что-то совсем не то – как, откуда он мог выучить буквы за тот час или два, что она провела в своей келье, настойчиво повторила:

– Я же сказала тебе выучить буквы. Все, пеняй теперь на себя. Сам виноват. Пошли! – Она взяла его руку и потащила в сторону страшной заколоченной двери.

– Нет! – закричал что есть силы Виталик. – Нет! Отпусти меня! Не-е-ет!

Шедшие по соседней дорожке две монахини остановились, и одна из них окликнула Анну:

– Что происходит, сестра?

Анна отпустила руку Виталика.

– Ничего, – махнула она сестрам. – Все хорошо!

Сестры переглянулись и пошли дальше.

– Он ночью сам тебя заберет. – Анна пожала плечами. – Так что мне незачем тебя к нему вести.

– А ты меня не спрячешь? – наивно спросил мальчик.

– Я? Я?! Тебя? С какой стати?

– А где мне спрятаться? У меня здесь больше никого нет…

Анна внутренне вздрогнула. Что он говорит? Зачем он так говорит?

– Книга где твоя, которую я тебе дала?

– Там… – Виталик показал рукой на беседку.

– Принеси ее.

Она не может, не в силах заниматься с этим мальчиком. Настоятельница хочет, чтобы у нее разорвалось сердце? Она считает, что так будет лучше Анне и что этого хочет Бог, до которого мать Елене гораздо ближе, чем самой Анне. Ладно. Пусть так. Может, это не самый плохой выход. И правда, пусть разорвется сердце. Может быть, именно для этого ноги ее привели в этот монастырь, и несчастную никчемную мать ребенка – тоже. Для того чтобы Анне навязали этого мальчика, так непохожего на ее Артема и в то же время чем-то его неуловимо напоминающего, но не так, чтобы почувствовать к нему симпатию. Нет, наоборот – чтобы возненавидеть его.

Виталик пришел с книжкой, на ходу сорвав огромную желтую розу и уколов руку. Теперь он нюхал розу, одновременно облизывая сочащуюся кровью царапину.

– Не надо рвать цветы, – сквозь зубы сказала Анна.

– На! Хочешь? Мамка любит цветы.

– Интересная у тебя мамка, – процедила Анна.

– Мамка хорошая. Она придет! Ей просто надо выпить, а здесь ей не дают.

– Я в курсе, – кивнула Анна. – Давай ждать, когда придет твоя мамка.

– Ей неделю надо, чтобы напиться! – серьезно объяснил мальчик. – У нее такая норма. Так организм просит.

– Господи, – выдохнула Анна. – Да что же это такое!

Виталик вопросительно взглянул на нее.

– Тебе плохо, да?

Очень тонкий мальчик, чувствительный, как собака.

– Нет, мальчик, мне хорошо. Садись, будем учить буквы. А то нам с тобой супа не нальют.

– Суп я уже ел сегодня! – засмеялся Виталик. – Обед же был!

– Да, значит, не положат вечером каши. Садись. – Анна отобрала у него книгу. – Вот это – «б». Запомнил?

– Бе-е-е-е… – задорно проблеял мальчик.

– Это «б», – закусив губу, проговорила Анна. – Повтори.

– Бэ! – безразлично повторил мальчик. – А кто там живет? – Он показал на зашторенные окошки на втором этаже длинного здания.

Анна повела плечами и ничего не ответила.

– А это вот «г». Смотри, куда я показываю! Знаешь слова на «г»?

– Говняшка, – без запинки ответил Виталик.

Анна слегка хлопнула его по затылку. Виталик тут же выпрямился.

– Пока ты здесь, в монастыре, такие слова не говори.

– А как мне узнать, какие слова можно говорить, а какие нельзя? – искренне недоумевая, спросил Виталик.

Анна достала из кармана большой платок.

– Пойди вот туда, видишь, колонка с водой, намочи платок и вытри лицо. Ты как ел обед? Лицом, что ли? У тебя на лице еда. И руки помой. Нельзя церковные книги грязными руками брать.

Интересно разговаривать с мирянами с позиции человека, который находится внутри церкви, а они – снаружи. И значит, ты сам гораздо ближе к Богу. Да, это так ощущается. Теперь Анна знает, что чувствуют старицы и опытные монахини в разговоре с ней. Что-то вроде того, что ощущает сейчас она. Свою святость. Невыносимую греховность собеседника, нечистоту его. Свою близость к Богу. Свое призвание – защищать этот мир и одновременно открывать его другим, которые его не видят. Вот он – рядом, но они проходят мимо. В этом есть такая тайна, что-то такое удивительное и невероятно притягательное…

Виталик вернулся, подскакивая и показывая ей чистые руки, крутя ими перед собой.

– Садись, – кивнула Анна без улыбки.

Виталик сел. Положил руки на колени. Посидел и неожиданно прислонился к Анне головой. Анна вздрогнула и потихоньку отодвинулась. Мальчик снова придвинулся. Потом спросил:

– А у тебя есть дети?

Анна промолчала.

– А поесть что-нибудь есть?

– Нет. У монахинь нет своей еды. Жди до вечера.

– А я видел, там, в лавке, продаются булочки с изюмом…

– Иди, купи, – прищурилась Анна и отсела подальше от мальчика.

– У меня нет бабла…

– Денег, – поправила его Анна.

– Денег! – радостно подхватил Виталик.

– И у меня нет денег, мальчик.

– Ты забыла, что меня зовут Виталик? – хитро улыбаясь, спросил тот.

– Нет, мальчик, я знаю, что тебя зовут Виталик.

Мальчик подумал.

– Здесь нельзя никого по именам называть?

Анна усмехнулась. Соображает. Научила уже жизнь соображать, выплывать, приспосабливаться.

– А ты знаешь, как меня зовут? – вместо ответа спросила она.

– Анна. Отчества не знаю.

– Здесь никого не называют по отчеству.

Анна не стала спрашивать, откуда он знает ее имя. Знает. Не пропадет. И здесь он понял, к кому подойти, кто ближе всех к тому миру, куда сейчас убежала его разнесчастная мамка, которая любит водку, церкву и цветы. Пока он трогательный, а через три года пойдет воровать. Или даже раньше, как выйдет. Нечего будет мамке пить – отправит его воровать. Так что те горячие волны жалости, которым Анна с трудом противится, которые непонятно как, непонятно откуда, мучительно, ненужно заполняют ее сердце, – они ни к чему.

Анна встала.

– Пошли, мальчик, будем вместе копать.

– Червяков? – радостно подхватился Виталик, небрежно бросив книжку.

– Книгу возьми, – негромко проговорила Анна. – И никогда больше так не делай.

Она заметила, как тот кинул быстрый взгляд в сторону заколоченной двери, за которой была обитель Федоски – спасибо дорогой свекрови, которая так и не полюбила Анну. Интересно, что она теперь советует Антону. Интересно, появилась ли у Антона женщина… Анна чуть не споткнулась от собственных мыслей. Кому интересно? Что интересно? Ей, в ее замкнутом, закрытом от той жизни мире это интересно? Нет! Нет!!! Ей это совсем неинтересно. Более того, она будет рада, если Антон женится. Да, рада. Она… может написать ему об этом письмо, не читая его писем. Она не прочла толком ни одного их письма. Начала читать в самом начале, да ей стало так плохо, что она решила больше никогда, ни одного письма не открывать, не брать даже у настоятельницы.

– Копать будем землю, чтобы она не была твердой и сухой, – ровным голосом объяснила Анна. – Не прыгай, здесь нельзя так себя вести.

– Бог накажет?

– Вот видишь, как ты все хорошо знаешь.

– Я тебя научу, – зашептал мальчик. – Как надо делать, чтобы Бог не наказывал.

Анна покосилась на него.

– Ну давай.

– Надо все время, когда делаешь что-то плохое, говорить: «Боженька, прости меня, грешного!» И тогда будет все хорошо.

– Ладно, я попробую, – кивнула Анна.

– Не веришь?

Анна промолчала. Да, они знали, чем ее нагрузить, опытные врачевательницы душ. Такой контрастный душ, почище их захлебывающегося едва теплой, ржавой водой полуразвалившегося душа, куда она ходит затемно, потому что потом день весь расписан и времени для каждодневного мытья не предусмотрено.

– Я знаешь кем буду? – Виталик, нисколько не обращая внимания на сухой тон Анны, весело прыгал по дорожке, чуть опережая ее и все время оборачиваясь, чтобы разговаривать с ней.

Анна молча пожала плечами. Кем он может стать, этот бедный мальчик? Вором? Пьяницей-грузчиком, кем? С такой мамой и таким детством.

Виталик допрыгал до нее на одной ножке.

– Батюшком!

– Каким батюшком? – даже не поняла сразу Анна. – А-а… Священником, что ли? Ты хочешь стать священником?

– А кто же не хочет! – ухмыльнулся Виталик.

– А почему? – помимо своей воли ввязалась Анна в разговор. Вот уж кем-кем, а священником она себе Виталика в будущем мало представляла.

– У него дом большой… – Виталик показал руками размер дома. – И борода.

– Ясно. Хорошо. Будь.

Виталик внимательно посмотрел на Анну, не понимая ее тона, и, видя, что она ничего плохого не говорит, продолжил:

– У нас… там… – мальчик немного запнулся, – дома… батюшка Константин, вот он идет по двору, все кланяются, улыбаются…

– Значит, ты хочешь, чтобы тебе все кланялись? – спросила Анна.

Виталик как-то удивился так прямо поставленному вопросу, похлопал глазами, ничего не сказал.

– Звонят к вечерне, слышишь? Пойдем. Хватит, заболтались уже. Я так много не разговариваю.

Зачем она ему это говорит? Зачем она вообще с ним разговаривает?

Вдали из ворот показалась группа туристов. Как же монахини не любят праздных гуляк, которые ходят по территории, подлезают под красные полосатые веревочки, специально натянутые перед теми местами, куда ходить не надо, заглядывают в низкие окна, фотографируются на фоне храма – и действующего, и закрытой небольшой часовенки, внутри которой, по слухам, когда-то пыталась сама себя замуровать какая-то женщина, не монахиня, от несчастной любви. И монастырь из-за этого чуть не закрыли, было это еще в девятнадцатом веке. Но монахини отстояли свою обитель, и с тех пор в него стали уходить все брошенные, обманутые, недождавшиеся девушки… Но это именно по слухам, история казалась Анне совершенно фантастической.

Монахини вообще любят всякие сказочные сюжеты, как благостные, так и весьма сомнительные, с участием заведомых грешников, которых потом либо накажет Господь, либо простит, милостивый и всепрощающий. Этой диалектики Анна никогда понять не могла. Ну как одновременно бояться согрешить, потому что это вызовет гнев Бога, и в то же время знать, что Бог все грехи отпустит, стоит только искренне в них покаяться?

Из группы туристов отделилась девочка-подросток и пошла по дорожке, быстро, стремительно, по направлению к Анне и Виталику, бившему сейчас носком сандалий по качающемуся мусорному бачку. Бачки недавно перекрашивали из зеленых в черные, сандалии у мальчика тут же испачкались, но Анна говорить ничего не стала. Какое ей дело до его сандалий.

Девочка шла прямо к ним, и по мере того, как она приближалась, сердце у Анны неожиданно гулко стукнуло, отозвавшись в затылке, и замерло. Анна закрыла рот рукой, чтобы не ахнуть. Нет, Ника, зачем… Почему она здесь… А где Антон?.. Почему ей не сказали? Анна заметалась, прикрикнула на Виталика:

– Идем! Говорю – идем быстрее!

Развернулась, пошла было обратно, низко опустив голову, потом свернула на боковую дорожку, прошла несколько шагов, остановилась. Заставила себя посмотреть на девочку. Та стояла напротив них и фотографировала себя на фоне той самой часовни, окутанной загадочными историями.

Анна перевела дух. Да что с ней такое!.. Девочка вблизи и не похожа на Нику. Разве что чуть-чуть. Спортивной крепкой фигурой, ростом, больше ничем. Или в лице что-то есть… И цвет волос… Каштановые, недлинные, приятной мягкой волной обрамляющие юное лицо… Девочка, словно почувствовав ее взгляд, обернулась, столкнулась с Анной глазами, приветливо помахала ей рукой. Да, точно, и Ника бы так сделала, она приветлива ко всему миру, открыта, раньше это так нравилось Анне, восхищала врожденная открытость ее ребенка.

Нет! Да нет же! Что с ней происходит? Почему она думает о Нике? С чего вдруг? Она отрезала от себя всю ту жизнь, и навсегда. А это какой-то морок. И все из-за этого мальчишки, просто бесовское наваждение. Да, ее испытывают. Любят же «сестры» все объяснять с точки зрения любви Господа. Испытывает – значит любит. Тягались даже как-то, кого тот больше любит, кто больше страдал… Получилось, что больше любит самых грешных, кто много прожил в миру, а не истинных, абсолютных монахинь, другой жизни и не знавших…

– Можно с вами сфотографироваться? – Девочка, которая вблизи оказалась старше, чем Анна думала (так ведь и Ника стала на два года старше…), не дожидаясь ответа, встала рядом с ней и подняла телефон на специальном держателе.

Анна резко шагнула в сторону.

– Я разве сказала «да»? – Она посмотрела девушке в глаза. Зачем? Чем меньше соприкосновения с тем миром, тем легче живется.

Девушка удивилась, не обиделась на резкий тон, скорее расстроилась.

– Простите… Я… Простите, я не знала.

– Бог простит, – сквозь зубы сказала Анна.

– Со мной! – тут же подскочил к ней Виталик. – Со мной сфоткайся! Круто! Какая у тебя… палка… Можно я?

– А мама разрешит тебе фотографироваться? – улыбнулась девушка и посмотрела на Анну.

Та вздрогнула.

Виталик стал оглядываться.

– Не, мамки нет… Тетя Аня, можно?

Анна набрала побольше воздуха, задержала его в груди и медленно выдохнула. Отвернувшись от них, она пошла к церкви. Она не может нарушить послушания, это закон. Тут законы простые – следуй положенному распорядку жизни, не нарушай правил и, главное, исполняй свое послушание. Все. Отказаться и не выполнять послушания нельзя. Это не тюрьма, она свободный человек, она может взять свои вещи и уйти, тем более она не пострижена в монахини. С тех, кто прошел постриг, спрос иной. Да и то. Если они уходят в мирскую жизнь – кто им может помешать? Плохо, расстройство, скандал, уговоры, увещевания, препятствия, порицание… но… колючей проволоки и двери на замке нет.

А ей проще. Ее никто и задерживать не будет. Не смогла, не решилась, не переступила грани, отделяющей мир обычных людей и мир избранных, а именно такими чувствуют себя большинство монахов. Вовсе не бедными, изгоями, лишившими себя всех обычных радостей, нет. Не считая случайных людей, пришедших от бед, большинство тех, кто приходит в монастырь, делают это по велению души – кто в молодости, словно их зовут на перепутье, тогда, когда принято выбирать себе жизненный путь, кто в зрелом возрасте, попробовав другой жизни. Но суть одна – их влечет то божественное, неизъяснимое, чему они хотят принадлежать полностью, быть частью его, каждый день соприкасаться, так близко, как это только возможно. Говорить об этом, петь, думать, все делать для этого огромного и непознаваемого, которое везде, во всём, над всем, которое определяет все чувства, мысли, судьбы… И ради этого они готовы терпеть любые лишения, радостно терпеть.

И Анна все терпела – и холод, и непосильную физическую работу, и нездоровье – зубы, суставы стали болеть этой зимой и кружиться голова от долгих строгих постов, – и делала, что скажут, но зачем же так над ней издеваться? Да, ее искушают, как будто спрашивают – выдержишь? Нет? Так уходи, уходи – вон, ворота открыты. Смотри, вот мамка Виталика четыре бутылки кагора ухватила в лавке да и деру, и ты беги… Коробку свою бери с самыми дорогими осколками прошлой жизни и беги, раз не смогла, раз слабая…

Да почему у нее такие мысли? Анна почувствовала, что опять, уже не первый раз за день, у нее к горлу подступают слезы. Она потеряла почву под ногами. Ее плотный, с таким трудом свитый кокон, где была только она, Анна, Бог и ее разговоры с ушедшими – с Артемом, с мамой – разорвали. Жестоко, грубо, по чьей-то прихоти. Потому что кому-то так надо было. Потому что кому-то показалось, что Анне так будет лучше. Потому что в церкви действует непреложный закон: все, что происходит, – это Божья воля. Но! Открыть нам ее могут лишь наши духовные руководители, – так ей объясняли здесь без устали, когда она не могла взять в толк, зачем ей такое общение с духовником. Они такие же люди. А люди субъективны. У них может болеть голова, печенка, поясница, ты можешь им просто не нравиться, и они ничего – ничего! – не смогут с этим поделать, будь они трижды святы. Они – люди. Они из плоти. А плоть – несовершенна.

Не доходя до церкви, куда со всех сторон монастыря припустились монахини к вечерней службе, Анна обернулась. Зря она это сделала.

Виталик стоял рядом с той девочкой-подростком, о чем-то ей рассказывал, девочка кивала и смеялась, фотографируя Виталика и все вокруг. Эта пара так пронзительно, так невозможно напомнила Анне ее собственных детей. Это же такая привычная, милая сердцу картинка… Ника любила Артема – его невозможно было не любить – и проводила с ним больше времени, чем с друзьями. И на отдыхе они всегда были вместе, у них куча фотографий – Ника и Артем, Артем и Ника. Артем учит Нику плавать, ведь он только что сам научился, надо показать сестре, как правильно держать голову… Артем ходит по пляжу на руках, его за ноги держит Ника – оба счастливые, здоровые, хохочущие… Артем и Ника несутся наперегонки по склону, оба загорелые от зимнего солнца, прекрасные, прекрасные до боли… Такими прекрасными могут быть лишь собственные дети, продолжение тебя, твоя надежда, твой росток в тот день, когда тебя уже не будет… А вот он – день есть, Анна есть, а ее сын…

Анна с силой сжала виски. Нет, так дело не пойдет. Так травить себя нельзя. Эти воспоминания давно похоронены. Что бы ей ни говорили добросердечные сестры, каждая из которых пытается рассуждать от имени Бога, не только духовник, не только настоятельница, все они знают, что думает Бог, что знает Бог, что сказал бы Бог – «Благодари за то хорошее, что было, оно никуда уже от тебя не денется…»… Делось! В душе это хорошее теперь – под плохим, самым плохим и черным. И обманывать себя не надо.

Вообще разговоры с самой собой очень трудны, невыносимы, разрывают напополам. Лучше замереть, сжаться и, не глядя по сторонам, ходить по тропинкам, не вслушиваясь в то, что говорят, не вдумываясь в слова молитв, петь вместе со всеми, как будто открываясь изнутри какому-то иному свету, он наполняет тебя, наполняет во время службы, отходят проблемы, боли, и физические, главное – перестает болеть душа, временно, но боль успокаивается, как будто уходит куда-то в общее пространство боли – куда все отправляют свои печали, сожаления, раскаяния, горести, выговоренные, невыговоренные, прощеные, тайные, незамоленные… Лучше со всеми вместе голодать и молиться, пытаясь вновь и вновь ощутить то, что иногда посещает Анну здесь в монастыре, – есть, оно и правда есть, что-то огромное, что слышит каждый наш вздох, каждую просьбу, каждую молитву. И это так понятно образованному сегодняшнему человеку. Как любой запрос – со смыслом, без смысла – отправленный в единую сеть, воспринимается мировым искусственным разумом, и он дает ответ – хотя бы, что ответа на твой вопрос нет, так и то, что в миллиарды раз больше, глубже, шире и, главное, создано не нами, нашему сознанию не поддается, – оно слышит каждый наш вопрос. Хочет – отвечает, хочет – молчит. Но слышит. Потому что оно – везде. Ведь это аксиома. Но пока ее сама не поймешь, не почувствуешь, это пустой звук. И вот здесь, в монастыре, иногда Анна это ощущает. Когда слышит праздничный перезвон колоколов, когда начинается торжественная служба, когда поют певчие, уходя все выше, выше, все тоньше. Или просто, вставая затемно, с трудом умываясь ледяной водой, чувствует, как будто кто-то ей благосклонно улыбается: «Так, так… Я с тобой…» Ведь невозможно остаться совсем одной. Вера спасает от одиночества. Те, кто ушел в скит – они же не одни, они с Богом, близко-близко к нему.

Анна поплотнее затянула ремень. Посмотрела на свое отражение в низком окне старого деревянного корпуса, который только начали потихоньку восстанавливать, Анна недавно вместе со всеми таскала ведрами песок. Обернулась на детей. Девочки-подростка уже не было, Виталик сидел на краю лавочки и стрелял из прутика по птицам, кружащим над их садом.

Пожалуй, надо написать письмо Антону и Нике. Сказать, что… Анна обняла себя за плечи двумя руками. Да, именно так – сказать, что Антона она отпускает, пусть он разведется с ней, если сможет в ее отсутствие. Надо – она пошлет письменное согласие. Пусть живет, а не ждет ее и не страдает. У него тоже одна жизнь. Пусть радуется жизни, как может. А Нике… Написать, что она ее прощает. Возможно, если Анна это скажет, заставит себя сказать, прощение придет. Здесь же учили ее в первые месяцы – радуйся! Неважно чему, любому. Каждому дню. Благодари за все. За болезнь, за горе – за все благодари. В то самое черное время монахини с их правдой были далеко от Анны, но как-то незаметно она стала их слышать. Наверно, те из них, кто научился так жить, по-настоящему счастливы. Как Стеша, как ее застенчивая соседка Оля, с первого дня влившаяся в жизнь монастыря, как будто родившаяся здесь, как блаженная Катя, сама пришедшая в монастырь, принимающая все монастырские законы и религиозные идеалы, в чем-то очень отличающиеся от общечеловеческих, как благо, как высшую награду.

– Не оставляй мальчика одного, слишком шустрый он – Подошедшая незаметно настоятельница говорила, как обычно негромко, но зычным, хорошо поставленным голосом.

– Да, матушка, – кивнула Анна.

– Что же ты, сестра, на службу опаздываешь? – Игуменья так вглядывалась в лицо Анны, что ей стало неловко. – Исплакалась вся. Что неладно?

– Нет, я…

– Отрока обучи всему. Пусть помогает убираться в церкви, пока он здесь. Дело найди ему, сразу, с первого дня.

– А мать не нашли?

– А кто ж ее искать будет? – усмехнулась настоятельница. – Она же не разбойница. Кагор украла, так что ж теперь, в розыск на нее подавать? Пусть испьет свое до конца, остановить ее может только Бог, а он, видишь, не останавливает.

Анна в который раз подивилась этой хитроумной и такой ясной логике. Так ведь и правда! И на то, значит, Божья воля, вот оно как! Непонятная нам…

– Мальчик пока побудет у нас. Нехорошо, если он без толку болтается, лезет везде. Не отпускай от себя. Пусть работает.

– Он читать не умеет. И не знает, сколько ему лет.

Мать Елена слегка усмехнулась.

– Суеты в тебе много, сестра. И себялюбия.

При чем тут это? Анна непонимающе смотрела на настоятельницу. Но та не стала ничего больше говорить, лишь кивнула ей и поспешила в церковь. Анна вздохнула и пошла к Виталику.

– Привет! – обрадовался тот, как будто они не виделись со вчерашнего дня.

Анна мгновенно почувствовала раздражение. Да что же это такое! Мальчишка одним словом выбивает ее из колеи. Одним своим не тем, слишком живым, слишком глупым словом, не к месту, не ко времени…

– Палку оставь и пошли на службу.

– Да ну! – отмахнулся Виталик. – Неохота!

– Ты что, издеваешься? Ну-ка пошли быстро! Ты в монастыре!

– А что ты мне сделаешь? – Виталик уже вскочил и отошел чуть подальше от нее. – Поймаешь? Поймаешь? – Он играл с ней, как со старшей сестрой или с подружкой.

– Мальчик, ты что, забыл, где ты? Забыл про Федоску?

Виталик бросил быстрый взгляд на заколоченное окно.

– Я смотрел… Там нет никого… – не очень уверенно сказал он.

– Ну вот как посадят тебя туда на ночь, потом мне расскажешь. Или косточки твои обглоданные утром собакам отдадут, – удивляясь своим собственным словам, спокойно сказала Анна.

Губы мальчика дрогнули, глаза неожиданно наполнились слезами. Вот это номер! Конечно, он же маленький, он нервный, живет с мамой-пьянчужкой, его бьют, конечно, он плачет. Даже ее Артем иногда мог заплакать от обиды, ее сильный и солнечный Артем, а уж этот маленький неврастеник, который весь как комок нервов… Раздражение, которое поднялось обжигающей волной, как-то быстро прошло.

Анна смотрела на худого, ободранного, плачущего мальчонку, совершенно чужого, совершенно ненужного ей, и помимо своей воли чувствовала жалость к нему.

– Так, все, хватит. Не надо вот этого… – Она слегка похлопала мальчика по плечу, как бы это сделал мужчина, а тот неожиданно обхватил ее крепко-крепко и стал горько плакать, сотрясаясь всем телом. Анна хотела расцепить его руки и не смогла, так цепко мальчишка держался за нее.

– Пойдем, все уже на службе. Так не положено. Ужина не дадут.

Мальчик замер, подышал глубоко, посопел.

– Все? Успокоился? Пошли.

Анна не стала спрашивать, о чем он плакал. И так ясно. Он-то сам ничего не понимает. А вот то странное, загадочное, неподвластное нашему разуму, что в нас есть, в любом – в ребенке, в старике, в монахине, абсолютно в любом человеке, наше подсознание, живущее по своим законам, оно понимает, что впереди у мальчика ничего хорошего нет. Как понимает это Анна. Только Анне его не жалко, или не слишком жалко, а вот той частице универсального разума – так, наверно, для себя это можно объяснить, – которая скрыта где-то в его сущности, которая прорывается в снах, в неожиданных ощущениях, в неосознанной тревоге, в предчувствиях, в неконтролируемых воспоминаниях, – ей ясно, что мальчик вообще никому не нужен на этой земле. Кроме Бога, наверно. Так сказала бы, искренне веря в это, любая другая монахиня или послушница в монастыре. Почему бы за эту спасительную мысль не уцепиться и Анне? Привел же его неразумную мать Бог в монастырь? Привел. Убежала она, тоже с молчаливого согласия Бога, – убежала. Не споткнулась по дороге, никто ее не остановил. Для чего-то нужно было, чтобы мальчик здесь без нее остался. С нормальными людьми. Ну, скажем… с вполне нормальными, только необычными.

Притихший Виталик шел за Анной, не равняясь с ней. Она слышала его шаркающие шаги, но не стала делать замечания, чтобы он нарочно не шаркал сандалиями. Пусть идет как идет. Главное, что не сопротивляется больше. Выстоит всю службу, потом она с ним поговорит. Ей бы самой выстоять. Она сегодня практически ничего не ела, несколько раз плакала, и голова то и дело начинала кружиться. Анна в одну сторону поворачивается, а что-то в ее голове словно смещается в другую, неприятно покачиваясь.

– У меня есть сын, его зовут Артем, – сказала Анна, с ужасом прислушиваясь к своим собственным словам.

– Он там? – мальчик показал вверх. – У Бога?

Анна даже остановилась.

– Кто… кто тебе сказал?

– Ты черное носишь. У нас тоже обычно все в черных платках, когда похороны… Когда дядю Витю зарезали, у мамки платка не было, она плакала, ей соседка дала… А у тебя платок красивый, черный… – Виталик дотянулся до края длинного апостольника и осторожно потрогал его двумя пальцами.

– Тут все в черном… – пробормотала Анна.

– У всех, значит, похороны, – легко заключил Виталик.

– Ну, в каком-то смысле да…

Вот если бы верить в это и думать именно так. Да, у нее был сын и есть сын. Только ему всегда будет семь лет. И его не просто здесь нет. Он у Бога.

Господи, – Анна подняла голову наверх, глядя в совершенно чистое, безоблачное, еще совершенно светлое небо, – дай мне веры, ни о чем больше не прошу, дай мне веры – верить в тебя так, чтобы эта вера меня спасала, чтобы я и правда верила, что Артем у тебя, что я нужна тебе, что все происходит не по законам хаоса, а по законам Божьим. И они, эти законы, не равны.

Глава 11

Ника со странным ощущением смотрела на низкое темное облако, растянувшееся теперь перед ними по всему небу, закрывшее вершину самой высокой горы. Как будто она уже это когда-то видела. Не саму картину в точности, а знает это ощущение – чего-то неотвратимого, от чего не уйти, никак. Оно давит, приближается, ты надеешься, что сможешь избежать, ищешь выхода… Но не в силах человек спрятаться от грозы в горах, когда рядом нет ничего, похожего на укрытие.

– Может, спальники достанем, сядем под них? – неуверенно предложил Паша.

– И что, – хмыкнула Борода, – будем дожидаться, пока ливень начнется? Сидеть и дрожать?

– А ты что предлагаешь?

– Я?! – Даша покрутила головой. – Ну, вот хотя бы туда бежать, в обратную сторону от тучи.

– Но нам совсем туда не надо! – возмутился Кирилл. – Стрелка в другое место указывает. Да и тропинка эта какая-то… левая…

– Левая, правая… – пробормотала Борода. – За мной! – Она решительно направилась по тропинке, ведущей куда-то вбок, в заросли. – Ну, что вы? Что застыли? Бегом за Дашей!

– Даш, ну ты, конечно… – покачала головой Ника, видя, как нехотя, но ребята все же направляются за девочкой по той сомнительной тропинке.

– Давай-давай, и ты тоже не отставай! – Тоном, не терпящим возражений, Даша прикрикнула на Нику.

– Ненавижу такой стиль общения! – проговорила Ника скорей самой себе.

Кирилл остановился, подождав Нику.

– Ребят, ребят, – быстро заговорила Вера, тоже притормозив, и мелкими шажками, как-то вбок, пододвигаясь к Кириллу с Никой. – А давайте мы с Кирюшкой пойдем искать родник, а вы по тропинке… Дорожку разведаете… А?

– Ну ты, подруга… – Даша покачала головой, вернулась к Верунчику, отодвинув смеющегося Пашу, сгребла подружку, несильно встряхнула. – Все вместе пойдем! За Дашей! Ясно?

– Ясно… – вздохнула Верочка. – Я просто…

– Не просто!

Ника посмотрела на темные облака, с невероятной скоростью мчащиеся прямо на них.

– Действительно, надо спальники доставать. Хоть как-то укроемся.

– Еще чего! – фыркнула Борода. – Я прятаться от дождя не буду. Тем более заранее. И никому не дам.

Ника с Кириллом переглянулись.

– А вообще Олег кого-то старшим назначил? – с сомнением спросила Ника.

– Старшим? – Кирилл пожал плечами.

– Меня! – одновременно сказали Паша и Борода.

– Ну ясно, – засмеялась Ника. – Оба хотите командовать. У Даши лучше получается. Но она людьми рисковать любит, не оценивает трезво ситуацию. А Паша все больше молчит или критикует без толку. Кто лучше? Может, Кирилл или я?

– Тогда уж пусть Верунчик! – махнула на нее Даша. – Он вообще ничего не соображает, да, Верунчик? Что? Я любя, любя…

– Да ну вас! – Кирилл обогнал их всех и пошел по тропинке, то и дело цепляясь за кусты.

Все остальные, один за другим, потянулись за ним.

– Вот и решилось, – усмехнулась Даша. – Кто лидер.

– Я? – обернулся Кирилл. – Не, я лидером не буду.

– Чё это вдруг? – Даша подмигнула Вере. – Ты выбираешь Кирилла?

– Да-а-а… – протянула Верочка.

– Я сам по себе. Я нейтрален.

Ника покачала головой:

– Жаль.

– Я не буду ни с кем воевать.

– А если нападут?

– На нейтральную страну никогда не нападают, – не очень уверенно сказал Кирилл.

– Ой, на меня капнуло… – Паша посмотрел на небо.

– И на меня… – Верочка на ходу стала открывать рюкзак Даши. – Давай скорей, спальник же непромокаемый!

– Да убежим лучше! Человек быстрее тучи передвигается! Руки убери, Верунчик, и топай за мной, не отставай!

Даша говорила так уверенно, что мальчики, с сомнением переглянувшись, поспешили за ней. Нике ничего не оставалось делать, как тоже почти бегом припуститься за ними, замыкая цепочку. Нога немного болела, но идти можно было, тем более ее тяжелый рюкзак мужественно тащил Паша.

Как бы быстро они ни шли, дождь догнал их через пару минут и, только закапав, превратился в настоящий ливень. Стена воды обрушилась на них, пока они доставали спальники, так что спрятались они под два спальника уже совершенно мокрыми. И спальные мешки тоже намокли, пока подростки судорожно их разворачивали.

Паша посидел вместе с Кириллом под одним из мешков и вылез наружу.

– Да ну! – сказал он. – Помоюсь хотя бы под дождем.

– Спинку не потереть? – засмеялась Даша из-под мешка. – Садись к нам! У нас веселее! – Даша поерзала, теснясь. – Палатку надо было развернуть!

– Точно! Что ж ты раньше не сказала! – проговорила жалобно Верочка, теснясь к Даше.

– А меня никто не спрашивал – как поступить. Вот и поплатились.

– Ты издеваешься что ли, Даш? – Ника даже засмеялась. – Правда, зря спальники намочили. В суматохе ерунду сделали.

Паша не сел, стоял, задрав голову, ловил дождь ртом. А Ника теперь оказалась под дождем, Даша ее выпихнула. Ника тоже встала, расставив руки.

– Дождь так дождь, да, Паш? – улыбнулась она.

– Ага, – смущенно кивнул подросток.

– Слушай, а правда, как вышло, что у нас нет старшего? Я что-то пропустила?

– Не, принцип такой. Это же поход на выживание. И лидер должен сам проявиться.

– Так Олег говорил?

– Так я понял… – неуверенно пожал плечами Паша. – Фу, сниму майку, прилипла вся…

Паша, чуть отойдя в сторону, разделся.

Ника, глядя на него, тоже стянула футболку и брюки, она надела вниз купальник, думая, что на жаре может раздеться, если днем будет совсем невыносимо жарко. Олег, конечно, предупреждал, что одежда должна быть длинной – меньше вероятности травм и укусов, клещей никто не отменял, и Ника человек дисциплинированный… Но непредсказуемые же обстоятельства… Никто не ждал ливня… Или ждал? Может, это тоже часть экстремальных условий?

– Слушай, а ты сам смотрел прогноз? Правда не должно было быть дождя?

К ним подошел Кирилл, искоса поглядывая на Никину фигуру с удовольствием и смущением одновременно.

– Не холодно? – спросил он.

– Нет, хорошо.

Кирилл с сомнением потеребил пуговицы на своей рубашке, расстегнул одну-другую, застегнул обратно.

– Хочешь, я тебе дам запасную рубашку? У меня есть.

– Дашь, когда дождь пройдет, – засмеялась Ника. – Здорово. Неожиданно очень! – Она отжала совершенно мокрые волосы. – Бесполезно… Паш, так что ты говоришь про экстремальные условия? Это же нечестно. Если Олег знал, что будет ливень, а мы – нет…

Паша неуверенно пожал плечами.

– Не знаю.

– А если кто-то заболеет или вообще – поскользнется на мокрой тропинке —…Смотрите, что делается под ногами, как мы пойдем, непонятно…

Мальчики, не сговариваясь, попробовали прокатиться по мокрой узкой тропинке, на которой они сейчас стояли. Паша чуть не упал, Кирилл ухватился за куст, ойкнул – ветки оказались с колючками.

– Как у вас весело… – Верочка, невзирая на Дашины уговоры, тоже вылезла из-под мешка и стала раздеваться.

– Верунчик, не смей! – Даша дернула ее за карман джинсов, да не рассчитала, Верочка поскользнулась на мокрой земле и упала на бок. – Фу ты… – Даша стала ее поднимать и упала сама.

Ника и Паша помогли им встать и, не сговариваясь, захохотали. Девочки были все измазаны глиной, которая на жаре становится плотной как камень, а под дождем мгновенно размокает. В старых горах то там, то здесь выходит порода голубой и желтой глины.

Даша, очень недовольная, стала вытираться рукой, измазанной темно-серой мокрой глиной, и еще хуже перепачкалась.

– Даш, ты постой ровно под дождем, все смоет, – дружески предложила ей Ника.

– Сама знаю! – огрызнулась Борода. – Все из-за тебя, – рыкнула она на Верочку и изо всех сил пихнула ту в бок.

Верочка не удержалась на ногах и опять упала.

– Девчонки, да вы что! – Ника помогла Верочке встать.

– Как-то мне не жарко… – Кирилл поежился, глядя на небо. – Может, обратно пойдем? В лагерь… А, народ, как?

– Нет, – твердо сказал Паша. – Я не пойду. Мне такой позор ни к чему.

– Да почему позор? – пожал плечами Кирилл. – Промокли, вернулись…

– Вот именно! – убирая мокрые волосы с лица, смывая руки под дождем, пробормотала Верочка. – Я пойду с тобой, Кирюш!

– Еще надо, чтобы тебе кто-то разрешил… – Даша тоже стала раздеваться.

– Даш, может, не надо? – Паша с некоторым ужасом смотрел, как из-под клетчатой свободной рубашки появляются мощные Дашины прелести. Толстые веснушчатые плечи, тяжелая грудь в ярко-оранжевом купальнике с красными рыбами, мясистая спина, пухлые руки. Одно дело на пляже, где все раздеты, другое дело – вот так, в горах, под дождем…

– Что? – подмигнула Даша. – Растерялся? Не видел вблизи такой красоты?

– Я тогда тоже разденусь! – Верочка быстро скинула свою желтую кофточку и свободные брючки и стояла рядом с Дашей, как палочка – бестелесная, вся ровная, с неправдоподобно узкими, с мужскую ладонь шириной бедрышками, тончайшей талией, худыми ножками, довольно ровными и длинными. Большой желтый купальник с поролоном съехал сейчас набок, чуть приоткрывая беспомощную крохотную грудь.

Даша вздохнула и поправила ей купальник.

– Красота – страшная сила, Верунчик.

Верочка закрыла лицо руками, потом чуть раздвинула пальцы и посмотрела так на Кирилла. Тот, не обращая особого внимания на Веру, пытался отжимать свою рубашку прямо на себе.

– Кирюх, ты последний! – хмыкнула Борода. – Тебя ждем! Раздевайся, и сфоткаемся! Вот кадр будет – обалдеешь! Разорвем Контакт.

Кирилл покачал головой.

– Нет уж, это вы без меня.

Ника чуть отошла в сторону. Знала бы она, как все будет, вряд ли бы в такой компании отправилась в поход «на выживание».

– Слушайте… Я хочу обратно, на базу, – заныла Верочка. – Кирюш, пошли, а?

Тот пожал плечами.

– Я – как все…

– А если все с обрыва прыгать будут? – усмехнулась Ника.

Кирилл посмотрел на нее и ничего не ответил. Красивая девочка, ничего не скажешь, но какой сложный характер. Не поймешь, то ли она смеется над ним, то ли хочет, чтобы он обратил на нее внимание, то ли просто такая задиристая…

– Пузыри! – закричала Даша. – Смотрите, пузыри на лужах, значит, скоро дождь закончится!

Через несколько минут ливень действительно пошел на убыль, а потом резко прекратился. Тучи с такой же скоростью умчались в сторону моря, которое, если верить Паше, было за двумя пологими вершинами.

Даша несколько раз встряхнула свою футболку и, поставив руки в боки, сказала:

– Всё! Голосуем за того, кто будет старшим.

– Я – старше всех, – хмыкнул Паша.

– Я имею в виду – главным, – нахмурилась Даша. – Предлагаю себя.

– Даш, Даш… – зашептала Верочка, но достаточно громко. – А давай Кирюшка будет главным, а?

Даша даже ухом не повела.

– Есть еще предложения?

Ника пожала плечами.

– Мне вообще вся ситуация не очень нравится.

– Возвращайся, – прищурилась Даша.

– Я тоже тогда пойду, – сказал Кирилл. – Меня как раз все достало.

– Да вы что? – удивилась Ника. – С чего это вдруг? Хорошо, давайте голосовать.

– Я – против Дашки. Я за баб голосовать не буду, – сказал Паша.

– Подожди! – кивнула ему Даша. – Мы еще «за» не проголосовали. Кто – «за»? – И первая подняла руку. Видя, что Верочка колеблется, она подняла и ее руку.

Кирилл, подумав, тоже поднял руку.

– А за что голосуем? – поинтересовалась Ника.

– За меня! Выбрали уже! – засмеялась Даша. – Трое против двух.

– Ты что, за себя сама голосовала?

– Конечно. Если я считаю, что самый лучший лидер – это я, почему бы мне за себя не голосовать. Логично? Логично.

– Кирилл, – Ника посмотрела на мальчика, которому тоже было явно не по себе от этого голосования. – А ты же по идее должен воздерживаться, нет? Ты же нейтральная сторона. А, как?

– Не умничай, Ласточкина! – проворчала Борода. – Всё, выбрали меня главной, успокойся. Не тебя.

– Да я и не претендую на лидерство. Просто…

– Я – против, – повторил Паша.

– А тебя уже не спрашивают, – ответила Даша. – Теперь придется подчиниться, и все тут. Так, вот мое первое распоряжение…

– Даш, Даш… – Ника даже засмеялась. – Ну с ума-то совсем не сходи! Какие распоряжения? Кто будет тебе подчиняться?

– Интересно, и что ты прикажешь? – Паша, раскинув руки, подставил лицо и грудь солнцу, чтобы побыстрее высохнуть.

– Знаете что… – Ника подхватила свой рюкзак, накинула на плечи сырую футболку, взяла в руки мокрые джинсы, чтобы сохли на ветру, и, ничего больше не говоря, пошла по тропинке наверх, туда, откуда их увела Даша в начале ливня.

– Ника! – крикнул ей вслед Кирилл.

– Я пойду к ручью, по той стрелке. Потому что у нас есть маршрут – добраться до источника. А вы – как хотите, – сказала Ника, обернувшись ко всем. – Если моя группа сошла с ума, я со всеми вместе сходить с ума не буду. – И, не дожидаясь ничьего ответа, быстро ушла.

За ней через пару секунд молча ушел Паша. Кирилл растерянно потоптался, поглядывая на оставшихся девочек, потом тоже подхватил свой рюкзак, пробурчал что-то нечленораздельное и рванул за Никой и Пашей.

– Кирюша! Ты же голосовал за меня! – крикнула ему вслед Борода.

– Я за порядок голосовал! Просто чтобы кто-то руководил… – не очень громко ответил Кирилл и, как кузнечик на длиннющих ногах, чуть сутулясь, стал взбираться по склону, пытаясь догнать Пашу и Нику.

Даша пихнула кулаком изо всех сил свой рюкзак.

– Бардак! – в сердцах сказала она. – Выбрали главного, а они… Ну что, за ними пойдем? Или вернемся и Олегу нажалуемся?

– Вернемся и нажалуемся, – кивнула Верочка. – Может, он ее выгонит.

– И что будет? – невесело засмеялась Даша. – Ты замутишь с Кириллом?

Верочка смущенно кивнула.

– Вряд ли… – Даша почесала мокрые волосы. – Черт, соли столько в голове… Вон там море, да, как ты считаешь? Ну солнце же идет справа налево, сейчас двенадцать. Так что море – вон там… Кажется… Верунчик, а ты карту специально забыла? Я же сама в рюкзак тебе ее сунула вчера…

– Не, ну Даш, Даш… Так же интереснее, правда? Я думала, мы с Кирюшкой на разведку пойдем… там… заблудимся… Я ногу подверну… А вместо меня эта коза правда подвернула… или придурялась только…

– Вот дура, а! – Даша с досадой стукнула Верочку по затылку. – А я думаю, в чем дело? Ты карту из рюкзака выбросила? Слушай, Верунчик, а что, он тебе так нравится?

– Да… – прошептала Верочка.

– Прямо нравится-нравится?

– Да… Я как увидела его здесь, решила – или он, или никто…

– А как же Илюшка? Забыла уже?

– Он же не поехал в лагерь, сам виноват… – улыбнулась Верочка.

– И то верно.

– И Кирюша лучше. Мне он всегда в школе больше нравился.

– Тогда… Верунчик, как ты думаешь, кто твой лучший друг?

– Ты…

– Правильно. – Даша улыбнулась. – А друзья должны помогать друг другу. Женская дружба превыше всего!

– Женская дружба – до первого парня… – тихо проговорила Верочка. – Мне мама так всегда говорит.

– Это да. Но мне твой Кирюшка даром не нужен. Поэтому он между нами не встанет. Я знаю, что надо делать. Слушай внимательно…

* * *

– Ника! Постой! – Паша, задыхаясь, с трудом догнал девочку. – Вот ты даешь… Откуда сил столько?

– Золотой значок ГТО! – засмеялась Ника.

– Ты правда сдала? На золотой? Там же сорок отжиманий, кажется…

– У девушек шестнадцать.

– Ну все равно…

– А ты думаешь, мастера спорта просто так дают?

– Соревнования там какие-то выиграть надо…

– Соревнования! Сначала нормы сдать – бег и там всякое…

– Здорово… А я вот тоже… Думаю попробовать, на серебряный…

Ника остановилась, подождала, пока мальчик отдышится. Она с жалостью посмотрела на него и быстро отвернулась, чтобы не смущать. Вот была бы кожа чистая, здоровая, он был бы очень симпатичным. Живые глаза, брови щеточкой, ровный нос, высокий лоб. Но на лице живого места нет. Сейчас Паша весь побагровел, лоб вспотел, смотреть на это было просто невозможно. Паша же подошел к ней близко и попробовал снять ее рюкзак.

– Нет, спасибо, я сама. – Ника увидела, что по тропинке, отдуваясь, поднимается еще и Кирилл. – Вот и Кирилл!

Паша недовольно повернулся.

– А ты как думал? – подмигнул ему Кирилл. – Думал, один такой умный?

– А девочки? – спросила Ника, видя, что больше никого за ним нет.

– Не знаю, – равнодушно пожал плечами Кирилл. – Наверно, догонят.

– Будем ждать тогда их. – Ника сняла рюкзак.

– Да пошли! Дорога одна. Куда они денутся? По крайней мере, до той развилки, откуда нас Дашка увела.

– Нет, все равно подождем, – сказала Ника.

Мальчики послушно сели на еще влажноватую землю. Тени вокруг не было. После дождя стало неимоверно парить. Минут через семь Ника сказала:

– Ну что, не понимаю, где они… Или они там нас ждут, или… В лагерь могли пойти?

Мальчики переглянулись.

– Без понятия, – сказал Кирилл.

– А когда ты уходил, что они тебе сказали?

– Да ничего. Я ушел, и все.

– Ладно. Я таких правил не понимаю, конечно. Давайте вы их подождите, а я пойду к роднику. – Ника встала.

– Я с тобой. – Первым вскочил, пошатнувшись, Кирилл. – Ч-черт… Уже голова даже от жажды кружится… Пошли!

– Я тоже с вами. – Паша все-таки взял Никин рюкзак.

Ника покачала головой.

– Не очень это все хорошо. Как же девочки будут?

– К лагерю выйдут… – неуверенно сказал Паша.

Кирилл кивнул.

– Или нас догонят. Сколько можно им капризничать и… и… вообще.

Ника пожала плечами.

– Ну ладно. Считайте, мы все мнения выслушали. Я просто не знаю, что делать в такой ситуации. Вы – за то, чтобы идти по маршруту, да?

Оба мальчика согласно кивнули.

– Я – с тобой, Ника. – Паша прищурился на солнце. – Однозначно.

– Я – как большинство, – неуверенно сказал Кирилл.

– Или ты тоже со мной? – засмеялась Ника.

Кирилл покраснел.

– Ну да…

Мальчики, пихая друг друга в бок и смеясь, пошли за ней.

Глава 12

Игорь посмотрел на часы. Зачем? Он усмехнулся. Уезжал от суеты, не может пока никак отвыкнуть. Какая разница, ровно двенадцать или двадцать минут первого. Солнце высоко – и так ясно. Но он смотрит на часы и невольно начинает планировать – вот сейчас он дойдет, будет час, а потом будет два, а потом, соответственно, три, и он вернется в лагерь или не вернется, а вернется часам к пяти…

Он снял часы и сунул их в нагрудный карман рубашки. Все равно часы в телефоне. Выключить? А фотографировать? А если попробовать не фотографировать? В кои веки раз. Просто впитывать, просто ни о чем конкретно не думать – ни о том, что получилось, что не получилось в прошлом фильме, ни о будущем, сценарий которого готов в голове, за исключением героини. Все понятно, только непонятно, какая она, точнее – кто играть должен. Подвижная, разная, сильная – это вообще ни о чем. Как объяснить ассистентке, она же второй режиссер – у них все скупо, денег совсем мало – кого вместе с ним искать, какого плана. Он сам не знает. Чувствует, но не знает. Из постоянно снимающихся молодых героинь никого не хочет даже представлять. Замыленные лица, уже сто раз бегали на экране с забытыми, брошенными или подмененными младенцами… А что делать? Вроде как его товарищи снимают то, что нравится людям. Хорошо, что он не в обойме. Плохо и хорошо одновременно. Плохо, потому что на его проекты трудно найти денег. Хорошо, потому что он шел в кино, чтобы снимать кино, а не лепить чудовищные по своей бессмысленности и бездушности, похожие друг на друга мелодраматические поделки – на раз. Посмотрели за ужином люди, отвлеклись от своих забот, да и ладно.

Олег пригласил его побыть в лагере, и Игорь, недолго думая, прилетел. Олега он знал давно, когда-то познакомились на турслете, оба увлекались туризмом. Игорь гораздо моложе, но это не помешало их дружбе. Олег наивен, остался на черте между юностью и зрелостью, так никогда не повзрослел. Пишет неплохие стихи, песни, Игорь решил взять что-то для нового фильма, как раз кстати – действие там происходит в поездке в горы.

Олег продолжил заниматься туризмом, теперь уже профессионально, а Игорь немного отошел – это требует времени, забирает все выходные, отпуска, у кого они есть. У Игоря лето, наоборот, – время поиска натуры и съемок. Четыре последних лета он снимал два своих фильма. Оба удались, оба получили премии, оба не смогли пробиться на большие экраны, оба не принесли денег… Ну и что? Семьи у него пока нет, зарплаты в институте телевидения, где он преподает на кафедре режиссуры, ему кое-как хватает на жизнь, а больше ему и не надо. Маме пока помогать не нужно, она вовсю работает, директор школы, еще сама бы ему помогала, если бы он соглашался брать у нее деньги. Поскольку денег он не берет, мама старается помочь чем может. То с местной полицией договорилась, перекрывали движение для съемок, то с больницей – снимали сцену в старом корпусе, очень уж колоритная подмосковная архитектура, чудом уцелевшее дореволюционное здание. Город бомбили во время войны, ехали уже по нему немецкие танки, но здание больницы как-то осталось, даже не пострадало.

Мама, мама… Стала неожиданно полнеть, ей идет, но так непривычно – мама всю жизнь была стройной, быстрой, легкой… Появилась какая-то растерянность в ней… Она ведь не одинока? Работа занимает ее с утра до вечера. Игорь – хороший сын, отношения отличные. Надо позвонить. Сегодня, не откладывая на завтра.

Игорь вдохнул полной грудью. Да, правильно он сделал, что приехал. Все по-другому здесь видишь. Наверно, он переделает кое-что в сценарии. Может, вообще даже здесь будет снимать. Все равно с натурой еще не определились. Нужны старые горы, живописные, зеленые… Он думал про Урал, но это не принципиально. Можно переписать слегка сценарий, ни к какому городу на Урале события не привязаны. Просто поход, в котором люди проявляются совсем по-другому, друзья становятся недругами, а недруги неожиданно помогают – так когда-то он познакомился с Олегом, тот, поначалу крайне не симпатизируя Игорю, вытащил его из ледяной воды, когда тот выпал с байдарки. Вот и подружились на много лет. В сценарии, правда, есть сплав… А здесь – другая специфика, свой колорит, иное состояние. В крымских горах больше думается о вечности, здесь такой покой, потому что – море. Ладно, решится позже.

Игорь пошел дальше. Карту он с собой брать не стал, ему казалось, что заблудиться здесь невозможно, маршрут он посмотрел еще в дороге. Он знал, как он хотел пройти, был здесь когда-то, проходил пешком с друзьями от Нового Света до Орджоникидзе. Вряд ли что-то изменилось. Люди, как правило, не прокладывают новых дорог, идут по старым тропкам, годами протоптанным.

Олег удивился, что Игорь, прилетев, решил сразу идти в горы. Ну а куда? Не на пляж ведь. Он с дороги окунулся, проплыл в чистейшей, прохладной с утра воде да и пошел.

Игорь машинально открыл камеру в телефоне, но не стал фотографировать, убрал телефон. Обещал же себе – никакой суеты, поисков кадра, ракурса, тени. Если не останавливать себя, то суета засосет, утонешь в каждодневном мусоре, который прибивается, прибивается к тебе. Что с того, если он сделает здесь тысячу фотографий, выложит их куда-то… Хватит трех-четырех хороших, и не сегодня. На сегодня – мораторий. Переключиться с московской гонки, суеты, распланированности. Просто идти, просто дышать, смотреть на небо, горы, море. И тогда какие-то творческие решения приходят сами собой, как будто из ниоткуда. Олег помнил, что по дороге где-то должен был источник, он вчера смотрел по карте, убедился, что не путает.

Когда попадаешь в такое место, кажется невозможным – как ты живешь без этого? Ведь именно так должен жить человек. Снять еще пару фильмов и уйти в лесники? Игорь вздохнул. Ну это вряд ли. Но приезжать в такие места нужно несколько раз в год, хотя бы на пару дней.

На развилке он помедлил, постарался вспомнить карту. Нет, не помнит, даже места такого не помнит. Интуитивно выбрал дорожку, идущую вверх. Так приятнее идти, все ближе и ближе к зовущей плоской вершине. Может, он и туда дойдет сегодня, хотя расстояния здесь очень обманчивы. Игорь обернулся назад. Ничего себе он прошел! Километров десять уже точно, а то и больше. Становилось жарко, но скидывать рубашку он, опытный турист, не стал. Обязательно втихаря укусит кто-нибудь, или оцарапаешься об острые кусты. Тропинка местами становилась особенно узкой, но не пропадала, значит, шел он правильно, куда-то должен выйти.

На небольшой площадке была еще одна развилка, Игорь тоже интуитивно выбрал тропинку пошире. На кусте в начале этой тропинки что-то краснело. Он увидел, что на ветках лежит обломанный кусок красной ветки, с густо-красными стеблями и изрезанными кожистыми листиками. Странно, рядом такого кустарника не было. Такое впечатление, что кто-то специально положил эту веточку. Игорь остановился, прислушался. Нет, тишина полная. Птицы только изредка вскрикивают, время – полдень, жара разгорается, птицы, запевшие на рассвете, теперь уже где-то спят.

Ника шла молча, стараясь не обращать внимания на стоны и охи мальчиков. Кирилл совсем расклеился, бубнил, не прекращая, Паша тоже ругался, клял себя, что пошел. Мальчики устали, мальчики хотели пить, мальчики не могли вслух произнести то, о чем думали – что пошли они сюда в основном из-за Ники, оба, и теперь жалеют. Потому что все-таки основной инстинкт, вопреки расхожему мнению, это не продолжение рода, а сохранение себя. А им сейчас было очень плохо.

– Так, – сказал Кирилл и поставил свой рюкзак. – Вот если за тем поворотом родника не будет…

– Не будет, потерпи еще, – мирно сказала Ника, хотя ее сильно раздражало поведение мальчиков.

– Нет!

– Откуда ты знаешь, что там не будет родника? – спросил Паша, тоже сбрасывая рюкзак. Свой рюкзак Ника давно у него отобрала и несла сама.

– Я помню по карте. Должен быть резкий поворот, потом прямо, прямо, потом опять резкий поворот и сразу – родник, в скале.

– Вот, резкий поворот! Что ты умничаешь! – огрызнулся Кирилл.

Ника посмотрела на обоих мальчиков. Слабые, слабые… Один симпатичный, так старается быть похожим на юношу, другого портят прыщи, но он тоже всячески пытался проявлять себя как мужчина. Пока не устал.

– Что, гаврики, устали? – Ника наморщила нос.

Мальчики опешили, переглянулись. Небрежный Никин тон им очень не понравился.

– А то ты не устала! – протянул Паша.

– Я – нет. Я привыкла к нагрузкам. Хотите, отдыхайте, а я пойду одна.

– Иди, – неожиданно легко согласился Кирилл. – Здесь уже недалеко. А мы вещи твои посторожим.

– Да нет уж. Я вещи возьму на всякий случай. Вдруг вы убежите.

– Не! – совершенно по-детски махнул рукой Паша. – Куда мы теперь убежим? Ждать тебя будем! Полежим в тенечке… Вот, возьми пустую бутылку, принесешь нам воды.

– Хорошо. – Ника взяла у него бутылку, убрала подальше телефон, в котором особой нужды не было, связи все равно нет – ни позвонить, ни найти себя на карте, только фотографировать.

– И мою возьми, – Кирилл тоже порылся в рюкзаке и протянул Нике бутылку. – А рубашку надо?

– Я обсохла, – улыбнулась Ника. – Спасибо, Кирилл.

– Ну… вообще… это… ты же не боишься? – неуверенно спросил Паша. – А я могу тоже пойти… сейчас… посижу немного…

– Да нет, не боюсь. Все нормально. Отдыхайте, мальчики. Обидно, конечно…

– А не надо быть такой самостоятельной! – усмехнулся Кирилл. – У меня мама тоже сначала все сама делает, а потом удивляется, почему отец не помогает.

– А ты за кого – за маму или за отца? – негромко спросила Ника, перевязывая потуже шнурки на спортивных ботинках.

– Я? – Кирилл пожал плечами. – Я за себя. Чтобы мне лучше было. Это же нормально. Закон всего живого.

– Ну, в общем – да, – кивнула Ника. – Если не вдаваться. А ты, Паш?

Паша, и так красный от жары, стал еще пунцовей.

– Проехали! – ответил он. – Я… с матерью… – Он отмахнулся и отвернулся.

Ника прикусила губу. Наверняка растет с одной матерью, половина всех ее знакомых так живет. Стесняется, что нет отца или редко с тем общается. Надо быть осторожнее.

– А ты сама как? – Кирилл нарочно задирался к ней, это было явно. Ника понимала – почему. Потому что ему неудобно, что он дал слабину. – Ты за кого – за отца или за мать?

– Я – за чистый воздух на планете, Кирюша. Пока! – Ника, взяв свой рюкзак, махнула парням и легким быстрым шагом пошла по тропинке.

– Э! Э! – Паша подскочил. – Ты, что, уходишь? Зачем рюкзак взяла?

– Нет. – Ника остановилась и обернулась. – Я иду на разведку. Но мало ли что – вдруг я заблужусь. Или вы решите, что у вас больше нет сил, и пойдете обратно. Или наоборот, захотите вместе идти искать родник.

Мальчики проводили ее долгими взглядами. Потом посмотрели друг на друга, оба от неловкости усмехнулись, Кирилл первым стал увлеченно пересказывать какой-то фильм, который он смотрел на даче до отъезда в Крым. Паша невнимательно слушал, разминая ноги.

– Черт, устал… – Он помассировал голени. – Может, догоним ее? Чё она одна идет?

– Я не пойду сейчас, – сказал Кирилл. – Мне вообще зачем это надо? Я не нанимался.

– Тебе нравится Ника? – спросил Паша, исподлобья глядя на товарища.

Кирилл пожал плечами, не глядя на Пашу.

– Не особенно. А тебе?

– Мне… – Паша замялся. – Тоже не особенно.

– Ноги у нее… классные… длинные…

– Ну да…

– У меня одна была…

Паша с сомнением посмотрел на товарища.

– В смысле – была?

– Так… Привязалась ко мне прошлом летом…

– И чё?

– Ниче. Просто у нее ноги тоже длинные были… И грудь…

– И чё?

– Да ничё! – рассердился Кирилл.

– Ну расскажи, что было.

– Все было!

– Расскажи.

– Не. Не хочу.

– А! – усмехнулся Паша. – Значит, ничего не было.

– А у тебя было?

– У меня было.

– С кем?

– С… – Паша чуть подумал, – вожатой в лагере. Ей двадцать три года. Грудь большая… гм…

– Понятно… – кивнул Кирилл. – Ну расскажи, как было…

Паша хмыкнул.

– Как… Ну как… Ну… Вот… М-м-м… Три раза!

– Ух ты! А у меня… Сначала тоже… Ой, это что?

Мальчик покрутил головой.

– Слышишь? Звук какой-то?

– Телефон! – Паша рванулся к своему рюкзаку, вытащил телефон, разочарованный покачал головой. – Нет, у меня нет сигнала.

– Мой! – Кирилл радостно кивнул. – Мой! Да, мам! Да! Да мы в горах! А как ты прозвонилась! Здесь связи нет! Вообще нет! Плохая то есть! Вдвоем… С Пашкой… Что? Не знаю… Потерялись. Ну мам… Какой вертолет! Мам! Какие спасатели! Я пошутил! Да! Пошутил! Не надо Олегу звонить! Мам, ты слышишь меня? Вон, я лагерь отсюда вижу! Да! Я не могу Олега позвать… Он… В Феодосию уехал! Нет… Мы в двух километрах от лагеря. На источник пошли. Все хорошо, мам! Не надо меня проверять! Не надо Олегу звонить, договорились? Почему все вру? Хочешь, я Пашу дам?

Кирилл протянул Паше телефон, знаками показывая, чтобы ничего не говорил его матери.

– Здравствуйте… – Паша прочистил горло и неуверенно поздоровался. – Нет… Не потерялись, нет… Да, за водой… Да, близко от лагеря… Просто прогуляться… Да… Хорошо…

Кирилл выхватил у него телефон.

– Ну что, удостоверилась? Все хорошо. Да, голова закрыта. И очки темные есть. И ноги не вспотели. И спина не вспотела. Не продует… Мам! Все хорошо! Нет, никто не пристает. Мальчики не курят, нет. Ты же Олега знаешь, он выгоняет из клуба за курение. Пока. На обед, кажется, зовут. И я тебя целую. – Он нажал отбой. – Пасут родаки меня. Боятся.

– Понятно, – кивнул Паша.

– Ну, давай дальше! – Кирилл перевернулся на спину. – Как с вожатой у тебя было?

– А-а, это… – Паша хмыкнул. – Ну чё там… Я… В общем… Иди на фиг! Потом расскажу…

Мальчики посмотрели друг на друга и засмеялись. Паша небольно пнул Кирилла ногой, тот отпихнулся.

– Вот так бы лежать целый день… – Кирилл вздохнул. – Давай еще отдохнем… пять минут… и пойдем за ней… может быть… Черт… кто-то меня кусает… Не полежишь тут… Фу ты черт! Посмотри, что у меня здесь?

– Черное что-то… Клещ, наверно…

– Клещ? – взвился Кирилл. – Клещ?! Энцефалитный?

– Откуда я знаю… Сейчас… Да не вроде… не клещ… Или клещ…

– Клещ не больно кусает… – неуверенно сказал Кирилл. – Сфотографируй, покажи мне…

Мальчики стали разглядывать снимок.

– Вроде не похоже…

– Может, просто заноза…

– Черт… Заражения не будет?

– Да не! – засмеялся Паша. – У меня у собаки на даче всегда и занозы, и клещи… Нормально, никакого заражения!

– Ты вообще, что ли? Я же не собака!

Мальчики стали смеяться, пихаться, опять взмокли, стянули футболки, которые давно высохли после дождя на горячем солнце.

– Давай лежать и загорать, давай? – предложил Кирилл. – Скажем Олегу, что… Ну что-нибудь скажем. А то в лагере не позагораешь… Режим… То одно, то другое… А я люблю загорать.

– Зачем же в лагерь поехал?

– Ну как… Здесь друзья и вообще… Не знаю. А ты зачем?

Паша пожал плечами. Он как-то не задумывался над такими вещами. Идет жизнь и идет. Учеба, туристический клуб. Пришло лето, поехал в лагерь. Он вообще вопросы «Почему?» редко себе задает. Если они возникают в голове, старается чем-то отвлечься, уйти в головой в какую-нибудь игру на несколько часов, или надеть наушники, закрыться от всего мира, включить погромче музыку и встроиться в ее шумовую пульсацию, чтобы, не понимая слов, всем организмом существовать в чьем-то энергичном ритме. Тогда кажется, что и ты сам – могучий, огромный, всевластный, что музыка эта рождается внутри тебя и несется во все стороны, расширяясь, поглощая все вокруг, сжигая, сметая, взрывая… Хорошо! Паша нашел в телефоне музыку, включил ее на полную мощь. Кирилл пытался ему что-то рассказывать, но Паша только отмахнулся. Музыка, правда, без наушников не наполняла пространство, звучала куце, хоть и громко. А наушники Паша забыл взять.

– Понимаешь, о чем поют? – спросил его Кирилл.

– Не, а зачем?

– Ну как… «Убей ее, убей, и жизнь продолжится…» Странные слова, правда?

– А мне по фиг… Я слова не слушаю…

Мальчики еще посидели, полежали, Паша чуть не уснул, но спать мешали муравьи, ползающие по ногам и неприятно покусывающие щиколотки и открытые голени. Потом Кирилл сел и неожиданно сказал, не глядя на Пашу:

– Ну что, обратно пойдем?

– Обратно?! – Паша тоже сел, почесывая зудящие ноги. – А как же Ника? Мы обещали ее ждать.

– Мы так точно не обещали. Просто сказали… И она сама вроде говорила – идите обратно…

– Она говорила… – Паша с сомнением покрутил головой. – Не, ну не так прямо… Шутила, подкалывала вроде… Говорила: «Если вы пойдете…» Не знаю… Я бы вернулся, но когда Ника придет. Мне все надоело.

– Мне тоже. Пошли в лагерь!

– А как она одна назад пойдет?

– По солнцу! – ответил Кирилл.

Паша молчал.

– Не, ну как… – Кирилл посопел, покривился, вздохнул тяжело. – Как все сложно… Бесит, когда так все криво… Решать что-то надо… Что, так сидеть здесь, как лошки? Меня уже искусали всего… Мы можем, конечно, пойти за ней… Если родник близко, попьем, умоемся… Вообще неохота идти по жаре… Если бы перелететь… У меня в игре там… р-раз… Крылья выпустил, перелетел…

– В игре… – усмехнулся Паша. – Здесь другая игра… Чё, сдались, да? Баба не сдалась, а мы сдались, значит. Ну чё, лежать будем, загорать дальше или как?

– Ну, давай за ней пойдем, – вздохнул Кирилл. – Тоже источник найдем. А то потом всем новичкам будут рассказывать про нас, в пример приводить, как не надо. «Вот были такие два лошка, которые шли до источника и не дошли!» Только я очень устал и есть хочу. И главное, пить.

– И я.

Мальчики, недовольные, уставшие, как будто и не отдохнули полчаса, взвалили на плечи рюкзаки, которые становились все тяжелее и тяжелее с каждой остановкой, и поплелись в ту сторону, куда ушла Ника.

Ника шла, словно обретя второе дыхание. Одной идти было почему-то легче. Может быть оттого, что она шла в своем, понятном ей темпе. Жара разгоралась, но не была критичной для нее. Тем более что после ливня воздух был свежайший, а небо чуть затянуло дымкой, отчего солнце не жгло. Легкий ветер со стороны моря приятно обдувал и приносил с собой самые разнообразные запахи, которые Ника чувствовала остро и наслаждалась ими. Вроде и цветов никаких нет, а воздух был насыщен сладкими, пряными, и хвойными, и цветочными ароматами. Жаль, что не собрать аромат, не взять с собой, в Москву. Жить здесь… Да, она могла бы здесь жить весь год.

Все чаще ее посещало странное для нее желание – никто из ее знакомых никогда об этом не говорил: уехать за триста километров от Барнаула… или от Омска… или от Красноярска… и там жить всю жизнь. Не в уединении, в каком-то небольшом поселке или городке. Всех знать в лицо, делать что-то полезное, понятное, не гоняться за химерами… Что именно, Ника пока не решила, но что-то конкретное, нужное. Например, руководить многопрофильной спортивной школой – для детей и взрослых, для всей семьи, проводить эстафеты, соревнования, спортивные праздники, заниматься с будущими спортсменами, но, главное, с обычными детьми, чтобы те нормы, которые она единственная сдала из девяти классов старших параллелей в лицее, были обычным делом для всех ее ровесников.

Задумавшись, Ника не сразу поняла, что звук, который отчетливо слышался уже несколько минут в тишине, – это негромкий, но внятный звук льющейся воды. Источник оказался очень аккуратно выдолбленным в скале, кто-то постарался, наверно, много лет назад.

Ника с облегчением сбросила рюкзак, подошла к льющейся из медной трубы воде, присела на корточки. Какое чудо – вода, когда хочешь пить. Ничего не нужно – ни еды, ничего. Вода показалась Нике необыкновенно вкусной, сладкой. Она попила, умылась, еще попила, набрала воды в бутылку. Секунду поколебавшись, набрала и вторую бутылку, для мальчиков. Ну вот и все. Цель похода достигнута. Только вышли впятером, а пришла она одна. Ника подставила руку под прохладную воду. Приятно. Она скинула футболку и решила немного охладиться, протереть руки, плечи, чтобы легче было идти обратно. Странно, почему поход был рассчитан с ночевкой… Какой-то тут подвох. То ли Олег так и рассчитывал, что они заблудятся… То ли есть что-то, чего она не понимает. Какой им смысл теперь был бы ночевать, да еще голодными? Может быть, это не тот родник? Ника улыбнулась собственным мыслям. В любом случае, она теперь с чистой совестью может возвращаться к ребятам. Если они, конечно, ее дождутся.

Ника плеснула воды на голову, намочила волосы.

– Привет!

Она подняла голову, от неожиданности не сразу ответила:

– Привет.

Игорь замер, глядя на девушку. Прекрасное, правильное лицо. Ровные гладкие плечи, длинная шея, такой мягкий переход, нежные ключицы… Игорь дальше не стал рассматривать девушку, перевел снова взгляд на лицо. Лицо… Какое чудесное лицо… Просто подарок художнику… Милый нос, прямой, небольшой, ясные глаза, огромные и прекрасные, ровные брови, хорошая улыбка, высокий лоб, темно-русые волосы, слегка вьются, красиво обрамляя лицо… И главное – взгляд…

Когда он начинал писать сценарий, то думал о девушке с таким взглядом – от которого хочется жить, и жить хорошо, правильно, об этой улыбке, которая прощает, и требует, и обещает – все вместе… Красивая удивительной, неожиданной, не кукольной красотой. Он знал ее раньше, представлял. Только не понимал, как ее найти. Он для этого приехал в горы, неожиданно, не раздумывая. Да, теперь понятно. Для этого его позвал Олег, которого он не видел уже года три. Для этого Игорь прилетел на неудобном рейсе, для этого без завтрака пошел сразу в горы, толком даже не перекинувшись парой слов с Олегом, как будто его кто-то позвал, еще два дня назад в Москве, и он, все бросив, поехал.

Ника смотрела на Игоря, видела, что он тоже молча и внимательно на нее смотрит.

– Вкусная вода? – спросил наконец Игорь, потому что надо было что-то говорить.

– Вкусная… – улыбнулась Ника, накидывая футболку на плечи.

– Я тоже попью… – Игорь подсел к девушке с другой стороны родника, оказался близко к ее лицу. Да, прекрасное лицо, ему не показалось. Редчайшие лица, которые можно снимать без грима. Никаких дефектов – ни лишних веснушек, ни подростковых прыщей, ни выпуклых родинок, чистая, светлая кожа – это так важно для героини. Человек может быть очень хорошим и с плохой кожей, никуда от этого не деться, это нездоровье тела. Но… Где-то внутри нас сидит ощущение гармонии, правильности, идеала, так, как должно быть. И героиня должна быть вот такая – идеальная – здоровая, правильная, чистая. По крайней мере, в той истории, которую он собирается рассказать в своем фильме.

Игорь тоже улыбнулся, подставил лицо под воду, умылся, попил одновременно.

– Хорошо как, да? – спросил он девушку, чувствуя, что происходит что-то нереальное. Как будто он отлично ее знает, даже странно спрашивать, как ее зовут. Разве он может не знать, как ее зовут, если он ее давным-давно себе придумал? Он сценарий начал писать еще три года назад, словно зная ее, просто протянулась такая невидимая стрела к сегодняшнему дню из прошлого. Р-раз – и соединилось.

– Хорошо… – Ника рассматривала его с непонятным ему выражением.

Игорь встал, встряхнул волосами, отер мокрое лицо.

– Давай знакомиться? Хотя… – Он помедлил. Говорить? Или сочтет за ненормального? – Хотя мне кажется, что мы знакомы.

Девушка молчала, и Игорь не понимал, что означает это молчание.

– Я Игорь Донской.

Ника протянула ему руку.

– Ласточкина.

– Ласточкина? – удивился Игорь.

– Да, а что?

– Фамилия какая говорящая… Ты летать умеешь?

– В некотором смысле, – засмеялась Ника. – На лыжах с горы. Ну и вообще…

– Ясно. А зовут?

– Ника.

– Красиво. Да, красиво… Это полное имя?

– Да.

– Почему ты одна здесь?

Игорь говорил и сам чувствовал, что говорит совершенно необязательные вещи. Зачем это? Ведь главное – другое. Она смотрит, разговаривает так, как его героиня. И имя… Сколько раз он менял в сценарии имя героини. Не знал, то ли она Нина, то ли Наташа, то ли Ольга… или Ирина… Все было рядом и не то. Она – Ника, конечно. Победительница. Женщина, которой пришлось бороться и победить. Ника. Да.

Ника как будто очнулась от нахлынувшего на нее неожиданного ощущения нереальности происходящего. Кто этот человек? Почему она совсем его не боится? Откуда он здесь? Один… Он так пристально, так непонятно на нее смотрит… Но это не вызывает страха. Она должна быть осторожной, не доверять первому встречному… наверно… Ведь она обещала Антону, что все у нее будет хорошо, как обычно… Но на вид этому человеку можно полностью доверять. А вот можно ли верить такому своему ощущению?

Ника чуть отступила в сторону, быстро натянула футболку. Игорь, увидев, что девушка насторожилась, поспешил объяснить:

– Я из лагеря. Там, внизу, стоит детский лагерь.

– Да? – удивилась и явно обрадовалась Ника. – И я! Но я вас не знаю.

– Мне – как тебя, тоже на «вы» называть? Я только что прилетел, рано утром, на пару дней, меня Олег пригласил.

– Здорово! – искренне сказала Ника. Всё, зря даже она чуть-чуть испугалась. Все правильно ей показалось – нормальный, хороший, приятный человек, бояться его не надо.

– Почему ты здесь? Куда идешь одна?

– Не знаю, если честно, как быть, – пожала плечами Ника. – Вышли впятером… Дурацкая какая-то ситуация. Мы вообще-то должны были ночевать в горах, спальники тащили…

– Ты не голодна, кстати?

– Ну… Мы же еду не брали. Это поход на выживание. В экстремальных условиях. Без воды, без еды.

– Поищем еду? – засмеялся Игорь. – Правда, я не уверен, что здесь что-то можно найти.

– Олег говорил – орехи и ягоды какие-то…

– Может, у кого-то из вас все-таки была еда в рюкзаке? Думаю, к вечеру это бы обнаружилось.

– Да? Не знаю. Неужели так могло быть? И что, кто-то из наших знал про еду?

– Думаю, что нет. Просто когда вы собрались бы на ночлег, стали ставить палатку, вот еду бы и нашли. Это обычное дело.

– Ничего себе… Даже не могла себе представить.

– Понятно! – Игорь засмеялся. – Это обычные штуки Олега. Странно, что никто из более опытных вам не объяснил, не рассказал, как было у них. Или Олег специально их предупредил.

Ника тем временем посмотрела у себя в рюкзаке.

– Нет, у меня ничего нет.

– Значит, другому человеку положили. А мы с тобой пойдем орехи искать. Я, видишь, налегке. Давай свой рюкзак.

Ника, секунду помедлив, отдала рюкзак Игорю. Как будто так и нужно. И не удивительно как-то. Как будто она знала, что это произойдет. Ника взглянула в профиль на Игоря. Интересное лицо. Можно рассматривать и все время находить что-то новое. Такое приятное выражение лица… И совершенно непонятное. Легкая полуулыбка – в уголках губ, в глазах. И в то же время сам так внимательно смотрит, но не требовательно, а с искренним интересом. Сколько ему лет, интересно? Спросить? Ника, поколебавшись, все-таки спросила:

– А сколько вам лет?

– Давай на «ты», пожалуйста, я не намного старше, я думаю. Мне – двадцать девять.

– Намного. Мне шестнадцать с половиной.

– Я думал – ты студентка… На вид старше. Даже хорошо. Наверно, ответственная старшая сестра? Вид такой серьезный… – улыбнулся Игорь.

Ника быстро кивнула и отвернулась. Когда-то это пройдет, и она будет нормально реагировать на такие вопросы. И сейчас уже почти прошло… Почти. Если так в лоб не спрашивают. То про мать, то про Артема…

– Что-то не так? – Игорь попытался заглянуть ей в лицо.

Ника неожиданно почувствовала, что она могла бы рассказать ему всю свою историю. Сразу. Без предисловий. О том, что случилось той весной. О маме. О том, как они живут такой странной жизнью с отцом. Анна есть, и ее нет.

Игорь видел, что девушка задумалась, колеблется, понял, что задел что-то болезненное. Он, чуть помедлив, взял ее за руку, молча, и продолжил путь. Ника руку отнимать не стала. И думать, что бы это значило, тоже не стала. Так было гораздо легче идти. И ощущать свою руку в его ладони было приятно. Боль в душе становилась меньше, хотя она и совершенно не знала этого человека. Как будто не знала. Потому что он был именно таким, каким его представляла себе Ника.

– Куда мы идем? – через некоторое время спросила девушка.

– Я думал пройти по горам еще хотя бы километров десять, чтобы открылся вид на Новый Свет… Ну и обратно. О ночевке, если честно, не думал.

– Хорошо, – кивнула Ника.

Все было так странно, так неожиданно и так хорошо – теперь, когда она познакомилась с Игорем, что раздумывать она не стала. Новый Свет – так Новый Свет. Мальчики не пошли – сами виноваты, не увидят ничего…

– Игорь… – Сомнение у девушки все-таки появилось и заставило ее остановиться. – Нет. Я не могу идти. Это здорово… Но меня ждут мои товарищи.

– Это не они, кстати? – спросил Игорь, показывая на две маленькие фигуры вдалеке.

Один человек только что споткнулся, другой, вместо того, чтобы ухватить его, еще и подтолкнул. Паша, а это был явно он – Ника узнала его по пронзительно-зеленой футболке и черной панаме – упал на одно колено, вскочил, толкнул Кирилла. Мальчики повозились, сбросив рюкзаки, потом хлопнули друг друга по рукам, снова взвалили рюкзаки и поспешили вперед.

– Нет, теперь уж точно надо их дождаться. Они идут меня искать.

– Ну… – развел руками Игорь. – Один, наверно, идет тебя искать, а второму ничего не остается?

– Оба идут искать, – вздохнула Ника.

– Понятно. Хорошо. – Игорь покрепче взял девушку за руку. – Ты ведь не возражаешь?

– Нет. – Ника взглянула на Игоря, еще и еще раз чувствуя нереальность происходящего. Она никогда его не видела. И она всегда его знала. Ждала? Нет. Не думала, не мечтала – она на самом деле не мечтала о любви, у нее в жизни хватало других забот… Сейчас она просто пила воду из родника, подняла глаза и увидела, что он стоит рядом. И все. Так бывает? Значит, бывает. – Вернемся к роднику, мы же недалеко ушли.

Мальчики, через какое-то время увидев Нику, заулюлюкали, запрыгали, замахали руками, припустились, даже не заметив сначала Игоря или не придав значения, что Ника теперь не одна.

Игорь с Никой спокойно стояли и ждали, пока те дойдут до них.

– Вода-а-а-а! – закричал Паша, увидев родник.

– А-а-а-а-а! – радостно подхватил его крик Кирилл, лишь мельком взглянув на Игоря.

Оба мальчика бросили свои рюкзаки и рванулись к скале. Отталкивая друг друга, брызгаясь, они пили, отдувались, снова пили, умывались, набирали полные рты воды, выдували воду фонтанчиком, обливались с головы до ног.

– Класс! Уффф… Вода! Жесть… – приговаривали они наперебой.

Игорь с Никой так и стояли рядом. Ника лишь освободила постепенно руку. Игорь ничего не сказал и не отошел.

Наконец мальчики напились, набрызгались вволю, достаточно охладились. Сели у источника.

Кирилл постучал рукой по земле.

– Ласточкина, садись с нами. Отдохнем. Потом обратно пойдем.

– Обратно или дальше? – спросила Ника.

Мальчики переглянулись. Паша задержался взглядом на Игоре.

– Здрассьте…

– Привет, – ответил ему Игорь.

Кирилл тоже взглянул наконец на молодого мужчину, который так и стоял рядом с Никой.

– А… Я не понял… – Он покрутил головой, как будто хотел увидеть кого-то еще. – Фигура первая… Встреча…

– Грамотный ребенок, – кивнул Игорь.

Кирилл снова покрутил головой. Потом выразительно потыкал себя в грудь.

– Про меня? Это вы про меня?

– А про кого ж? Еще есть дети? А, да, вот еще один. Привет! – Игорь кивнул и Паше.

Тот, нахмурясь, смотрел на него исподлобья.

– Чё-т я тоже не втупил… Это кто?

Кирилл тем временем рывком поднялся, подошел к Игорю и протянул ему руку.

– Кирилл. – Он постарался сказать как можно солиднее.

– Игорь, – посмеиваясь, ответил ему тот, слегка пожимая мокрую еще руку Кирилла. – Правильное решение. Вы как – с нами? Мы дальше идем.

– Это друг Олега, – объяснила Ника оторопевшему Паше. – Мы идем десять километров вперед. А потом… – Она вопросительно взглянула на Игоря.

– А потом посмотрим.

Что такого он сказал ей своим взглядом, в словах не выразишь, но Нике стало хорошо и легко. Она в ответ улыбнулась.

Кирилл, глядя на их молчаливый разговор, заметно занервничал.

– Мы вообще… Ласточкина, ты с нами? Мы в лагерь…

– Не. Я тоже иду вперед. – Теперь уже Паша нарисовался рядом с ними и, чуть оттеснив Кирилла, стал напирать на Игоря. – У нас задание и группа, вообще-то. Нас пятеро.

– Да? – Игорь оглянулся. – А остальные где?

– Ну что, решайтесь, мальчики! Вы идете? – Ника вопросительно смотрела на обоих.

Игорь пошел вперед, Ника за ним. Кирилл недовольно хмыкнул им вслед.

– О’кей. Посмотрим, кто еще… – Он что-то бурчал себе под нос, неразборчивое и задиристое.

Ника переглянулась с Игорем. Тот подмигнул ей.

– Ты права была. Оба, – одними губами проговорил он.

Паша, не приближаясь, напряженно вслушивался в то, что сказал Игорь. Ничего не услышал, рассердился, покраснел. Подбросил рюкзак на спине, потерял равновесие, чуть не упал.

– Паш, все хорошо! – Ника обернулась и ободряюще улыбнулась ему.

Поймав ее улыбку, Паша растаял. Переведя глаза на Игоря, тут же нахмурился, засопел, перегнал Кирилла, который шел за Никой, оттолкнул его и пошел сам за девушкой.

– А на самом деле вы когда должны вернуться? – спросил Игорь.

– Завтра, – за всех ответила ему Ника.

– Ну тогда… У нас есть шанс обойти здесь все вокруг. Я вижу, и палатка есть, – он кивнул на свернутую и привязанную к Пашиному рюкзаку палатку. – И наверняка спальники?

– Еды только нет, – буркнул Паша. – Орехи надо искать.

– Ты в рюкзаке еду искал?

Мальчики непонимающе смотрели на Игоря.

– Попробуйте поищите, – посоветовал тот.

Мальчики стали смеяться и вышучивать его слова на все лады, но в рюкзаки не заглянули.

– Так, снимайте рюкзаки… Посмотрим… – Ника остановила их, сама посмотрела, развела руками. – Увы… У нас было еще две девочки, может, у них… – неуверенно сказала она.

– А где девочки? – с интересом спросил Игорь.

Мальчики молчали, переглядываясь.

– Да ну их… – наконец сказал Паша.

Кирилл только неопределенно ухмылялся.

– Как-то так получилось… – за всех стала объяснять Ника. – Мы ссорились… Но дело не в этом… И разделились. Теперь уже их не найти, наверно… Я сама не понимаю, как так вышло. Но они ближе гораздо к лагерю, вернутся, наверно… Они не захотели дальше идти…

Глава 13

– Когда-то здесь была и школа, два класса, и богадельня для бездомных стариков, которые уже не могут работать, и больница на двенадцать кроватей, и трапезная, где могли накормить прохожих странников… – терпеливо объясняла Анна Виталику, как вела бы экскурсию для праздношатающихся туристов, не очень беспокоясь о том, какие слова мальчик знает, какие нет.

Виталик слушал внимательно, полуоткрыв рот, даже отложил в сторону свою палку, кивал, потом неожиданно спросил:

– Это как тюрьма, да? Там тоже все есть. Тетя Вера там родила… У меня братик двоюродный есть… Его забрали в детский дом… Вообще в тюрьме жить можно… Она там шить научилась…

– Нет, мальчик. Ты говоришь ерунду. – Анна решила для себя не называть его по имени, так получалось строже, мальчик натыкался на невидимую преграду, которую он все хотел преодолеть, подойдя к Анне ближе, чем ей это было нужно, и отступал. – Никакой связи нет между монастырем и тюрьмой.

– А я могу убежать отсюда? – хитро щурясь, спросил Виталик.

– Убегай, – равнодушно ответила Анна. – Мамка же твоя сбежала.

– А ты можешь убежать?

– Я не буду убегать. Если мне надо, я уйду.

– Тетя Вера тоже в черной пижаме ходит, а ты в черном платье… Я фотки видел…

– Это называется фотография. Нет такого слова «фотка».

– Ты как старушка говоришь! – засмеялся Виталик. – Не знаешь слов! Верка сфоткалась в тюрьме! У нас фотки есть!

– Нет, мальчик, я тебе уже сказала, не надо сравнивать тюрьму и монастырь, это богохульство.

Виталик только заливался смехом от ее слов.

– По разным причинам люди носят черное, – говорила Анна, не обращая внимания на его глупый смех. Дети могут быть отвратительно глупыми. – Черное, например, это еще цвет вечерних праздников… – Анна остановилась. Нет, невозможно. Лучше вставать в четыре утра и полоть голыми руками сныть, не разгибая спины. Или таскать ведрами песок на стройку. Пусть потом все болит. Тело – не душа. Поболит – перестанет.

– Ты здесь как на празднике, да? У Бога? Да? А Бог где? Он больше всех, да? Огромный? А мамке Бог однажды сказал: «Не пей!» И она не пила целых два месяца, на работу устроилась в магазин, насыпала печенье в пакеты… Мне приносила все время… Кругленькое такое… белое… – Виталик мечтательно чмокнул. – Вот такое… – Он сделал пальцами дырочку и посмотрел сквозь нее на Анну. – И еще пряники…

Зачем ей этот чужой ребенок, неразвитый, хоть и способный от природы? Живя с рождения в такой среде, он мог бы вообще не говорить, мычать получленораздельно, она видела таких детей, которые в семь лет с трудом могут сформулировать какую-то отвлеченную мысль. Но хотя она же не знает, какие беседы ведет мамка Виталика с дядей Геной и другими своими корешами. Иногда пьяницы бывают очень говорливы, весь неизрасходованный потенциал мозга уходит на многочасовые рассуждения, местами даже логичные, но в целом путаные, многослойные и – обязательно! – затрагивающие важнейшие нравственные темы. Кто виноват, что делать, кто кого предал, кто кому помог из последних сил, сам погиб, а другу помог… Сидит сейчас в тюрьме или в подъезде, бездомный, а друг его забыл… А почему бы им не говорить об этом? Такие же люди, только заблудшие. Свет погасили для них, и они плутают в темноте…

Анна упрямо качнула головой. Нет. О чем она думает? Зачем ей это все? Ее заставили, на языке монастыря – «благословили» на это «послушание» – заниматься с мальчиком. Непонятно почему. Их настоятельница не отличается особо вредным нравом. Поверить, что она искренне хочет помочь Анне, трудно. Она слишком равнодушна, и у нее совсем другие ценности. Вероятно, это испытание, которое Анна должна пройти без объяснений. Главное дело в монастыре – учиться терпению.

По рассказам других послушниц и монахинь, а некоторые из них поменяли не один монастырь за жизнь, игуменьи бывают совершенно другие. Есть те, которым словно доставляет удовольствие мучить монастырских сестер, властвовать над ними, которые, ослепшие в своей бесконтрольной власти, прикрываясь именем Бога, единолично решают все за всех, берут на себя колоссальную, нереальную в обычной жизни ответственность за жизнь, за здоровье, за судьбу. Но они себе не отдают в этом отчета. Они ведь думают, что их устами говорит Бог. Скажи им, что они несправедливы или превышают допустимую власть над душами монахинь, они рассердятся, всплеснут руками, разрыдаются – судя по темпераменту. От природного человеческого темперамента никуда не деться, можно гасить, забивать все живые чувства, выхолащивать, передергивать, а они все равно есть, диктуют свое, видоизмененные, странные, неестественные, но сильные и страстные.

В прошлом году к ним пришла сестра Власия из другого монастыря, из глубинки России. Вот уж она порассказала страстей о жизни в том монастыре! И как она с трудом оттуда сбегала, как всеми правдами и неправдами забирала свой паспорт, который был заперт у игуменьи в сейфе, как бежала без одежды, в подряснике, ранней весной, когда по ночам был еще крепкий мороз. И как ее не остановили, хотя увидели, что она бежит, а прокляли. Потому что бегство монахини, принявшей даже первый, рясофорный постриг, равносильно прелюбодеянию.

Да как именно Власия сбежала! Две женщины, у которых было послушание обходить вечером крестным ходом территорию монастыря, видели, как Власия шла к калитке. Она смогла раздобыть ключи от калитки, рядом с боковыми воротами, в которые раз в неделю заезжает машина с продуктами, отпереть ее, запереть с другой стороны, подкинув ключ под калитку. Поскольку Власия была полуодета, рясу оставила в келье, сестры, обходившие территорию, не поняли, зачем она отпирает калитку, и ее вообще долго не хватились – до следующего дня. Соседка по келье думала, что Власия за что-то наказана – так у них бывало, когда провинившимся сестрам назначали наказание ночевать в холодной неотапливаемой келье в старом деревянном корпусе, молиться там всю ночь, каясь в своих грехах, поскольку спать в таком холоде было совершенно невозможно.

Власию после этого побега приняли сюда, в их монастырь. Она убедила мать Елену, что бежала не от Бога и не из-за своего своенравия, а не выдержав строгости и несправедливости тамошней игуменьи. Было целое разбирательство, взбаламутившее жизнь монастыря, Анна в него не вникала – в прошлом году ее вообще мало интересовали посторонние события. Но Власии разрешили здесь жить, и теперь она ждала высшего пострига – великой схимы, новой перемены имени. Ждала, надеялась, хотя ей никто этого точно не обещал – как-никак за ней такая провинность, побег! Даже если жизнь в том монастыре и стала для Власии невыносимой. Сбегать ночью не надо было!

Власия как-то рассказывала обо всем этом Анне, когда они вместе несли послушание в трапезной. Анна чистила рыбу, мыла крупу, яблоки, после еды намывала горы посуды, чистила кастрюли, а сестра Власия готовила пищу. И, хоть это категорически не поощряется в монастыре, рассказывала Анне свою жизнь.

Раньше, когда Анна работала тележурналистом, она знала за собой удивительную способность, которая была у нее, видимо, от природы. Сама она специально для этого ничего не делала. Ей просто были искренне интересны люди, и они доверчиво начинали рассказывать ей о себе, и подчас такие вещи, которые Анна предпочла бы не знать, а уж тем более не записывать это все на камеру. Иногда ей приходилось выключать камеру, если ее собеседник уж слишком откровенно о себе начинал рассказывать. И слушала бесконечные истории жизни, несправедливой, трудной, с неожиданными поворотами, совершенно нереальными коллизиями. Напиши рассказ – засмеют. Так не бывает в жизни! Какая странная фантазия! Но Анна, поскольку работала с реальными людьми и их реальными история, знала, насколько фантастична бывает реальность.

Здесь, в монастыре, «болтовня» считается грехом, пустословием. Но монахини – живые женщины, им никуда не уйти от своей природы, если они и пытались от нее сбежать туда, где жизнь замирает, где для них открыто окно на небеса, а там все совсем по-другому. Для кого-то из них окно это открыто за грань жизни. Но это непопулярная позиция, даже среди монахинь. «Мы приходим в этот мир, чтобы умереть», – сказал как-то схиархимандрит Иоаким Парр, современный православный миссионер, чьи высказывания много цитируют и столько же много оспаривают, и был не первый в своем пессимизме. Кто-то здесь пытается это за ним повторять, когда не хватает других аргументов. Но мало кто в это верит, особенно из молодых, которых в монастыре, как ни странно, – большинство.

Анна уже успела понять, что принимать в монастырь людей со сломанными судьбами, неустроенных, неприкаянных никто не любит. Расхожее мнение, что в монастырь уходят от разбитой любви или от неустроенности жизни, абсолютно неверно. Если такие люди и пытаются приходить, им отказывают. Формально кто может запретить человеку прийти в монастырь и здесь жить, работая на его благо, молясь? Но это лишь формально. На самом деле с ним беседуют, мягко, увещевая, если увещевания не помогают, советуют поехать в другой монастырь. А там повторяется та же история. И если уж ты попал в монастырь, у тебя появляются духовный руководитель, и не один. Духовник – само собой. Но есть еще настоятельница, чье слово – это фактически слово Божье, произнесенное устами человека, это слово – внутренний закон монастыря, есть и старицы, с чьим мнением невозможно не считаться. Ты все делаешь с благословения, а не по своей воле. Уход в монастырь – это твой последний поступок по своей воле. Остальное за тебя решает духовный наставник. Но разбираться в твоей разбитой судьбе, несчастьях, вытягивать тебя из омута отчаяния никто не будет. Монастырю нужна молодая неокрепшая душа, чистый лист, на котором можно писать, либо уверенный в своем решении отдать свою жизнь Богу и монастырю взрослый человек. Но молодой – все равно лучше. Он гибче, из него можно вить, лепить, у него больше сил. Казалось бы, больше вероятности, что жизнь возьмет свое, человеческая природа, физическая, непреклонная, существующая по своим законам, которые человек не в силах переломить или переменить… Но нет. Чаще всего эта природа видоизменяется, приобретая страшноватые формы блаженности, как у Стеши, у Катерины, или же яростного, фанатичного отрицания земной греховной жизни либо определенных, вполне понятных ее сторон.

Анна побаивалась мать Елену, для которой совершенной нормой было назначить наказание послушницам и монахиням – любое: класть поклоны на службе или в трапезной вместо еды стоять и кланяться, когда другие едят, выполнять тяжелое физическое послушание – в любую погоду, в любом самочувствии. Страшно было не то, что это достанется Анне. Страшно было смотреть на ее совершенно бесстрастное лицо, ровное, гладкое, с чистыми худыми щеками, спокойными глазами, поблескивающими под очками без оправы, сухие тонкие губы, иногда разъезжающиеся в быстрой хищной улыбке, выщипанные почти налысо брови. Выщипывает же она брови! Каштановые, длинные… Наверно, с пышными бровями ее лицо было бы другим. И она делает из них длинную тонкую веревочку, как острую плетку, резко вскинутую над светлыми бесстрастными глазами.

Власия рассказывала Анне об игуменье какого-то монастыря, ей об этом поведали в ее прежнем монастыре. Трудно было понять, что правда в этом рассказе, что домыслы монахинь, пересказывающих друг другу, несмотря на запреты на сплетни и пустословия, и истории своей жизни, и часто похожие на сказки чужие судьбы; сказки эти бывают удивительные, а бывают странные или недобрые.

Пожилая женщина плохо себя чувствовала, страдала ожирением не столько от переедания, сколько от недугов, ее раздувала сахарная болезнь, она отекала, не могла выстаивать на службах, стала неряшливой, ленивой, могла сутками не спускаться из своей кельи. Все об этом знали и молчали несколько лет. Не уважали, боялись, судачили, прятали глаза, шептались по углам. Монахиня уже плохо могла исполнять свои функции настоятельницы монастыря, но не хотела отказываться от привычной власти, гоняла послушниц и бесправных трудниц, пила сладкий чай литрами, с настойками, с сахаром, с медом, с печеньем, все хотела сладкого, которое ей нельзя было есть. Чем это закончилось, Власия точно не знала. И поэтому Анна, против воли придумывала свои финалы этой грустной истории. Один мрачней другого:

…Игуменья умерла весной. Как тяжело было тащить гроб с ее телом оголодавшим за пост монахиням!.. Или ее сместили со скандалом, с глупыми, привранными деталями, просочившимися в местную прессу и на телевидение… Или у нее нашлись родственники и забрали ее, физически совершенно беспомощную, а она прижиться в миру не смогла, прожив лет сорок в монастыре, вызвала такси и уехала в монастырь, в другой теперь уже – просто инокиней, и ее взяли, пожалели. Не люди пожалели, а Кто-то, кто иногда не жалеет ничего и никого – то ли жалость у него другая, то ли за всем не углядишь, то ли не всем нужна жалость – по его разумению…

Однажды Анне пришла в голову мысль начать писать книгу о монастыре. Она ее сразу же отбросила. Но мысль, спрятавшись, пришла снова, через несколько дней. Анна проснулась с четкой фразой в голове: «Я вернулась в келью поменять платок. Выбор у меня небольшой – черный апостольник и второй черный апостольник. Один чуть жмет и давит на лицо, я его надеваю, когда на улице холодно. Он прилегает плотно, ветер не поддувает…» Анна отмахнулась от этой мысли. Но она крутилась в голове, крутилась, формулировалась то так, то эдак, то еще покрасивее, то поглаже, то мрачнее, то с юмором. Пока Анна не взяла карандаш и не записала ее на задней странице старого молитвенника, лежавшего у нее в келье. Она не была уверена, что это не расценили бы как грех, но больше писать было не на чем. Просить бумагу – себе дороже. Придется объяснять, испрашивать благословения на запись… Иначе не получится.

Мысли в голове на некоторое время успокоились. Анна знала за собой это свойство. Они боятся потеряться. Как это объяснить с точки зрения реальности и бытовой логики – непонятно. Но это так. Анна писать совершенно ничего не хочет. Но какая-то тайная, скрытая часть ее самой, ее мозга хочет что-то писать, выдумывать, формулировать. Проще подчиниться, иначе мысли все время топчутся в голове, топчутся, сбивают с толку, отвлекают.

– А? Как надо сказать? Меня грехи отпустили? – Виталик подергал ее за полу черного подрясника.

– Нет. Не тебя, а тебе грехи отпускают. Батюшка отпускает.

– А, знаю! У нас такой батюшка в храме… – Виталик снова стал заливаться неостановимым смехом. – Он говорит мамке… это… щас… «Пьешь, как свинья, хрюкаешь, как скотина…»

– Не надо это повторять, мальчик, даже если батюшка так и сказал, – кротко ответила Анна, неожиданно упиваясь своей кротостью. Нет, ее этот мальчик не выведет из себя. Она все будет терпеть.

– Я – Виталик! – громко, как тугослышащей, прокричал мальчик.

Анна лишь улыбнулась. Завидев, что к ним направляется Стеша, она опустила голову. Стефанида надолго задержалась в своей юности. Любимый ее рассказ – о том, как она нашла в настоятельнице мать. Со своей родной матерью отношения у нее не сложились, так она счастлива была найти мать в игуменье Елене. Счастлива слушаться, счастлива ослушиваться и терпеть наказания, каяться, снова не слушаться, зная, что предстоят долгие беседы с духовником и настоятельницей, ее будут винить, а она будет каяться. Вот такая семья и работа у Стефаниды. Ведь монастырь для большинства монашек – это и семья, и работа, другой жизни у них нет.

– Еще приехали две… – радостно сообщила ей Стеша. – Одна на сносях, у нас прямо будет рожать, милостью Божьей… А другая бездомная, с ребенком, выгнали ее родители, принесла девочку, а у ней брови черные, волосы до бровей растут, лба даже нет, и усы…

– Сколько девочке лет? – спокойно спросила Анна.

– Лет? – засмеялась Стеша, тут же прикрывая рот и оглядываясь. – Да Бог с тобой! Неделя девочке!

– Сестра, а ты усы сама у нее видела?

– Нет! – Стеша замахала руками. – Кто ж меня пустит смотреть! Их сейчас там записывают!

– И на вшей проверяют… – пробормотала Анна.

Монахиня не расслышала, только сильнее разулыбалась.

– Благодать-то какая, а! Все радуется у меня внутри прямо… Отчего, не пойму…

– А про усы ты откуда знаешь? – Анна ничего не могла с собой поделать, спросила-таки.

– Так матушка Елена видела…

– И тебе рассказала?

– Нет! Как же мне? Мне-то зачем… Нет, она сестре Ольге рассказала, а сестра Ольга – сестре Матрене, а сестра Матрена… ой, сейчас… забыла! Вот забыла, а! Представляешь! Так… – Стефанида заговорила быстро-быстро, словно сыпала мелкую чечевицу в пустую кастрюлю: – Значит, матушка Елена – сестре Ольге, сестра Ольга – сестре Матрене, сестра Матрена – сестре… Иоанне! Да, точно! Вот, возьми… – Без перехода она протянула опешившему от нее напора Виталику половинку просвирки. – Съешь, дитя.

Анна покачала головой. Есть между трапезами было категорически запрещено по уставу их монастыря. Воды попить можно, в крайнем случае – чаю. Но не есть.

– Грех, грех, знаю… Тайноядение… – стала оправдываться Стеша. – Так я же не сама, я младенцу…

Виталик быстро выхватил из ее рук просвирку и в одно мгновение проглотил ее.

– Вот… – умильно проговорила Стефанида. – Вот как съел…

Анна отвернулась. Знала ли игуменья, когда назначала ей послушание, какое раздражение будет испытывать Анна? От всего – от того, как мальчик сидит, стоит, ест, смеется, спрашивает, слушает ответы с открытым ртом, от того, как он говорит, чтó говорит…

Анна постаралась взять себя в руки и подавить раздражение. Нет, она не сорвется. Нет, она не пойдет к настоятельнице просить, чтобы ее избавили от этого. Толка не будет никакого. Только придется стоять с опущенной головой и слушать, слушать, слушать… Кивать, просить прощения… «Если ты не будешь истоптан, как эта скуфейка, ты не станешь монахом…» – первое, что ей рассказали, когда она стала здесь жить. Мать Елена любит повторять эту притчу. Человек захотел стать монахом, спросил – как? А многоопытный монах сбросил на землю свою скуфью, маленькую шапочку, растоптал ее и так вот ответил.

«Я знаю, зачем я пришла в монастырь, – думала Анна, глядя, как Стеша, улыбаясь во весь рот, где уже блестело много золотых зубов, разговаривает с Виталиком, – и я получила то, зачем пришла. Кто-то из них одержим миссией спасения человечества от грехов. Кто-то в этом абсолютно искренен, считая, что если не будет монастырей с их духовной жизнью, человечество погрязнет в грехе и просто погибнет, истребит само себя. И люди сюда едут, едут отовсюду – именно за помощью. Кто-то за конкретной, надеясь вылечиться, вылечить ближнего или отмолить кого-то, кто-то, сам не умея и не желая молиться, оставляет деньги, чтобы молились монахини. Людям это нужно. Но я пришла сюда не за тем. Я пришла – спрятаться, да, спрятаться. Мне больно жить с людьми, я не хочу с ними жить. И мне не нравится, когда вокруг меня шум, улыбки, глупости… Я хочу тихой молитвы, холодной каменной постели, я хочу, чтобы вокруг было темно и холодно. Я не хочу видеть чужих детей и тем более не могу и хочу их воспитывать».

Стефанида не так поняла выражение лица Анны и торопливо стала оправдываться:

– Можешь сказать матушке, можешь сказать матушке… Накажет меня матушка, пусть накажет… Любое наказание приму…

– Да за что тебя наказывать! – отмахнулась Анна. – Почти святая уже!

– Не говори так! – Стеша в испуге закрыла себе рот обеими руками, хотя сказала это Анна. – Ой не говори, ой не говори, ой, что ж ты сейчас сказала! Да грех-то какой!

– Успокойся, что такое? Сядь, успокойся!

– Украла, наверно, что-то! – рассудительно заметил Виталик. – Кается! Мне тоже мамка говорит – ты украдешь, а потом кайся, кайся! Боженька – он все простит!

Анна невольно усмехнулась.

– Молодец твоя мамка…

– Я не украла! Я просто взяла кривую просвирку, она все равно кривая была… Да взяла не для себя! Младенцу взяла…

Виталик, внимательно слушавший Стефаниду, поняв, что она говорит про него, стал смеяться.

– Я не младенец! Я уже курил два раза!

– Молодец, – кивнула Анна.

– Только для Бога ты все равно младенец, – объяснила Стеша на полном серьезе.

Виталик задумался.

– Бог знает, сколько мне лет?

Анна пожала плечами. Уж с чем с чем, а с такой сказочной метафизикой она разбираться точно не будет.

– Ему вообще-то восемь или девять, – вместо ответа Виталику объяснила она Стеше. – Он не знает сам, сколько точно. Он уже отрок.

– А! Вот послушай, – горячо зашептала Стефанида, наклоняясь к Виталику и почему-то оглядываясь. «Наверно, должна быть сейчас где-то в другом месте», – догадалась Анна. – Послушай… Бог – он… везде… все знает… и про мамку… и про тебя… и про меня… и всегда тебя простит…

– Я знаю, – кивнул Виталик. – И дядю Гену простил, когда он меня кипятком обварил! Показать?

Анна отвернулась. Вот тебе и сказка.

– Он простил… – немного растерялась Стеша, – потому что… – она оглянулась на Анну, ища поддержки, – потому что милосердный…

– А он, может, и не простил! – хитро сощурился Виталик. – Он, может, сидит и думает…

– Ты сейчас про кого говоришь – про Бога? – уточнила Анна.

– Ага. Вот, сидит он там и думает – ну-ну, ну-ну… живи пока… А потом дядя Гена пойдет однажды по улице, а на него ка-ак кирпич свалится. И все! Крышка! Капец!

– Все, успокойся! – Анна дернула разошедшегося мальчика за рукав. – Поняли все уже.

– Да! И Бог ему за все отомстит. А если нет, то я сам его зарежу. И потом приду каяться в церковь.

Анна вздохнула. Сейчас она должна объяснить, что не все грехи вот так просто Бог отпускает. Что есть смертные грехи. Но как же не хочется пускаться в схоластику. И где грань между схоластикой, нереальной, туманной, путаной и путающейся сама в себе, и правдой. Какой-то огромной и простой правдой. Нравственной. Когда либо так, либо так. Мучительно. С выбором. С прозрением. С невозможностью сделать то, что сделать нужно, потому что иначе невозможно будет жить.

На ее счастье Стеша всплеснула руками и бросилась увещевать Виталика, чтобы тот не вздумал зарезать дядю Гену.

– А кипятком можно его облить? – наконец сообразил Виталик, выслушав пламенную речь Стефаниды.

– Нет!

– А как же… Ему можно, а мне – нельзя… Нечестно.

– Ударят по одной щеке – подставь другую! Так учил нас Господь!

– А я так скажу: помолись, мальчик, Георгию Победоносцу и иди бороться. За себя, за правду, за все. – Анна говорила негромко, не уверенная, что Виталик ее слышал.

Стеша, которая шумно дышала и крестилась, повернувшись к храму Успения, единственному отреставрированному из трех церквей их некогда большого монастыря, услышала только «помолись».

– Да! Да! Воистину! Помолись!

– Мне Георгий Победоносец разрешит, да? – уточнил Виталик у Анны.

– Не знаю, спроси у него.

– А как я узнаю? – доверчиво заглядывая ей в глаза, спросил Виталик.

Не надо на нее смотреть доверчиво! Она холодная, жестокая и ненавидит всех детей. Все. И иначе уже не будет.

– Узнаешь, – прищурившись и отворачиваясь от мальчика, ответила Анна. – Сигнал тебе будет. Помолись и сиди жди.

Стеша, прислушивавшаяся к их разговору, хлопала глазами.

– Я вот тоже иногда, знаешь… Спрошу что-то… Я потом хожу и думаю – вот это ответ, что ли… Тут каялась, каялась… А потом иду по двору, вижу – птица мертвая лежит… Вот, думаю, знак. Услышал меня Господь…

– И что, птицу для этого убил?

Стеша не нашлась что сказать, только руками развела.

– Вот…

– А! – Анна лишь отмахнулась. Бесполезно. Они другие. И не они к ней пришли со своей правдой, а она к ним. И в чем ее правда, она с трудом может объяснить, они же – с легкостью. И никто не сказал, что они неправы. Теперь, когда даже физики не знают, из чего на девяносто шесть процентов состоит наша Вселенная, верить стало гораздо проще. Пусть все неведомое и будет Бог. А может, оно так и есть.

– Звонят к трапезе! – Стеша сглотнула слюну. – Вот не побегу! Вот нарочно приду после матушки, и она велит меня не пускать. Терпеть буду!

– За что? – все-таки спросила Анна. Никто, пожалуй, в монастыре до прихода Виталика ее так не мог растормошить, как Стефанида со своей детскостью и наивностью не по годам.

– Просвирку взяла без спроса… – беспомощно улыбаясь, сказала монахиня.

– И все?

– Нет. Еще… Завидовала сестрам, которые прислуживали, когда архимандрит приезжал к нам…

– Это серьезно, – кивнула Анна. – Так это же давно было!

– Только сейчас осознала! – серьезно ответила Стеша. – Покаялась уже.

– Что, отпустили тебе грехи? Ах… ты что делаешь? – воскликнула Анна, видя, как Виталик пишет на земле матерное слово. – Ты что?! Ты – в монастыре! И… и ты же читать не умеешь!

– Не хочу просто читать я! – небрежно объяснил ей Виталик.

Анна взглянула на Стефаниду. И что она, овечка божья, скажет? У Анны слов нет. Стеша тоже молчала, жевала губами, страдальчески подняв неровные брови. Поэтому Анна, затерев ногой плохое слово, развернулась и дала Виталику с лету довольно сильный подзатыльник.

– Ты чё?! – завопил Виталик и вскочил. – Я тебя еще достану! – Он наклонился, набрал горсть земли, бросил в нее и отбежал подальше.

– Уйди от меня, мальчик, совсем уйди. Иди куда хочешь, делай что хочешь. Только меня не трогай.

Анна подумала – вот что ей будет, если она ослушается. Обычно никто от послушаний не отказывается, даже от самых тяжелых. Но… если отказаться? И посмотреть, что будет? Посадят в холодный карцер? Так сейчас лето… На воду с хлебом, на трое суток… Бывает такое, рассказывают… Ничего, потерпит. Зубы, правда, стали у нее как-то подозрительно пошатываться последнее время… Но за три дня ничего, наверно, не случится… Главное, чтобы потом ее снова к этому маленькому чудовищу не приставили. Она же сама только что посоветовала ему молиться Георгию Победоносцу и бороться. Вот он мгновенно совету и последовал. Как ребенок битый, знает очень хорошо, носом чует, кому можно сдачи давать и отвечать, а кому нет. Ей, значит, можно. Она – не страшная. Анна подавила в себе мгновенное желание подойти к нему, взять за шкирку, встряхнуть изо всех ее сил, так, чтобы зубы клацнули, чтобы слезы брызнули…

Анна глубоко подышала, стала про себя молиться.

– Пошли обедать, – кивнула она Стеше.

– Трапезничать, – уточнила та.

Анна кивнула. А ведь ей казалось, что она здесь прижилась.

Глава 14

– А правда, что у кого-то может быть еда в рюкзаке? – негромко спросила Ника Игоря.

– Ну да. Я слышал, что Олег так делает.

– А зачем это?

Игорь пожал плечами.

– Подумай сама. Это же проверка в своем роде.

– И что, этот человек не знает?

– Может, и знает.

Ника оглянулась на мальчиков, которые, не очень довольные, топали за ними. Они прошли уже километра три, с тех пор, как догнали Нику. Пейзаж вокруг был тот же, солнце палило все сильнее, опять хотелось пить, воды у каждого было по полбутылки, той, что набрали в роднике, и они не удержались, выпили половину.

– Ну что, проверим? Пацаны, рюкзаки бросайте!

Мальчики послушно остановились и с радостью сняли свои рюкзаки.

– А теперь ищите, нет ли у вас случайно там на дне чего-нибудь съестного.

– В смысле? – Мальчики переглянулись. – Это что, не шутка была?

Паша стал энергично копаться в своем рюкзаке, запустив туда руку по самое плечо. А Кирилл просто перевернул рюкзак и вытряхнул все его содержимое на землю. Вместе со свитером, фонариком, туго свернутым спальником выпала пачка тонких обдирных сухарей.

– Ничего себе! – присвистнул Паша. – Захомячил?

– Да я понятия не имел… – пожал плечами Кирилл. – И что за еда? По два сухаря на нос…

– Больше ничего нет? – спросил Игорь, с интересом наблюдающий за подростками.

– Карты случайно нет? – спросила Ника. – А то ведь мы должны были нанести на карту что-то, у нас задание было… Странно все как…

– Ну что, обратно? – Кирилл, быстро затолкавший все обратно, с надеждой посмотрел на Нику.

– Не знаю…

– А ты, Пашок?

– Я как все…

– Всех нету, Паш! – засмеялась Ника. – Придется решать каждому за себя.

– У тебя нога, кстати, не болит?

– Не так сильно, чтобы возвращаться. Ну что, мы сдались и вернулись, да? Еще образцы флоры нужно собрать и фотографии сделать…

Игорь молча с интересом слушал разговор подростков.

– А это вообще кто? – негромко спросил Кирилл у Ники. – Что он к тебе привязался? Откуда он?

– Это друг Олега.

– А, специально нас догнал, что ли?

Ника ничего не ответила. С самого начала это путешествие в горы шло не так, а теперь уж совсем непонятно. Она действительно не знала, случайно ли они встретили Игоря.

– Ну что, народ? – вмешался наконец Игорь. – Решайте. Конечно, по одному бегать здесь не очень. Или идем все вперед, или все вместе возвращаемся, я так думаю.

Оба мальчика посмотрели на Нику. Та молчала.

– Голосуем? – неуверенно предложил Паша.

– Я не привыкла решать свои проблемы голосованием, – ответила Ника. – Я уже говорила. Я лично иду дальше.

– А я, наверно, возвращаюсь… – сказал Кирилл, отводя глаза. – Хватит, задолбался… Надоело все…

* * *

– Даш, Даш… А что мы скажем Олегу? – Верочка перебирала вещи в рюкзаке, пытаясь найти темные очки. – Ведь брала же, черт… А, вот они… А это что? – Верочка вытащила из рюкзака какой-то объемный пакет. – Это чье?

Даша пожала плечами.

– У тебя лежит, значит, твое.

– Нет, подожди… – Верочка открыла пакет и ахнула. – Смотри!.. Нет, ты смотри…

– Что мне смотреть, если я все это сама собирала! – отмахнулась Даша.

– Как собирала? Как? Ты что? И ничего не сказала?

– Условие такое, ты, что, не знала? Всегда так делают. Сначала все орехи ищут, потом тушенку на костре варят. Вот ты ворона…

– А другие знали?

– Нет, наверно. Пацаны бы не удержались, разболтали бы. Шутили бы, намекали. Что ты их, не знаешь? Теплая водичка в одном месте не удержится…

– А у остальных, значит, тоже есть еда?

– Нет.

– Точно?

– Точно.

– А как же… – Верочка ахнула. – А как же Кирюшка…

– Трое суток без еды никто еще не пропадал, не переживай.

Даша развернула пачку печенья и с шумом стала есть.

– Невкусно. Ешь! – Она протянула печенье Вере. – Варить ничего не будем. В лагере поедим. Подкрепиться надо просто.

Верочка послушно откусила печенье.

– Да… А… Ты что делаешь? – Она увидела, как Даша вытащила из пакета две большие банки консервов и пустила их вниз по склону, около которого они сидели.

– Не тащить же обратно! У меня и так уже плечи отрываются… Все полегче будет…

– А что мы скажем Олегу?

– А он не знает, у кого продукты. Скажем, что у Ники…

– Ну, Даш, ты даешь…

– Это только начало! – улыбнулась Борода. – Ты же просила, чтобы Кирюшка тебе достался? Кто это может сделать? Господь Бог в лице Дашутки!

– Не говори так! – замахала на нее руками Верочка. – Ты что!

– Ты такая верующая? – прищурилась Борода.

– Ну нет…

– А я – верующая. И знаю, что если я о чем-то Бога прошу, он мне все дает. Потому что все дается по вере.

– И что, ты за меня попросишь?

– Конечно, – пожала плечами Даша. – Мне для подруги ничего не жалко. Да я еще и сама буду все делать, потому что наше дело правое. Мы же за любовь, правда, Верунчик? – Даша похлопала подругу по плечу.

– Правда. Я когда его увидела, сразу поняла – мой человек.

– Вот. А у меня весной одна шмара дешевая парня увела…

– Это кого? – нахмурила лобик Верочка. – Я его знаю? Разве у тебя был парень?

– Неважно. Был бы, если бы не эта… Все писала ему, писала, он и повелся.

– Даш, Даш, ну скажи, кто… какой парень?

– Паша. Ты, что, не знала?

– Да ладно… – ахнула Верочка. – Нет, не знала…

– Вот, знай теперь. Видишь, какой я сдержанный человек! Все свои чувства глубоко прячу.

– Да… – восхищенно прошептала Верочка. – Ничего себе… Да, Пашка он такой… сильный… – Верочка не нашлась что еще сказать. – А шмара кто?

– Кто, кто… – Даша покривилась. – Непонятно, что ли? Ласточкина.

– Ласточкина? Писала ему?

– Конечно. Фотки в голом виде присылала.

– Да ты что? Правда?

– А что он тогда так за ней побежал? Все на меня смотрел и вдруг развернулся и – как за ней рванул!

– Ничего себе… А откуда ты про фотки знаешь?

– Знаю. Я все знаю. Я же админ школьного «Подслушано». Я про многих знаю.

– Но про фотки-то откуда? – настаивала Верочка.

– У меня парень – хакер, – неохотно ответила Даша.

– У тебя есть еще парень? – Верочка недоверчиво хмыкнула и чуть отодвинулась от Даши.

– Разумеется, есть. Взрослый.

– Да-а-а? А кто он?

– Неважно. – Борода независимо пожала крупными плечами и, достав из рюкзака небольшую бутылочку воды, отпила.

– Еще вода? – ахнула Верочка. – Можно мне? Ой… – Она отхлебнула и подавилась. – А это с чем, Даш?

– С приворотным зельем! – засмеялась Борода. – Пей, пей, хуже не будет!

– А это что там?

– Это я феромоны пью, поэтому за мной все парни так бегают! – гордо ответила Даша.

– Да? – Верочка покосилась на подругу, потом понюхала бутылку. – Слушай, а феромоны разве пьют? А не брызгаются ими? И почему ты мне раньше не говорила? Больше похоже на лекарство какое-то… Со спиртом, что ли… Или с уксусом…

– Я прочитала в группе… Я каждый день теперь пью… И парни просто ходят, как привязанные… Ну ты в курсе… Очень простой рецепт, с яблочным уксусом и с феромонами…

Верочка с осторожностью сделала маленький глоток.

– И что, за мной Кирюшка тоже побежит?

– Конечно. У меня в лагере целый пузырек этого. А надо всего по пять капель на бутылку воды. Два дня попьешь – и все, забудет Ласточкину. Хотя, может, и некого забывать будет…

– То есть как? – насторожилась Верочка.

– Я уже все придумала. Сейчас расскажу тебе.

– Слушай, Даш… – Верочка с сомнением посмотрела на подругу. Спросить – разозлится, а не спросить – непонятно. – Ну а как же Пашка… Если ты феромоны пьешь, то что же он за Ласточкиной сейчас пошел, а не за тобой?

– Так ты сравни – у меня феромоны и девичья честь! А у нее – голые фотки! Что сильнее действует?

– Ну да… – Верочка посмотрела на большую грудь подруги, круглый тугой живот, мощные ноги, обтянутые светлыми джинсами до колена, и вздохнула. – Конечно, фотки сильнее… И вообще смотря что она там ему показывает…

– Вот именно!

– Что, и Кирюшке она тоже фотки посылает?

– Кирюшке? – Даша открыла пачку с сахаром и затолкала в рот три кусочка. – М-м-м… Конечно… Она рассылку делает. Сразу всем парням, кто клюнет.

– Да ты что! – ахнула Верочка. – Во дает, а! А я думаю – что они все за ней идут… И в школе табуном, и здесь…

– А то! Будешь? – Даша протянула сахар подружке.

– Не, не хочу…

– Сладкого надо много есть! Это природные феромоны!

– Да?

– Конечно! Без сладкого тестостерон не вырабатывается! И эстрогены!

– Даш… – Верочка прижалась на секунду головой к мощному плечу подруги. – Как я тебя люблю… Ты такая умная…

– Поэтому одинокая! – вздохнула Борода. – Умные женщины всегда одинокие.

– А как же твой взрослый парень?

– Ну… Он не в счет. Я-то его не люблю! Я-то Пашу люблю!

– Он такой, конечно, не очень чтобы… – аккуратно вставила Верочка.

– Ты про прыщи, что ли? – хмыкнула Борода. – Так это от переизбытка мужских гормонов, ты что! Он такой… ар-р-р пыщ-пыщ-пыщ… – Даша выразительно покрутила толстыми плечами, рыча и причмокивая. – Такой альфач… И не тупой, как другие пацаны.

– Да-а-а… – поддакнула Верочка.

– Только с моим умом трудно жить. Пацаны теряются.

– А-а-а… – Верочка подумала. – Даш, Даш… Но Ласточкина ведь тоже умная. А ее любят…

– Ласточкину? – хмыкнула Борода. – Кто это ее любит?

– Все…

– Не любят, а хотят, это разные вещи. Поняла?

Верочка кивнула.

– Меня Паша, знаешь, как любил… – Даша неопределенно махнула рукой. – Но со мной так просто не прокатит! А она на все готовая, ее же видно! Шушера!

– Что ты так на нее обозлилась? – спросила Верочка. – Ты же ей ногу вылечила…

– Я благородная! Она у меня парня увела, я вообще из-за Пашки сюда поперлась, сидела бы сейчас на даче… Она мне – гадость, а я ее лечу, вот так! Вот чё они за ней пошли, как ты считаешь?

Верочка во все глаза смотрела на Дашу, та выразительно молчала. Верочка начала хихикать.

– Вот так. Понятно, как надо с парнями? Только я так не могу, я скромная. И Верунчик мой скромный, да?

– Ну да…

– И, кстати, чем это Ласточкина умная?

– Учится хорошо…

– Да ей просто так пятерки ставят. Знаешь, за что?

Верочка помотала головой.

– У нее мать сбежала. Когда брат погиб. Мне Лялька по секрету сказала, их классная. Мы как-то с ней перетирали, классная тетка, просидели весь русский… Я у нее пряталась… У нас проверочная работа была… У нее там пацаны сидели, ну, этот, знаешь, ее парень, Лёнчик, с дружбанами… – Даша подмигнула Верочке. – Она им видос включила, а мы с ней кофейку попили, поболтали…

– И что мать Ласточкиной? – с жадным любопытством спросила Верочка.

– Так вот, мать ее то ли в тюрьме теперь сидит, то ли еще что… очень неприличное. Не говорят. Жалеют ее поэтому все училки. И пятерки ставят. Ну а по информатике, по истории – где мужики учителя, там, сама понимаешь, – голые фотки – и привет, ничего учить не надо.

– Да-а-а? И им тоже?

– Я же говорю – рассылка! Вбивает пятьдесят адресов и всем свою задницу посылает. Кто на нее клюнет…

– Ужас какой… – покачала головой Верочка. – Я бы с ней никогда в поход не пошла, если бы знала. Что ж ты мне не сказала раньше?

– Я с Пашкой хотела пойти, – вздохнула Даша. – И надеялась, что у тебя с Кирюшей все получится.

– И я надеялась, – тоже вздохнула Верочка.

– Еще посмотрим, кто кого! – прищурилась Даша. – У кого голые фотки, а у кого – феромоны! Да, Верунчик?

– Да, – улыбнулась Верочка. – Ты такая хорошая, Даш… Добрая… Как сестра мне!

* * *

– Я пошел, короче! – Кирилл сделал пару шагов вниз по тропинке и приостановился.

– Послушай… – Игорь говорил с подростком спокойно. – Я вас совсем не знаю, конечно, но это не имеет значения. Одному ходить не нужно.

– Пошли тогда все вместе! – Кирилл искоса поглядывал на Нику, но говорил в основном Паше.

Паша пожал плечами.

– А мне чё? Я пошел в поход, чё я возвращаться буду?

– Я жрать хочу! – Кирилл сказал, тут же пожалел об этом, покраснел, пнул землю ногой.

Игорь слегка усмехнулся. Кирилл, заметя его усмешку, еще больше покраснел.

– Чего? Ходить, что ли, голодными…

– Сухарей поешь, – посоветовала Ника. – Что устраивать из этого комедию…

– Комедию? Комедию?!! Ты сказала… Ты… – Кирилл замотал головой, быстро подошел к Паше, стал силком тянуть того за собой. – Давай, пошли!

– Не, Кирюх, я в лагерь не вернусь. Программу выполним, потом пойдем, чё мы как эти…

– Ну и черт с тобой! – Кирилл махнул на него рукой, метнул полный обиды и ярости взгляд на Нику и огромными неуверенными шагами пошел по тропинке, пошатываясь на длинных тонких ногах, то и дело задевая рюкзаком за кусты, растущие вдоль нее с одной стороны.

Игорь вздохнул:

– Просто ерунда какая-то! Ну что, за ним?

– Нет, – хором ответили Ника и Паша.

– А если заблудится?

Паша равнодушно пожал плечами. Ника развела руками:

– Истерика – лучший метод воздействия. Маленькие мальчики обычно на пол в магазине ложатся, если мама покупать что-то не хочет, и плачут.

Игорь посмотрел вслед Кириллу, который быстро удалялся, вниз по тропинке идти было легко.

– Интересный мальчик. Подождем, вдруг вернется, или пойдем дальше?

Подростки переглянулись.

– Не знаю. – Ника смотрела на Игоря, удивляясь непривычному ощущению.

Неужели так бывает, что совершенно незнакомый человек вызывает полное доверие и, главное, кажется, что ты его знаешь очень давно? Это чувство, возникшее почти сразу, как только она увидела Игоря, за то время, что они шли, укрепилось. Как будто она уже видела эти веселые внимательные глаза, светлые густые брови, хорошее приятное лицо, чуть неправильный нос, придающий лицу смешливое выражение, как будто Игорь вот-вот засмеется, слышала раньше голос, вообще когда-то хорошо его знала. В какой-то другой параллельной жизни, где тоже ты, но чуть другая. Иногда эти две жизни соприкасаются, и ты видишь что-то, понимаешь, что не должен был видеть и понимать, вспоминаешь картины, которые на самом деле ведь никогда не видел. Или, может, она видела его далеком детстве, которого не помнишь, но которое живет где-то глубоко внутри тебя.

Недавно на даче она нашла свою самую первую куклу. Ника о ней вообще забыла – не до кукол было в последние два года, и не до чего, выжить бы, точнее, начать жить заново, без Артема и фактически без матери. И этой весной она полезла на даче в «библиотеку» – так называется у них огромная кладовка на втором этаже, заваленная книгами, вещами, которую когда-нибудь надо разобрать, когда у всех будет много свободного времени, на улице будет идти дождь, а в доме не будет электричества. И они посмотрят с отцом друг на друга, сядут напротив и разберут все – и игрушки Артема, и Никины игрушки, и много-много книг с разных квартир, от всех бабушек и дедушек, и коробки с непонятными вещами – старыми клавиатурами, магнитофонами, какой-то посудой, обувью, одеждой, записными книжками, открытками, кассетами, еще старыми, даже не прямоугольными, а круглыми бабинами, которые прослушать не на чем, а выбросить невозможно – рукой деда, которого Ника помнит очень смутно, на одной из них писано: «Анечка поет и рассказывает, 3 года»…

Ника хотела добраться до связок книг с бабушкиной квартиры, матери Анны. Она помнила, как они увязывали эти книги, когда умерла бабушка. Анна плакала, Антон все делал, а Артем бегал вокруг, он плохо понимал, что происходит, ему не сказали, почему бабушки нет дома и не будет больше никогда. Ника увидела старые книги, среди них – дореволюционный словарь латинского языка, со всякими крылатыми выражениями в конце. Она открыла его, зачиталась, Анна почему-то расстроилась, видя, что Ника с таким увлечением читает, стала еще больше плакать. Ника побыстрее отложила словарь, увязала его вместе с другими книгами. И вот теперь она решила его найти. А вместо связок книг наткнулась на мешок с игрушками, оттуда сверху торчали коротенькие ноги куклы – мягкого пупса с нарисованными глазами и волосами.

Ника достала ее и ахнула, когда увидела лицо куклы, смешной нос, ушки, ручки… Она как будто отчетливо вспомнила, как она любила грызть этот нос, как раскачивала куклу за обе ручки… Их невозможно было ни повернуть, ни оторвать, они так приятно гнулись, такие мягкие, хорошие на ощупь… Странно, она же это напрочь забыла, она вообще не помнила, что у нее была такая игрушка, пока не увидела ее. Клава! Ее звали кукла Клава… Как же она ее любила маленькой… Сначала просто грызла, рассматривала, потом, когда подросла, Клава стала ее первой «дочкой», Ника пыталась кормить, одевать – сверху накрывала тряпочками, одежды на нее не было, укладывала спать… Потом уже Клава была ее дочкой и сестричкой одновременно…

Вот похожее чувство узнавания давно забытого она сейчас испытывала, глядя на Игоря. Она когда-то его так хорошо знала… В другой какой-то жизни… Она никогда о нем не думала, и одновременно она думала о нем всегда.

Игорь, почувствовав ее взгляд, обернулся. Ника отвела глаза. Паша, заметив это, встал, помахал руками, потом взял рюкзак в одну руку и стал поднимать его и опускать.

– Паш, Паш… Ты что?

– Качаюсь! – Паша упорно поднимал рюкзак раз пятнадцать, пока на лбу у него не выступил пот.

Игорь улыбнулся.

– Ждем того парня еще десять минут, потом идем дальше.

– Возвращается! – Ника показала на тропинку.

– Не комментируй никак, пожалуйста, когда пацан вернется. – Игорь выразительно посмотрел на девушку. – Не смейся над ним, хорошо?

– Сейчас можно смеяться, пока не вернулся?

– Сейчас смейся, а я тебя сниму. – Игорь включил камеру в телефоне и на самом деле стал снимать Нику.

– Это видео, что ли? – Паша с любопытством посмотрел на экран телефона. – А зачем?

– Так. – Игорь неопределенно улыбнулся. – Пригодится.

– А!

Кирилл подошел к ним, отдуваясь, с лету бросив свой рюкзак.

– Вы чё, меня ждали?

– Конечно… – начала говорить Ника. Игорь сделал ей незаметный знак, чтобы она не продолжала.

– Вы чё, знали, что я вернусь?

– Нет, нет. Мы просто отдыхали. – Игорь примирительно похлопал парня по плечу. – Ты тоже отдохни. И пойдем дальше.

– Да я… Я решил, что на фиг… Я…

– Хорошо, что вернулся, – улыбнулась Ника.

– Да? – растерянно спросил Кирилл.

– Да, – вполне искренне сказала Ника.

– Вы с нами пойдете? – Кирилл спросил наконец то, что готовился спросить весь путь обратно.

– Если ты не против, – улыбнулся Игорь.

– Я – против. – Кирилл вызывающе посмотрел на него.

– Хорошо. Объясни.

– А вы – кто? И откуда вы знали про сухари? И вообще… – Кирилл запнулся. Он тоже увидел, как Ника смотрит на Игоря. – И вообще!.. Нехрен!

Игорь протянул ему руку:

– Донской. Игорь Валерьевич.

– Петрищин. Кирилл Семенович… – с неохотой проговорил Кирилл и пожал руку Игорю.

– Павел Лукьяненко. – Паша тоже пожал руку Игорю.

Ника только смеялась, глядя на мужчин.

– Что? – Оба подростка нервно обернулись на нее.

– Что смешного? – задиристо спросил Паша.

– Вся эта церемония ваша смешна. Мужское братство.

– Поэтому мы – сила, а вы только детей рожаете, – ответил Кирилл. – Потому что мужик мужика всегда поймет, да, Паш?

Паша пробурчал что-то нечленораздельное.

– Заметь, это ты сказал, не я, – засмеялась Ника. – Вот смотри. Если взять клетки от тысячи мужчин, заморозить их, остальных мужчин… скажем… аннигилировать… то человечество может существовать дальше. Правильно?

– Ну да… – Мальчики растерянно переглядывались.

– А наоборот – не получится.

– В пробирке можно выращивать человека… гм… теоретически…

– Не придумали пока такой пробирки, Паш! – засмеялся Игорь, внимательно слушавший их разговор. – Не придумали еще, в процессе только. Так что нам без Ласточкиной никуда, если мы хотим продлить свой род. Поэтому куда полетит, мы – за ней. Закон такой. Не нами придуманный.

Мальчики побурели оба – и от растерянности, и оттого что не смогли быстро ответить Игорю, остроумно, хлестко – они могут, просто не успели! – а главное, оттого что новый знакомый, с которым они только что побратались, нарушил главный закон мужского братства: как бы там ни было, мужчины – вместе: надо не надо, глупо-умно, но они консолидируются. Поодиночке они растеряны, а вместе, в группе, тем более в толпе – сильны и духом и телом.

– Давай мне свой рюкзак, Ника. – Игорь, не дожидаясь ответа, взял ее рюкзак, кивнул замершим мальчикам: – Пошли! Раз карты у вас нет, как я понимаю, то я вас поведу, я эти места помню. Есть очень красивый вид, проглядывается все, на много километров, но нужно еще наверх взобраться.

– Чё мне этот вид… Красивый вид… – забурчал Кирилл.

Паша, который тоже хотел возразить, снял было вымокшую уже майку, потом застеснялся, почесался, похлопал руками, как будто разминался, и надел ее снова.

– А там дальше источник еще будет? – спросила Ника.

– Да. Только я не уверен, где он. Сейчас посмотрим… – Игорь открыл в телефоне карту.

– Вот это да… – ахнули все трое. – Связь есть? Так высоко?

– Нет, я скопировал в машине карту, когда ехал от аэропорта. Вы не догадались так сделать?

Подростки переглянулись.

– Вас точно не Олег за нами послал? – спросила Ника.

– Точно, – засмеялся Игорь. – Кто-то повыше.

– В смысле? – не поняла Ника.

Игорь лишь покачал головой, поглядывая на девушку. Нереально красивая. Понятно, почему пацаны заводятся с пол-оборота – потеют, буреют… Что-то такое древнее, прекрасное есть в ее лице – правильность, чистота линий, свет, природная гармония и позитивность, от какой-то древней расы, которая знала то, чего уже не знаем мы. Героиня найдена. Она, правда, об этом не догадывается. Но, может, и не стоит раньше времени говорить. Пусть будет естественна и спокойна. Неизвестно еще, как она отреагирует на его предложение играть у него главную роль. Может, насторожится, может, сразу категорически откажется. Такая девушка вряд ли мечтает о быстрой славе, которой, кстати, Игорь ей пообещать не сможет. Он получил столько наград за свой второй фильм, а в большом прокате его не было, по телевизору показали раз на одном канале, не на центральном, в Интернете смотрят, но больше любители кино. А вот эти дети его и не знают совсем. Да ладно его самого – про фильмы его вряд ли слышали.

* * *

– Зачем я пошел, вот зачем я пошел… – приговаривал Кирилл. Рука его и дело соскальзывала, столбик палатки не хотел вбиваться, он уже два раза попал тяжелым камнем по руке. Земля плотная, сама как камень. – Да черт! Ну и как это делать?

– Подкопай немного! – посоветовал Паша, который уже вбил колышек со своей стороны.

– Подкопал, дальше столбик не идет.

Паша хмыкнул:

– У меня получилось! У тебя руки кривые!

– Да это вообще никому не нужно! Что за отстой! Что мы, дикари, все сами делать? Есть вообще такие крючки немецкие… Раз, и все, он сам в землю вошел… А то чё – совок… отстой…

– Кирилл, да как ты в лагере оказался? – удивился Игорь, невозмутимо натягивавший палатку с третьей стороны.

Мальчик промолчал, а Паша за него пояснил:

– Родаки послали, чтобы на жизнь посмотрел.

Игорь с интересом взглянул на Кирилла, но больше ничего не спросил.

– Да блин! – Подросток с ненавистью отшвырнул столбик. – Не буду я это делать! Так посплю! Завернусь в спальный мешок и посплю.

– Не у всех есть спальники… – заметил Паша.

– Вот пусть те, у кого их нет, кто нам навязался, палатку сами и ставят, – буркнул Кирилл, тихо, чтобы Игорь не расслышал половины.

Тот только усмехнулся. У него в сценарии такие яркие события происходят. Кто-то срывается с крутого обрыва, кто-то теряется в совершенно безлюдном месте, встречается с волками… Так надо было, так они решили со сценаристом, его другом. В экстремальных условиях проявляется характер, обостряются все конфликты. Это аксиома. Но вот этому мальчику, похоже, ни волки, ни особые испытания не нужны. Для него испытание – пропустить положенный обед.

Подошедшая с сухими ветками Ника посмотрела на притихших мужчин.

– Что у вас?

– Ничего, – буркнул Кирилл.

– Огонь добыли? – хмыкнула Ника. – Спичек же нет.

Кирилл молча достал спички и пачку сигарет из бокового кармана рюкзака. Ника ахнула.

– Ты что? Условие же…

Кирилл пожал плечами.

– Что за детский сад. Не собираюсь лишать себя удовольствий.

– Ты разве куришь?

– А что такого?

Паша хмыкнул.

– Но мы должны обходиться без спичек… – растерянно сказала Ника.

– Ты всерьез собиралась добывать огонь? – усмехнулся Кирилл. – На то и расчет, не понимаешь? Что кто-то окажется с головой и все возьмет с собой.

– Ты тоже так считаешь? – Ника повернулась к Паше.

Тот неопределенно пожал плечами и стал ломать хворост, который принесла Ника. Игорь не вмешивался, слушал подростков и ловко, умело складывал костер.

– Кирилл, а ты куда собираешься поступать? – спросила Ника через некоторое время, помогая Паше.

– Поступать? А что? – Кирилл поднял голову на девушку. Да, трудно с ней разговаривать, когда смотришь на нее. Красота действует на подсознание. Потому что самые простые ее вопросы, самый обычный, скорее равнодушный, чем заинтересованный взгляд чудесным образом превращаются во что-то манящее, бесконечно интересное, что-то, что ему точно нужно, не о чем тут раздумывать. Нужно!

– Не решил еще? – Ника улыбалась, и понять эту улыбку было совершенно невозможно.

– Почему? Решил… М-м-м… Ну, куда-нибудь, где делать особо ничего не надо и где я буду самым главным.

– Тогда иди сразу в генералы в отставке. Или воспитателем в садик, – засмеялась Ника. – Хотя нет, с детьми мороки много.

– Да ну тебя! – Кирилл обиженно отвернулся. Вот не смотрит он на нее, и магия улетучивается. Он повернулся снова, чтобы проверить. Да. А когда смотрит, сердце начинает биться, в голове прыгают какие-то остроумные слова, их надо сказать, чтобы она засмеялась, чтобы из ее глаз полился этот теплый и зовущий свет… Отвернулся. Все. Ничего нет.

– Кирюш, ты хорошо себя чувствуешь? – Ника присела перед ним на корточки и безо всяких предисловий положила ему руку на лоб.

Он хотел отбросить ее руку, отодвинуться, но не успел. Все его тело подалось навстречу Нике, заволновалось, затряслась нога, вспотела спина. Спасибо Паше – тот неожиданно громко заорал:

– Блин! Еще раз блин! Блин-блин-блин!

– А с тобой что? – засмеялась Ника, оставив Кирилла, вставая и оборачиваясь на Пашу.

– Я понял! Я все понял! Кирюха, блин, ты поздно сказал… Нарочно, да! Это же все нарочно! Нарочно!!! И продукты были! У Верунчика! У нее рюкзак был невломенно тяжелый, тяжелее только мой, с палаткой. Я поднимал его. Там консервы были, точно!

– Не выдумывай, – ответила Ника.

– Были! Были!

– А даже если и были. Что с того? Мы же решили обойтись тем, что есть.

– А что у нас есть? Ничего нет! – раздраженно ответил ей Кирилл, который как раз кое-как натянул палатку со своей стороны. – И кто будет спать в палатке, интересно? Вторую палатку, маленькую, Дашка уволокла.

– Разберемся. – Ника посмотрела, как криво была натянута палатка, покачала головой. – Надо сварить то, что мы собрали.

– А это точно можно есть? – Паша с сомнением посмотрел на кучу корешков и листьев, которые разбирала Ника.

– Точно. Я еще в лагере посмотрела, что тут растет съедобное.

– Да вон птицу поймать да и зажарить! – Кирилл кивнул на красивую птицу, с белым брюшком, черной спинкой с ярко-синим отливом.

Ника с интересом взглянула на товарища.

– Ты не знаешь, какая это птица?

– Не-а…

Ника перевела глаза на Игоря, который у тому времени уже разжег костер, с огромным любопытством прислушиваясь к их разговору.

– А вы знаете?

– Это ласточка, – улыбнулся одними глазами Игорь.

– А-а-а… Ну и что? – ответил Кирилл. – Давайте поймаем и зажарим.

– Не такой голод, Кирилл, чтобы есть птиц, – сказала Ника. – Да еще и ласточек.

– Ну ты даешь ваще, ну ты даешь ваще… – Паша, смеясь, стал петь. – Никин тотем хотел сожрать! Вот блин, Петрищин, какой ты неандерталец!

– Неандертальцы, скорее всего, гораздо тоньше нас были, все чувствовали. Поэтому мы их и уничтожили. С их тонкими чувствами, против нашего мощного и жестокого разума. – Говоря, Ника очистила корешок, попробовала его. – Сладкий. Можно даже так есть. Интересно. Мне нравится очень.

– Ну правда, Кирюх, чё ты… Я вот тоже жрать хочу, а у меня настроение классное! Подумаешь, ну сутки поголодаем… Зато как улетно все…

– Я пытаюсь вспомнить, ведь я совсем недавно был такой же, как вы, – проговорил Игорь, окапывая небольшой ровчик вокруг хорошо разгорающегося костра. – Я вот тоже так разговаривал?

– Это в основном мальчики так говорят. И только самые модные, – засмеялась Ника.

– Чё ты ржешь? Чё ты ржешь? – стал заводиться Паша. – А вы… или ты, давай на «ты», а? – Не дожидаясь ответа Игоря, он продолжил: – А ты кто?

– В смысле?

– Вообще по жизни кто?

– Человек, Паш, – за Игоря ответила Ника. – Какая разница.

– Есть разница. Если он, блин, мент…

– Паш, ну хватит, правда. С чего вдруг тебя понесло в эту сторону? В кого ты играешь?

– Сейчас модно играть в приблатненных, – кивнул Игорь. – Паш, Паш, ничего плохого не говорю, не бычься сразу! Просто как пришла мода в девяностых, так и задержалась. То вроде схлынет, то опять как волной все сносит, всех и вся задевает.

– Не, не мент, – упрямо и четко повторил Паша. – Не мент! А спрашивается – кто?

– Я кинорежиссер, – спокойно ответил Игорь.

Мальчики переглянулись.

– Вот блин! Никита Михалков! – Паша стал смеяться.

Ника от неловкости опустила голову. Ну что с ними происходит! То как будто – нормальные люди, то начинает неудержимо нести – обоих, по очереди. А она вроде как с ними, такая же, получается, дебилка. И не будешь открещиваться, тоже не очень, они ее товарищи, а Игоря она совсем не знает. На самом деле только кажется, что они давно знакомы. Странное, обманчивое ощущение не отпускает, но ведь она знает, что это обман.

– А что в… – Ника поколебалась, говорить ему «ты» или «вы», сказала в обход: – Как называются фильмы?

Игорь услышал неуверенность в ее голосе и правильно его понял.

– Давайте на самом деле все будем на «ты». Я не намного вас старше. Вы наверняка в одиннадцатом?

– Перешли, – ответила за всех Ника.

– У меня два фильма полнометражных и еще есть короткометражки.

– Здесь снимал, в Рашке? – как можно небрежнее спросил Кирилл, словно напрочь забыв о мужском братстве. – Сорри… в России?

Ника поняла, что такого превосходства их нового знакомого мальчик уже выдержать не мог.

– Он на английский сбивается, – пояснила Ника. – На родной.

– Да, конечно. В России и про Россию, – посмеиваясь, ответил ему Игорь.

– Патриотизм – последнее прибежище негодяя! – тут же отреагировал Кирилл.

– Пашок, подключайся! – кивнула Ника. – Твоя тема. Кстати, кто это сказал, Кирюша?

– Сэмюэл Джонсон!

– А кто это? – засмеялась Ника.

– Ты не знаешь, кто такой Сэмюэл Джонсон? Ты не знаешь?! Да что ты тогда вообще знаешь! О, боги! Вы видите? Оу, ноу… Она не знает столпов… – Кирилл немного запнулся.

– Ну, давай, давай, говори… Столпов чего? – подзадорила его Ника.

– Чего… того! Человечества! Она не знает Сэмюэла Джонсона! А что ты тогда знаешь, патриотка?

– Это деятель английского Просвещения, – невозмутимо объяснил Игорь. – Менее известный, чем, скажем, Гоббс или Локк, я уже не говорю о французах.

– Вольтер! Дидро! – встрял, очень довольный, что тоже может что-то сказать умное, Паша.

– Ну да. А Джонсон составил толковый словарь английского языка, – продолжил Игорь. – Как раз вот по этой спорной благоглупости насчет патриотизма и известен. Эту фразу часто повторяют либералы.

– Я не по-онял… – Кирилл, старательно раздувая ноздри, посмотрел прямо в лицо Игорю. – Мы что, сейчас будем драться на тему политики?

– А есть о чем драться? – иронически поднял брови Игорь. – Давай подеремся. В каком составе? Хотя мне детей бить неловко.

– Эй, мальчики, да вы что в самом деле! – воскликнула Ника. – Тем более что Паша – квазипатриот, правда, Паш? За царя, за Родину, как положено. А вот Кирилл вовсе не либерал, он нейтральный человек, да, Кирюш? И драться ни с кем не будет.

– Это мы еще посмотрим… – пробурчал Кирилл, стараясь не сталкиваться с Никой взглядом. – Мне либералы вообще-то ближе… У них взгляды шире… Не такие зашоренные, как у вас… Они свободные… За свободу… А вы в тюрьме народов живете…

– Слушай, ты в одну кучу все не вали! – засмеялся Игорь. – Ты начитанный парень, это понятно. Но тюрьма народов была вообще-то в царское время.

– Нет, в СССР! – упрямо ответил Кирилл. – И сейчас тоже… Надо вообще всех отпустить. Чтобы у всех были свои страны. У казахов…

– У казахов, – засмеялась Ника, – Кирюша, и так своя страна! Казахстан называется!

– Ну, значит, кого там мы насильно держим… У татар должна быть своя страна! Вот! И у башкир!

– Так их республики внутри России находятся!

– Ну и что? Отдать им выход к морю. Все равно это все Россия захватила пять веков назад…

Игорь с любопытством слушал Кирилла.

– Ну и отдадим, а дальше что?

– Нет, сначала надо все отдать, – не успокаивался Кирилл. – Все, что Россия завоевала… И Курилы, и Дальний Восток…

– У кого мы Дальний Восток завоевали, ты что? – попыталась урезонить его Ника.

– У кого… У местных! Кто там жил, у того и завоевали! У… поморов! У китайцев…

– Так, интересно…

– Вот, – Кирилл, радуясь, что его слушают, продолжил, – а когда все отдадим, то надо, чтобы свобода как в Америке была – настоящая, а не показная. Чтобы можно было президента ругать, чтобы выборы свободные, чтобы вообще… оружие продавалось свободно… чтобы все было, как человек хочет.

– И браки однополые официально разрешить?

– А что такого? У каждого свое мнение! – уверенно ответил Кирилл и достал сигареты.

– Кто-то хочет жениться на мужчине, кто-то – на своей собачке или на бутерброде… – вставила Ника.

– Конечно. И никто ему не должен мешать! Вот это свобода, а не то, что у нас сейчас! – Кирилл закурил тонкие дамские сигареты.

– Я не переношу дым, Кирилл, – поморщилась Ника. – И здесь в клубе у Олега не курят.

Кирилл иронически вздернул брови.

– Я свободный человек.

– Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого… – пробурчал Паша. – У меня аллергия на дым…

– Да вы чё? – взвился подросток. – Все на меня? Сговорились? Да пожалуйста! – Он резко затоптал сигарету. – Я вообще курю только когда… когда… – он подумал, – когда выпью!

Ника засмеялась.

– У тебя сколько процентов русской крови? – спросил Игорь.

– А что? – прищурился Кирилл. – Сто!

– Нет, – покачала головой Ника. – Не может быть. Какая еще кровь есть?

– Даже если у меня и были другие родственники – еврейские, украинские, молдавские… Ну были, и что? Я их не помню! У меня генерал царский был в роду, Петрищин… Вот, он изнасиловал татарку, в походе… поэтому татарская кровь есть…

Ника только покачала головой:

– Что ты несешь? Не стыдно тебе?

Игорь, пряча улыбку, спросил:

– Это в чем-то проявляется?

– Я блюда люблю татарские… – не очень уверенно ответил Кирилл. – Этот… как его… кыстыбай… Лепешка… В ресторане всегда беру… Так, ладно! Какая разница, кто я? Просто я свободен по сути своей. Я ни к кому не примыкаю. Я никого не защищаю. Я делаю так, чтобы мне было удобно. Ты что… – Кирилл с ужасом посмотрел, как Ника положила очищенные корешки в закипающую воду, – ты что, это все варить собралась? – Он показал на кучу корешков и мелко порезанных листьев.

– Да, конечно, будет похлебка.

– Не-е, я – пас.

– Похлебка и по два сухаря, – сказала Ника.

– Сухарей больше нет… – с некоторой паузой ответил Кирилл.

– В смысле? – вместе вскинулись Ника и Паша. – То есть как – нет?

– Я их съел.

– Как? – не могла поверить Ника.

– Есть хотел. И съел. Пока ты ходила за этим дерьмом. – Кирилл показал на кучку зелени. – Что ты ухмыляешься? – перекинулся он на Пашу. – Твои сухари, что ли, были?

– Ну и не твои, – проговорил Игорь.

– Кто первый встал, того и тапки! Ясно? Вот это свобода! А вообще жизнь – борьба за существование. Если ты не съешь, съедят тебя. Что тут непонятного? Ладно, вот… Я пошутил… – Кирилл полез в свой рюкзак, достал открытую пачку сухарей. – Я два только съел. С половиной.

– Трудная ситуация, – улыбнулся Игорь. – Мы, получается, трое против Кирилла. Как быть?

– Не говорить больше про политику, – предложила Ника. – Мальчики иногда так сцепятся… А потом все равно дружат. Им их политическая позиция не мешает.

– Понятно, – кивнул Игорь.

– А о чем твои фильмы? – спросил Паша, испытывая некоторую неловкость. Игорь, несмотря на не очень большую разницу в возрасте, был чужим и взрослым. Но «выкать» ему не хотелось. Будешь выкать – придется подчиняться. А с чего?

Игорь улыбнулся.

– Ни о чем! – тут же встрял Кирилл. – Российского кино нет! Оно умерло.

– А советское было? – спросила Ника.

– Был Тарковский.

– И все? – Игорь совершенно спокойно говорил с мальчиком, как будто его не задевали очевидные глупости, которые тот выпаливал.

– Еще… этот… фамилия нерусская…

– Полока, – подсказал Игорь.

– Это я не знаю… Нет, я забыл… Что-то антисоветское снимал… Антивоенное… Такая фамилия необычная, но простая…

– Герман? – подсказала Ника.

– Ага! Да!

– Ну ты даешь, Кирилл… – покачал головой Игорь. – Есть предел. Алексей Герман – прекрасный советский режиссер.

– Советский? Советский? – стал заводиться еще больше Кирилл. – Да какой он советский…

– А какой, Кирилл? Если он жил, работал и умер в России, думал про Россию…

– Так про Россию же! – победно заключил Кирилл. – Не про Советский Союз! Лучшие люди ненавидели Советский Союз!

– Сколько их было, этих лучших людей? – негромко спросил Игорь. – Одиннадцать человек?

– Почему это? Все диссиденты…

– Так я и говорю – одиннадцать человек…

– Все лагеря набиты были…

– Когда? До пятьдесят третьего года?

– Ну да… – не очень уверенно ответил Кирилл.

– Просто наша страна тогда называлась Советский Союз, Кирилл, – вмешалась Ника. – Значит, они свою страну ненавидели?

– Строй ненавидели!

– Не знаю, – покачал головой Игорь. – Все мои дедушки и бабушки искренне верили в социализм. Правда, у нас никто не попал под репрессии, из самых ближайших родственников. Но те, кто попал, из дальних, не страну и даже не режим ненавидели, а самое большее – сталинизм. А он не равен Советскому Союзу и советском строю.

– Да ну вас! – нарочито зевнул Кирилл. – Скучно. Не хочу об этом говорить. Давайте лучше о кино. Я кино, кстати, люблю. Я вот смотрел американский фильм… Тебе интересно? – спросил он Нику, которая, отвернувшись, мешала длинным прутиком суп. – Ничего, кстати, пахнет. Давайте разыграем, кто будет пробовать.

– В смысле? – от неожиданности фыркнула Ника.

– А что, все наедимся и потом по кустам бегать будем? Надо так: разыграть, кому достанется попробовать, тот попробует. Если отравится, то всего один человек. По-моему, очень разумно.

– А если тебе достанется? – засмеялся Паша.

– Ты дебил! – ответил Кирилл, тоже засмеявшись.

– Сам дебил! – сказал Паша и пихнул Кирилла. Тот дал ему сдачи.

– Не все разумные решения оказываются нравственными, Кирилл, – ответил Игорь и взял одну из двух ложек, которые оказались в рюкзаке у Ники. Ничего больше не говоря, он зачерпнул из котелка и, несмотря на протесты Ники, быстро подув, попробовал. – Всё, ждем, – улыбнулся он. – Если красивая девушка Ласточкина набрала какой-то отравы, то я скоро позеленею. Или почернею. Или покроюсь пупырышками. Смотря что она туда положила. А, Ласточкина? – Игорь подмигнул замершей Нике.

– Я… Но я смотрела… А что, правда, могут быть ядовитые корешки?

– Я вам удивляюсь, конечно… Как вы пошли в поход совершенно неготовыми? По идее, такие должны возвращаться.

– Но мы встретили одного человека… – уточнила Ника. – И он сбил нас с толку.

– Получается, так, – кивнул Игорь. – Ну все. Если за час не позеленею, можно есть.

– Час?! – завопил Паша. – Час? Но у меня живот уже прилип к спине!

– Поешь орехов, – кивнула ему Ника на мешочек с зелеными орехами.

– Они незрелые.

– Тогда терпи, не ной. Или медленно-медленно жуй сухарь, откусывай маленькими кусочками и жуй.

– Поможет? – с надеждой спросил Паша.

– Да.

Он взял сухарь, откусил небольшой кусок, долго его жевал, проглотил. Ника одобрительно ему кивнула. Паша откусил еще кусочек, еще… Потом взял и затолкал в рот оставшуюся часть сухаря и, почти не прожевав, проглотил.

– Хоть еду почувствовал! – немного растерянно объяснил он.

– Иногда полезно вернуться вот к такой первобытной физиологичности, – засмеялся Игорь. – Когда глоток воды кажется счастьем. А сухарь – просто недостижимым счастьем. Тем более что его уже нет, да, Паш?

Паша закряхтел.

– Давайте вы скорее зеленейте, что ли… А то я тоже супа хочу… Что, нормальный суп?

– А ты попробуй! – посмеиваясь, ответил Игорь. – Смелее!

– Можно червей нажарить! – воскликнул Кирилл. – Если птиц вам жалко. Или ежей…

– Ты сможешь освежевать ежа? – спросила Ника. – Ничего у тебя внутри не дрогнет?

– Смогу, почему нет? Если я есть хочу, я кого хочешь могу освежевать. Собаку, кошку, ежа… Ну что, Пашок, пойдем, червей накопаем?

– Ты серьезно?

– Мы в Корее и во Вьетнаме с родаками ели и червей, и жуков. Попробуем. Или вот, у нас есть человек для проб. – Кирилл кивнул на Игоря.

Тот в ответ только улыбнулся.

– Нет, – ответила Ника. – Я червей есть не буду.

– Конечно, нет, – согласно кивнул Игорь. – Если он хочет есть червей, то пусть сам их и пробует. Тем более он человек не наш, Родину не любит, ласточек ему не жалко, ежиков, да, Ника? – Игорь подмигнул девушке. Та улыбнулась.

Мальчики, которые уже собрались уходить копать червяков, заметили их переглядки, оба затормозили.

– Не, я, кажется, не пойду. – Паша сел с другой стороны костра. – Я вот… ногу натер. Бли-ин… Болит как…

– Я тоже не пойду. Я вспомнил. У меня пост. Мне то, что движется, есть нельзя. Только то, что растет. И еще это… водоплавающее… креветки…

Паша начал беззвучно смеяться.

– А то, что движется, точно не сказано есть? – прищурился Игорь, пряча улыбку.

– Где сказано? – немного растерялся Кирилл, чувствуя подвох.

– В той книге, которую ты сейчас цитируешь, – ответил Игорь.

– Неравный бой, Кирюша, даже не затевайся, – заметила Ника. – Только опозоришься.

– Да блин! – проорал Кирилл.

– Что? – Ника вопросительно посмотрела на него.

– Ничего, – буркнул подросток. – Так. На острый камень сел. Проехали. Ждем похлебку. Червей на Филиппинах поем.

– Рагу из ласточек в червивом соусе? – засмеялась Ника. – Фотографию пришли, когда есть будешь.

– Съем и не подавлюсь! – ответил Кирилл. – Это закон природы.

– У природы много законов, Кирилл. – Игорь пытался выровнять палатку. – Не уверен, что мы знаем их все. Паша, натяни с той стороны, пожалуйста.

– Это – основной! – упрямо качнул головой Кирилл.

Он раскраснелся, краска покрывала его щеки, сползла на шею, на лоб.

– Какая удивительная каша у тебя в голове, как, впрочем, у многих твоих сверстников, – проговорил Игорь.

– Я – человек мира. Я жить здесь не буду. – Кирилл с вызовом посмотрел на Игоря. – Ковыряться тут в дерьме…

– Странно, есть люди, у которых как будто атрофировано ощущение Родины. Как бывает кто-то, у кого нет слуха. Не слышит музыку, и все, – сказала Ника. Она смотрела на Кирилла и удивлялась – совсем недавно он ей казался таким симпатичным. Неужели это так связано? Вот неприятен он ей своими глупостями и уже не кажется привлекательным.

– Не люблю демагогии! Родина… Дали-перелески… Балалайки… Я вот в Швейцарии себя как дома чувствую. Или в Монако. Мне в Монако понравилось. Тихо, красиво, чисто… Ни одной рожи…

– Русской? – не удержалась Ника.

– Кривой! – ответил Кирилл, совершенно покраснев. – Ни одной кривой рожи.

– Это в тебе немец какой-то сидит, два с половиной гена. И требует восстановления арийской исключительности, – засмеялась Ника. – Пока на немке не женишься, будешь Родину ругать. А женишься – уедешь, будешь с удовольствием раз в месяц ходить в русский ресторан, есть пельмени и борщ, слушать шансон, плакать под водочку.

Игорь слушал их разговор, подкидывая дрова в костер, разламывая палки, которые натаскали ребята. Откуда в ней эта сила, уверенность, спокойная, глубокая? Наверно, хорошая гармоничная семья, думал он. Больше неоткуда. Просто так это не берется, из воздуха. Что-то мешало ему спросить девушку о родителях, что, он сам не понимал.

– Ты вот неужели за границей не отдыхаешь – от быдла, от грязи? – спросил Кирилл Нику.

– Что тебе Ника далась? – Паша тоже бросил палку в костер, не рассчитал, задел котелок. Поправил его рукой, чтобы тот не перевернулся и не пролилась похлебка, обжег руку, затряс ею, стал дуть. – Фу, черт… Говорю, что ты к Нике пристаешь? Тебе же сказали – ты немец, вот езжай в Германию, Бельгию, куда там ты хочешь, и успокоишься.

– Пусть скажет, не лезь! – отмахнулся Кирилл.

Ника чуть помедлила с ответом.

– Моему отцу не рекомендуется ездить за границу.

– А кто он у тебя? – удивился Кирилл. – А, подожди, я помню… Он гэбист! Пленных пытает… Американских журналистов…

– Идиотские шутки, Кирилл, – сухо ответила Ника. – Не смей больше ничего говорить. Бред несешь. Полный бред, вредоносный, нарочный.

«Он хочет внимание твое любым способом привлечь», – хотел было сказать Игорь, но решил, что нужно погасить неизбежный конфликт. Понятно, что обоим парням нравится Ника. Все ясно уже давно. Паша совсем не уверен в себе, поэтому он не лезет к ней, задирается изредка, но гораздо меньше. А Кирилл почему-то считает, что Ника должна обращать на него внимание. Она же подчеркнуто равнодушна и, кажется, искренне равнодушна. Даже с некоторой неприязнью на него смотрит. Как вот только они оказались в одной группе? Олег, насколько помнил Игорь, всегда был хорошим психологом и не отпустил бы в поход маленькую группу детей, в которой есть конфликт. Или что-то поменялось уже в пути?

– Ты вообще не была за границей? – удивился Паша.

– Нет, – пожала плечами Ника.

– Нет?!! – просто завопил Кирилл. – Ты – нигде – не была?! Как же ты живешь?

– Зато я в России много где была. Даже на Дальнем Востоке…

– А чё здесь смотреть? – перебил ее Кирилл. – Я вот в Мюнхене был… И в Таиланде, и в Англии – всю объездил, и в Шотландии, и в Америку два раза летал, и еще в Японии…

– В тебе что-то изменилось от этих поездок? – спросила Ника.

– В смы-ысле? – вытаращил глаза Кирилл. – В смысле «изменилось»? Да я… Да вот когда… Что, сидеть, ближе своего пупка ничего не видеть? Не, ну ты, конечно… Это принципиально! Другая культура… там… обогащает… Вообще все по-другому… еда другая… одежда… люди ходят там… другие…

Мальчик покрутил головой и стал разглагольствовать дальше, не очень заботясь о том, слушают ли его. Ника посреди его рассказа встала и отошла в сторону, чтобы сфотографировать садящееся за гору солнце. Игорь быстро достал свою камеру и снял Нику. Красота. Не факт, конечно, что она артистична, но зато искренняя и живая. А для него этого вполне достаточно. Хуже нет умелых, гуттаперчевых артисток, которые могут сыграть все. Многие режиссеры любят таких. А Игорь искал фактуру и искренность, для него это было самое важное. Играть будут мужчины – сюжетная линия идет через конфликт двух главных героев-мужчин, в частности, из-за вот такой недоступной, необъяснимой красоты.

– Что? – Ника обернулась, почувствовав его взгляд.

– Ничего, – улыбнулся Игорь.

Он посмотрел на пацанов, которые тоже, не отрываясь, следили за Никой. Еще бы. Грациозная, легкая, изящная, сильная… Такая красота – рядом, недосягаема, вот она, близко, а не дотронешься. А гормоны-то в голову бьют, вот они поочередно и несут ерунду.

– Ласточкина, ты меня слушаешь? – задиристо выкрикнул Кирилл.

– Нет, – покачала головой Ника. – Ты никому не интересен, Петрищин.

– Ну и ладно. – Кирилл демонстративно лег, откинулся. Потом вскочил и, ни слова не говоря, куда-то убежал.

– Похлебку-то еще твою не ел… – попробовал пошутить Паша. – А уже в кусты побежал…

– Паш! – укоризненно остановила его Ника. – Человеку плохо. Побегает, вернется.

– Вернется? – переспросил Игорь.

– Себя очень любит, вернется, – не вполне уверенно сказала Ника.

Ведь она толком не знает никого из них – ни странного, противоречивого человека Пашу, которому она скорей всего нравится, ни вспыльчивого, себялюбивого, избалованного Кирилла, которому она точно нравится, он явно проявлял сегодня свои чувства, целовать вроде как пытался, носом тыкался, ни вот этого симпатичного человека, про существование которого еще сегодня утром она не подозревала. А сейчас ей кажется, что она его давно знает, всегда знает. Даже странно было бы рассказывать отцу: «Знаешь, я познакомилась с одним человеком…» Как – познакомилась? Но она точно видела его лицо раньше. Где? В детстве? Во сне? Он похож на кого-то? И да, и нет. Просто… Так бывает. Ника не могла остановить своих мыслей – ведь надо спросить, а вдруг он женат… Кольца нет, но это ни о чем не говорит. А зачем ей это? Разве она в него влюбилась? Разве она не влюбилась в Кирилла? Нет, не влюбилась. Кириллу она понравилось, и ей это было приятно. А здесь совсем другое. Но влюбиться в женатого мужчину ей бы совершенно не хотелось. Ей еще никогда не нравились взрослые. Да ей особенно никто ведь и не нравился. Как не хочется мерить Игоря и все, что с ним связано, какими-то общими мерками и словами…

– Что ты задумалась? – Игорь негромко спросил Нику, а Паша сразу вытянул шею, все равно не расслышал и тоже заговорил:

– Я вот думаю, если бы запустить сигнальный салют… Ну то есть… Как это называется…

– У тебя есть такой пистолет? – вздохнула Ника. Какие же они еще глупые, ее сверстники!

– Не. Ну если бы был… я бы… пиу… пиу… – Паша показал, как бы он выстрелил в небо и сам засмеялся.

– Детский сад, – пожала плечами Ника.

– Хм… – Паша надул губы. – Скоро это сварится?

– Да готово уже. Кирилла ждать не будем.

– Если через полчаса не вернется, придется идти его искать. – Игорь пересел так, чтобы быть напротив Ники.

Она не поняла его движение, вопросительно подняла на него глаза.

– Так замри! – Он быстро достал из кармана рубашки телефон и сфотографировал ее. – Да. Да, все так.

Он смотрел на фотографию. Ну конечно, это она. Даже думать нечего. Не сможет сыграть – и не надо. Там нечего играть. Пусть слушает, смотрит вот так, как сейчас, а слов у нее не так много. Крупных планов зато должно быть много. Редкой чистоты лицо. И еще есть что-то такое… Словно она уже знает что-то о жизни, что-то преодолела, может быть, болела в детстве? Или пережила пожар, автокатастрофу… Следов внешне нет, а так прямо и не спросишь. Его героиня по сценарию купается в горной речке, теперь – в море, скорей всего… Посмотреть бы ее фигуру – понятно, что отличная, но одежда свободная, не видно, есть ли талия, девушка спортивная, крепкая… Это здорово, но хотелось бы, чтобы красота была женственной… У источника он ее толком не разглядел…

– Я вам не мешаю? – недовольно спросил Паша.

– Не-а, – покачал головой Игорь, листая фотографии.

Да, вот, хороший какой вид. И еще, и еще… Местные горы дают то ощущение, которое можно добиваться от оператора неделями и не добиться. Пожалуй, решено. Придется переписать кое-что, убрать сплав по горной реке, придумать другие испытания для героев. Но он уже иначе не мог себе представить ни героиню, ни природу. Зато здесь в августе обязательно будет шторм. И это можно великолепно использовать. Все те же бурные события в его фильме произойдут на море, не на реке.

– Пойду, прогуляюсь… – Паша вскочил.

– Сядь, – Игорь показал ему рукой, не поднимая головы.

– Чё это? – пробурчал Паша, усаживаясь на место. – Хочу и уйду. Вообще уйду сейчас.

Игорь наконец поднял на него глаза. Паша секунды две выдержал его взгляд, потом отвел глаза.

– Расскажите про свой новый фильм. – Ника передвинулась ближе к нему, чтобы удобнее было разговаривать, а Игорь опять пересел напротив.

Ника заметила это его движение, губы ее обиженно дрогнули.

– Не так поняла, – ответил он. – Специально так сажусь. Представь, что у меня камера в руках. Точку ищу.

– Вы же не снимаете сейчас фильм… – Ника недоверчиво улыбнулась.

– Я всегда снимаю фильм. У меня в голове не бывает ленивых выходных. Постоянно что-то придумываем.

– Вы и…? – не поняла Ника.

– Я и моя голова.

Паша молча слушал их разговор, глядя в другую сторону.

– Так говорите, как будто в голове у вас живет другой человек, – засмеялась Ника.

– Да, мне иногда так кажется. Кто-то что-то начинает говорить, спорить, шутить, я вижу целыми эпизодами…

– Моя мама очень похоже рассказывала о… своей работе, – негромко сказала Ника.

– А что с мамой? – быстро и тоже негромко спросил Игорь.

– С мамой… – Ника замялась. Напрасно она вдруг заговорила об этом. – Нет, ничего.

– Она… жива-здорова?

– Да. – Ника встала и пошла в сторону от поляны, где они разбили свой небольшой лагерь.

Через минуту ее догнал Игорь.

– Не помешаю?

– Нет.

– Что с твоей матерью?

– Она… – Ника колебалась.

Она никому об этом не рассказывает. В школе не знают, не знает даже Танька, потому что может проболтаться. Они так решили с Антоном. Все равно идут какие-то слухи, непонятно как, по сарафанному радио, наверно. Полслова кто-то услышал, кто-то из соседей видит, что они теперь одни, школа недалеко от дома, вот слухи и поползли. Хотя что такого? Монастырь – не колония. И все равно.

– Не хочу из тебя вытягивать. Что-то плохое с матерью, да?

Ника чувствовала непонятное доверие к этому совершенно незнакомому человеку. Точнее, ей приходилось все время наминать себе, что он незнакомый.

Игорь убрал ей за ухо прядку волос. На мгновение задержался рукой на плече.

– Можешь мне доверять, правда. Если хочешь, расскажи.

Ника помолчала.

– Мама ушла в монастырь… После смерти моего брата… Я живу с отцом… В смерти брата мама винит меня… Хотя я просто привела его на несколько минут раньше на занятие. А он выпал из окна и разбился.

– Давно это было? – спросил Игорь.

– Два года назад. И она со мной не общается. Не хочет. Или не может, я не знаю.

– А с отцом?

– Тоже.

– А как же… – Игорь задумался. – Странно, как ее приняли в монастырь, ты же еще несовершеннолетняя. Я что-то такое слышал…

Ника пожала плечами.

– Не знаю.

– А она… – Игорь взглянул на девушку, – точно в монастыре?

– Точно. Мы к ней ездили. Она там ходит в таком… вся в черном… как птица…

– Как птица? – улыбнулся Игорь и осторожно погладил девушку по руке.

Ника кивнула без улыбки.

– Мама быстрая очень. И веселая. То есть… была раньше веселая. А теперь очень страшная.

– Страшная?

– Ну… как… раненая птица… летает. Мучительно. Не знаю. Всё не те слова. Не опишешь это. – Ника закусила губу. Не плакать же сейчас. И потом, она давно сказала себе – бывает хуже. Если мать умирает, это хуже. Ее – жива. Бросила ее, не любит – но не от счастья же. Ее матери плохо. И она ищет укромное место, забилась в него и сидит там.

– У тебя есть хорошие друзья? – спросил Игорь, видя, что девушка замолчала.

Ника удивленно взглянула на Игоря.

– Друзья есть. Но насколько они хорошие… Есть, наверно. А что?

– Просто думаю, насколько ты одинока.

– Отец – мой самый лучший друг.

– А как он отнесется, если ты будешь сним…

– Подожди… – Ника невольно перешла на «ты». – Слышишь?

Они услышали странный шум. Топот, вскрики, еще что-то, похожее на звуки драки, но какие-то странные.

– Мне кажется, это Кирилл кричит… – проговорила Ника.

– Да?

Ника с Игорем переглянулись и, не сговариваясь, вместе быстро пошли в ту сторону, откуда раздавались звуки.

– Кирилл! – ахнула Ника.

Кирилл, весь окровавленный, в перьях, отбивался от двух больших птиц, закрывая лицо руками. Вся его рубашка была измазана в чем-то желтом, склизком.

Игорь неожиданно громко свистнул, еще и еще. Поднял с тропинки горсть камней, бросил в птиц, Ника последовала его примеру, тоже схватила то, что было под ногами – обломок ветки, мелкие камни, вырвала какой-то высокий цветок с корнем, бросила это все в птиц, заулюлюкала. Одна из птиц отстала от Кирилла, стала кружиться над Игорем и Никой. Кирилл, пользуясь этим, побежал вниз по тропинке, вторая птица летела за ним, и казалось, что она хочет ударить его клювом в спину. Через некоторое время птица вернулась обратно, покружила над ними, все выше и выше забирая кругами. И наконец обе улетели.

– Кирилл! – крикнула Ника. – Возвращайся сюда! Ты не туда побежал! Он слышит меня, как ты думаешь? – спросила она Игоря.

– Не знаю, он так припустился… Пойдем быстрее за ним. Вот сейчас правда может заблудиться. Пацан явно не в себе от страха…

Игорь побежал вслед за подростком, Ника – за Игорем.

Кирилл бежал, всхлипывая, тяжело дыша, неловко размахивая руками, высоко вскидывая ноги, как будто все время пытаясь перепрыгнуть через невидимую преграду, еще, еще… Они догнали его метров через триста. Кирилл, поняв наконец, что птицы больше не преследуют его, стал бежать медленнее, потом, споткнувшись, остановился, сел на обочину тропинки, привалился к большому валуну. Густой куст на повороте закрывал его, Игорь чуть не наткнулся на него.

– Вот ты где! Слава богу… – Игорь присел перед ним на корточки. – Ну что ты, что? Ну-ка покажи… Сильно они тебя?

Ника прибежала вслед за Игорем и тоже села рядом.

– Надо раны промыть…

– Пойдем, вставай, не сиди… – Игорь потянул парня за локоть. Тот вырвал руку. – Не дури, вставай!

Кирилл, отворачиваясь, чтобы Ника не видела, как он плачет, встал, высокий, нелепый, весь грязный, жалкий.

– Что ты хотел? Яиц поесть? – усмехнулся Игорь. – Ну-ка подожди, перья хотя бы из раны вытащу… Терпи…

Кирилл охал, стонал, когда Игорь пытался очистить рану.

– Не глубоко, не переживай… Кровищи только много… Где еще рана? Не вижу…

– Вот отсюда кровь… – Ника показала на разорванную рубашку. – Здесь тоже не глубоко… Ничего, Кирюш, не переживай…

– Ага… Не переживай… Тебе бы так! – всхлипнул Кирилл. – Не переживай! Ни одного яйца целого не осталось! Я так хотел яиц, сварить можно было! Думал, принесу… Блин, все разбились… Чё они налетели? Подумаешь, яйца взял… Новые отложат!

– Так это же их дети, Кирилл! – Ника попыталась счистить грязь рядом с раной.

– Какие дети?! Там никого не было… Никаких детей… Сырые яйца… Что они налетели, главное, две… с разных сторон… Хищники… Звери… Ой, ну больно же, убери свои руки!

– Хорошо, пойдем к роднику, там все промоем. И еще у меня есть перекись.

– Ты взяла перекись?

– Ну да. И спирт.

– Зачем? – Кирилл вытаращил глаза.

– Я привыкла. Всегда в сумке есть маленькая бутылочка водки, а в дорогу беру перекись. Мама так делала. – Она быстро посмотрела на Игоря, тот кивнул.

Она ведь не взяла с него слово, а надо было. Но, кажется, он все понял – что распространяться об этом не стоит.

– А водка зачем? – Кирилл, кряхтя, все же позволил Нике чистым листом протереть кожу около раны.

– Для дезинфекции, Кирилл! Я руки протираю… Ну и вообще…

– Мне сейчас выпить надо… Я чувствую…

– А ты пил когда-то водку? Чувствует он… – улыбнулся Игорь. – Голова не кружится?

– Нет! – рявкнул Кирилл. – Не кружится! Оторвется сейчас от боли! Все болит! Все тело! А водку – пил, да! С ребятами! И с отцом!

– Молодец, ты успокойся, главное! – Ника погладила подростка по спине, он обернулся, как-то странно посмотрел на нее, но замолчал.

Когда они пришли на поляну, Паша лежал, задрав голову в небо, и фотографировал предзакатные облака. Костер почти потух.

Увидев их, Паша приподнялся на локте, ахнул.

– Кирюха, блин… – Паша захохотал и стал бить ногами и руками по земле от смеха.

– Паш… – Ника даже руками развела.

– Кирюха! Чё это с собой? Ну ты даешь!!! – Паша фотографировал друга, пока тот не подскочил к нему и не вырвал телефон. – Ты чё озверел-то? Прикольные фотки!

– У тебя костер потух, фотограф, – заметил Игорь.

– А чё у меня-то? Потух сам, без меня.

Ника, не обращая внимания на Пашу, взяла пустую бутылку для воды, перекись, бутылочку водки.

– Пошли, болезный, – кивнула она Кириллу. – Дойдешь до родника? Или лучше здесь останешься?

Кирилл с сомнением посмотрел на Нику, на Игоря.

– С тобой дойду, – буркнул он. – Так уж и быть. Чё ты одна пойдешь!..

– Ну пойдем, раз так, – улыбнулась Ника. – Мы быстро. – Она обернулась к Игорю, чтобы удостовериться, что он правильно все понимает. Тот молча кивнул.

Он все понимает, конечно. И она это чувствует. И еще она чувствует, как неостановимо и с какой-то невероятной скоростью она как будто падает, летит во что-то совершенно неизвестное, новое, немного пугающее, но такое хорошее, светлое, манящее, и ей совсем не хочется думать о том, что это, совсем не хочется сопротивляться этому.

– Подумаешь, Тарантино… – бурчал Кирилл, поднимаясь по тропинке к роднику. – Может, я тебя здесь подожду? Тяжело идти. Наберешь воды, принесешь…

– Лучше под проточной промыть, Кирилл… – Ника, вздохнув, взяла парня под руку. – Давай, иди. Так легче?

Он искоса взглянул на нее, ухмыльнулся.

– Легче… – Пройдя немного, он снова заговорил, не обращаясь к Нике, как будто сам с собой: – Да я вообще наше кино не смотрю… Отстой… И совковые – отстой, и те, что сейчас снимают…

– Как же ты здесь живешь, если все русское не любишь?

– Почему все? – ухмыльнулся Кирилл. – Я икру люблю, особенно черную. И еще мне нравится Байкал. Я там был. Если там отели нормальные построить, можно такие бабки на туризме стричь… Отец говорит, вот вырасту, может, буду там строить… Вода чистая… Слоган: «вышел из номера – попил воды из озера». Что, как идейка? Попрут из Европы. Где такое найдешь…

Ника убрала руку, остановилась.

– Ты чё? – Кирилл удивленно посмотрел на нее.

– Ничего. Иди сам.

– Я не дойду. И… и не промою сам. Не знаю как…

– Ну и что? Мне-то что? Кто ты мне?

– Я – человек! Человек! Ты что? Человека в беде бросаешь?

– Противно очень с тобой разговаривать. Молчи тогда. Хорошо?

– А с Тарантиной этим тебе нормально разговаривать? Да дерьмо его фильмы, я уверен.

– Хорошо, – кивнула Ника.

– И все наше кино – дерьмо.

– Хорошо.

– И вообще все современное российское искусство – отстой.

– Ладно, иди вперед.

– И… – Кирилл, не зная, что еще сказать, помычал, потом руками обвел вокруг себя, радуясь, что придумал, воскликнул: – Это все не наше! Оккупированное! Россия – оккупант Азии и… и Европы! Надо все отдать… этим… как их…

– Аборигенам, – подсказала Ника.

Кирилл с сомнением покосился на нее.

– Я серьезно! Что мы нахватали столько земли! Надо отдать ее ну… тем, кто там жил… до нас… Чтобы все честно… Я вот с историком нашим говорил – он тоже считает… Он когда в педе учился, такой диплом писал – «Земли, исторически не принадлежащие России»…

– Это ты про нашего Валериана Леонидовича?

– Ну да… Классный мужик… Он знаешь что сделал, чтобы от армии отвинтиться… – Кирилл стал смеяться и застонал. – Ч-черт… Даже смеяться больно… Они мне, кажется, все тело насквозь прокусали…

– И что там с землями? – вздохнула Ника.

– Да! Слушай! Оказывается, нашего вообще ничего нет! Московское княжество было не наше!

– Да что ты говоришь! – покачала головой Ника. – А чье?

– Блин, я забыл… Поляков, кажется… Или германцев… Это племена такие были…

– Я в курсе, – кивнула Ника. – Предки англичан, у которых было полмира колонии, и немцев, развязавших две мировые войны.

Кирилл хмыкнул.

– Ты чё, телевизора наслушалась? Мозги вам промывают… Мой отец не разрешает смотреть первые четыре канала – там муть и отстой. Имперская пропаганда!

– А как вы новости узнаете?

– У нас канал Евроньюз круглосуточно включен. Ты что, не была у меня? Ну да… Я расскажу тебе… – Кирилл покосился на Нику, она не спорила, и тогда он продолжил с энтузиазмом, не замечая ее выражение лица: – Да все вообще не так было! Россия – агрессор. Ее надо вывести из политической игры, и тогда…

– Хорошо, – прервала подростка Ника. – Вырастешь – займешься. Выведешь Россию из политической игры, вернешь немцам их земли и построишь сорокаэтажный отель на Байкале.

– Почему сорокаэтажный? – удивился Кирилл.

– Так выгодно же. Вот, пришли уже. Плечо подставляй, сядь на корточки, отвернись.

Ника, закусив губу, аккуратно промыла ему раны, которые на самом деле оказались неглубокими.

– У меня вены близко, – доверчиво принялся рассказывать Кирилл Нике, хотя та ничего не спрашивала и не отвечала ему. – Мама говорит, мне надо быть осторожным, если я поранюсь, может кровь вся вытечь… А я вот как раз поранился… Надо маме позвонить, спросить, может, мне лежать надо весь день… А отсюда не позвонишь… вообще сигнала нет. Как я обратно пойду? И вертолет не вызовешь… Мне бы вертолет сейчас… Зря нам Олег сигнальный пистолет не дал… Да, Ник? А Тарантин этот очень подозрительный… Ой, осторожно ты! Что ты, как с бревном, со мной! Осторожней надо! Мне же больно! Вода ледяная какая… Фу, черт… За шиворот натекло… Я сниму лучше рубашку, хорошо? Посмотришь, какие у меня бицепсы… Ты не видела еще? Я волейболом занимаюсь… Чемпион округа… Я – да, чемпион округа… Здесь не надо, не трогай, очень больно… Ой… Говорю, не трогай!

– Кирилл! – не выдержала Ника и слегка хлопнула его по затылку. – Ну-ка, возьми себя в руки! Что ты совсем как…

– Мне же больно! Ты не понимаешь? Как я могу терпеть? Красивые у тебя волосы… Чем ты их красишь?

– Почему крашу? – удивилась Ника. – Руку вот так держи и не дергайся. Сейчас… Все…

– Все женщины красят волосы. Чтобы мужчин привлекать… – Кирилл затрясся от смеха.

– Мне трудно с тобой говорить, Кирилл. У тебя тело шестнадцатилетнего человека, а мозг – трехлетнего.

– А у него? У этого Тарантины?

– Что ты хочешь спросить? – Ника отодвинулась от Кирилла и посмотрела ему в глаза. – Нравится ли мне Игорь? Да. Еще вопросы есть?

– Да мне плевать! – изо всех сил рассмеялся Кирилл. – У меня… – Он подумал. – У меня вообще девушка есть в Москве.

– Да? Поздравляю. Здорово. Пошли. Опирайся на меня, если голова кружится.

Кирилл ухватился за Никино плечо, навалившись всей тяжестью.

– Да, есть. У нее грудь большая… – хвастливо продолжил он.

– Больше, чем твоя голова? – уточнила Ника.

– Больше, – кивнул Кирилл, не замечая иронии. – И… – Он задумался. – И ей двадцать три года.

– Здорово. Ты все-таки ногами сам тоже перебирай, не висни на мне, а то я упаду. У меня еще нога побаливает.

– Я вообще против, чтобы Тарантино с нами ночевал. Я ему так и скажу.

– Давай, – кивнула Ника.

– Или ты скажи.

– Я? Я?! – засмеялась Ника.

– Ну да. Тебя он послушает и уйдет.

– Нет. Знаешь, если на нас ночью нападут маргиналы из Лисьей бухты или местные татары, то лишний мужчина не помешает.

– А могут напасть?

– Конечно.

– Ч-черт… Ну ладно. Вот кстати! Татарам надо эти горы отдать! Они же здесь всегда жили! Пока мы у них все не захватили!

– Они придут к тебе сегодня ночью, бить тебя, ты руки подними и скажи им, может, тебя и пощадят.

Кирилл покосился на нее.

– Американские психологи говорят, что если ты не уважаешь своего собеседника, он не услышит твоей правды. Я тебя не слышу. Всё. Если хочешь, чтобы я тебя услышал, повтори еще раз, с другой интонацией. Я видел такой тренинг в Интернете. Повторяй, пока я с тобой не соглашусь. Ну, давай!

Ника слегка толкнула Кирилла и, молча улыбаясь, пошла дальше. Он, бубня, потащился за ней.

Видел бы ее сейчас Антон. Видела бы мать… Нет, о матери не надо думать. Ника с удивлением поняла, что уже не первый раз сегодня перед ней встает лицо Анны. Обычно она о ней не думает. Если и вспоминает, то сразу отгоняет все мысли. А сегодня как-то… То неожиданно вспомнила, как Анна водила ее маленькую на каток, каталась там вместе с ней. Анна на лыжах каталась хорошо, а на коньках – не очень. Она смеялась, держалась за бортик, падала несколько раз. И маленькая Ника, наверно, первый раз видела, что у матери тоже что-то может не получаться, и неожиданно сама поехала на коньках, как будто раньше каталась. Анна ее хвалила, удивлялась, что Ника такая ловкая, такая смелая…

То вдруг пронеслась картина, как Ника первый раз выиграла на соревнованиях. Искрился снег, ярчайшее солнце светило в глаза, Ника сняла очки, стянула перчатки, не веря еще в победу, к ней подбежали счастливые родители, вместе, молодые, красивые, смеющиеся, стали ее целовать… И если Нику попросили бы описать, что такое счастье, она вспомнила бы эту секунду, когда мир был полон солнца, света, рядом были родители, к ней бежал довольный тренер, потрясая руками в воздухе, она чувствовала, что в жизни все получается так, как должно быть…

Ника тряхнула головой. Да почему она думает об этом? Почему перед глазами встает лицо матери? Может, сама Анна думает о ней сегодня? Не думала, не думала и вдруг вспомнила? Затосковала? Так ведь может быть?

– Я чуть не упал! – заныл Кирилл. – Ты меня не держишь! Я не могу сам идти, у меня потеря крови… Ты по-человечески должна мне помочь! Гуманизм – главное достижение западной цивилизации… Нам бы у них поучиться…

Ника молча подхватила мальчика, взглядывая на его профиль. Хорошенький, иначе не скажешь. Наверно, в детстве был очень милым мальчиком. Трогательным, симпатичным. Как Артем… Она никогда не узнает, каким бы вырос Артем. Вот он уж точно таким не стал.

– Ник, Ник… – Кирилл неожиданно остановился и перегородил ей путь.

– Что? – Ника взглянула на него снизу вверх.

Кирилл помолчал, колеблясь.

– Нет, ничего.

– Ну пошли тогда.

– Нет, подожди… Ник… – Кирилл склонился к ней, близко к лицу, так, что Ника даже чуть отпрянула.

– Что?

Кирилл обиженно вздохнул.

– Вот тут… Посмотри… На спине у меня… – Он повернулся к ней спиной. – Нет, ниже, у позвоночника, вот тут… есть царапина?

– Есть. – Ника резко опустила его рубашку.

– И что?

– Ничего.

– Промывать не будешь?

– Нет.

– А дуть не будешь?

– Нет. До свадьбы заживет.

– Мама говорит, мне до тридцати пяти лет жениться не надо.

– Тогда точно заживет. Иди вперед.

– Нет. – Кирилл снова остановился перед ней. – Ник… – Он неловко попытался взять девушку за шею. – Ник… – Мальчик быстро наклонился и прошептал: – Придешь ко мне в гости в Москве?

Ника вопросительно улыбнулась.

– У меня… есть кот… иранский… у него глаза, как у меня… и… – Кирилл судорожно вздохнул, – еще пылесос, который сам ездит по квартире… Ник…

Ника осторожно освободилась от рук подростка.

– Пойдем, пожалуйста, тебе нужно беречь силы.

Кирилл молча бросил на нее взгляд, полный недоумения и обиды. Потом вскинул голову и огромными шагами помчался по тропинке обратно в лагерь.

Ника, посмеиваясь, пошла за ним.

Бывают дни, как целая жизнь. Чего только сегодня не было! Разочарования, обиды, ссоры, травмы, новое знакомство, такое неожиданное. Если бы можно было позвонить Анне, Ника бы позвонила. Надо написать ей письмо. Пусть не отвечает – она ведь наверняка читает ее письма. Представить, что мать даже не открывает ее писем, Ника не могла.

Глава 15

Анна спустила ноги на холодный каменный пол. Нет, сна не будет. Оля, соседка подняла голову.

– Не спишь, сестра?

– Нет.

– А что?

– Ничего, Оля, спи.

– А я вот… – Оля замолчала.

Анна слегка удивилась, что Оля пыталась вступить с ней в разговор. Иногда они целыми днями ни слова друг другу не говорили. Оля если и хотела, не пыталась заговаривать. Но что-то очень изменилось за последние дни. Мало ли чего не происходило в монастыре за эти два года – ее ничего не касалось. А сейчас… Она встала и подошла к окну. На глубоком подоконнике стояла та коробка, в которой Анна хранила несколько своих дорогих вещей. Туда же она положила пару Никиных писем, которые кое-как прочла в самом начале. Выбросить их рука тогда не поднялась.

«Мамочка, прости меня, пожалуйста. Я понимаю, как тебе плохо. Я не знаю, что сделать, чтобы тебе стало легче. Папа тоже очень страдает. Он тебя любит. Когда ты уехала, он первые дни даже ничего не ел. Мне готовил, а сам не ел. И сейчас иногда задумается за столом, я говорю что-то, он кивает, но не слушает. Потом спохватывается, спрашивает, я опять ему рассказываю…

У меня в школе все хорошо. Я стала снова ходить на тренировки.

Мама, пожалуйста, напиши мне что-то.

Я не знаю, что сказать.

Там ведь был тренер в комнате. Я не знаю, как Артем залез на окно, как могло это произойти.

Мне все время снится Артем. И тот последний день снится, я стою у окна, рядом с ним, держу его. И он не падает».

Анна резко смяла письмо. Вот почему она не читала ее писем! Что она пишет? Что она пишет, зачем? Зачем рвать ей душу? Анна бросила письмо обратно в коробку, накинула большой платок и, как была, в ночной длинной рубашке, вышла из кельи. Да, гулять по территории после вечерней службы запрещено. И что? Ее сейчас разорвет. Это нужно Богу? Или вот этим женщинам, которые убьются, но будут соблюдать все правила, подчас очень жестокие и необъяснимые. Почему нельзя выйти вечером на улицу? Летом ночи короткие, так долго светло. Вот и сейчас – солнце зашло давно, а полная темнота еще не наступила, ночь не упала. В саду можно было разглядеть даже котов, которые все втроем разлеглись на крыльце с заколоченной дверью, за которой жил Федоска – в том, воображаемом мире, который каждый волен творить по-своему. Почему нельзя просто посидеть на лавочке, посмотреть на небо?

Когда-то они с Антоном, когда Ника была маленькая, на даче сидели вместе и смотрели, как зажигаются звезды. Это необыкновенное, волшебное зрелище. Как небо становится темно-темно-голубым, потом все больше синеет, появляется густо-фиолетовый оттенок и зажигается первая звезда. Кто первый из них видел звезду, тот дарил ее второму. За месяц у Анны набралось двенадцать звезд, она точно помнит.

Анна глубоко подышала. Воспоминания вообще-то главные враги. Враги чего? Покоя. Не надо ничего вспоминать. Ни звёзды, которые ей дарил Антон, ни маленькую Нику, у которой вились каштановые волосы, и редкий человек проходил мимо, чтобы не восхититься очаровательной малышкой, ни дом, ни сад, в котором растут ее цветы, теперь они растут сами, как и Ника. Не надо вспоминать Артема. Он в ее сердце день и ночь, двадцать четыре часа. Но если она начинает вспоминать какие-то его слова, эпизоды, дни, его яркие безалаберные картинки, которые он рисовал, неизменно подписывая – «Маме», его переливчатый звонкий голосок, теплые ручки, когда он утром подбегал к ней и, держа за плечо, шептал: «Мам, мам, мам, я уже встал, все спят, никого нет, мне скучно, вставай!», Артем спал мало, как будто хотел успеть прожить свою крошечную жизнь как можно полнее… Если вспоминать все эти подробности, становится невозможно дышать, смотреть, говорить – ничего невозможно, горе наваливается своей тяжелой, плотной массой и закрывает ее целиком, прижимая к земле, парализуя волю.

Нет, нет, нет!!! Анна сжала руками виски, наклонилась на скамейке. Нет, куда ей деваться от всего этого? Почему снова все всколыхнулось? Как забыть? Ведь если не забывать, жить невозможно.

Анна увидела, как в окне настоятельницы погас свет. Потом опять зажегся. Через какое-то время дверь открылась, и та вышла, прямиком направилась к Анне.

– Иди в келью, – укоризненно качая головой, сказала мать Елена.

Сама вышла, никого не послала, могла отправить к ней келейницу, прислугу свою. Но если уж пошла разбираться… Плохой признак, самый плохой. Но что теперь делать?

– Не могу спать. Плохо мне. Хочу посидеть на улице. – Лучше говорить все как есть. Лучше для себя самой.

– Анна… – Настоятельница сжала губы, глаза блеснули под очками. – Ты вынуждаешь меня принимать меры.

– Сорок поклонов? – усмехнулась Анна. – Да хоть сто сорок. Завтра, вместо трапезы? Весь день?

– Тебе нужно молиться. Ты неспокойна. Твое страдание дано тебе как награда. А ты не принимаешь эту награду. Ты живешь здесь, а душа твоя не к Богу устремлена. Ты душой и мыслями осталась в миру.

– А вы не можете поговорить со мной об этом же по-человечески?

– Я – не обычный человек, Анна. И человеческие страсти мне непонятны. То есть… – Игуменья слегка нахмурилась. – Моя душа наполнена светом божьим. Я, если и страдаю, то о другом. Ты, Анна, волю свою отсечь никак не можешь. Вот ты как – хочу сидеть на лавочке, вышла и сидишь. Хочу думать о своей прошлой жизни – думаю.

– Я не хочу… – Анна опустила голову. – Я думать о том не хочу.

– Но ты позволяешь себе думать! Молись, проси, чтобы Господь дал тебе свою благодать.

– Хорошо.

Анна знала, что вступать в споры бесполезно.

– Ты должна поговорить с духовником. Напиши ему.

– Хорошо.

– Испроси совета у мать Агафьи.

– Хорошо. – Анна отвечала, не поднимая глаз. Ничего она не увидит в глазах мать Елены. Наверно, там есть Божья благодать, в ее глазах. Мудрость. Любовь к ближнему. Все, что она говорит Анне, вызвано любовью к ней. Но Анна никак не может пересечься с этой любовью. Любовь и милосердие отдельно, Анна со своим горем и отчаянием – отдельно. И на самом деле ничьей любви и тем более жалости Анне и не нужно.

– Сейчас иди в келью и больше не нарушай нашего закона. Ты знаешь – ночью ходить по саду не благословляется.

Анна посмотрела на небо. Как раз начинают зажигаться звезды. Пока она говорила с настоятельницей, она пропустила, как зажглись две первые звезды. И быстро-быстро на ее глазах появились еще десятки, уже сотни звезд. Как часто это бывало ночью, когда открывается небо и видны другие солнца, другие миры, Анна переставала чувствовать свою связь с Богом, необъяснимую, и без того непрочную.

– Я хочу посидеть в саду, – тихо сказала она, понимая, что это совершенно бесполезно.

– У тебя нет слова «хочу», – совершенно по-человечески ответила ей мать Елена. – Ты в монастырь пришла не хотеть, а слушаться и молиться. Разве не так?

– Не знаю, – пожала плечами Анна. – Теперь уже ничего не знаю.

– Если ты и дальше будешь отвергать волю Божью, он вообще оставит тебя.

– В чем воля Божья? – безнадежно спросила Анна. – В моем страдании, в горе?

– В том числе. Воля Бога благая и спасительная по отношению к самой тебе, ты этому не веришь.

– Я этого не понимаю.

– Здесь не понимают, Анна, здесь верят. Это – вера, не наука. Как же ты стремишься все оспаривать.

– Я хочу… – Анна не договорила.

– «Я хочу!» – это ответ на все твои страдания, разве ты не понимаешь? Воля – не твоя, воля – Божья. Ты хочешь того, чего хочешь ты, молишь Бога о том, чего хочешь ты.

– А как надо? – тихо проговорила Анна.

– Надо? «Да будет воля Твоя, Господи». Все, больше ты ничего не должна просить.

– Я должна просить Бога, чтобы осуществлялась его воля, не моя? Вы серьезно это говорите?

– Ты уже два года в монастыре, кажется, Анна. И не понимаешь главного. Да! Конечно да. Его воля. Не твоя. И не надо ни о чем Его просить. Молитва – это не просьба. «Благоговею и безмолвствую перед Твоей святой волей». Вот твоя главная молитва, дочь моя.

Анна осталась сидеть на лавочке, проводила взглядом настоятельницу, когда та, один лишь раз обернувшись на нее, ушла к себе. Анна посидела еще некоторое время, послушала тишину, не нарушаемую ничем – даже цикад почему-то не было слышно, и тоже вернулась в келью.

* * *

– Да что же это! Господи, прости… Ой, ой… – Навстречу Анне неслась, не разбирая дороги, чтобы сократить путь, прямо по траве, которую только начали косить, Стеша, на голове апостольник сбился набок, выбились пегие тонкие волосы. – Ой, да что же… Как же это…

– Стеша! – окликнула ее Анна. – Что с тобой? Остановись!

– Да как же! Да что же…

Анна увидела, как слезы блестят в глазах монахини. По всему лицу разлился румянец неровными пятнами.

– И бросила… прямо размахнулась, бросила… А сама стоит… в штанах, без платка… Да как бросит, да прямо в икону… и Матерь Божья покачнулась… И плачет, плачет…

– Да кто плачет, Стеша? Матерь Божья?

– Господь с тобой! – разрыдалась уже горючими слезами Стеша. – Да Олька, Олька плачет! И бросила, подняла одёжу-то и снова бросила! А все почему? Знаешь, почему? Ой, грех, не скажу, нет, нет, не могу, грех какой, ой, ужас, нет, нет, да что же это на наш-то монастырь грех-то такой, ой, ой…

Стеша голосила, но не убегала, Анна видела, что ей хочется рассказать и что она правда очень переживает из-за того, что произошло.

– Стеша, ну ты расскажи мне потихоньку, что произошло?

– Олька… – Стеша как следует вытерла нос и заговорила быстро, горячо: – Олька-то, ты ее знаешь… Олька… Ой, то ж твоя Олька… Ты ж живешь с ней вместе! Ай, как же это… Олька ж с тобой в келье… Ты не знала ничего?

– Оля? – удивилась Анна. – А что знать надо было?

– Да Олька-то… Ой, не скажу, не могу… Не произнесу… Нет, язык не поворачивается… Вот и бросила все, все сняла – апостольник, подрясник, штаны старые надела – она их для тепла зимой брала, видать, дали ей…

– Ничего не пойму, Стеша, какие штаны, куда что бросила, говори толком, спокойно!

– Да как спокойно! – Слезы катились по лицу Стеши, она их вытирала рукой. – В икону одёжу-то бросила! И кричит, кричит, и убежала… Совсем убежала! А ей же бежать некуда! И паспорт не взяла! Ничего у нее нет! С ума сошла Олька! Это все тогда, приезжали к нам на семинар братья из монастыря с Волги, помнишь, вот она с братом одним тогда разговорилась, потом переписывалась, оказывается…

– Да что ты говоришь? – удивилась Анна. – Как интересно. А как переписывалась?

– Да как? Обычно, как все, по почте…

– А зачем?

– Как зачем! – всплеснула руками Стеша. – Я ж говорю тебе – воспылала к нему… Ой, прости, Господи, прости, Господи… – Стеша стала быстро-быстро креститься и кланяться, поглядывая в сторону главного храма, которого все равно сейчас не было видно за другими постройками. – Все писала, писала…

– А он?

– Он тоже писал. И однажды они… Ой, прости Господи, не знаю, как сказать… Еще по этому… Как это… Ты знаешь… Ну в общем… – Стеша помахала руками вокруг себя. – Ты знаешь… Как все пишут сейчас… Они не писали! Они разговаривали!

– У нее и телефона-то нет…

– Наврала что-то игуменье, а мать Елена наша доверчивая, хорошая… – Стеша опять заплакала, – поверила ей, дала телефон, сама помогла даже… какие кнопки жать… И главное… они еще там… это… по компьютеру… как будто видели друг друга… как в телевизоре…

– По скайпу? – не поверила Анна. – Наша Оля? Откуда у нас скайп?

– Я это ничего не знаю… говорят сестры…

– Ничего себе, что-то не очень во все это верится… – покачала головой Анна. – Хотя… – Она несколько раз действительно видела, что Оля что-то читает, Анна-то думала – молитвы какие-то написанные на листке бумаги, не спрашивала, зачем ей, отворачивалась. Пару раз Оля пыталась заговаривать с ней, но Анна твердо решила – никаких разговоров, ей это не нужно.

– А потом монах покаялся духовнику. Поведал всё… И тот матушке позвонил. И такой скандал… Как же ты не знаешь? Олька-то плачет уже не первый день…

Анна вспомнила, что Оля вроде бы ходила последние дни с красными глазами. Но ей было не до соседки. Вчера, когда Анна вечером вернулась из сада, ей показалось, что Оля что-то бормочет под одеялом, молится. Обычно та засыпала первая и не просыпалась, даже если Анна вставала ночью, не спала, сидела на кровати, ходила по келье. Анна не стала ее спрашивать, что случилось. Надо – расскажет. Анна может ничего не отвечать, но выслушать – выслушает. Да и что у Оли может случиться? А тут вот какие события. Поверить в это было трудно. Оля, спокойная, не слишком разговорчивая, медленная – влюбилась, разгорелась, переписывалась с кем-то? Чудеса, невероятно. Человек – очень сложное и противоречивое существо, которое не знает само себя, своей сущности.

– И письма ее все монах показал духовнику!.. – не успокаивалась Стеша.

– А отправляла она их как?

– А вот ходит тут одна, убирается, помогает… Вот Олька ей письма-то давала, та на почту относила, Олька говорила – для брата… что брат тоже в монастыре… И думала, что он ей как брат… А разгорелась-то, так и забыла все на свете… Вот убежать к нему сегодня решила, да все побросала, да кричит в храме, кричит… А он-то никуда из монастыря не денется, он же все рассказал, покаялся! А она там в письме писала – люблю больше Бога… – Стеша сказала это совсем шепотом и снова стала плакать и креститься. – Он-то раскаялся во всем, а она – нет… И куда она теперь? У нее ж дом-то сгорел! Ехать некуда, а из монастыря ее выгонят, да она и сама не останется, пылает прямо вся… Ты не знала ничего?

– Нет. – Анна посмотрела на заплаканную Стешу. – Ты сама-то успокойся, посмотри, на кого ты похожа. Умойся пойди. О господи, а это кто?..

По тропинке шла, очень бодро переваливаясь, молодая женщина в пронзительно голубом платье и цветастом розовом платке, с огромным животом. Она, смеясь, переговаривалась с другой женщиной, у которой на руках был младенец.

– А-а, это…

– Да, да! Я говорила тебе. Грех-то какой… грех-то какой… – Глаза у Стеши заблестели. – Да, да, это они, они… Пойду, пойду…

Стеша быстренько утерла нос и побежала мелкими шагами в сторону новых обитательниц монастыря или, вернее, приюта, который открылся как-то сам собой, получается. Пришла женщина с ребенком, потом вот девушка на сносях, еще одна – с младенцем, и уже, глядишь, – приют. Как и должно быть, наверное. Ведь должно быть место, куда неприкаянным, потерявшим дом, потерявшим семью, надежду, отчаявшимся можно было прийти. А куда идти? Только к Богу. Здесь, на земле, есть место, где Бог – ближе. Верят они, эти несчастные женщины, или не верят… Поверят. Если им здесь помогут, примут, накормят, согреют, дадут комнату – то они поверят, что это и есть Бог, вот это нечаянное добро. Милость, добро, пусть иногда жесткое и категоричное – но добро же. Вот Анне было плохо среди людей, ее здесь приняли. Вставать в пять утра без выходных, мыться холодной водой, таскать ведра с песком, не иметь своей воли, быть рабой Божьей в полном смысле слова, и слова Бога доносят люди, так, как они их понимают, – и все равно это ничто в сравнении с ежедневной мукой бессмысленной суеты вокруг, чужой пестрой карусели, которая несется, несется по кругу, задевая тебя, сбивая с ног, обдавая пылью, грязью, брызгами чужой радости, чужой ненужной повседневности. А здесь – вечность. Так было, по крайней мере. Пока все не сошли с ума и не решили окончательно измучить Анну.

Анна проследила, как беременная и ее товарка прошли в корпус к игуменье. И где они будут жить, интересно? Не выделят же им кельи в одном из двух их сестринских корпусов? А где? Рядом с игуменьей? Больше корпусов жилых у них нет. Дом, где обитает Федоска, еще не отремонтирован… Понятно, что поселят в корпус к Анне, там полно запертых келий, которые не открывались, наверно, лет сто – как закрыли их монахини тогда, ушли, поклонившись, так они и стоят.

Анна резко отвернулась и тут же услышала крики из храма. Оля, ее тихая соседка Оля, с распущенными волосами, и правда в каких-то мятых старых джинсах, в свободной клетчатой рубашке, выбежала из часовенки, где хранилась одна почитаемая икона Божьей Матери – видимо, в нее-то Оля почему-то и целилась – с ворохом черной одежды в руках. Оля растерянно остановилась на невысоком крыльце часовенки, осмотрелась, потом размахнулась и швырнула одежду в зарешеченное окно. Черный подрясник рукавом зацепился о витую решетку, остальное облачение упало в свежескошенную траву.

Со всех сторон уже бежали монахини, кто-то – с большим крестом. Все это напоминало Анне сцену из какого-то фильма. Но она случайно оказалась по ту сторону экрана, внутри самих событий…

Она – верит. Она верит не меньше их. Но… Она хочет говорить с Богом сама, на своем языке, а так православная церковь не разрешает. Разговаривать с Богом ты можешь только через посредников. А посредник – человек. У него болит зуб или поджелудочная, занимая все его мысли, или неприятно дергается щека, или клочковато растет борода, раздражая взгляд, или он не произносит все согласные, и от этого его речь, праведная, никак не доходит до твоего сердца. До ушей доходит, и все.

Да, все тело скрыто, не видишь несовершенной или, наоборот, слишком земной фигуры, не видишь волос – ни у мужчин, ни у женщин, лишь лицо, в обрамлении черного апостольника – как лик, проступающий из вечной темноты небытия. Они так близко к той реальности, которую мы не можем постичь. Невозможно осознать до конца, что такое миллиард лет, когда твой срок измеряется годами. Невозможно осознать, что такое бесконечность, что – там, где кончается все. Невозможно ощутить размеры окружающего тебя мира. Крохотный мозг вмещает в себя всю необъятную Вселенную. Мельчайшая песчинка – она же Вселенная. Потому что у меня в голове – всё, и прошлое, и будущее, и мириады звезд, и Бог, который везде, и сомнения в нем…

– Что там? – Виталик, с надкушенным бубликом в руке, подергал ее за полу подрясника, бубликом указывая на толчею около часовенки.

– Нельзя есть сейчас, – машинально проговорила Анна. – Кто тебе бублик дал?

– Да забей! – легко ответил Виталик, энергично откусил его, чавкая, и привычно выматерился.

Нет, нет и еще раз нет. Так не может быть. С одной стороны – праведницы, витиевато проповедующие отказ от всего земного, обеими руками держащиеся за эти решетки, которые закрывают их от мира, решетки, поставленные добровольно, с удовольствием даже – в этом и есть смысл, с другой стороны – нереальные люди, которые один за одним вторглись в их монастырь. Как будто их кто-то привел сюда. Вот и не верь после этого в провидение… Или в руку Божью… Или же это одно и то же… Девяносто шесть процентов неизвестной материи вокруг нас…

– А? Теть-Ань, чё она хочет? Выпить?

– Послушать тебя, Виталик, так все хотят выпить, – в сердцах сказала Анна.

Невозможно смотреть на это грязное самоуверенное личико. Почему он с утра уже такой грязный, как будто ночевал на вокзале? Не умывался. Никто не показал, где вода, никто не заставил умыться. Он и здесь никому не нужен. Где он ночевал? Куда его поселили? Она даже задумываться не будет об этом. Зачем он ее нашел? Он ведь бегал по территории и искал ее, она давно видела его шастающим туда-сюда. Нашел, прицепился, теперь, чтобы он ушел, нужно его обидеть. Так просто не уйдет. Почему – совершенно непонятно. Такие дети всё чувствуют, как зверьки, у них обострено чувство опасности. Тогда зачем он льнет к ней?

– Пошел от меня вон! – четко сказала Анна, не разжимая зубов. – Вон пошел и больше ко мне не приближайся, понял?

Виталик даже вздрогнул от неожиданности, немножко отступил назад, посмотрел на нее очень внимательно, сказал:

– Ладно.

Отошел метров на десять, сел на землю, отвернулся, так, чтобы боковым зрением видеть Анну, и стал быстро доедать свой бублик. Оставил небольшой кусок, спрятал его в карман.

Как зверек, честное слово, невольно заметила про себя Анна. И что? Ей что с этого? Ей жалко этого мальчонку?

Анна не успела додумать, потому что к ней приблизилась группа оживленно переговаривающихся стариц, спешащих к дому игуменьи. Анна видела, что Оля, добежавшая до ворот монастыря, остановилась там, ее задержала высокая, крупная мать Агафья. Оля что-то говорила, неловко всплескивая руками, пыталась прорваться к воротам, а благочинная держала ее за руку чуть ниже плеча. Потом Оля изо всех сил оттолкнула Агафью и прорвалась к арке, в которой была открыта дверь – туда, в тот мир, где живет монах, который никогда не будет вместе с Олей, к которому она, скорей всего, поедет, непонятно как, на чем, и, главное, – зачем. Но поедет, потому что в ней пробудилась жизнь, тайный, страшный в своей непреклонности, самый сильный закон, требование, заложенное природой, которая и есть Бог, или природа – часть Бога, или он – часть ее? Нам не сказано. Нам сказано – не пытайся понять. Но созданы мы так, что не пытаться невозможно.

Анна, секунду помедлив, поспешила к воротам.

– Ты еще что?! – Агафья встала ей наперерез и попыталась остановить, видя, что и Анна собралась выйти за ворота.

Анна, лишь кивнув ей, обогнула ее по траве и выбежала за Олей. Анна видела, как соседка ее пронеслась от стен монастыря до озера, там, на широкой дороге, по которой обычно шли паломники и посетители монастыря, остановилась, неуверенно оглянулась, потом тряхнула головой и зашагала широкими шагами, причем совершенно в другую сторону от автобусной остановки. Вероятнее всего, Оля не знала, куда идти, шла, чтобы не стоять, чтобы решение, которое созрело в ее голове, а точнее, в сердце, не переменилось.

– Подожди! – крикнула Анна.

Оля, обернувшись и увидев Анну, припустилась бежать.

– Да подожди ты! Хоть бы бежала в ту сторону! – в сердцах проговорила Анна и попробовала догнать Олю.

Та бежала с завидной скоростью. Вряд ли когда-то крупная, дебеловатая Оля занималась спортом. Она, конечно, училась в школе, девять классов как-то окончила, но даже ходила неловко, боком, припадая на совершенно здоровую ногу, просто по складу характера – неуверенно, стесняясь саму себя. А тут – понеслась, как упитанная молодая лань.

Анна, глубоко дыша, прибавила бегу. Давно она на самом деле не бегала. Не отжималась, не делала зарядку, не плавала – озеро прекрасное, чистое, но монахини не разоблачаются, не плавают поэтому. Или не поэтому. Прошлым летом кто-то из молодых насельниц пробовал баловаться, выбегали купаться без благословения, утром, в предрассветных сумерках, но игуменья с благочинной так отругали всех – и кто плавал, и кто только знал, да не сказал, и даже тех, кто и не знал об этом, что и думать об озере забыли. Пустое.

Анна взглянула на ровную гладь озера. По краю берега уже расцвели высокими темно-розовыми соцветиями метелки очень красивого сорняка, который растет здесь всюду. Похож на люпины – яркий, живучий дачный цветок, энергично размножающийся, цветущий два раза в лето, только если вовремя не сорвать поблекшие соцветия, они становятся черными и торчат, словно обугленные… Ника всегда их ловко и быстро собирала, это была ее негласная обязанность… «Горяшки!» – кричал Артем, Ника смеялась и метеором неслась по саду, сметая черные головы люпинам, росшим в дальнем углу и по краю забора… Анна тряхнула головой. Да что такое? Картины ее сада поплыли у нее в голове. У нее здесь есть огромный сад. Она может выполнять в нем послушания с раннего утра до ночи. Правда, не факт, что у нее будет именно такое послушание. Пока она обязана занимать и приобщать к церкви Виталика. А она не выполняет своего послушания, нарушает первый и главный закон. Нельзя отказываться от послушания. Все, иначе ты не монахиня, не послушница. И выгнать могут.

Зачем она бежит за Ольгой? Анна встала на мгновение, перевела дух. Она увидела, что Оля тоже остановилась, опять стала оглядываться. Анна знала, что та видит плохо, очков не носит, так ей удобнее – весь мир расплывается вокруг, лица добрее, приятнее, выражения глаз не видно, проще забиться в свой уголок и там сидеть, не желая встречи ни с чем и ни с кем, тревожащим душу и тело.

Оля стала вглядываться. Всплеснула руками. Неожиданно пошла навстречу Анне, потом с трудом побежала – устала с непривычки, никогда не бегала.

Анна не шла той навстречу, стояла посреди широкой тропинки. Стена монастыря уже закончилась, с обеих сторон прохожей дороги было озеро – главная его часть и вторая, похожая на огромную живописную запруду, под обеим сторонам дороги росли высокие деревья, низко летали птицы, хотя туч, обещающих дождь, пока не было. Но птицы никогда так низко и нервно зря не летают.

– Аня! Аня… – Оля, добежав до нее, не рассчитала, врезалась в Анну, обняла ее, потная, большая, раскрасневшаяся, повисла на ней всей своей тяжестью, неровно дыша. – Аня, Аня…

Она больше не знала, что сказать, просто крепко обнимала Анну и начала плакать. Анна попыталась отстраниться, да не смогла, девушка все сжимала ее, как будто надеясь, что вот Анна сейчас ей что-то такое скажет, что путь ее будет легким, ясным, что на душе станет хорошо.

– Ну что ты, глупая… Куда ты бежишь? – заговорила Анна против своей воли. Ее воля – запереться в келье, выходить на два часа в сад и чтобы ее не трогали. Но так не получается. Не может она смотреть на эту большую, беспомощную, несчастную девушку, которая сейчас плакала навзрыд, как ребенок. А вдруг так плачет Ника? Мысль, промелькнувшая у Анны, заставила ее вздрогнуть. Ника? Плачет? Ника вообще никогда не плачет, как сама Анна. Ника очень на нее похожа. Да что такое? Невозможно было остановить собственные невольные мысли, которые с быстротой, невозможной для сознательного размышления, вспыхивали у нее в голове. Анна даже инстинктивно отмахнулась, как будто от чего-то постороннего.

Оля не так поняла ее движение, на секунду прекратила плакать, отстранилась.

– Я поеду, я поеду… – стала повторять она.

– Куда ты поедешь? Зачем? На чем? – Анна взяла ее за руку выше локтя.

– Поймаю машину… Я знаю, так можно… Мы с мамкой ловили машину…

– Вспомнила! У тебя деньги есть на машину?

Оля непонимающе смотрела на нее.

– Ну что ты в самом деле, как ребенок! У тебя же голова есть!

– Доберусь… Добрые люди кругом…

– Да уж конечно, добрые… Не выдумывай ерунды. В крайнем случае… – Анна замолчала, не решив пока, стоит ли помогать Оле. Деньги у Анны были, немного, те, с которыми она приехала.

– Бог поможет… – Оля опять стала плакать. – Поможет… Он меня любит… Он меня в монастырь привел, он меня с Дионисием познакомил…

Анна вздохнула.

– А как его звали до пострига? Он, кстати, принял монашество?

– В конце лета должен…

– Еще нет? А что имя-то такое, немирское, если пострига еще не было? Сам придумал, что ли? Денис, наверное…

Оля пожала плечами.

– Не знаю… Он хороший… Красивое имя… Дионисий… – Оля любовно выговорила имя.

Анна остро взглянула на Олю. Кто знает, может, ей и стоит попробовать что-то изменить? Может, это ее шанс? Если она так влюбилась, что решилась бежать, – может быть, монастырь и не ее место? Кому это решать? Здесь, в монастыре, она сама за два года невольно привыкла к тому, что человек не должен сам ничего не решать. Решает Бог, а ты принимаешь с благодарностью. Привыкла к звучащим словам. К сути вряд ли. Ведь она не может благодарить Бога за то, что произошло с ее сыном и с ней самой после этого. Нет, не может.

– Я приеду к нему, я… – Оля распахнула руки, потом крепко сжала себя за плечи. – Я скажу… И он уйдет со мной… Он обещал…

– Но, Оля… – Анна говорила осторожно, видя, что ее соседка по келье находится в очень взволнованном состоянии. – Оля… Ведь он все там рассказал, раскаялся… Не хочет больше с тобой переписываться…

– Так вот я и приеду к нему! – радостно воскликнула Оля. – И скажу, что я… что я…

Анна колебалась. Вправе ли она сейчас уговаривать Олю? У которой ничего в жизни не было и, возможно, не будет? Олю, которая, живя в монастыре, да еще в одной келье с Анной, молчаливой и нелюдимой, умудрилась не загрустить и не засохнуть, а потерять голову, влюбиться? Как-то же разговорилась она тогда на семинаре с этим Дионисием… Анна помнила ажиотаж в монастыре в начале апреля, когда приезжали братья из нескольких монастырей и у них проходил семинар. Как только Дионисия, послушника, на него определили? Значит, подает надежды. Значит, взялись за него, никуда не отпустят. И все равно – раз Оля решила бежать, да еще и сердилась, одежду бросала в икону, хватило ей, значит, монастырской жизни. Так, может, пусть бежит? Дома, правда, у нее нет… Если Дионисий с ней не уйдет – куда она денется? Обратно вернется? Примет ее мать Елена? Примет, наверное… Куда ж душе заблудшей, кроме как сюда? Ох…

– Хорошо. Если ты решила бежать, я дам тебе денег на дорогу. И надо нормально одеться, посмотри на себя, ты не одета в дорогу.

– Платок надеть? – испуганно спросила Оля.

Господи, ну и куда она такая беспомощная, не от мира сего, поедет одна?

– Платок не обязательно, Оля. Но надо причесаться. Ну и вообще… Ты знаешь, куда ехать, как, на чем?

– Нет… – заплакала Оля. – Нет… Там… У меня адрес есть… Я его наизусть выучила…

– Какой адрес? Покажи.

– Сейчас… – Оля поискала в кармане брюк и действительно вынула клочок бумаги, доверчиво протянула его Анне. Это был обрывок почтового конверта, на котором твердой рукой школьника был написан обратный адрес монастыря, в котором жил Дионисий.

– Ну хорошо. Это же далеко…

– Далеко? Я… Я доеду… Он меня ждет… Он писал…

Анна с сомнением отдала Оле клочок конверта. Помогать? Имеет она право? А задерживать имеет право? Да, ей кажется, что Оля пропадет, что она легко попадет в беду, если убежит. Она практически в этом уверена. А если останется? Почернеет, ожесточится или просто сойдет с ума, в своих путаных мыслях, тоске о мамке, ожидании встречи с ней на том свете, в томлении молодого тела, в нетвердой и совершенно обычной вере, которая никогда бы ее не привела сюда, в монастырь, если бы не пожар. Помогли бы ей лучше дом хоть как отстроить, а не сдавали ее в монастырь. Ведь она не слабоумная. Беспомощная, конечно, но не больная, девять классов обычной школы окончила. Могла бы работать. В детском садике, скажем. И земля у нее осталась.

– Так, ну-ка слушай меня. – Анна решительно отмела всякие сомнения, которые тут же стали всплывать в голове. – У тебя же остался участок? Земля?

Оля непонимающе смотрела на нее.

– Огород был? – пояснила Анна.

– Да! Большой огород! – обрадовалась Оля. – И курятник! Но он сгорел вместе с домом…

– Да ничего. Сгорел так сгорел. Огород-то не сгорел? Земля осталась же? Или ты какие-то бумаги подписывала, когда уезжала сюда? Не помнишь? Кому-то что-то отдавала, дарила? Монастырю – вряд ли, зачем монастырю твоя земля в деревне. А там, у вас, никто тебе никакие бумаги не давал подписывать?

Оля непонимающе смотрела на нее.

– Я не знаю, Аня… Зачем это все…

– Соберись и ответь на вопрос.

– Хорошо, – неожиданно согласилась Оля, подумала и сказала: – Нет вроде… Никому ничего я не дарила. Бумаг никаких не было.

– Ну вот и хорошо. Соберешься, поедешь к себе домой. А я… – Анна на мгновение поколебалась. – А я займусь тем, чтобы тебе в твоей деревне…

– Поселке… – подсказала Оля.

– Поселке, хорошо. В твоем поселке помогли как-то на первое время и… надо думать будет, как дом поставить после пожара. Тебе ведь жить надо как-то. Позвоню или попрошу мать Елену позвонить…

Оля, не веря своим ушам, смотрела на Анну.

– Домой? Я поеду домой? Аня… Анечка… – Оля опять начала плакать. – Я – домой?

– Оля, только ты помнишь, что там все сгорело.

– Не все, – вдруг сказала Оля, вытирая большой рукой мокрые глаза. – Баня осталась. Я могу в бане жить.

– Вот и хорошо. Будешь жить в бане. Там окно есть?

– Да! Маленькое…

– У нас с тобой в келье тоже не слишком большие окна. Работать пойдешь. В магазин или на почту, или с детьми будешь заниматься. А с монахом своим как-то решишь. Сразу туда не беги, ладно? Домой сначала съезди. Напиши ему, что ты теперь не в монастыре.

– Что я от Бога ушла? – испуганно спросила Оля.

– Да почему? Бог нигде такого не сказал, что от жизни надо отказываться. Это только для… некоторых подходит, не для всех, Оля.

– Для лучших… – тихо проговорила Оля. – Для тех, кто Бога любит.

– Не выдумывай! Бога любить можно и дома. Все. Пошли обратно, соберешься спокойно, я денег тебе дам, и ты поедешь.

– У меня нет никаких вещей… – развела руками Оля.

Анна внимательно посмотрела на свою соседку. Боится возвращаться. И правильно боится. Оставят ее, уговорят. Анна чувствовала в ней сейчас такую горячую жажду жизни, так рвалась Оля из их холодной пустой кельи в лето, в яркую жизнь, где – всё. И плохое, и хорошее, и надежды, и разочарования, и будущее…

– Ладно. Жди меня здесь. Пойдем, вон туда сядешь, под дерево. Я принесу тебе деньги и… еще подумаю что. Ты паспорт свой взяла у настоятельницы?

– Нет…

– А как же ты бежать собралась? Ай, ну что ты такая, Оля… – Анна покачала головой.

– Я не подумала… Аня, а если тебя не выпустят больше? – с испугом спросила Оля.

– Меня – выпустят, – как можно увереннее сказала Анна, понимая, что подвести Олю и бросить ее здесь без помощи она не может. Но на самом деле совершенно не зная, что ее сейчас ждет, когда она вернется в стены монастыря. Все законы и уставы нарушены – от первого до последнего. Что бывает за такое, она не знала. Выгонят обеих, скорей всего. Оля-то и так ушла…

Войдя в монастырь, Анна решительно направилась в корпус к игуменье. Что тянуть? Надо сразу попытаться все решить. Навстречу ей шли несколько стариц во главе с Агафьей.

– Что же ты так бегаешь, сестра? – укоризненно покачала головой Агафья. – Туда-сюда, туда-сюда… Не умаялась?

Анна кивнула, опустив глаза, и постаралась проскользнуть мимо них.

Глава 16

– Почему вы решили стать режиссером? – Ника откинулась назад, легла на свою ветровку.

– Подложи что-то под голову, – посоветовал Паша. – Клещи кругом.

Ника подскочила.

– Ты видел?

– Не, – засмеялся Паша. – А вдруг? Опасно… Переносчики… этого…

– Такой детский вопрос… – улыбнулся в ответ Нике Игорь. – Правда, Ника, не надо головой в траву ложиться. Сядь лучше.

– Я хотела на звезды смотреть.

– Сидя смотри. А почему захотел стать режиссером… – Игорь отбросил камушек в сторону склона. – Знаешь, внутри меня как будто живет несколько человек. Или даже много. И они все хотят высказаться.

– А какие они? – Ника все-таки села, обняв руками колени, и стала смотреть на Игоря.

Кирилл нарочито громко зевнул и что-то проговорил по-английски.

– Один, например, очень бедный, – спокойно продолжил Игорь, не обращая внимания на Кирилла. – А другой очень богатый. Я хорошо знаю откуда-то, что такое – не иметь совсем денег на обед. Вообще. Хотя у нас с матерью, когда я был маленьким, никогда таких проблем не было, я точно помню. И в студенческие годы я не голодал. Всегда подрабатывал…

– Чем? – спросил Паша.

– Компьютеры чинил.

– А… А я думал, ты… ты… – Кирилл хотел что-то сказать остроумное, не сумел придумать, отмахнулся от всех. – Я вообще… голодать не нанимался! Жрать хочу!

– Отнести тебя на ручках в лагерь? – хмыкнула Ника. – Игорь, продолжайте, пожалуйста, очень интересно.

– И одновременно я знаю, что такое быть богатым, очень богатым, когда бесконечно далеки те, у кого нет денег, кто вынужден работать просто, чтобы прокормить себя и семью. Когда ты понимаешь, что можешь все, ну, почти все. И от этого ты так уверен в себе, тебе чуть скучно, самую малость, но в то же время это ни с чем не сравнимое чувство – власть над этим миром, та власть, которую дают деньги. Ну и так далее. Еще я знаю, например, как чувствует себя актер цирка, когда он смотрит на купол, куда сейчас его поднимут на тросе, или хирург, когда он стоит со скальпелем над человеком, или фермер, который не вылезает из коровника, и лечит коров, и доит, и режет, и роды у них принимает, и вяжет… Не знаю, как объяснить это. Мне интересны люди изнутри, как они чувствуют себя, что думают, что ими руководит. Вот я пытаюсь снимать об этом фильмы.

– Российское кино – отстой! – подал голос Кирилл.

– Было уже. – Ника ответила, даже не поворачиваясь к нему.

– Российская музыка – отстой! Российский спорт – отстой! Российская армия – отстой!

Ника подняла большую палку, предназначенную для костра, и собралась огреть ею полулежащего Кирилла. Игорь перехватил ее руку и укоризненно покачал головой.

– Не надо, ты что!

– А как надо, Игорь? Молча слушать?

Кирилл, ухмыляясь, привстал, потянулся.

– Конечно. Правду тяжело переносить.

– Да послушай, ты откуда знаешь… – стала заводиться Ника. – Ты вообще как можешь судить…

– Аргументов у тебя нет! – победно заключил Кирилл. – Все наше – отстой. Пока американцы порядок у нас не наведут, ничего не будет. Сырьевой придаток, тупой, бессмысленный. Убогий. Как наша музыкальная культура. Лапти да лапти да лапти мои… – дурным голосом проблеял подросток.

– Заткнись, Кирилл!

– Правда глаза колет!..

– Ужас. Я тебя ненавижу, Кирилл, за эти слова, зачем ты это говоришь? Нарочно? Но ведь так не бывает… Нельзя жить в своей стране и ненавидеть ее!

– Давайте лучше про кино, – подал голос Паша. – Игорь, а вы в армии служили?

– Служил.

– Где?

– В Калининграде.

– А я думал – в театре где-нибудь, на теплом месте… – Кирилл отхлебнул чая, который Ника сварила из цветов и листьев. – Фу, ну и дерьмо какое. Если ночью пронесет, я не виноват.

Игорь с большим интересом наблюдал за Кириллом.

– Слушай, я вот кино как раз собираюсь снимать… Вот прямо в этих горах, скорее всего…

– И чего? Хочешь мне роль предложить? А бабки какие? Я в рекламе, кстати, снимался, когда был маленьким. Мне тогда заплатили… м-м-м… – Кирилл подумал, – тысячу баксов. Или нет, две. Точно – две!

– Что ты делал? – хмыкнула Ника. – Тестировал памперсы? Что-то многовато заплатили, не верится.

Паша засмеялся, Кирилл тоже.

– Да нет, артистов мне хватает без тебя, Кирюха, – ответил Игорь. – Тем более ты вон какой дорогой артист! Расценки – как у народного. Смена – две тысячи долларов. У меня такого бюджета нет. Просто я думаю – вот сделать подобного персонажа, как ты, так никто не поверит. Скажут – бред какой-то, откуда такой мальчик? Откуда у него столько ненависти к родине? Не бывает, ненормально. Фанерный персонаж.

Кирилл слушал, не понимая, обижаться ему или гордиться. Игорь говорил спокойно, нейтрально, никак не выражая своего отношения, даже благожелательно.

– Я – тако-ой… – не очень уверенно ответил Кирилл.

– А я, наверно, буду детей тренировать, – сказала Ника. – И объяснять им заодно, что такое хорошо и что такое плохо. Что есть такие тупые шутки, за которые можно и поплатиться.

– Сначала у меня в фильме сыграешь главную роль, а потом решишь, что тебе дальше делать, – сказал Игорь, в неярком свете костра любуясь вновь и вновь Никой. Такого тоже не бывает, точнее, встречается крайне редко. Любой ракурс – выигрышный. И так снимай, и так. Интересная, яркая, самобытная, живая, разная… Красивая той красотой, которая не нуждается ни в каких украшениях. Той красотой, которую мгновенно понимает каждый.

– Я? – от неожиданности Ника засмеялась. – Я – сыграть? Да нет, зачем… Я не собираюсь быть актрисой. Никогда, ни одного дня не собиралась.

– Так и не будь. Но мне нужна такая героиня. Именно такая, как ты.

Кирилл напряженно прислушивался.

– Чё это? Я не понял… Ника играть будет?

– Ника, не ты, Кирюха, – засмеялся Паша. – Видишь, покрасивее тебя нашлись!

– Да дело не в красоте, парни, вы что! Просто я очень мужественная, правда, Игорь?

– Неправда. Вы – другие вообще. На десять лет младше меня…

– На тринадцать, – уточнил Паша.

– Ну да, – кивнул Игорь, – считается, мы с вами – вроде одно поколение. А вы совершенно другие. Язык тот же, да не тот…

– Я вот себя русским не ощущаю. Я – человек мира, – сказал Кирилл. – Я вообще выучусь в МГИМО и уеду. На бюджет поступлю, я знаю. У меня там у отца контакты. За внутренний экзамен есть кому заплатить.

– Обещают принять закон, чтобы те, кто уезжает, получив бесплатное высшее образование, выплачивали государству… – встрял Паша.

– Дикое государство, я же говорю! – ухмыльнулся Кирилл. – Дикие люди, дикие законы… Пошли когда-то кривичи с чудью, привели Рюрика, хотя бы порядок некоторое время был. Христианство приняли, и вообще, Москву основали…

– Слушай, парень, какая же у тебя ахинея в голове! – засмеялся Игорь. – Я надеюсь, ты исключительный экземпляр, это же не болезнь вашего поколения? Вашего – нашего…

– Не знаю, – пожал плечами Кирилл. – Я – за независимость и демократию. И за англосаксов. Всё.

– В самом деле ген какой-то сломанный, – негромко проговорила Ника. – Тебе и правда лучше уехать из страны в таком случае, Кирилл.

– Может, кровь какая-то есть, о которой он и не знает, зовет его эта кровь, – ответил Игорь. – Мы шутим, а это у него на биологическом уровне. Знаете, бывает, бабушка, которую ребенок никогда не видел, – немка, и сама-то в Германии не жила, у нас в Поволжье. А ребенок вдруг тягу ощущает ко всему немецкому, носочки один к одному в семь лет складывает, не понимает своих родителей, чувствует себя другим, язык начинает учить, слышит в нем что-то родное, как будто давно забытое…

Ника с Пашей хмыкнули.

– Налить тебе еще чаю? – спросил Игорь у Ники, слегка дотрагиваясь до ее руки.

Кирилл заметил это движение и громко сказал:

– Ника, пойдем, я… тебе покажу красивый ракурс! Классные фотки можно сделать!

– Да сейчас темно, какой ракурс? – удивилась Ника.

– Пойдем! – настойчиво продолжал Кирилл, встал, подошел к ней и стал тянуть ее за руку – вроде в шутку, а вроде и нет.

Ника спокойно расцепила его пальцы и отвела руку.

– Успокойся, ты что? Ревнуешь? Напрасно.

– Я?! Я – ревную?! Да мне вообще… Я… – Кирилл стал смеяться, вперемешку со смехом поругиваясь, махать руками, пошел куда-то по тропинке, вернулся, пошел в другую сторону, подобрал камень, швырнул его в кусты, оттуда с криком взлетела птица.

Игорь только посмеивался, наблюдая за парнем. Кирилл, увидев это, совсем рассердился, прокричал:

– Да на фиг! Всю вашу гнилую Рашку – на фиг! Всё вообще… – и сел у костра, вытянув длинные ноги близко к огню. – Холодно, – пожаловался он, ни к кому в отдельности не обращаясь. – И есть очень хочется.

– Да уж, – засмеялся Паша. – Борода нам устроила праздник… Консервы утащила… Точно-точно, у нее были продукты или у Верки.

– Надо было вернуться… – пробурчал Кирилл.

– Ага, с позором! Нет уж, я лучше потерплю, – отозвался Паша, отхлебывая быстро остывающий чай. – Чё так холодно? Вроде юг… Ночи такие холодные, я обычно в лагере сплю и не знаю даже, как холодно ночью, оказывается…

– Я голодный не усну! – Кирилл завернулся в спальник. – Вот бы сейчас мяса…

– Слушай, ты один день всего не ел, а ноешь, как будто неделю или месяц! – Ника покачала головой.

– А я в пост полтора месяца мяса не ем, – неожиданно ответил Кирилл.

– Ты? Ты постишься? Кирюха, ну ты даешь… Блин, братуха!.. – Паша потряс над головой кулаками в знак восторга и одобрения.

– Конечно. Это полезно очень, – вполне серьезно ответил ему Кирилл. – Очищение организма.

– Я думала, у поста другой смысл… – сдержанно проговорила Ника.

– В конце зимы мяса уже не было, поэтому крестьяне и постились, – снисходительно объяснил Кирилл. – Вот и весь смысл. Понимаешь? Его морозили и за зиму съедали.

– Мясо вообще-то, Кирилл, по лесу бегало. И сейчас бегает. Если ты так хочешь есть, можешь пойти поймать мышку и зажарить ее, а не ныть, – ответила ему Ника. – Давай хотя бы религию не трогай, хорошо?

– У каждого свое мнение, Ника! Это принцип демократического общества!

– Пустые слова, болтовня, прикрывающие подлость, – негромко ответила ему Ника. – Какая демократия? Где она?

– Ника, – остановил ее Игорь, – не стоит. Не переговоришь. Это словами не решается.

– А чем?

Игорь усмехнулся. Такие маленькие, незрелые еще. Неужели и он, заканчивая школу, был таким? Он отлично помнил себя. Казался себе взрослым, умным, начитанным. В этом, наверно, и была самая большая незрелость.

– Давайте-ка спать.

Все подростки переглянулись. Паша фыркнул.

– И… И как мы ляжем? То есть…

Кирилл от неловкости громко засмеялся.

– Какие же вы глупые! – в сердцах сказала Ника. – Вот правда – дебилы! Каждый ляжет в свой спальник. Только… – Она посмотрела на Игоря. – У тебя же нет спальника, ты замерзнешь…

– По очереди с пацанами спать будем и костер поддерживать.

– Зачем нам костер? – спросил Кирилл.

Ника видела, он спрашивает, просто чтобы задраться к Игорю.

– Греться, если кто замерзнет. Утром попить горячего чаю, – посмеиваясь, объяснил ему Игорь.

– А-а-а! Ладно… Но я в свой спальник тебя не пущу, даже по очереди, – сказал Кирилл. – Это если Пашок согласен – пожалуйста.

Паша довольно мирно кивнул. Ника вспомнила, как Паша задирался к ней вначале. Как будто они поменялись ролями с Кириллом, странно. А милый, симпатичный, интеллигентный с виду Кирилл неожиданно оказался задирой и хамом, еще и ревнивцем. Наверняка все это он говорит только от обиды, что Ника явно симпатизирует взрослому и такому интересному во всех отношениях Игорю, особенно по сравнению с ним, пацаном. Вот он и старается, как может, выделиться, а получается жалко и глупо.

* * *

Игорь сидел у костра, слушая невероятную тишину, за которой стоило лететь сюда, в горы. Тишину не снимешь в фильме. Сколько можно заставлять зрителя слушать полную тишину? Три-четыре секунды разве что. Тем более что ни дома, ни в кинотеатре полной тишины никогда не будет. Эффект получится обратный – дома полно посторонних звуков, в кинотеатре – чавканье, шуршание пакетов с чипсами… Какая уж тут тишина.

Странно, почему это так необходимо человеку? Иногда оказываться в полной тишине природы. Ведь это тоже не отсутствие звуков. Это отсутствие звуков машин, стройки, грубых голосов, ругани… Все звуки природы кажутся неотъемлемой частью тишины.

Как удивительно получилось с его встречей с Никой. Он полетел не в тот день, не тем рейсом, которым хотел, из неудобного аэропорта, в неудобное время. Поехал из Симферополя более длинной дорогой – хотел объехать побережье рано утром, увидеть восход солнца, поснимать. И сразу из лагеря пошел в горы. Пошел бы другим маршрутом – не встретил бы Нику у родника. Конечно, он все равно увидел бы ее в лагере. Но та сцена у родника обязательно должна повториться еще раз – только теперь в его фильме. Он будет смотреть на нее со стороны и заставит смотреть всех. Актер, играющий у него главную роль (это уже решено), понимает его без слов – они прекрасно работали на прошлой картине, тот играл не главную, но важную роль, без которой не было бы колорита фильма – чуть иронического, чуть-чуть с отстранением от серьезной драмы, разворачивавшейся по сюжету. И это главный принцип Игоря в его творчестве.

Игорь увидел, как из палатки, где спали подростки, каждый застегнувшись в свой спальник, вышла Ника.

– Ты что? – Он вопросительно посмотрел на девушку.

– Не спится. Как-то… – она смущенно улыбнулась, – неловко. Мальчики рядом. Непривычно.

Игорь кивнул.

– Садись, погрейся.

– Да я не замерзла. Мысли всякие в голову лезут.

– Расскажешь?

Ника пожала плечами. Да, ей хотелось рассказать ему все. Но она не будет этого делать. Этот закон она откуда-то знает. Вряд ли ее учила этому Анна, и точно не учил Антон. Но она знает, что не надо раскрываться перед мальчиком, мужчиной, не надо бросаться с открытой, распахнутой душой навстречу ему. Что это? Ее чувство самосохранения или желание оградить свою свободу? Ника сама не понимала.

– Лучше вы расскажите о себе.

– Ты меня, кажется, уже называла на «ты», – улыбнулся Игорь. – Что-то произошло за то время, пока я сидел у костра, а ты пыталась уснуть?

– Нет. Расскажи о себе, – поправилась Ника.

– Спрашивай, я расскажу. Что тебе интересно?

– Как бы вы… ты написал краткую биографию, вот так и расскажи.

– Хорошо. Только уточни задачу – краткую биографию для чего? Для кинофестиваля – это одно. Для полиции – другое. Для девушки, которая мне нравится, – соответственно, третье.

– Для полиции, – кивнула Ника.

– А! – засмеялся Игорь. – С тобой не забалуешь, я понял. Хорошо. Родился в Москве двадцать девять лет назад. Отец закончил военную академию, и мы поехали по стране. Учился я сначала в Томске, потом в Волоколамске. Однажды подрался в девятом классе, моя мама решила меня перевести в другую школу. А там мне повстречался один очень интересный человек. Бывший оператор. Он когда-то работал со знаменитыми режиссерами, не сам снимал, конечно, был вторым оператором. Ушел из кино, когда сильно заболел, по профессии работать не мог, а бегать по площадке, стулья двигать не хотел. В школе он был завхозом. Мы однажды случайно разговорились. Он удивился, что я так мало знаю о кино. Он считал, что кино – это самое главное в жизни вообще, был просто помешан на нем. Знал не только знаменитые картины, а мне кажется – всё, больше, чем кто-либо из моих будущих педагогов во ВГИКе. Вот я стал смотреть по его совету фильмы. И неожиданно понял – это же мое. Я тоже ничего больше не хочу и не люблю, кроме кино.

– Поступить трудно, наверно, было?

– Нет, – пожал плечами Игорь, – я сразу поступил, когда пришел из армии. Тем более я поступил на документальное кино. Мне казалось, я там больше могу сказать. На втором курсе понял, что мне интереснее игровое кино, но переводиться в мастерскую художественного фильма я даже не стал пытаться. Документалистика дала мне другие навыки, которые мне сейчас очень пригождаются. А поступить… Я за год службы узнал и увидел столько, сколько не знал за всю свою предыдущую жизнь. Думаю, мне это помогло.

– Что можно увидеть в казарме? – удивилась Ника.

– Человека.

Ника посмотрела на Игоря. Он говорит на понятном ей языке. Этим нравится еще больше. Если бы он молчал, он бы тоже ей нравился. Но ведь неизвестно, каким человек окажется, когда заговорит. Вот Кирилл – милый, приятный, симпатичный, доброжелательный – на вид… А как разговорился… Больше милым не кажется. А Игорь чем больше говорит, тем более ей симпатичен. Ника уже не хотела думать ни о ком другом. Она так отцу и скажет, когда он спросит…

– Тебе неинтересно? Может быть, тебе пойти спать? – спросил Игорь.

– Нет, простите… Просто я подумала об отце. Что бы он сказал, если бы узнал, что я ночью не сплю, сижу совершенно голодная, разговариваю с малознакомым человеком…

– Послушал бы наши разговоры и успокоился, – улыбнулся Игорь. – Мой вот отец давно умер. Я его помню, но у меня только детские воспоминания. Я не успел понять, каким он был. Когда он умер, мы с мамой так и осели в Волоколамске, где было последнее место службы отца, и это мне, считай, родной город.

– А насчет съемок – это вы серьезно?

– Решила поставить барьер, выкать мне?

– Да нет, не получается, чувствую разницу в возрасте… Почти в два раза. Вот вы бы с шестидесятилетней женщиной на «вы» или на «ты» разговаривали?

Игорь засмеялся.

– Если бы она просила меня сняться у нее в фильме и всячески за мной приударяла, то на «вы».

– Вы за мной приударяете? – осторожно спросила Ника.

– Нет. Но сняться прошу.

– Да я не актриса. Я играть не умею.

– А ты будь вот такая, какая ты есть. Мне этого достаточно.

– Мне кажется, столько красавиц учится в театральных институтах… – пожала плечами Ника. – Почему я?

– Ты фильмы мои пока не смотрела, поэтому не понимаешь…

– Что, у вас одни уродки там? Антиэстетика?

– Да, и ты будешь в числе уродок, – улыбнулся Игорь. – Ника! Ну что ты говоришь! Просто… Ну… это трудно объяснить. Ищешь лицо, никогда его не видел, но знаешь, какое оно должно быть. Иногда не находишь. Я в первом фильме так и не нашел правильного героя. Фильм получился, но… Я все равно недоволен. Лицо актера – это мощный инструмент воздействия на зрителя.

– А что у меня такого в лице? – Ника потрогала свои щеки.

– Я не хочу этого объяснять.

– Почему?

Игорь покачал головой.

– Никогда не проси художника или музыканта раскрывать все его тайные дверцы. Он наивно может рассказать, а потом спохватится – а там уже пусто. Есть такие места у художника в душе, куда пускать никого нельзя.

– Чудно как… – Ника протянула руки к огню. – А что мне там надо будет делать, в фильме?

– Я дам тебе почитать сценарий в лагере.

– Вы с собой сценарий привезли? – удивилась девушка.

– Он у меня в планшете. Это же моя жизнь, Ника. Я сейчас думаю только о фильме.

– Понятно… Интересно очень.

Ника старалась не поддаваться новому, непривычному ощущению. А как этому не поддашься, когда оно сильнее тебя? Если Игорь говорит правду и он представлял себе Нику, еще не зная ее, то она-то на самом деле всегда представляла себе именно такого человека. Может быть, лица его точно не видела. Но как он говорит, как общается, как реагирует, его фигура, весь облик… Она его не ждала, нет. У нее в жизни было чем заняться. Но тот самый человек, чем-то неуловимо похожий на ее отца, и при этом более решительный, внешне другой, но как будто той же породы, вот он – сидит сейчас перед ней.

Ника очень хотела спросить про его семью – не про мать, а про жену, детей. Рассказал бы он о них, если б те у него были? Зачем ей это? Как зачем… Ведь она не может остановить в себе то чувство симпатии, которое становится все сильнее, с каждым его словом, с каждым взглядом. Симпатия – так лучше назвать, чтобы не признаваться себе, что она влюбилась в Игоря с первого взгляда, там еще, у родника. А как же Кирилл? Ей тоже казалось, что… Казалось! Теперь разница очевидна.

– Еще что-то расскажите о себе, – попросила Ника.

Игорь молча улыбнулся, посмотрел на небо, усыпанное ярчайшими звездами, потом сказал:

– Смотри долго, ты увидишь, как они дрожат и вспыхивают.

Не хочет говорить, ясно. Ладно. Ника стала смотреть на небо, неожиданно подумав: а вдруг сейчас ее мать тоже не спит, смотрит на небо и думает о ней. Или она вообще ни о ком и ни о чем в монастыре не думает? Как она там живет, почему? Неужели она не скучает об Антоне, о ней? Или ей не нужны люди, она – близко к Богу? Это так странно. С тех пор, как Анна ушла в монастырь, Ника чувствовала неизменное отторжение при любой мысли о Боге и церкви. Она понимала, что это неправильно. Пару раз они с Антоном все же сходили в церковь – поставили свечки на поминальный столик Артему, бабушке, написали записки за здравие и за упокой, но в душе у нее было сильное противодействие. Ника понимала, что церковь тут ни при чем – Анна же сама ушла из дома, и не от хорошего, но все равно ловила себя на невольной неприязни ко всему, что связано с религией. Она все хотела поговорить об этом с отцом, но не знала, как начать разговор. Тем более Антон не очень любил «душеспасительных», как он выражался, бесед, чаще всего легко отшучивался.

– Вы верите в Бога? – спросила она Игоря, неожиданно для самой себя.

– Сложный вопрос, Ника. Больше да, чем нет, наверно.

– А в церковь ходите?

– Иногда. Когда что-то не так, в основном.

– Не поститесь, не стоите всенощные?

– Не причащаюсь, не исповедуюсь. Нет.

– Принципиально или не получается?

– Ни то, ни то. Просто не ощущаю потребности.

Нике казалось, он спросит «А что?» – но Игорь не спросил.

– Я вообще теперь не могу в церковь ходить, – сказала тогда Ника. – Мне кажется, что… Не знаю, как правильно сказать… что мама предпочла церковь нашей семье.

Игорь молчал, и Ника не понимала, почему он молчит.

– Знаешь, моя мама – очень счастливый человек, – наконец заговорил он.

Ника слушала внимательно, стараясь понять, к чему он клонит.

– Она тяжело пережила раннюю смерть отца, я учился в третьем классе, я хорошо помню, как она сидела, закрыв рот, молча плакала, склонившись к коленям. Сцена эта как-то отпечаталась в памяти. Она все время так плакала – сядет в комнате, голову наклонит, обеими руками рот зажмет, чуть раскачивается и плачет. Мне было очень страшно. Если бы я это не видел и не помнил, я бы вообще не знал, что она переживала. Потому что в общем мама очень светлый и позитивный человек. Она тут же пошла работать, через два месяца, и быстро стала завучем, а потом директором школы. Она всегда бодра, энергична, и знаешь, рядом с ней как-то становится все… позитивнее, что ли. Она любую проблему может перевернуть так, что ты понимаешь – и все понимают – а и ничего, и справимся, и бывает хуже. И она видит людей, подбирает, с неуживчивыми уживается, со скандалистами находит общий язык, безобразников не терпит – ни учителей, ни учеников. Ну, в общем, как-то все у нее получается. Мне что-то передалось, но не все. Это некое внутреннее свойство. Мама счастлива просто от того, что живет, что есть я, что у нее ежедневно куча проблем, которые надо решать. Другие за голову хватаются от таких проблем – часть из них принципиально нерешаемая, а она этим живет, это составляет суть и радость ее жизни.

Ника молча слушала Игоря.

– Так что, Ника, счастье – внутри каждого. При любых обстоятельствах можно быть несчастным, а можно – счастливым.

Ника покачала головой.

– Нет. Не при любых. Ты не знаешь. Ты ничего не терял. Не осознавал этого, не тащил вину, не начинал жить заново, когда жить незачем…

– Возможно.

Нике больше всего хотелось спросить – любил ли он, любит ли кого-то сейчас, есть ли у него близкая женщина, что вообще у него с девушками, любовями… Но как об этом спросишь?

– Мне кажется, ты нравишься обоим этим пацанам, – переменил тему Игорь.

– Ну да… – кивнула Ника.

– Особенно Кирюхе.

Ника взглянула на палатку, из которой не доносилось ни шороха.

– Знаешь, мне они оба другими казались еще вчера… За этот день как будто месяц прошел…

– Подожди… – Игорь остановил девушку. – Слышишь?

Они прислушались.

– Голоса… – неуверенно сказала Ника.

– Ну да… Как-то это не очень… Ночь, вроде все приличные люди спят, кроме нас с тобой…

Ника встревоженно улыбнулась:

– Кто это может быть?

– Не знаю… Костер затушить, что ли…

– Все равно нас видно будет, луна полная.

– Так… Давай-ка на всякий случай разбудим пацанов. Пусть будут начеку. Что-то мне это не нравится.

Голоса, громкие, взбудораженные, приближались. Несколько раз слышался грубый хохот.

– Ника, лучше бы ты отошла куда-нибудь в тень, подальше, – сказал Игорь, начиная затаптывать догорающий костер.

– Нет.

– Что – нет?

– Я прятаться не буду. Я могу за себя постоять.

– Ты что, издеваешься? Ты занимаешься борьбой?

– Нет, но…

– Сядь вон за тот большой куст и сиди.

– Нет. Я не хочу прятаться неизвестно из-за чего. В кустах сидеть!

– Какая ты глупая еще, оказывается! Да мы с пацанами сто лет никому не нужны, а ты… – Игорь не стал договаривать.

Ника поняла его тревогу, пожала плечами.

– Хорошо. Я отойду в сторону, в темноте меня не будет видно.

– Да, давай. А я костром управлюсь, вдруг мимо пройдут, не заметят, тропинка все-таки в стороне…

Игорь быстро затоптал огонь, залил его остатками воды из бутылки, раскидал угли.

Ника присела на небольшой валун с краю поляны. В темноте ее действительно не было видно.

Голоса были слышны уже отчетливо. Игорь понадеялся, что, поскольку пламени больше нет, люди пройдут мимо. Но через несколько минут на поляну выкатились пятеро или шестеро человек, во весь голос гогочущих. В свежем воздухе Ника отчетливо уловила запах алкоголя. Потом разглядела, что в руках у нескольких – большие бутыли, по всей видимости, местного домашнего вина, которое продается на рынке. Луна ярко освещала поляну. И палатку было хорошо видно, и то, что их незваные гости – молодые мужчины, разгоряченные, небрежно одетые, кто-то с небольшими рюкзаками за плечами, кто-то налегке.

Разглядев палатку и сидящего рядом Игоря, они закричали наперебой, перемежая каждое второе слово матом:

– Народ! Эй! Вы кто? Это кто там? – Парни ржали, улюлюкали, издавали нечленораздельные звуки.

Ника смотрела на них в ужасе. Почему они идут ночью? Куда?

– Здоро́во! – Двое из них подошли к Игорю, остальные разбрелись по поляне, пересмеиваясь и перекрикиваясь. Смысл того, что они говорили, Ника разобрать не могла, хотя слова все слышала.

– Привет, – кивнул спокойно Игорь.

– Ха! – Один из них пнул ногой тлеющую палку. – Ха!

Другой разбежался и прыгнул через дымящееся костровище, приземлился неудачно и страшно заорал, хохоча и матерясь. Остальные тоже заржали. Кто-то попробовал повторить его прыжок, более удачно, комментарии были такие же.

На шум распахнулась палатка и высунулась голова Паши.

– Это чё? – в оторопи спросил подросток. – Вы кто?

Грузный парень с длинными волосами ответил ему матом, другие поддержали его, стали, смеясь, отвечать на разные лады.

Кирилл тоже проснулся и что-то спросил Пашу из-за его спины, Паша оглянулся на того:

– Ничего!

– А у тебя там кто? – Парни, услышав, что Паша с кем-то разговаривает, еще больше развеселились. – Девчонка? А ну-ка мы сейчас проверим…

– Парни… парни… – Игорь максимально дружелюбно перегородил им путь.

– А ну пошел! – Один из них изо всей силы оттолкнул Игоря. – Твоя там, что ли, баба?

– А чё с другим в палатке? Или вы как… – Парни опять завелись, начали все гуртом обсуждать такую удачную шутку, гоготать.

Двое навалились на палатку с разных сторон. Один из них не удержался на ногах, упал рядом, громко хохоча. Паша, видя это, вылез сам.

– Мужики, мужики, не надо, – попытался в таком же тоне, как Игорь, увещевать их Паша.

Игорь сделал ему знак, чтобы он молчал.

– А чё надо? А чё надо? – начал задираться к нему тот, кто упал. – Тебя надо…

Ника зажала уши. Слушать дальше, что говорили наперебой парни, было невыносимо. Она пожалела, что не послушалась Игоря и не отошла подальше, но шевелиться сейчас не стоило. Хоть из-за их гомона шорохов слышно не было бы, она побоялась, что ее увидят, когда она будет перебираться за большой валун, где действительно можно было бы спрятаться. Если, конечно, там не спят змеи, которых в этих краях можно встретить где угодно. Главное, не накручивать себя. Ника перекрестилась и стала читать про себя «Отче наш». Сколько раз это уже ей помогало – а почему, лучше не думать, не облекать в слова. Непонятно почему, неизвестно. Ей вещи, о которых не стоит размышлять. Например, почему от неумелой, незатверженной, но искренней молитвы перестает нервно и испуганно биться сердце, успокаивается. Сильна ли твоя вера, слаба ли…

Несколько раз прочитав молитву, она разжала уши. Увидев, что парни откровенно провоцируют Игоря и Пашу, она решила выйти, уже даже приподнялась. И села обратно. Она ведь поняла, что имел в виду Игорь. И она расслышала, что говорили парни. Они искали сейчас именно ее. Кто-то из них словно почувствовал, что здесь есть девушка.

Ника увидела, как здоровый парень залез в палатку, оттуда послышалась возня, крики и вслед за этим парень вытащил трясущегося, орущего Кирилла. Подросток отбивался, но не сильно, жалобно скулил, просил:

– Не надо, что вам я? Я – зачем? Я не девушка!

– А это мы сейчас проверим! – ржали парни. – Девушка или не девушка!

Они сопровождали это такими мерзкими комментариями, что Нику стало подташнивать – то ли от страха, то ли от мерзости слов. Кирилл извивался, уворачивался, парни перекидывали его из рук в руки. Ника увидела, как Паша застыл на месте, а потом стал на четвереньках отползать в сторону. Игорь выпрямился и громко, четко, спокойно сказал:

– Ребята, ни у кого сигнального пистолета нет?

– Чё? Чё ты бормочешь? Пистолета? – Парни, оговаривая матом каждое слово, снова бурно расхохотались.

– Сигнального. У нас заблудилась группа, где-то здесь рядом. Мы вот вперед к роднику вышли, а отряд где-то ниже или выше, вот не знаем, как с ними связаться.

– А… чё… – Кто-то из парней стали растерянно оглядываться, уже меньше смеяться.

– Э, э, умный, ты нам зубы не заговаривай! – Высокий патлатый парень отпустил Кирилла и держал теперь в руках Никину светло-розовую кепку, которая попалась ему под ноги. В ярком свете луны была видна серебристая вышивка спереди. – Это чья? Точно, баба где-то есть! А ну, пацаны, поищем!

– Ребята, ребята!.. – Игорь примирительно поднял обе руки и пошел на них. – Какая баба, вы о чем? Кепка вот мальчика, да, Кирилл? Да ты сам залезь в палатку, посмотри…

– Нет! – вдруг выкрикнул Кирилл. – Нет! Это не моя кепка! Нет!

– Ну-ну-ну… – Игорь попытался взять его за руку. – Успокойся. Ну что ты? Твоя, конечно.

– Нет! Нет!

Парни заинтересованно подошли к Кириллу:

– Да? А чья?

– Это… – Кирилл, нервно смеясь, стал растерянно оглядываться. – Да вот… Сейчас, сейчас… Она здесь была…

– Кто – «она»? Ай-яй-яй… как нехорошо врать… – Патлатый и еще один с ним подошли к Игорю и толкнули его так, что он упал на спину. – Кто папочке врет, тому…

Дальше слушать было невозможно, смотреть – невыносимо, как пихают Игоря ногами, балуясь, не сильно, просто, чтобы запугать, так страшно поиграть. Но Ника понимала, что если она сейчас выйдет, плохо будет не только ей.

– Ты – папочка? Или кто? – стараясь подняться с земли, проговорил Игорь.

– Ну я. Где телка? Ты нам не очень нужен.

– Нет здесь никакой телки. И не было. А вы куда идете ночью, кстати? – Игорь, как будто парни и ни хулиганили, все пытался и пытался заговорить с ними нормально.

Парни стали передразнивать Игоря и снова пнули его.

– Эй, пацан, пацан, сюда иди! – кто-то из них махнул замершему в ужасе Кириллу. – Так ты говоришь, была здесь телка, да?

– Да… да… да… – Медленно, как во сне, закивал Кирилл. – Была…

– Да что вы его слушаете! – махнул рукой Игорь, в который раз спокойно вставая, как будто его и не швыряли на землю. – У нас отряд с детьми инклюзивного обучения, ребята, вы же видите!

– Чё-чё? – стали переспрашивать парни. – Чё он несет?

– Класс коррекции, мужики! Вы лучше от греха идите!

– Папочка решит, что лучше! – проорал кто-то из парней.

Слова Игоря как-то неожиданно подействовали на «папочку». Он отхлебнул из своей бутылки, то ли вздохнул, то ли всхлипнул:

– Чё, класс коррекции в поход повел, да, чувачок? – Он протянул Игорю влажноватую руку. – Дай пять, чувачок… Мой родной класс… – «Папочка» сложно выматерился, незло, скорее нежно. – Я таких пацанов знаю… Они с-самые… настоящие…

Другие парни галдели, ходили вокруг костра, кто-то пихал ногами палатку, кто-то под общее одобрение помочился в тлеющий костер, один дал подзатыльник Паше, скорчившемуся на краю поляны на четвереньках, несильно, но тот все равно упал набок. «Папочка» подошел к Кириллу, который замер в неловкой позе посреди поляны, похлопал его по плечу:

– Ладно, отдыхай, брателло! Папочка своих не трогает, да, пацаны?

Те в ответ заржали. Кирилл, мелко тряся головой, как будто истово соглашаясь, проговорил:

– Д-да… д-да… д-да…

Он стал отступать от «папочки» и неожиданно, спотыкаясь, изо всех сил припустился по тропинке вниз.

– Кирюха, а ну, стой! – прокричал Игорь. – Стой, заблудишься, идиот! Стой! – Он, оглядываясь на Пашу, помчался за подростком.

Кто-то из парней подставил Игорю подножку, тот со всего лета упал, стал подниматься и ойкнул, держась за коленку.

«Папочка» оглядел поляну, свистнул, собирая своих, сплюнул, отхлебнув еще из бутылки, и пошел дальше. Вся его странная компания потянулась за ним, с матом, с хохотом, с выкриками… Куда их несло, зачем?

Ника дождалась, пока звуки громких голосов перестали быть слышны, и подбежала к Игорю, который сидел, растирая коленку.

– Что у тебя с ногой?

– Думаю, ничего, ушиб сильный.

– Сгибается коленка?

– И разгибается! – засмеялся Игорь. – Все хорошо. А вот что у нас с Кирюхой… Надеюсь, он недалеко убежал.

– Хоть бы в сторону лагеря побежал… – проговорила Ника. – Надо же, психанул как…

К ним, пошатываясь, подошел Паша.

– Что ты так идешь? У тебя что-то болит? – спросила Ника.

– Не-е… – всхлипывая, ответил Паша. – Все норм!.. Бли-ин… вот уроды…

– Не нападай на него, – едва слышно проговорил Игорь. – Он ничего плохого не сделал. Испугался пацан, это же ясно. Ты молодец, что не вышла. Я в какой-то момент подумал, что ты вынесешься на помощь. Толку бы не было, только хуже бы было. До смертоубийства могло дойти.

– Я понимала это. Ужасно было сидеть там, когда…

Игорь погладил девушку по щеке.

– Все уже, я надеюсь, Ника. Их дальше понесло.

– Игорь, может, Кирилла поискать? Или позвать? Сорваться может, все что угодно… Псих…

Игорь помотал головой:

– Пойду искать его. А вам как быть… Думаю, парни не вернутся, их несет куда-то. Но оставаться вам здесь так небезопасно… Приключение, конечно… Ладно. Нам бы до утра дожить, больше никого не встретив.

– Второй раз такого не будет… – не очень уверенно сказал Паша. – Я тоже за Кирюхой пойду.

– А теперь идем спасать предателя! – невесело засмеялась Ника.

– А что делать? – пожал плечами Игорь. – Фонари есть, посветим, как сигнальными огнями, вдруг он нас увидит… Пошли все вместе тогда.

– А палатка? Оставим ее? – спросил Паша.

– Все забираем. Ты же видел, какие здесь любители природы ходят. Не найдешь потом свою палатку.

Ника поймала себя на том, что, замерев, наблюдала за Игорем. Когда он обернулся к ней, она тут же отвела глаза. Да что с ней? Новое, странное, волнующее состояние тревожило Нику. Хотелось без всякого повода смеяться, и в то же время она чувствовала, что где-то очень близко слезы – у нее, у неплаксивой девочки.

– Что замерла? – Игорь подошел близко, чуть ближе, чем это нужно было. И так Паша ничего не слышал, а даже если бы и слышал, что с того?

– Нет… – Ника покачала головой и на полшага отступила назад.

Игорь уловил это движение и взял девушку за руку чуть выше запястья.

– Испугалась? Так бывает. В тот момент ничего не чувствовала, все придет сейчас – и страх, и тревога. Но уже ничего не бойся. Она напролом идут дальше, сюда не вернутся. Их тянет куда-то, ты же видела.

Ника взглянула на Игоря. Он правда думает, что она до сих боится тех парней? Или говорит о чем-то другом?

Паша, увидев, что Ника с Игорем о чем-то негромко переговариваются, подошел поближе и, почесывая щеку, пробубнил:

– Ну вот это… Я один не соберу палатку… То есть… я умею… но…

Игорь пожал Никину руку и отпустил.

– Хорошо, Паш, пойдем, вместе соберем.

Он обернулся и взглянул Нике в глаза. Что можно вот так сказать? Все. Невероятная радость, легкость, мгновенно разлилась по всему телу, веселя, наполняя приятным, ни с чем не сравнимым ощущением полноты жизни, того, что все главное происходит сегодня, сейчас. Главное и хорошее.

Глаза давно привыкли к темноте. Нике показалось, что какой-то довольно крупный зверек пробежал по поляне. Издалека раздался громкий хохот, но он не приближался – в ночной тишине так слышны были все звуки, где-то далеко от них смеялись наверняка те же самые парни.

– Все? – Игорь оглядел поляну. – В темноте не забудьте свои вещи. Кепку розовую в особенности. – Он, улыбаясь, подмигнул Нике, и уже знакомое приятное, теплое чувство разлилось по груди.

Пела какая-то ночная птица, длинными томными переливами, замолкая, потом снова начиная долгую затейливую мелодию. Ветра не было. Воздух был наполнен запахами можжевельника, горьковато-пряного шалфея, который рос прямо под ногами, удивительной кристальной свежестью.

Ника накинула капюшон толстовки, затянула потуже лямки у рюкзака.

– Я готова! – Она помахала рукой Игорю.

– Вот так стой! – Игорь направил на нее фонарик и быстро сделал несколько кадров. – Чуть в профиль повернись, ничего не делай, просто повернись и теперь посмотри на меня. Ага… спасибо…

Паша, хмурясь, смотрел, как Игорь фотографировал в темноте Нику.

– Это… Кирюху искать когда пойдем?

– Идем уже, Паш, – повернулся к нему Игорь и снова буквально на секунду взглянул на Нику. Ничего не сказано. И что-то такое проскальзывает в каждом слове, ничего не значащем, в каждом коротком взгляде, что-то такое важное, заставляющее сильнее биться сердце, улыбаться без причины, что-то, чего она раньше не знала. Главное – не знала себя такую.

Глава 17

– Сестра, обожди… – Анну на ходу остановила монахиня, на которую Анна смотрела с некоторых пор с невольным любопытством.

Ничто долго не вызывало интереса и любопытства, все было бессмысленно, а когда краски жизни стали против ее воли проступать сквозь серую пелену похожих друг на друга дней, Анна однажды заметила красивую монахиню со спокойным, абсолютно бесстрастным лицом, внимательными темными глазами. Она выделялась тонкостью черт и чем-то таким во взгляде, что заставляло Анну всегда отвечать ей искренне на любой вопрос. Как-то они даже перекинулись парой фраз, когда вместе выполняли послушание в книжной лавке. Анна знала, что монахиню зовут Таисия, что она окончила консерваторию в Екатеринбурге, пела в театре, потом стала ездить на паломничество да и присмотрела здесь себе другую жизнь. В одночасье уволилась из театра и пришла в монастырь. Побыла послушницей, не скоро, но приняла постриг. Здесь она иногда пела на службе, и тогда в хоре ярко выделялся светлый, чистый голос Таисии.

Анна иногда видела, как Таисия стоит на службах, всегда с ровной спиной, спокойным благожелательным лицом, как будто страсти, беды, проблемы никак не коснулись ее души. Трудно поверить, что у нее, оказывается, трое детей, младшему, когда она уходила в монастырь, едва-едва исполнилось семнадцать. Анне казалось это невероятным. Какие были обстоятельства, что она могла оставить сына, по крайней мере в таком возрасте, когда он одной ногой еще в детстве, а другой – во взрослой жизни, где все так неопределенно, где от мальчика требуется все же больше, чем от девочки, где материнская поддержка нужно так долго… С кем остался сын? С отцом? Почему так все случилось? Не спросишь. Когда они разговорились в книжной лавке, Таисия обмолвилась, что здесь, в их монастыре, ей «покойно и хорошо». Значит, где-то в другом месте было неспокойно и нехорошо…

Анна постаралась пройти мимо Таисии, но та настойчиво позвала ее вслед:

– Анна, что случилось?

Анне пришлось остановиться.

– Я… Сестра, мне сейчас некогда, простите, я…

– Ты из-за сестры Ольги так переполошилась?

Анна промолчала.

– Ты хочешь… – Таисия внимательно вгляделась в лицо Анны. – Помочь ей хочешь как-то, так? Просить за нее?

Анна кивнула.

– А где она сама? Не молчи, сестра, я хочу помочь.

Анна взглянула в глаза Таисии. Да, правда. Хочет помочь, но чем она может быть полезной в этой ситуации?

– Я паспорт должна ей принести.

– Должна?

– Да, должна. Пусть она уйдет. Домой поедет. Нечего ей здесь делать.

– Не надо так говорить, Анна. Это не нам решать.

– А кому? – бесполезно спросила Анна.

Она знала эту другую правду. Это ведь тоже правда, просто другая. Может так быть? Конечно. Законы иного измерения. Как макро- и микромира. И те, и те верны. Но не действуют в другом мире.

Таисия взглянула на Анну и не стала отвечать.

– Я пойду, – сказала Анна, потому что Таисия, остановившая ее за рукав подрясника, теперь перегораживала ей путь. Обойти и поспешить дальше было неудобно. Анна видела издалека, как игуменья, нахмурившись и отмахнувшись от какой-то монахини, пошла к себе в служебный корпус.

– Не надо вмешиваться в волю Божью, – продолжила твердо Таисия.

Как спорить? С чего начинать? С того, что такое воля Божья? Или пытаться доказать, что никто не отменял человеческой воли, даже здесь, в монастыре? Или спросить Таисию, знает ли она, что такое Бог? Или кто точно знает, в чем его воля? Упал – лежи, не вставай, так, что ли? Раз воля Божья была, чтобы ты упал. Или, наоборот, побыстрее вставай, и тебя для этого заставили упасть? Запутаешься в этой бытовой схоластике и монахинь не переговоришь никогда. Тогда что? Взять да отпихнуть и пойти дальше? Именно такая мысль молниеносно пронеслась в голове у Анны, заставив ее слегка усмехнуться.

Таисия не так поняла ее усмешку.

– Тяжело тебе здесь, – покачала она головой.

– Мне вообще тяжело, Таисия.

– Ты не слышишь. Не слышишь голоса Божьего, не слышишь людей. Слушаешь только саму себя.

Анна пожала плечами и все-таки обошла Таисию. Та через несколько секунд догнала ее.

– Ольга тебе что-нибудь сказала?

– Да. Она влюбилась в монаха и хочет к нему поехать. Вы же знаете всю историю? Все уже знают.

Таисия была лет на десять старше Анны, а то и меньше, но как-то язык не поворачивался называть ее на «ты».

– Анна…

Таисия заговорила негромко, и вся ее манера была такой приятной и располагающей к себе, что Анна, привыкшая за два года максимально закрываться и не приближаться ни к кому, четко ограничивая пространство формального общения, не смогла не отреагировать на то, что прозвучало сейчас в голосе Таисии. Тепло, дружеское участие, уверенность в своей правоте, не переходящая в привычную настырность окружающих ее очень религиозных людей, явная симпатия…

– Да? – Анна заставила себя посмотреть ей в глаза.

– Ты сама слышишь, что ты говоришь? Сестра влюбилась в монаха?

– Но это же так. В послушника, но у него скоро постриг.

– И что она с этим будет делать?

– Пусть поедет. Пусть он ей скажет, что любит Бога больше, чем ее. А здесь что она будет делать? Сохнуть, страдать? Ей же девятнадцать лет!

– У тебя совсем другие критерии. Здесь она окружена заботой, здесь она у чистого источника, с ней точно ничего плохого не случится. Ты можешь взять на себя ответственность за то, что с ней будет, когда она вырвется из стен монастыря?

– Она уже вырвалась, – вздохнула Анна. – Вы же видели. Насильно ее приводить? Убалтывать?

– И куда она в таком случае поедет? У нее разве есть дом?

– Сгорел дом. Баня есть, в ней можно жить.

– Она сможет доехать к тому человеку? Это далеко?

– Достаточно, ночь езды на поезде. Думаю, что сможет. Она же дееспособна. Пусть живет, Таисия. Она не сама сюда пришла, ее привезли соседи.

– Если привезли, уже не вполне дееспособна, значит.

– Да нет, – пожала плечами Анна. – Она просто была в ужасе от случившегося. Вот добрые люди и посоветовали – вместо того, чтобы дом восстанавливать и дальше плакать в нем о матери, лучше уйти в монастырь и плакать здесь. А здесь, вы же знаете, плакать некогда, – горько пошутила Анна, с удивлением прислушиваясь к тому, что она говорит. Она давно не была такой словоохотливой и ироничной.

– А ты? – спокойно, хотя и достаточно осторожно спросила Таисия. – Ты как?

– Я – что? – немного напряглась Анна. – Пожалуйста, можно я пойду? Меня ждет Ольга.

– Нет. Я сама схожу к мать Елене и попытаюсь ее уговорить отдать Ольгин паспорт. Жди меня здесь.

Анна кивнула. Она верила, что все, что говорила Таисия, – правда. Вот, пожалуй, за этим стоит идти в монастырь, что здесь встречаются изредка такие люди. Как она любила в своей прошлой жизни ездить в какую-нибудь глухомань, где меняются критерии и ценности, где «большая Россия» для людей – где-то там, очень далеко, где многие никогда не выезжали из своей области – дорого, машин нет, невозможно накопить на билеты, и реальности мегаполисов знают только по фильмам и новостям в телевизоре. Если ей в поездке удавалось познакомиться с бесхитростным, честным, абсолютно искренним человеком, она считала это за свою удачу. Тот, кто и мог бы соврать – ума бы хватило, да незачем. Иная жизнь, иные реалии.

Была ли Таисия такой раньше или стала здесь, в монастыре, – теперь не узнаешь. Но Анна отчего-то знала, что для Таисии смысл пребывания в монастыре отчасти в этом – что можно быть такой. Законы в их монастыре не самые строгие, двойных стандартов и явных несправедливостей, о которых шепчутся, рассказывая о жизни в каких-то других монастырях, нет. Если что-то и не так, то это точно перевешивается «покоем и благостью», о которых говорила Таисия. Может быть, у нее тоже что-то случилось, как у Анны? Если спросить – с охотой расскажут. Но она ничего не спрашивает. Такие пересуды не поощряются, но строго не возбраняются. Спроси вот, скажем, у Стеши – та бросится рассказывать.

Анна присела на лавочку, с ужасом видя, как из-за часовенки появился Виталик. Подпрыгивая на одной ножке, он держал что-то в руке. Это что-то болталось и издавало странные звуки.

– Ой! – радостно закричал Виталик, увидев Анну, и припустился к ней. Пробежал несколько шагов и резко остановился, вспомнив, что Анна довольно жестко прогнала его от себя. – Вот! – Он на расстоянии протянул к ней руку.

Анна смотрела на то, что болталось в ладошке у Виталика, и не верила своим глазам. Огромная мокрая коричневая жаба, которую Виталик запросто держал за одну лапку, истошно квакала хрипловатым голосом и дергалась, пытаясь вырваться.

– Гадость какая! – искренне проговорила Анна. – Отпусти ее немедленно. Сюда подойди!

Она увидела, что вся рубашка у мальчика залита чем-то красным. Тот довольно смело припрыгал к ней поближе. Анна явственно различила запах вина.

– Поближе подойди.

Она сама притянула к себе Виталика.

– Это что у тебя? – Анна ткнула пальцем в мокрое еще пятно, которое шло от воротника до низу рубашки на одной поле.

– Ничего, – бесстрашно глядя ей в глаза, ответил Виталик. – Просто.

– Жабу выбрось! – сквозь зубы сказала Анна.

– Не-е-е… Я ее отлавливал… Чё я ее теперь выпустю… Не-е-е-е… – стал смеяться Виталик.

– Меня радует твоя смелость и твое хорошее настроение, – очень зло сказала Анна. – Ты… – Она остановила себя. Что она ему скажет? Что он – маленький урод?! Что он живет, такой глупый, ничтожный, а ее Артем не живет? Что он, Виталик, сын потерявшей себя алкоголички, выживет в любой ситуации? Во-первых, этого никто не знает. А во‑вторых, Виталик ни в чем не виноват.

Почувствовав ее противоречивые мысли, мальчик стал тихонько отступать от нее.

– Стой! – прикрикнула Анна. – Почему у тебя вино на рубашке?

– А … его знает!

Мальчик ответил ей матом, да так легко, что было понятно – он не знает отличия обычного языка от мата. Если вчера и сегодня вокруг него мата нет, он этого еще не успел понять. Там, где он живет, на мате разговаривают, ругаются, шутят, комментируют новости, а также объясняются в любви и воспитывают детей.

– По губам хочешь получить за такие слова? – все же сказала Анна. – Нельзя это говорить!

– А что можно?

– Все остальное можно, кроме этого слова. И еще…

Что? Как объяснять? Список запрещенных к употреблению слов ему давать? Или вот так, каждый раз, когда он будет материться, останавливать его?

У Анны неприятно заныло где-то в грудине. Черт, черт, вот надо же было, чтобы именно ей дали этого мальчишку… Можно надеяться, что он долго здесь не задержится, что его определят все-таки куда-то, не к ним в приют, которого пока официально нет. Хотя если монахини захотят, если так решит мать Елена, то мальчик останется в приюте и будет нигде не учтенный. Никто его еще долго не хватится, кому он нужен… Но ему в школу надо ходить… Так что! Откроют здесь школу, и будет он пока единственный ученик. А Анну назначат ему в учителя… Нет! От одной этой мысли Анне стало нехорошо.

– Я спрашиваю тебя – где ты облился вином?

– Чё? Где вино?

Мальчик хитрил умело, сделал привычно глупое лицо, открыл рот. Знает – как. Нашел для себя приемы, пользуется. И это наверняка работает со взрослыми. Ведь он даже хорошенький, кукленок просто – если отмыть его, постричь, причесать, заставить чистить зубы и, главное, – заставить заткнуться на время, пока он не напитается другим – и языком, и мыслями.

Анна махнула рукой, словно пытаясь остановить свои мысли. Какая ей разница! Все равно честно и тем более истово выполнять такое послушание – заботиться об этом мальчишке – она не будет. Не будет, и все. Пусть лучше ее накажут как-то.

Виталик тем временем, размахнувшись, изо всех сил швырнул лягушку в траву. Анна видела, как через некоторое время та прыгнула в кусты.

Виталик потер грязные ладошки, подул на них.

– Бородавки будут от жабы, – сказала Анна.

– Чё? – залился хохотом Виталик. – Борода? На руках? Борода-а-а…

Анна не стала отвечать. Она видела, как сестра Таисия зашла в корпус, где у игуменьи был ее кабинет. Дверь больше не открывалась. Паспорт Анны тоже лежал у игуменьи, таков порядок. Ничего в этом особенного нет, раньше в гостиницах паспорт забирали… Но есть что-то в этом тревожное… Такая степень несвободы… А она за свободой сюда пришла?

– Я Богу помолился. – Виталик сел прямо на землю рядом с Анной, но на безопасном расстоянии и стал рассуждать как бы сам с собой. – Все рассказал ему, он меня за все простил.

– За что? – машинально спросила Анна, тут же кляня себя – ну что ей дался этот мальчик? Сидит и сидит, разговаривает сам с собой, и пусть. Он как будто исполняет за нее послушание. Ей велели опекать его, она не может, так он сам к ней лезет. Как странно все. Как будто действуют еще какие-то законы, невидимые, непонятные, ты не можешь им сопротивляться, законы нечеловеческие… А какие? Божьи? Это не та степень веры, к которой готова Анна. Нет, далеко не та.

– За жабу… За вино… И вот… – Виталик достал из кармана смятую пятидесятирублевую купюру и, покопавшись, серебряную сережку.

– Где ты деньги взял?

– Стырил. – Виталик улыбнулся изумительной улыбкой. Передние зубы у него были еще молочные. И такие выразительные голубые глаза. Тем более что сейчас он не врал.

– А сережку где взял? Тоже стырил?

– Не-е…

– А где тогда?

Виталик подумал.

– Выменял!

– На что ты мог выменять? На дохлую лягушку?

Виталик захохотал и стал повторять это, как отличную шутку: «На дохлую! На дохлую!»

Анна увидела, что сестра Таисия вышла, спокойная, как всегда, из служебного корпуса. Она тут же отмахнулась от Виталика и поспешила той навстречу. Виталик неожиданно догнал ее.

– Ты куда?

– Отстань от меня, сиди там, где сидел, – сквозь зубы проговорила Анна.

– Ты придешь?

Анна покосилась на мальчика. Он чувствует что-то другое, сквозь ее злые слова, неприязнь. Цепляется за это и таскается за ней. Ищет ее, заговаривает… Некогда сейчас об этом думать!

– Сестра Таисия! – негромко окликнула Анна, видя, что та почему-то свернула в сторону от дорожки. В руках у нее ничего не было.

Сестра Таисия взглянула на Анну, покачала отрицательно головой и ушла в сторону главного храма.

Ничего себе. Не вышло? Ну что ж, Анна отпихнула Виталика, который крутился у нее под ногами, так, что он упал, и поспешила в служебный корпус. Через несколько шагов она все-таки обернулась. Он нарочно упал? Он, такой ловкий, привыкший уворачиваться от тумаков матери и ее собутыльников, упал сейчас, когда Анна просто… просто оттолкнула его?

Виталик держался за бок и смотрел на нее глазами, полными слез.

– Что с тобой? – Анне пришлось подойти к нему. Секунду поколебавшись, она присела рядом с мальчиком. – Что там у тебя в боку? Ты что, издеваешься надо мной? – Она мельком оглядела землю, куда тот упал. Нет там ничего такого, обо что можно было сильно удариться или пораниться.

– У меня здесь вот… – Виталик поднял рубашку, на которой начало уже высыхать красное пятно от вина, и показал шрам, еще плохо зажитый.

– Что это? Откуда? – Анна невольно смотрела на худенький бок, исцарапанный, с кривым шрамом, красным с одного бока.

– Зашивали… Меня дядя Валера случайно задел шампуром…

– Раньше был дядя Гена… – проговорила Анна.

– Да-а… – закивал Виталик, потом замотал головой: – Не-е! Раньше был дядя Костя, потом еще дядя Витя, потом папа Юра, потом… сейчас…

– Все? Прошла боль? – поинтересовалась Анна, чувствуя что-то очень неприятное в душе, причем не по отношению к Виталику. По отношению к самой себе. – Да черт тебя возьми! Зачем ты навязался на мою голову!

Она резко развернулась и ушла.

– Анна? – Игуменья подняла на нее глаза, свет так падал, что Анна видела только отражение книжной полки в ее очках.

– Матушка… Я хотела просить…

– Ты хочешь получить благословение на что-то?

У монаха нет своей воли. Он на все получает благословение, таков закон.

– Да, – через силу сказала Анна. – Я хочу… то есть… я прошу благословения на… – Она запнулась. Она никогда не была в этом кабинете. Или была? Когда приехала? Была, наверное, но память просто не зафиксировала ничего, так ей было все равно.

Матушка сидела перед ней на простом старом стуле, на обычном столе стоял старый компьютер, вокруг были иконы, как и положено… Почему два года Анне все это казалось естественным? А что в этом неестественного? Если есть Бог, он есть, независимо от степени нашего приближения к нему, независимо от того, на чем мы передвигаемся по земле, чем пытаемся записать свои жалкие мысли – жалкие в сравнении с той вечностью, которой нам не постигнуть, и теми тайнами, которые от нас закрыты. Чем больше мы рвемся к ним, тем с более странными и сложными законами сталкиваемся. Некоторые законы наш мозг, привычный к линейности и трехмерности, вовсе отказывается воспринимать.

– Я слушаю тебя, Анна. У меня нет времени. Говори.

– Я хотела… просить благословения, чтобы помочь Ольге.

– Помочь? – Настоятельница вздернула тоненькие сероватые брови. – Помочь?

– Да.

Анна понимала, что пускаться в разговоры нельзя. Она точно проиграет. Та правда – а она есть, эта правда, – мало ей знакома, она не может говорить хорошо на их языке. Наверняка и с точки зрения Бога можно было сейчас повернуть все так, что Ольгу отпустят. Но она не знает, какие слова найти, чтобы настоятельница ее услышала.

– Отдайте мне ее паспорт, – просто сказала Анна.

– Может быть, тебе твой паспорт отдать, Анна? – спросила мать Елена тоже очень просто, безо всякого двойного смысла.

– Нет, – сразу ответила Анна. Нет, она не готова к этому. Она вообще о возвращении не думает, нет. – Нет, ради бога, нет… Но… благословите… пусть Оля едет домой. Ее сюда привезли соседи. Она молодая, пусть живет.

– Здесь тоже жизнь, Анна, – прищурилась мать Елена.

– Да, конечно… Но…

– Ты же знаешь, она не домой едет. Она… – Настоятельница посмотрела в окно. – Почему она сама ко мне не придет?

– Она… – Анна замялась. Надо найти правильные слова. Не выучила она еще этот язык. Другая логика в нем, другие законы, другая лексика. – Она…

Настоятельница неожиданно встала, открыла маленький сейф и сразу достала оттуда паспорт Ольги, как будто она был приготовлен. Молча протянула его Анне.

– А захочет вернуться – пусть… – Настоятельница замолчала.

Анна была уверена, что она хочет сказать – «пусть не рассчитывает», или что-то в таком роде. Она кивнула, перекрестилась и побыстрее пошла к выходу.

– Пусть возвращается, – негромко проговорила мать Елена, когда Анна закрывала за собой дверь.

Анна вышла из корпуса и зажмурилась. Солнце ярко светило сквозь пышную зелень деревьев монастырского сада. День был именно такой, в который девятнадцатилетней девушке нужно было покидать монастырь. В такие погожие летние деньки наливаются бутоны, вырастают на пол-ладони за день новые отростки у веток, густеет трава. И девушка пусть спешит к своему цветению, каким бы оно ни было.

Анна оглянулась – Виталика не было видно – и поскорее пошла к жилому корпусу. В келье она открыла свою коробку, вытащила из-под вещей конверт, в котором лежали деньги, не колеблясь, взяла несколько купюр.

Путь у ворот ей перегородил привратник, специально вышел из своей каморки, не поленился. С некоторых пор привратники у них стали часто меняться. Игуменья не держала одного и того же сторожа больше месяца, видимо, чтобы не заводили дружбы и знакомств. Прошлый редко выходил из каморки, а новый был придирчивый, любопытный, даже непонятно, как им с Ольгой удалось вынестись одна за другой, – отлучался, видимо.

– Куда? – грубовато спросил он.

Анна открыла рот, чтобы сказать что-то в его же духе. Может, он просто хотел поинтересоваться, а получилось, что спрашивает настойчиво и ждет ответа. Она может и не отвечать. Здесь не тюрьма. Но что-то подсказало ей, что связываться с ним сейчас не нужно. Анна, не поднимая на него глаз, незаметно пряча Ольгин паспорт в узковатый рукав подрясника, смиренно произнесла не своим голосом, как ответила бы наверняка Катя, сестра Катерина, невнятно, распевно:

– Матушка велела… Надо… Послала меня матушка…

– А… А чё ж они-то мне…

– Да как же! Заказать позолоту нужно… Вот… – Анна показала ему деньги. – Не успеем к празднику…

Охранник покряхтел, потоптался, почесал голову да и отошел.

Конечно, он же сам не знает ни языка местного, ни законов. Нарушит случайно – еще и прогонят, не заплатят, кто их знает, и управы не найти. Пришел на шару, уйдет ни с чем.

Анна быстро, не оглядываясь, завернула за угол высокой ограды монастыря. Ее поразил красивейший вид, который сейчас открывался на озеро. Длинные старые мостки, так живописно обрамленные водной растительностью, невысокий берег, весь заросший белыми и ярко-малиновыми цветами, ровная гладь озера, несколько легких белоснежных облачков на чистом небе. И самолет, за которым оставался внятный след. «Люди летят в далекие страны…» – обычная присказка Антона, на которую они весело и привычно отвечали ему с Никой и маленьким Артемом: «А мы сядем и поедем в…» И дальше прибавляли любой город – Тверь, Вологда, Калуга, Псков… И правда ехали – на день, на два, на неделю. Ника вспоминала какой-нибудь диковинный город – Саров, или Гусь Хрустальный, или Кинешму… Артем же, понятное дело, показывал, как именно они поедут на поезде – показывал и машиниста, и сам поезд, и себя на верхней полке, и кондуктора, и как проносятся мимо города и веси…

Анна отмахнулась от воспоминаний, как от мошкары. Тем более что Оля, сидевшая под деревом, как большая тряпичная кукла – раскинув руки и ноги, неловко, но быстро вскочила и, запинаясь нога об ногу, побежала к ней.

– Ну, что? – Девушка с надеждой заглядывала Анне в глаза. – Отдала? Нет?

– Да, вот держи свой паспорт. И еще… – Анна протянула Оле деньги.

– Что это? Зачем? Нет, я…

– Оля, послушай. Ты вообще знаешь, куда ехать? Ты знаешь, как ехать домой, как добраться до того монастыря, где твой… товарищ…

– Дионисий…

– Хорошо, Дионисий… Как, куда ехать, знаешь?

Оля смотрела на Анну большими беспомощными глазами.

– Я… Нет…

Анна на мгновение усомнилась – а правильно ли она делает? Ведь Оля на самом деле совершенно неприспособлена к жизни, больше, чем кто-либо из монахинь, даже попавших в монастырь в молодости. Имеет ли она право сейчас помогать ей?

– Послушай. А куда ты тогда бежишь? – Анна решила, что мямлить и рассусоливать сейчас с Олей не стоит. Никто не будет с ней мямлить, когда она вот такая, как случайно выросший за ночь в два раза ребенок, пойдет в мир. Отберут у нее деньги и паспорт, да и надругаются, и все. – Куда ты бежишь? Ты или соберись, или возвращайся. Скоро обед.

– Обед? – Оля сглотнула.

– Да, обед. Ну, что? Пошли обратно?

– Нет, нет… – Оля начала плакать. – Я к нему пойду, поеду к нему… Он такой…

Понятно. Девушке нужно, наверно, пройти этот путь. Но ведь она может во время этого пути погибнуть. Не морально, а по-настоящему. И Анна сейчас ее туда толкает.

– Так, знаешь ли, вот что… – Анна забрала из рук Ольги паспорт и деньги. Та и не сопротивлялась, только стала еще больше плакать. – Рассказывай, куда ты сейчас идешь.

– Я? Я – к нему…

– Ясно. Вот послушай меня. Я взяла у игуменьи паспорт. Она отпустила тебя.

– Ругалась на меня?

Анна пожала плечами.

– А какая тебе разница? Ты, что, возвращаться думаешь? Нет, не ругалась. Отпустила с Богом и даже сказала, что если надумаешь, можешь вернуться.

– Да? – неожиданно обрадовалась Оля.

– Да. Но ты ведь другого хочешь?

– Я… Я хочу, да… – Оля стала растерянно оглядываться. – Я… Где остановка? Мне бы на остановку… Отдай мне мой паспорт.

– Послушай, Оля. Давай-ка мы сделаем так. Я поеду с тобой, довезу тебя до дома, мы посмотрим, что там у тебя из хозяйства осталось, что можно поправить. А там ты уже решишь, ехать ли тебе к Дионисию, спишешься с ним…

– Нет, нет… – стала плакать Оля. – У него же постриг… Если он примет постриг, то все…

– А то он его не примет, если ты приедешь…

– Нет, нет, нет…

Анна видела, что отпускать Олю в таком состоянии совершенно невозможно. Она никуда вообще не дойдет и не доедет.

– Что тебя так разобрало-то? – в сердцах сказала Анна. – Ну-ка, давай иди умойся в озере, и обратно пойдем.

– Обратно? Нет! Нет! – Оля с силой вытерла большой рукой лицо и пустилась бежать.

– Оля! Стой! Да ты что! Подожди! – Анна бросилась за ней.

Оля бежала огромными шагами, тяжело, но очень прытко. Анна с большим трудом догнала ее.

– Вот, возьми паспорт и… – Анна поколебалась. – И решай сама, что делать. Голову свою собери и услышь меня. Хватит уже играть в бирюльки. У тебя одна жизнь. Куда ты несешься? Что это за игры? Я сказала – я испрошу разрешения и поеду с тобой, помогу тебе хоть чем-то.

Оля, тяжело дыша, вся мокрая, красная и от слез, и от бега, слушала Анну.

– Ты вообще слышишь меня? Или ты правда нуждаешься в опеке? На самом деле ничего не соображаешь?

– Соображаю, – буркнула Оля.

– Тогда вот что. Пошли-ка вместе. Скажешь матушке, что ты уезжаешь…

– Испрошу благословения?

Анна прищурилась.

– Если ты остаешься послушницей, – испроси. Если ты уходишь в мир, то уходи по своей воле.

– По Божьей… – прошептала Оля.

– Назови это как хочешь. Но у мать Елены тогда ничего не спрашивай. Если ты уходишь – ты ей равная. И просить ничего не должна. А если ты, Оля, не понимаешь этих слов…

– Понимаю, понимаю, – быстро сказала Оля. – Ты, Аннушка, не сердись.

– Аннушка! – хмыкнула Анна. Давно никто ее так не называл. – Ладно, все, пошли. А я испрошу благословления тебя сопровождать.

– Ты вернешься сюда? – совершенно трезво спросила Оля.

– Я – да, – четко ответила Анна. – С чего бы мне не вернуться? Это же не я убегаю, а ты.

У ворот монастыря Оля остановилась.

– Не пойду.

– Почему?

Оля оглянулась, посмотрела на солнце, зажмурилась.

– Ну… не пойду.

Анна поняла, что Оля боится, что, зайдя внутрь, она уже не выйдет. И настаивать не стала. Это Олино собственное решение. Она, Анна, не имеет никакого права ни подталкивать, ни останавливать. У нее даже нет права, которое дает дружба, она не дружила и почти не общалась с Ольгой, хотя та и спала в одной келье с ней несколько месяцев. Единственное право, которое у нее есть, – это человеческое право помочь. Только знать бы, что для Оли лучше – вернуться в огромный беспощадный мир, где она наверняка будет одинока и не очень счастлива, или дальше жить в монастыре – жить или не жить, пребывать в полусне, забываться в молитвах, в жестком режиме, в лишениях, совершенно добровольных – ведь от них можно отказаться в любой момент.

– Хорошо. Жди меня здесь.

* * *

Анна вернулась через полчаса, взяв еще денег на дорогу и свой паспорт. Паспорт настоятельница отдала легко, лишь усмехнувшись:

– Я же спрашивала тебя…

– Я не ухожу. Я хочу проводить Олю. Благословите?

– Благословляю.

– Я вернусь.

– Твое дело, Анна.

– Я вернусь.

– Господь с тобой! – Настоятельница легко махнула рукой, то ли перекрестила, то ли отмахнулась от Анны.

– Только… – Анна на секунду замешкалась. Говорить – не говорить? Просто так уйти? – Только как быть с моим послушанием? Оно отменяется?

– О чем ты?

– О мальчике, которого привезла та женщина и сбежала…

– А! – Настоятельница посмотрела в окно. И продолжила, не глядя на Анну: – А как же отменить послушание? Ты еще не выполнила его. Мальчик вон у храма бегает. Ищет тебя, наверно…

– Да почему?! – в сердцах воскликнула Анна и, встретившись с холодным, без улыбки, взглядом мать Елены, продолжать не стала.

– Смирение и молитва, Анна. Вот долг монахини. Ты еще не приняла постриг, но ты так же далека от него, как и год назад.

Анна кивнула. Мать Елена права. И спроси сейчас Анну, мечтает ли она о постриге, искренне ответить было бы трудно. Наверно, мечтает. Это лишит ее своей воли и отрежет путь к бегству. А она думает о бегстве? Нет, но… Анна потерла висок. Как же иногда трудно бывает разговаривать с самой собой.

– Так что бери этого мальчика и езжай. Ведь ехать не так далеко. Разберись там на месте, да и возвращайся скорее, коли так. Бог в помощь, Анна. Любовь и милосердие к ближним лучше всего докажут твою любовь к Богу.

Анна кивнула. Как иногда ей хотелось бы попросить вот хотя бы мать Елену: «Пожалуйста, давайте поговорим обычными словами! Я не понимаю, что вы думаете на самом деле, вот вы наверняка неплохой человек. Давайте поговорим о том, что у меня болит, о моей жизни, о моих невыносимых мыслях… но… только… на моем языке, на том, который я понимаю…» Не попросишь – удивится, обидится, рассердится.

Виталик, которого не было, когда Анна заходила к настоятельнице, как по волшебству, нарисовался около крыльца. Он бросал кошкам, лежащим на солнышке на свежескошенной с утра травке, листья с куста, которые тут же обрывал.

– Оставь в покое кошек и куст, – проговорила Анна, проходя мимо, не замедляя шаг, не глядя на мальчика.

Виталик, как на веревочке, поскакал за ней, хотя она даже не обернулась. Как это объяснить с обычной, человеческой точки зрения? Никак. Виталик вряд ли знает о ее послушании, а если и знает, не понимает, что это такое. Он ей неприятен, она этого не скрывает. А он отойдет в сторонку, переждет и снова лезет к ней.

Анна остановилась, подождала, пока он доскачет до нее. Виталик доскакал на одной ножке, засмеялся непонятно чему и поскакал дальше на другой.

– Заворачивай к выходу! – крикнула Анна. Она подумала было – не захватить ли вещей для Виталика, раз ей велено взять его с собой, но как представила, что придется сейчас копаться в каких-то сумках, тряпках, которые притащила с собой его мать… Или не притащила? Скорей всего эта потерянная женщина ушла от дяди Гены в чем была.

– А чё ты мне дашь за это? – хитровато прищурясь, проговорил Виталик, тут же застыв на месте.

Анна несильно стукнула его по затылку.

– Еще дать или достаточно?

– Достаточно… – пробурчал Виталик. И пошел за ней на некотором расстоянии, невнятно матерясь.

Анна обернулась:

– Заткнись немедленно.

– А то чё? – спросил мальчик, глядя на нее исподлобья. – Чё ты мне сделаешь?

Анна вздохнула, пожала плечами, взглянула на небо. Есть Бог или нет? Что это – то, что люди называют Богом? Иногда ей мешает, что для удобства люди его персонифицировали. Она чувствует что-то огромное, невозможное для постижения, то, во что действительно можно верить. Точнее, невозможно не верить, зная сложность нашего мира. В Бога легко верится в двух случаях. Если ты совершенно, девственно безграмотен, и если ты знаешь так много, что понимаешь – за всем, что есть, что мы знаем и тем более не знаем, стоит высший разум или то, что мы можем назвать высшим разумом, некая направленная сила. Потому что просто иных слов в нашем языке нет.

– Меня вот дядя Костя… нет… дядя… м-м-м… нет, папа Юра! Цыганам продал… – принялся рассказывать Виталик.

Анна удивленно посмотрела на мальчика.

– И…?

– Я убёг! Не, мне там не понравилось!

– А почему не понравилось?

– Я к мамке убёг, – легко ответил Виталик и, подскакав к стене у ворот, попытался взбежать по ней. На стене остались следы от его сандалий, а сам Виталик, не удержавшись на ногах, упал. Тут же вскочил и подбежал к Анне. – У меня зуб вот тут качается…

Анна посмотрела на его зуб, и что-то как будто сильно стукнуло ее в груди. У Артема как раз стал шататься зуб. И тем утром он ей показывал. Она резко отвернулась и вышла из ворот, сжав зубы, едва повернув к мальчику голову и проговорив:

– Догоняй!

– А мы куда? Купаться? – Виталик говорил весело, но поглядывал на Анну с опаской, потому что чувствовал, что она очень напряжена.

Анна ничего не ответила, вглядываясь и не видя Олю на том месте, где она ее оставила. Убежала? Наверно, убежала, не дождалась.

– Ну-ка, шагу прибавь, – обернулась она к мальчику.

Анна надеялась, что Оля просто спряталась от солнца. Но нет. Девушки нигде не было. Секунду поколебавшись, Анна решила идти к остановке, иного пути выбраться отсюда не было. Хотя Оля могла побежать и не разбирая дороги, совершенно не в ту сторону, как бежала вначале.

Когда Анна с Виталиком через полчаса дошли до остановки, рядом с которой был у магазин с вывеской «Продукты. Пиво. Coca-cola», как раз подходил автобус. Анна успела увидеть расписание – автобус ходил четыре раза в день, два утром, раз днем и раз вечером. Так что им очень повезло. На дороге, почти наперерез автобусу уже стояла Оля, прижимая к груди большие руки, в которых был букет цветов и пачка печенья.

– Цветы Дионисию? – спросила Анна, подходя к Оле.

Оля вздрогнула и отшатнулась от нее.

– Что ты? Что? – Анна старалась говорить спокойно, видя, что Оля находится в крайне нервном состоянии. – Я с тобой еду.

– З-зачем? – спросила Оля.

– Затем. Залезай в автобус. И ты тоже, – обернулась она к Виталику.

Тот стал отступать.

– А ты что еще тут мне? Ну-ка… – Анна поймала мальчика за рукав, поскольку тот явно собрался убежать. – Давай шуруй в автобус.

– Не-е… – стал отбиваться Виталик. – Не-е… Я с мамкой…

– Да какая мамка! Где ты ее видел? Она же ушла, тебя оставила…

– Не-е… Пусти меня…

Две пожилые женщины, садившиеся в автобус, с большим подозрением оглядели их компанию.

– Вы едете? – крикнул им водитель.

– Да. Быстро, оба, в автобус! – прикрикнула Анна.

Оля, тяжело поднимая ноги, залезла, и Виталик, матерясь, как заведенный, одной и той же фразой, недовольно залез в автобус. Анна выдохнула.

– Так, ну все. Весь мой штрафной батальон со мной. Поехали.

Виталик икнул. Оля совершенно по-детски разорвала пачку печенья, подхватила на лету вывалившееся печенье, протянула его Виталику. Тот молча взял и быстро съел, весь обсыпавшись крошками.

– Дай еще.

Она протянула ему всю пачку. Виталик схватил ее, как голодный зверек, не рассчитав, рассыпал печенье, с ужасом посмотрел на грязный пол, потом собрал печенье и стал наталкивать его в рот, сдувая грязь. Анна, вздохнув, отобрала у него и печенье, и пустую разорванную пачку. Оля сидела, зарывшись лицом в полевые цветы.

– Ой, это кто? Жучок… – Виталик показал вымазанным в чем-то черном пальцем на висок Оли.

– Тьфу ты… – в сердцах проговорила Анна. – Сиди, Оля, не двигайся. Ну-ка…

– Что? – испуганно подняла на нее глаза Оля.

– Клещ, вот что!

Женщины, сидящие впереди, оглянулись на них.

– Клещ?

– Ну да. Вот наша… – Анна хотела сказать «невеста», да пожалела Олю, – наша девушка цветов набрала…

Оля жалобно кивнула, хотела потрогать висок.

– Сиди не трогай. Черт. Ну и что теперь с тобой, дурой, делать?

– Вот мне мамка… – повернулся к ним Виталик, – обычно масло льет. А если масла нет, то однажды ножницами вырезала, вот тут… очень больно было… – Мальчик наклонился и показал шею.

– Господи… – невольно вздохнула Анна, глядя на грубый шрам на шее мальчика. – Что ж ты такой… – Она не договорила. Острая жалость совершенно неожиданно захлестнула ее. Худая беспомощная шея, шрам, она представила, как та испитая, потерявшая себя женщина ножницами ковыряла эту шею, а мальчик так любовно о ней говорит: «Мамка… мамка…» Анна сильно закусила губу, чтобы остановить неуместные слезы. О чем плакать? О ком?

– Матушка, вот у меня масло… – Одна из женщин обращалась явно к Анне.

Ну да, они же знают – рядом монастырь. Кто там понимает по облачению – монахиня или послушница и как правильно называть. В черном, длинном, глухой плат на голове – уже для всех «матушка»…

Женщина протягивала ей бутылку подсолнечного масла.

– Не факт, что он вылезет, – сказала с сомнением Анна, – может задохнуться да там и остаться. Но выхода нет. Спасибо.

Анна капнула масло на клеща, автобус как раз подбросило на ухабе, Виталик, который собирался что-то сказать, клацнул зубами и взвыл.

– Что? – обернулись на него все – и Анна с Ольгой, и те две женщины, и еще несколько пассажиров, севших в заднюю дверь.

– Прикуси-ил… – Слезы сами полились из глаз Виталика, а в уголке рта показалась кровь.

– Да вы что! – всплеснула руками Анна. – Не успели отъехать! Оба, наперебой! Давайте хотя бы по одному! И воды у меня нет прополоскать рот. Сплюнь кровь хотя бы!

Виталик встал на колени на сиденье и стал тянуться к окну. Автобус подбросило снова, и мальчик не удержался, упал, стукнувшись головой о стенку автобуса. Анна подняла его, усадила рядом с собой.

– Болит язык? – спросила она.

– Не-е… – замотал головой весь заплаканный, измазанный пылью из-под сиденья и кровью Виталик. – Все чики-пуки…

– То-то я и вижу… – засмеялась Анна, чувствуя, как слезы все-таки не удержались в ее глазах. – Да что за бред происходит, а? Ну-ка… – Она встала, держась за спинку сиденья впереди, и посмотрела на висок Оли. – Слушай, выползает, по-моему…

– Надо живого травить! Жить захочет – вылезет! – авторитетно заявил Виталик, ожесточенно растирая себе голову. – Что-то болтается в голове…

– Это мозги, – кивнула Анна.

– Да, у меня, когда сотрясение мозга бывает, всегда так…

– А часто у тебя сотрясение мозга? – спросила женщина, которая дала Анне бутылку масла.

Виталик пожал худенькими плечами.

– Всегда, когда меня об стенку бросают… Или если по голове бьют… Потом в голове так бэнц-бэнц… и тошнит сначала… потом не-е… нормально уже… жрать можно…

Анна только развела руками, надеясь, что часть из того, что рассказывает Виталик, все-таки преувеличение.

– Это ваш сын? – спросила женщина с маслом.

– Нет, – помотала головой Анна. – Его мать привезла в монастырь и… – она покосилась на Виталика, – и просто поехала по делам. А мы вот едем с девушкой к ней домой. Помогать там… жизнь налаживать.

– Ну и правильно, – кивнула женщина. – Конечно. Налаживать… Это хорошо.

– Матушка… – Вторая женщина заговорила, обращаясь к Анне, понизив голос и оглядываясь на остальных пассажиров. – А когда мне лучше святить дом? А то дом новый, еще пристройку делаем, крыльцо кроем… Вот – когда святить? Когда построим? Пустой? Или когда вещи уже перевезем?

Анна замялась. Она могла бы ответить на этот вопрос, она знала, о чем спрашивает женщина. Но надо ли ей говорить, что она вовсе не «матушка», даже не настоящая монахиня в том понимании этого слова, как оно употребляется в монашеской жизни? По правде – надо. А нужна ли этой женщине такая правда? В голове ее против воли вспыхнул один эпизод из прошлой жизни, той жизни, которую она хотела бы не вспоминать никогда. Она пошла в церковь с маленькой Никой, Артем еще не родился. Они должны были первый раз ехать в горы на лыжи с Никой, в Домбай. И Анна, легкая на подъем, которой обычно ничего не стоило, если надо, взять билет и, не заходя домой, полететь куда-то в командировку на один день, чтобы поздно вечером вернуться, вдруг растерялась, занервничала. Ей казалось, что путь слишком сложный, что ребенок может заболеть, что, может, вовсе ехать не стоит – девочке нет и двух лет… Ей приходили в голову всякие страхи – а вдруг она сама сломает ногу или заболеет, ей будут колоть какие-то лекарства, а она еще не бросила кормить… Вдруг Ника испугается в самолете… Анна поражалась этим своим страхам и мыслям, а поделать ничего не могла. В церковь пошла, не сказав Антону, потому что не была уверена в его реакции.

В церкви служба давно закончилась, только две женщины молча и быстро отскребали воск с подсвечников и с пола вокруг них, ловко вынимая и сбрасывая огарки свечей в коробки.

Анна постояла у одной иконы, у другой. Ника тихо сидела у нее на руках, внимательно разглядывая золоченые подсвечники, красивый потолок, темные иконы. Завидев человека в черном облачении, который вышел из бокового придела, Анна подошла к нему и сходу попросила:

– Батюшка, благословите на поездку.

Служитель, не останавливаясь, бросил ей:

– Я не батюшка, это во‑первых. А во‑вторых, Господь благословит, не человек.

Анна даже застыла от этих резких слов. Наверное, то же самое можно было сказать как-то по-другому, ведь пришла она от неуверенности и в надежде, что ей скажут что-то ободряющее, хорошее. Кто он был? Одет был в церковное облачение, в черный подрясник, как она теперь понимает. Почему с такой неприязнью с ней разговаривал? Потому что вообще есть такое мнение среди священников и людей, близких к церкви, что утилитарно нельзя подходить к молитве, к посещению церкви? Нельзя просить что-то конкретное – поступить в институт, продвинуться по службе, получить премию, выиграть соревнования… Нельзя надеяться получить от Бога какие-то конкретные блага. Молитва – это не магическое заклинание и не языческий оберег – так всегда учат церковники.

Хотя Анне не раз казалось – если отстраниться, подняться чуть выше, начать считать время не десятилетиями, а столетиями и тысячами лет, то будет ясно, что смысл языческих заклинаний и христианских молитв подчас так близок. По крайней мере тех, к которым прибегают мирские люди. Говорить об этом с церковниками бесполезно, вызовешь гнев. Но ведь это так. Все «поганое», языческое прошлое закрыто от нас не без помощи христианской церкви. Что было на Руси до того, как приняли огнем и мечом христианство? Ничего? Но это же не так. А историю начинают изучать с принятия христианства. А до этого разве ничего не было? Не было письменности? Была. Просто другая. А где источники, которые можно прочитать? Либо отрицаются, считаются за фальсификацию, либо уничтожены. Кем, почему? Церковью, русской православной, некими конкретными людьми, имен которых сейчас, возможно, и не упомнить. Цель была вполне благая – утвердить единовластие одной религии, государственной, на благо единства Русского государства, которого вроде как еще толком и не было. Но в результате история европейских народов и государств первого тысячелетия нашей эры нам более или менее известна и понятна, а наша собственная – нет. Жили древляне, поляне да кривичи в лесу, бородатые, неграмотные, поклонялись идолищам – Перуну, да Хорсу, да Стрибогу… Ни с кем не воевали, походами никуда не ходили, были разобщены и дики. Ничего не писали – не осталось ведь ничего…

Но это не так. Поганый – «pagan» на других европейских языках – просто язычник. Назвав «поганым» все, что было до крещения Руси, это поганое забыли, как будто его и не было, и история нашего народа на тысячелетия короче, чем у других народов, населяющих Европу и Азию. С нашей обычной истовостью и размахом отрезали одним махом прошлое.

– Матушка, матушка… – позвала задумавшуюся Анну женщина, предлагавшая ей бутыль с маслом. – Может, еще маслица, а? Вылез клещ-то? Не осталось там ничего?

– Да вроде нет… Спасибо вам. А дом святить можно пустой, когда стройку закончите, строители уйдут.

– Да какие строители! – всплеснула руками женщина. – Сами строим! Сынок строит… А вот, матушка, скажите еще, какой иконе надо свечку поставить, если у него проблема такая, у сыночка, он очень много разговаривает, вот как начнет – просто несет его, все расскажет, что знает, что не знает… Женщин отпугивает. Они сначала слушают его, а потом бегут, не выдерживают… А болезни такой нет, ходили уж к врачу… К бабке ходили, заговаривала она его, месяц молчал вроде, а потом как начал говорить, так еще хуже стало… Вот думаю, какой святой поможет, ведь кто-то помочь-то должен?

Анна слушала подробный рассказ женщине о сыне, подключилась другая, тоже, перебивая, говорила о своих детях, волновалась, как им помочь, как правильно обращаться к святым, к каким, когда, с какими словами…

Анна только диву давалась. Двадцать первый век, у женщин мобильные телефоны, дома телевизоры, у детей – компьютеры, едут они на автобусе, у одной даже оказался прикрепленный кардиосчетчик, а вера наивная, домашняя – как в духов. Большой разницы в том, как китайцы верят в духов дома, камней, деревьев и как эти женщины собираются молиться конкретно Николаю Угоднику и Блаженной Ксении Петербуржской, нет. И главное, возможно, они правы, что свои духовные силы направляют именно на такую молитву. Мы же ничего почти не знаем об окружающем нас мире. Познание – не главное. Главное – упростить себе жизнь – во всех отношениях, создать мощные и надежные средства уничтожения врага, главное – уметь ловко отключать мозг время от времени, не думать, ни о чем не думать, смеяться, играть, забываться… А в познании как таковом… – находимся в самом начале пути. И от этого такие самоуверенные, как первоклассники, идущие уже во второй класс.

Анна отмахнулась от собственных мыслей. Никто так не может взорвать привычную, устоявшуюся картину мира, как свои собственные мысли. Пока все отскакивало, натыкалось на стену – было нормально. Но теперь активный мозг не дает покоя. Думает, реагирует, иронизирует, теребит Анну, заставляя вслушиваться в суету окружающего мира. Вслушиваться, вглядываться, вдумываться…

Виталик, который внимательно слушал их разговоры, тоже подключился:

– И копеечку надо положить в ящик! Без копеечки никуда!

Женщины засмеялись, полезли в пакеты, одна протянула Виталику банан, другая – вареное яйцо. Мальчик охотно взял угощения и тут же, забыв про прикушенный язык, все съел. Анна лишь пожала плечами. Привычка, что ли? Впрок наедаться. Ведь он наверняка позавтракал рано утром. Потом ходил с бубликом, только что ел грязное печенье. Голова у него болит, во рту еще кровь, а он с завидным аппетитом, не задумываясь, уминает все подряд.

Виталик съел все, что дали, крякнул, как мужичок, обтер рот рукой. Женщины умилялись, глядя на него, как будто он встал на табуретку читать стихи Пушкина.

Анна, прищурясь, смотрела в окно. Ее это не трогает, скорее, раздражает. Да, раздражает.

Почему-то всколыхнулась в голове еще одна картина, из каких-то закромов памяти, куда доступ практически закрыт. Захочешь вспомнить, как оно было, – не вспоминается. А тут вот само всплыло. Она выходит из роддома с Никой, Антон, как положено, ждет на улице, с цветами, радостный, под ручку с матерью Анны. Мать моложавая, радостная, всплескивает руками, подходит к Анне, заглядывает внутрь одеяльца и говорит:

– Аннушка, вот ты родила человека, которого будешь любить всю жизнь, несмотря ни на что.

Фраза эта так удивила тогда Анну своей простой и глубокой логикой, врезалась в память. Что было потом, помнится уже смутно, а мама, в светлой ажурной кофточке, с высокой прической, большими лазурными серьгами стоит перед глазами. И говорит вот это, больше ничего, мама словами дорожила, лишнего не говорила никогда.

Любить всю жизнь… Если бы, мама, если бы…

Виталик тем временем стал доставать из носа козявки и прикреплять их к окну, давая каждой матерное прозвище. Оля неожиданно засмеялась, закрывая рот большой рукой, а Виталик, приободренный ее реакцией, стал изощряться.

– Ну-ка! – прикрикнула на него Анна. – Тебя ссадить сейчас в чистом поле? Чтобы пешком шел в монастырь обратно?

– Не-е, я в монастырь не пойду, я к мамке убегу… – спокойно ответил ей Виталик, приклеивая очередную козу.

– Знать бы, где сейчас твоя мамка… – вздохнула Анна.

– Пьет! – ласково проговорил Виталик. – Она напьется, а потом опять придет. У нее этот… забыл… А! Предел! Во! Предел! Ей это… до предела надо… напиться, потом она не может уже…

– Бедный ребенок, бедный ребенок! – запричитали женщины и снова стали копаться в сумках.

Одна ничего не нашла, а другая протянула Виталику носки, новые, серые, с этикеткой.

Виталик недоуменно покрутил носки и отдал их женщине обратно.

– Не, это мне не надо! У нас барахла, знаешь, сколько! Нам мешки тащут! Одежи хватает!

– Виталик… – покачала головой Анна и, спохватившись, замолчала. Она же не хотела называть мальчишку по имени. Почему? Не хотела, и все тут, без объяснений. А вот вырвалось.

Виталик, тонко чувствующий, как зверек, перемены настроения и отношения к нему, тут же повернулся к ней и пытливо заглянул в глаза.

– Скоро приедем? – спросил он, словно спрашивая о чем-то другом.

– Это мы только на электричку едем, – объяснила Анна. – А там еще на автобусе. К вечеру, надеюсь, доберемся.

– Ой, дай Бог здоровья тебе, матушка! – Женщины, засобиравшиеся к выходу, стали кланяться Анне.

Она замахала на них руками.

– Да вы что! И вам дай Бог здоровья!

– И чтобы все у тебя было хорошо, матушка. И мальчику чтобы здоровья и всего… – Женщины не знали, что еще сказать и пожелать, просто кланялись и крестились.

Анна от неловкости даже привстала. Наверно, она что-то не так понимает. Или вообще ничего не понимает. Жила-жила, не понимала, вот теперь в монастыре то ли живет, то ли пережидает свой срок, отпущенный ей на земле, и тоже ничего не понимает.

Она оглянулась на Олю. Та сидела, притихшая, молча теребила букет цветов, лежащий на соседнем пустом сиденье.

– Боюсь я… – проговорила Оля, видя, что Анна смотрит на нее.

– Чего?

– Боюсь, что Дионисий передумает… И что дом не построю… Как я там буду жить, там все черное, горелое…

– Убрать можно все горелое, Оля. А жить в бане… первое время… А там потихоньку отстроешься… Ты молодая, здоровая…

– Ну да, – шумно вздохнула Оля. – А он?

– Ну что – он? Поедешь к нему, встретитесь, поговорите…

Анна с трудом верила в то, что говорила. Как Оля, рванувшая из монастыря, где ей было сытно и была крыша над головой, в неизвестное, сможет пережить его отказ? А он наверняка откажется, судя по всему. Но ведь в этом и жизнь. В этом и отличие ее от небытия. Любить, не любить, расставаться, встречаться, переживать, страдать, мечтать… Пока мы живы, наша жизнь наполнена этим.

– Дай-ка я посмотрю рану твою. – Анна слегка побарабанила пальцами по голове Виталика. – Ты вообще в этом году голову мыл?

– Мыл.

– Когда?

– Когда дядя Гена спал… нет, дядя Костя!

– Ясно. Рот открой. Ох, ты как щеку-то прикусил… Не болит?

– Не! – засмеялся Виталик, очень довольный ее вниманием, и придвинулся поближе. – Всё чики-пуки! Я пожрал, не болит! Если где болит, надо выпить или пожрать! Все пройдет!

– Я поняла. Книжку можешь начинать писать – добрых советов. Ты уже много что можешь людям посоветовать.

Виталик внимательно посмотрел на нее, не понимая ее тона.

– Ага, я писать умею… – неуверенно проговорил он. – Читать – не-е…

– Я в курсе.

– Хочешь, на спор? Выучу за день все другие буквы?

– А как ты пишешь-то, кстати, без некоторых букв? – удивилась Анна. Не тому, о чем спрашивала, а самой себе. А ей это интересно? Ей нужен этот мальчик? Зачем она его вообще о чем-то спрашивает?

– Что тебе написать? – вскинулся Виталик.

Анна лишь пожала плечами.

– Напиши – «любовь», – сказала, густо покраснев, Оля.

– Ага! – Виталик послюнявил палец и бодро стал писать на окне.

– «Б» – в другую сторону, – вздохнула Анна. – Ну, что ты затормозил? Пиши, раз такой грамотей. Советы направо-налево раздаешь, а писать нормально не умеешь.

– Я умею… А как «фь» написать? Не знаю такой буквы…

– Вот когда узнаешь, тогда поговорим. Хватит, все окно своими грязными пальцами перепачкал. Меня шофер штраф заставит платить. А у меня платить нечем. Придется ему тебя отдать в качестве штрафа. Согласен?

Виталик удостоверился, что Анна на самом деле не очень сердится, заглянув ей в глаза, и изо всей силы замотал головой.

– Ой, что-то у меня в голове бренчит опять… – Он перестал мотать и взялся руками за голову.

Анна отодвинулась от мальчика, который все придвигался и придвигался к ней. Что он липнет? Тепла не хватает? Так у нее тепла нет. Ни к кому. Ни к большой беспомощной Оле, которая, кажется, начала понимать, что сделала, ни к маленькому и тоже совершенно беспомощному, несмотря на свою удаль и нахрапистость, Виталику.

Кто-то из пассажиров, сидевших сзади, пошел к выходу в переднюю дверь и тоже, проходя мимо, поклонился Анне. Она не знала, как на это отреагировать, на всякий случай перекрестилась сама и перекрестила этого человека. Сила многовековой веры. То, что стоит за привычными, на время забытыми и очень быстро воскресшими вновь обрядами – огромно и не поддается словам. Чем больше говорится о вере, тем она становится формальнее и искусственнее. Анне всегда и раньше мешали придуманные людьми условности, а за два года в монастыре она успела узнать, что условностей гораздо больше. Регламентировано все – все действия, все слова. Но для нее это все никакого отношения к ее собственной вере не имеет. Да, она согласно все это принимает, все требования официальной церкви, но знает, что это все внешняя оболочка огромной, невыразимой сущности. Оболочка может быть такой-сякой, можно спорить о ее формальной красоте, простоте, строгости, но все равно суть остается неизвестной, волнующей и необходимой. Человеку надо верить, поклоняться, молиться, знать, что он кому-то нужен, кто может изменить его путь, помочь, вытащить из колеи, из канавы, облегчить страдания, указать путь. Чем больше этой веры, тем легче жить. А если ее нет, становится с годами меньше или не было никогда? Тогда борись в одиночку, что ж поделаешь.

Анна взглянула на Олю, которая, положа руку на крестик, сосредоточенно перебирала губами. Очень хочется надеяться, что Олина незамысловатая вера поможет ей избежать глупостей, удержит в минуту отчаяния – ведь оно неизбежно. Ей непросто будет жить в миру, а в монастыре она жить не захотела.

Глава 18

– Может, он спит где-то? – неуверенно предположила Ника, садясь прямо на землю.

– А мы все ходим и ходим… – пробурчал Паша, садясь рядом с ней. – Все, больше не могу. Спать хочу.

– Да куда уж теперь спать! – махнул рукой Игорь. – Светает.

– Светает? А я думаю, чё так все видно стало… Думал, у меня ночное зрение появилось… – Паша зевнул по весь рот. – Ужас. Не ел, не спал. По горам бегал.

– Зато приключение какое! – засмеялась Ника. – Весь год потом будешь вспоминать. Девушкам рассказывать, они восхищаться будут…

Паша с сомнением посмотрел на нее – смеется или серьезно говорит. Не понял, откинулся назад.

– Игорь, можно я посплю? Мы далеко от лагеря?

– Да нет. Километрах в семи, я думаю. Через час с лишним будем, если энергично пойдем.

– А вот… – Паша замялся.

– Что? – Игорь смеющимися глазами смотрел на парня.

Ника залюбовалась молодым человеком. Странно. Странно… Что-то в нем есть такое, что заставляет ему безоговорочно верить. Что даже не хочется думать, хороший он или нет, правду говорит или нет. Хороший! Правду! Не может быть никаких сомнений. Разве могут врать такие глаза? Разве эта улыбка – не выражение того безусловно хорошего, что у него внутри?

– Хотел спросить… Я, конечно… Мне вообще-то… Я… А вот… Просто интересно… Я бы тоже…

Ника покачала головой. Вот интересно, что Паша сейчас скажет, что настолько его смущает, что мысль сформулировать не может.

– Я… Вот я тоже… Может, и для меня будет роль?

Ника увидела, как парень весь покраснел. Игорь улыбнулся.

– Могу взять тебя в экспедицию, будешь помощником осветителя и монтировщиком заодно. Ты же непьющий?

– Я? – удивился Паша. – Я – нет… гм… я непьющий.

– Ну вот, а у нас весь техперсонал пьющий. Большая проблема найти трезвого человека. Справишься?

Паша неуверенно кивнул.

– А насчет ролей…

Ника отвернулась, чтобы не видеть бурого от смущения Пашу. Ну куда ему сниматься с таким лицом? Он себя видел в зеркало? Наверно, видел, но какими-то другими глазами смотрел.

– Роль без слов подойдет тебе? – спросил Игорь, пряча улыбку.

Паша радостно кивнул. Очень хочет сняться. Почему? А почему тысячи людей бросились снимать себя и выкладывать в Сеть свои ролики – про себя, бесчисленные фото себя самого? Что это? Что вообще такое желание быть известным, знаменитым? Кроме тяги к богатству? Ведь те, кто выкладывает свои фотографии на всеобщее любование, богатыми не становятся. Что это? Преодоление изначально заложенного в нас одиночества? Стремление объединиться? Стать частью коллективного разума? Коллективной жизни? Если меня знают, то я уже не так одинок?

– Ну, вот и договорились. – Игорь подмигнул Нике. – И тебе будет веселее, да? Отец отпустит тебя на съемки?

Ника не совсем уверенно кивнула. Отпустит, наверное… Говорить ли отцу про ее симпатию к Игорю… Но главное не это. Она сама должна спросить Игоря, должна, чем раньше, тем лучше, для нее это принципиально, это очень-очень важно… Как спросить? Напрямую? Намеки он как будто не понимает, да и не умеет она разговаривать намеками. При Паше спросить? А что такого? Пусть смеется, если ему смешно.

– У вас… – Ника прокашлялась. Идиотство. Очень глупо. Очень. Невероятно глупо. Но дольше не знать этого она не может.

– Вы…

– Что?

Игорь смотрел на нее такими светлыми, такими чудесными глазами, что ответ был уже понятен. А если нет? Если просто – он такой вот светлый человек. И так же смотрит на свою жену, на своих детей, а Ника все влюбляется и влюбляется, с такой же бешеной скоростью, как обычно несется с горы на лыжах – когда все летит вокруг тебя – небо, облака, деревья, другие люди, и ты – взлетаешь как будто, хотя на самом деле и едешь вниз.

– У вас… есть… семья? – наконец выговорила Ника.

Игорь улыбался и молча смотрел на нее. Нет. Ну нет. Почему он ничего не говорит, что значит эта улыбка?

– Да? Или нет? – договорила Ника. Нет, пусть скажет. Пусть произнесет. И она упадет, перекувырнется через голову, ноги, руки разлетятся в разные стороны, она с большим трудом встанет, ее будет волочь вниз, но она встанет, отряхнется, придет в себя, и дальше все пойдет, как было раньше.

– Да. – Игорь, севший напротив нее и Паши, подкинул камешек и поймал его. – Я же говорил. У меня есть мама.

– И… все?

– Пока да.

Ника невольно засмеялась.

Паша, начавший было засыпать, поднял голову, непонимающе смотрел на них.

– Что, я храпел? Захрапишь тут… Не спать, не есть…

– Пошли, Паш, вставай. Не будем на земле спать. И Кирюху надо искать. Куда он мог ночью деться? Пошли! – Игорь похлопал парня по плечу. – Вставай-вставай!

– Ладно… – пробурчал Паша.

– Зато рассказов на год хватит! – засмеялась Ника.

– Да не буду я никому рассказывать! – отмахнулся Паша. – Что тут рассказывать?

– Ну как труса праздновали, как есть хотели, как пришли эти… неспокойные, как ночью Кирилл убежал…

– Да, вот найти бы его еще! – Игорь покачал головой. – Все, пошли. Не нравится мне это. И не разделишься, не отправишь вас в разные стороны.

– Покричать, может? – предложил Паша.

– Ну, покричи.

– Ки-и-рю-ю-ха-а-а-а! – что есть мочи заорал Паша. – Кирюха! Мы зде-е-е-есь! Возвращайся! Отбо-о-о-ой!

Паша замолчал и послушал тишину.

– Даже эха нет почему-то… – насупился он. – Орал, орал, а эха нет. Странно. В горах же эхо всегда.

Ника засмеялась.

– И здесь облом, Паш. Невезуха. Главное, чтобы Кирюху волки не загрызли.

– Волки? – широко открыл глаза Паша. – Здесь есть волки?

– Ну, не волки… Другие какие-нибудь хищники.

– Так, ну все, страха на мальчика не нагоняй… – Игорь легко подтолкнул замершего Пашу и взял за руку Нику. – Есть силы идти? – спросил он девушку.

– Конечно. Почему нет?

– У меня вот никаких сил, – пожаловался Паша.

– На ручки взять не могу, – засмеялась Ника. – Извини. Разве что Игорь.

– Да ладно! Сам дойду! – Паша, бурый от всего – от смущения, от перенапряжения, от постоянного смеха, в котором он прятался от самого себя и своих естественных, искренних реакций, изо всех сил подбросил рюкзак за спиной, не рассчитал и под его тяжестью повалился вперед.

Игорь едва успел подхватить его под руку, чтобы Паша не разбил себе колени. Ника прыснула, Паша с несчастным видом поднял на нее глаза.

– Смешно? Сама неси рюкзак.

– У меня свой.

– А ты мой подними! Ах… – Паша посмотрел Нике за спину. – А твой-то Игорь несет! Ничего себе неравноправие… Бабам все, нам – ничего…

– Давай меняться. – Игорь без разговоров сдернул Пашин рюкзак и протянул ему Никин.

– А чё, она так просто пойдет? Вообще налегке?

– Она девочка, Паш.

– И чё? Мне теперь все тащить?

– Паш, ну ты же не Кирилл, ты что! – Ника погладила подростка по плечу, от чего тот замотал головой, как большой теленок, бурая краска пошла разливаться на шею, на ключицы.

– Ладно, все… проехали…

– Да, хорошо, что я сюда попал… – проговорил Игорь.

– Наблюдаете за нами, да? – спросила Ника. – Не получится у вас все слишком сиюминутно? Снимать-то надо о вечном, а не о том, что меняется каждые десять лет. Вы были другие, мы вот такие. Но не это самое интересное. Я права? Ведь так?

Игорь, внимательно слушавший девушку, покачал головой.

– Да, правильно я тебя увидел. А думал, просто очаровался красотой.

Паша, шедший сейчас впереди, неловко обернулся, ему мешал тяжелый рюкзак. Подросток хотел тоже что-то сказать, не придумал – что. Попыхтел, помычал, произнес только:

– Да-а… Бли-ин…

Некоторое время они шли молча, Паша впереди, Игорь с Никой за ним. Игорь держал Нику за руку, пока тропинка не сузилась. Дальше он пропустил ее вперед.

Разгоралась заря, медленно светлело небо, менялись на глазах краски.

– Красота… – восхищенно сказала Ника. – Будет такая сцена в фильме?

– Обязательно, – улыбнулся Игорь.

– Удивительно…

– Что именно?

– Творить свою реальность. Заставлять других видеть мир таким, каким видишь его ты. Чуть светлее, чем на самом деле. Или наоборот.

– Я боевики люблю, – обернулся Паша, слыша, о чем они говорят. – Чтобы крови побольше. Я прям когда кровь вижу, дурею… Кровища, кишки, мясо разодранное… Класс, блин… И еще фэнтези люблю…

Поскольку Игорь с Никой только переглянулись и ничего ему не ответили, Паша продолжил, ободренный их молчанием:

– Во-от… Я не люблю, когда с проблемами… там… то есть…

Игорь молча развел руками.

– И это не самый худший случай, – пояснила Ника. – Паша хорошо учится. Да, Паш? На олимпиады ходит, на золотую медаль претендует.

– Я – мозг! – гордо ответил Паша, споткнувшись о вылезший из земли корень. – Бли-ин… Если бы не этот долбаный русский, я бы точно золотую медаль получил. Но я договорился пересдать.

– Что на что? – прищурился Игорь.

– Что? На пятерку. Для медали нужны все пятерки в семестрах. А у меня по русскому… Ну там… почти четыре.

– А медаль зачем?

– Баллы дает.

– Ты на физику идешь?

– Не!

– На информатику?

– Не!

– А куда?

– Я самолеты строить буду… Вот поэтому мне русский вообще не нужен.

– Ясное дело, – улыбнулся Игорь. – Кому вообще этот русский нужен!

– Я без прикола, – уточнил Паша. – Я серьезно. На фига мне русский?

– Да и я серьезно, – вздохнул Игорь. – Серьезней уж некуда. А остальные, говоришь, еще… – Он не стал договаривать, Ника кивнула.

Паша уже не слышал это, задрав голову, он фотографировал небо, потом себя на фоне розовеющего неба, потом горы, потом обернулся и, мгновенно побурев, снял Нику, подбежал к ней и снялся вместе с ней.

– Или я что-то не так понимаю? – пожал плечами Игорь. – Ведь красоту вы видите. Так же, как я. Только разговаривать не умеете.

– Я – умею! – ответил Паша. – Вы не обо мне?

– Да нет, конечно. Это так, отвлеченно рассуждаю. Ты блестяще разговариваешь.

Паша с подозрением взглянул на Игоря, перевел глаза на Нику. Увидел, что они не смеются, успокоился.

– Собаки вот вообще не говорят, а добрые, – проговорила Ника. – У туземцев словарь в десятки раз меньше, чем у нас. А базовые понятия те же. Любить, помогать, жить, умирать, верить, предавать… Солнце, вода, ребенок… Еда, оружие…

– У нас слишком много лишних слов, – кивнул Игорь. – Может быть и так. Можно попробовать снять фильм совсем без слов. С базовыми понятиями, как ты выражаешься. И чтобы о них не говорили, а молча все это показать. Любить, помогать, умирать… Солнце, ребенок… Умница, Ника.

– Мультик тогда снимайте, – ответила девушка. – С людьми странно получится. Как с немыми.

– Давай придумаем сценарий и сделаем, – кивнул Игорь.

Ника недоверчиво взглянула на него.

– А как ты думаешь? – сказал Игорь. – Так и бывает. Можно годами вынашивать планы и ничего не сделать. А можно выдумать на ходу, взяться и…

– Я с удовольствием, – искренне ответила Ника.

– Ты же президентом хотела стать, – напомнил ей Паша.

– Одно другому не мешает. – Ника улыбнулась.

– Это же лучше, – поддержал ее Игорь, – чтобы в юности президент снимал мультфильмы, чем, скажем, торговал ветчиной? Или вообще ничего не делал. Рвался к власти сорок или шестьдесят лет. Представляете, какое бы у нас было тогда человечество?

Солнце уже разгоралось ярко, была видна полоска моря, густо-зеленого с утра. Громко, весело щелкала какая-то птица, и другие вторили ей звонкими переливчатыми трелями. С утра сильно пахла лаванда, которая росла по краям тропинки, перемежаясь с шалфеем, можжевельником, еще каким-то горько-сладким ароматом.

– Очень хочу есть, но в целом потрясающе, – сказала Ника. – Хочется впитать в себя все это и никогда не забывать. Я бы могла здесь жить, наверно.

– Одна? – обернулся Паша.

– Нет, зачем. С мужем, собаками и тремя детьми.

Игорь искоса взглянул на Нику.

– Муж бы у тебя здесь чем занимался?

Секунду помедлив, Ника ответила, чувствуя, что краснеет:

– Снимал бы фильмы. Например…

Паша хмыкнул, что-то пробурчал себе под нос, Игорь, слегка улыбаясь, легко кивнул, ничего не сказав.

К одиннадцати часам утра, исходив все возможные тропы, устав так, что Ника с Пашей пошатывались на ходу, они вышли к лагерю. Кирилла они так и не нашли. Телефоны у всех давно разрядились, так что если здесь, ближе к лагерю, и было покрытие, связи у них все равно не было. Жара была уже основательная, Игорь решил, что нужна подмога.

– А-а-а… – Навстречу им из-под тента, натянутого над поляной, вышел Олег. – Ну, слава богу… – Он остро взглянул на Нику и кивнул Игорю: – Отойдем? Что там у вас случилось?

– Мы Кирилла полночи искали… – начала было объяснять Ника.

– Искали? – Олег был явно удивлен и остановился на полпути. Он хотел отойти в сторону, переговорить с Игорем, но передумал. – В смысле – искали? Ника… Я даже не знаю, что сказать…

Ника увидела, как с разных сторон появилось несколько любопытных лиц. В лагере почти никого не было, большинство, как обычно, пошли на море и по каким-то заданиям. Олег на каждый день придумывал разные маршруты и тематические задания.

У сосны на краю поляны встала, сложив руки на груди, Даша, к ней сзади подошла Верочка, что-то прошептала на ухо, поднявшись на цыпочки, Даша кивнула.

– Ника, что у тебя произошло с Кириллом? И как вы его отпустили в таком состоянии? И что случилось с девочками? Ника, когда я тебя брал в лагерь, я рассчитывал, что ты будешь подчиняться всем нашим законам…

Ника, растерянная, стояла, переводя глаза с Олега, на ребят, на Игоря.

– Подожди-подожди… – Игорь предупредительно вытянул вперед руки, хотя никто к ним и не приближался, словно хотел защитить Нику. – О чем ты говоришь?

– Ты-то когда с ними встретился? Девочки уже ушли? – спросил его негромко Олег.

– Девочек я не застал. Слышал только что-то про продукты, которые у них были…

– А, это… Ну да, продукты… Но это не главное. Как Ника могла избить Кирилла? Где вы были? И как отпустили его одного, израненного, ночью?

– Что?! – Ника, думая, что ослышалась, стала переспрашивать: – Что я сделала? Избила Кирилла?

Паша, который давно сел, сбросил прямо здесь кроссовки и снял носки, поднял голову.

– Ну, вообще-то… – Он начал говорить да осекся под взглядом Даши и почему-то больше ничего не сказал.

Даша с Верочкой тем временем подошли поближе.

– Ну, привет, подруга! – сказала Борода. – Расскажешь, как ты нас оставила сторожить продукты, а сама ушла с пацанами и больше не вернулась? У нас ни спичек, ни палатки…

– Как палатки не было? У вас же маленькая палатка осталась… – растерянно проговорила Ника.

– А-а-а! Значит, согласна, что сделала подлость и бросила нас, без воды, без… – Даша чуть запнулась, – без… всяких… м-м-м… ориентиров, главное, без пацанов! Вечером! Одних! На полпути бросила и убежала, увела их?

– Да что за бред! – Ника стала даже смеяться.

– А вот это не бред? – Даша смело задрала майку у Верочки и показала всем огромный синяк у той на боку. – Это не бред? – Даша быстро опустила майку. – Это Ника избила сначала Верунчика, пока я ходила за водой…

– Ты? За водой?

– А-а-а!.. Значит, не отказываешься, что избила! – торжествующе подняла палец Борода. – Да-да! Я – за водой! Да не в ту сторону! Она всех отправила не в ту сторону, а сама набросилась на Верунчика и избила его, потому что не терпит никакой конкуренции! Привыкла там у себя, блин… Мастер спорта она… Какого вот только спорта!

Ника, которая сначала думала, что Борода шутит, слушала теперь все это, задохнувшись от невозможности и несправедливости того, что та говорила. Нет, Даша не шутит. Она говорит абсолютно серьезно, продуманно, слов ей не хватает, но она на ходу додумывает то, что не придумала заранее.

– Почему Верунчика, не тебя, Даш? – сумела вставить слово Ника. – Ты ж – королева, не Верунчик.

– Да потому что слабую выбрала! Да если бы я не пришла вовремя, она бы ее забила! Ногами била! По ребрам!

– Даш, Даш… Ты говори, да не заговаривайся! Покажи, что там у тебя… – Ника хотела посмотреть на бок Верунчика, но та, завизжав, отпрыгнула в сторону, затряслась, заплакала. – Во даете… – Ника покачала головой, встала, опустив по бокам руки, широко расставив ноги, глубоко дыша, собираясь, как для прыжка. – Так, а с Кириллом что?

– Сама не знаешь? Кирилла прогнала, потому что он правду говорил! Про все! Про нее, про школу, вообще про все! Про мать ее, которая в тюрьме сидит! А знаете за что? За изнасилование! Она изнасиловала мальчика… пятнадцатилетнего… напоила его и изнасиловала…

– Заткнись! – Ника подбежала к Даше и изо всех сил толкнула ее, да так, что огромная, сильная Борода слегка покачнулась. Сдачи Нике не дала, стала растирать грудь, в которую Ника упиралась руками.

– Ой… – Даша согнулась, очень натурально охая. – Ой, Господи… мамочки… дышать не могу… пережало что-то… Ой… – Она завалилась на бок, тяжело дыша и всхлипывая с хрипом и со свистом.

– Дашка! – заплакала в голос Верочка и бросилась к подруге.

Олег быстро подошел, сел на корточки около Бороды, взял ее за руку, стал считать пульс. Потом обернулся к Паше и еще двум-трем ребятам, которые подошли к ним и молча стояли, все это слушали.

– Нашатырь! Быстро! Воды холодной! – Он посмотрел на замершую Нику. – Ты что творишь-то, а?

Ника успела заметить выглянувшего из-за большого куста и быстро спрятавшегося Кирилла.

– Кирилл! – крикнула она как можно громче. – Выйди! Скажи, что это все вранье!

– Вранье?! – со слезами в голосе вскричала Верочка. – Вранье? – Она вскочила, прижала руки к груди и стала в голос плакать. – А синяк – тоже вранье? А как ты меня ногами била, тоже вранье? А у Дашки вот ушиб сердца – она еле дышит, это – вранье! Да что же это! Народ!.. Никогда у нас такого не было!.. – Верочка плакала, причитая, горько, размазывая настоящие слезы по лицу.

Игорь, который все хотел что-то сказать Олегу, в некоторой оторопи отступил. Паша застыл с одним ботинком в руке, из которого он достал мокрую стельку и болтал ею все это время, проветривая.

– А как ты мне объясняла, что ты – потомок ариев, что ты немка, по одной линии – Мейербах, у тебя прадедушка был фашистом, что ты бы меня первую сожгла в газовой камере? Потому что я… потому что я… – Верочка захлебывалась слезами. – Не помнишь? Ногами била и приговаривала: «Сожгла бы еврейскую тварь, сожгла бы!»

– А ты разве еврейка, Верунчик? – негромко спросила Ника.

Верочка, услышав это, замотала как будто в бессилии головой, опустилась на колени и стала уже без слов всхлипывать, громко, мучительно. Олег послал Пашу за водой, тот, натянув почему-то лишь один ботинок, сбегал, принес воды в большой металлической кружке Верочке и Даше.

Ника почувствовала, что ей как-то не хватает воздуха, как бывает, когда дышишь в медицинской маске. Мама раньше заставляла ходить в маске дома, если кто-то из домашних болел. Наденешь маску, дышишь, а продохнуть не можешь, чем глубже вдыхаешь, тем тяжелее дышать, поверхностное короткое дыхание тоже не помогает. Поможет только, если выйдешь на балкон, закроешь за собой дверь, сбросишь маску и дышишь, наслаждаясь, как свежий воздух заполняет измученные легкие.

– И бьет, главное, старается по груди попасть, бьет, бьет, я лежу, а она бьет… – громко и внятно бормотала, уткнувшись в землю лицом, Верочка. – Сожгла бы, говорит…

– Вы что, девочки, обе с ума совсем сошли? – проговорила Ника.

Игорь, который внимательно за всем наблюдал, подошел наконец к Нике, взял ее за руку выше локтя.

– Подожди, успокойся, не лезь сейчас, лишнего не говори…

Даша, заметив, что к Нике близко подошел тот незнакомый молодой человек, который пришел с ней и с Пашей, стала тяжело приподниматься с земли, хрипя и дыша со свистом. Пошатнулась, упала на бок, увлекая за собой Олега, который сидел около нее на корточках, снова стала подниматься и, несмотря на возражения Олега, все-таки села, растирая сердце и показательно глубоко дыша. Верочка сидела теперь рядом с Дашей, гладила ее по голове и пила из большой кружки, постанывая при каждом глотке.

– Олег, давай-ка мы спокойно разберемся… – сказал Игорь. – Я пришел, ребята были уже одни… А по поводу Кирилла…

Даша что-то негромко сказала Верунчику, та, прищурив глаза, взглянула на Нику. Даша показательно сплюнула.

Кирилл тем временем, перебегая от палатки к палатке, приблизился к ним на безопасное расстояние, чтобы все слышать, но вплотную не подходил.

– Кирилл! – обернулся Олег, ища парня глазами. Тот сразу спрятался. – Позвать бы его… Спит, наверное.

– Да… – закивала Верочка, глядя прямо на Кирилла, который стоял сейчас за деревом, и оттуда был виден кусочек короткого рукава его клетчатой рубашки. – Ему так плохо было, так плохо, еле дошел… Ужас… Весь разодранный, вся спина разодранная, весь в синяках… Мы еле всю кровь вытерли… Олег Александрович, вы же не видели… Мы не стали уж вас будить… Вы с нами намучились сначала… Она так била его ногами, так била…

– Да больная она! Просто больная! – махнула большой рукой Борода. – И ей ничего не будет. Потому что она на учете стоит, в психдиспансере. Я ж знаю – мы в одной школе учимся. У нас обучение инклюзивное. Все психи, все ауты, все вместе теперь. Ходим, жмемся по углам.

– А ничего, что я рядом стою? – спросила Ника, чувствуя, как Игорь крепче сжал ее руку. – Даш, ничего, что я всю эту ахинею слушаю?

– Слушай, – пожала толстыми плечами Даша и поправила желтую лямку борцовки. – Ты же все равно человеческий язык не понимаешь. Слушай.

Кирилл помаячил за палатками и пропал куда-то.

– Олег… – Игорь все же подошел к своему старому товарищу и стал негромко говорить: – Ребятам бы отдохнуть. Мы полночи искали Кирилла, они еле живы, не спали, вода у нас закончилась давно…

– Да-да… Паша, не сиди, иди умывайся, воды сам попей и… – Олег взглянул на Игоря: – Говоришь, не спали? Не пойму, что там такое произошло у них… В жизни ничего подобного у нас не было… Паш, иди отдыхай.

– А Ника? Она такой же подросток, она не железная, наравне с Пашей и рюкзак носила, когда он выдохся, я забрал у него…

– Да, хорошо, – вздохнул Олег. – В общем, я уже почти все выслушал. Пусть отдохнут, дальше разбираться будем.

– Да что там разбираться! – встала наконец Даша и, тяжело прихрамывая, подошла к Олегу. – Олег Александрович, в нашем кодексе есть такие слова: «Не подставляй другого!» Вот. А Ласточкина нас подставила. И… избила. Значит что?

– Что, Даша? – устало вздохнул Олег. – Что ты предлагаешь?

– Если человек пришел к нам первый раз и сразу избил двоих, и… вообще… подставил… то – что?

– Выгнать его надо… – тоненьким голосом сказала Верочка. – Но из-за меня не надо. – Она снова принялась плакать. – Из-за меня никого выгонять не надо. Я… вообще… мне Кирюшу жалко… Он не мог дать ей сдачи… Он благородный… А она так его била, так била…

– Это он тебе рассказал? – спросил Игорь.

– Здравствуйте, я Даша, – вместо Верунчика ответила Даша и протянула ему руку.

Игорь пожимать ей руку не стал, но слегка ударил по ладони, как делают пацаны. Даша хмыкнула.

– Так откуда ты знаешь, так все складно рассказываешь? – продолжил Игорь.

Паша сидел неподалеку, исподлобья посматривая, не вмешиваясь, и пил воду из пластикового стаканчика. Ника не двинулась с места.

– Сходи, воды возьми тоже, – негромко сказал Игорь.

– Потерплю, – так же негромко ответила ему Ника. – А то пропущу самое главное, выяснится, что я печень вырезала у Верунчика и съела.

– У нее даже шутки, как… – Даша крепко обняла задрожавшую Верочку. – Да не слушай ты ее! Она нарочно нас доводит! В сердце мне кулаком ударила! Так бьют, чтобы убить, понимаете, Олег Александрович! Это вы не знаете, вы человек добрый и вообще… другой формации! Вы еще при коммунизме жили! А Ласточкина знает! Она мастер боевых искусств!

– Да? – удивился Олег. – А мне ее отец говорил – она горнолыжница…

– Да конечно! Она ноги людям ломает профессионально, медали за это получает. Бои без правил! Чемпион Москвы… или не Москвы… В общем, чемпион чего-то.

– Даша!.. – Ника, стоящая тут же рядом, не знала, плакать ей или смеяться. Это было бы смешно, если бы не касалось ее самой. И не было бы таким чудовищным враньем.

– У женщин нет боев без правил, – заметил Игорь. – Слушай, ну хватит уже. Ты совсем завралась.

– Олег Александрович… – Даша шагнула к тому. – Почему он так обо мне говорит?

– Игорь, ну правда, подожди, мы не разобрались еще… У детей своя правда. Взрослые обычно не вмешиваются. У нас такой закон.

– А правда разве не одна, Олег? – негромко спросил Игорь.

Ника, переводившая глаза с одного на другого, аккуратно освободила руку, сжав пальцы Игоря, и сказала:

– Я пойду.

Олег, кивнув девочкам и Паше, сидевшему молча тут же рядом, догнал Нику:

– Послушай, мы разберемся во всем, не сомневайся.

– Не в чем разбираться. Это все вранье.

– Ты можешь мне объяснить, зачем им это нужно? Да еще и всем? И Даше, и Верочке, и Кириллу…

Ника пожала плечами:

– Не знаю.

– Вот видишь. Разве может такое быть? Они пришли в разное время, что-то ужасное там у вас произошло. Я разберусь, конечно… Но, послушай, Ника… – Олег остановился, и Нике пришлось тоже остановиться. – Тебе лучше уехать, правда.

Ника помолчала.

– Хорошо. Раз так… Хорошо.

– Вот и ладно. А мы обязательно во всем разберемся.

– Только мы в одной школе учимся. Я даже не знаю, как мы теперь будем…

– Ну, там до осени… Все как-то рассосется. А сейчас лучше разойтись по углам. Да? Без обид? Я позвоню Антону.

– Нет, Олег Александрович, не надо. Я сама все скажу отцу.

– Договорились. А я билет тебе поменяю. Это непросто будет, поеду в Феодосию.

– Я дойду до поселка, если там есть где-то вай-фай, сама поменяю онлайн, не переживайте.

– Ну, смотри… – Олег похлопал ее по плечу. – Понимаешь, в нашем коллективе здоровая атмосфера. Ты как-то не вписалась просто. Вот Кирюха вписался, он пацан, ему проще, наверно. А ты не вписалась. У нас все дружат, очень крепкий коллектив. Ребята выросли здесь. По многу лет уже занимаются туризмом. Некоторые…

– Да, понятно, хорошо. – Ника, отвернувшись, быстро ушла к своей палатке.

По дороге она увидела, как Кирилл, прятавшийся за одной из соседних палаток, показал ей неприличный жест. Она только пожала плечами.

Олег пошел обратно к центру поляны, где по-прежнему стояли Даша, Верочка, Игорь и лежал рядом на траве Паша.

– Олег, я хотел поговорить с тобой…

– Да-да, конечно, пойдем!

Мужчины пошли под натянутый тент, где стоял кулер с водой. Игорь налил себе воды и сел за длинный самодельный стол. Даша и Верунчик, переглянувшись, подплыли к ним с другой стороны, тоже сели на длинную лавку.

Поймав взгляд Игоря, Даша громко сказала Верочке:

– Пей давай быстрее, и пошли!

– Ага! – так же громко ответила та подруге.

Верочка, пошатываясь, набрала воды из кулера, намочила лоб, села на лавку, навалившись на стол.

– Вера, как ты? – через стол спросил Олег, повысив голос. – Может, все-таки врача вызвать из поселка?

– Нет… Не надо… Просто в теньке посижу и пойду полежу…

– Хорошо. Даша, ты помоги человеку, да?

– Да, конечно, Олег Александрович, в беде не оставлю! – улыбнулась Борода. – Про себя забуду, а товарищу помогу!

– Вот видишь, Игорь, какие у нас ребята! – Олег вздохнул. – Не всем наши правила подходят. Сейчас, сам знаешь, какое время. Дети очень эгоистичные, те, кто не привык к коллективным законам. Ника просто… Ну, сам понимаешь. Она занимается спортом, не командным, привыкла лишь о себе думать, о своих победах, тем более если она борьбой занимается… Для нее драться привычно… Только как она могла применять свои навыки на детях? Не понимаю… У них же есть какой-то кодекс? Да… Не всех можно учить профессионально людей избивать… Я как психолог хороший тебе скажу – ей здесь тяжело. Какие эксцессы, видишь…

– Слушай, я все не так вижу… Мне показалось – славная девчонка, чистая такая…

– Она красивая, – кивнул Олег.

– Да при чем тут красивая? – отмахнулся Игорь.

– Красивая. А ты человек искусства. Вот и видишь только красоту.

– Ты думаешь?

– Да не думаю. Знаю.

Даша, видя, как Верочка насилу пьет воду, проговорила:

– Посиди-ка пока… Все равно толком ничего не слышно…

– А ты?

– Я с той стороны обойду…

Даша обняла подругу, поцеловала ее в макушку, помахала улыбнувшемуся ей Олегу и ушла. Быстро перебежала за кустами и тихонько подошла к Олегу и Игорю с другой стороны, встав за большое дерево, так, что они ее не видели. Верочка наблюдала, как Даша стала отчаянно отмахиваться от назойливой зеленой мухи, которая все лезла и лезла ей прямо в лицо, в волосы. Верочка засмеялась, Даша из-за дерева показала ей кулак, та опять навалилась боком на стол, положив руку на лоб.

Мужчины говорили негромко, но отсюда все было отлично слышно.

– Бывает так. Ты же не работаешь с детьми. Они кажутся совсем другими, умеют притворяться. Хлоп-хлоп глазами… Хорошие такие, милые… Вроде как. А я вижу их насквозь, – продолжал Олег. – И я понимаю, что эта девочка не такая, какой хочет казаться.

– Мне кажется, что она абсолютно искренняя, – не согласился Игорь.

– Кажется! Ты же сам говоришь – кажется. Потому что она хороша собой. Покупаешься на красоту.

– Да вряд ли… – пожал плечами Игорь. – Я вообще-то все искал героиню… Вот решил ее снять…

Олег засмеялся.

– Снять? Да… Тогда уж точно не купился на красоту!.. – Олег еще беззвучно посмеялся, крутя головой.

– Да нет, ну…

– А что за роль?

– Роль? Да как сказать… Ну роль… главная… Понимаешь, она… идеальная героиня, с моей точки зрения. Сильная, правильная, ну да, красивая, как ты говоришь. У нее такая гармония в лице. Снимай с любого ракурса. И так, и так хороша. Да не просто хороша… Что-то такое в ней есть… Знаешь, есть такие лица, смотришь – и не веришь в теорию эволюции. Нет у нее звериных генов. Нет. Древняя раса, другие люди, высший разум… Ну, не знаю.

– Что тут говорить, Игоряха! – Олег дотянулся и хлопнул по плечу товарища. – Твори, ты – творец, человек необъективный. Видишь что-то свое. А с подростками осторожней надо. Они гораздо приспособленнее, чем ты думаешь. Ты смотришь на них как на детей. А они уже не дети.

– Почему ты так веришь этим девочкам?

– Потому что они проверенные. Я их несколько лет знаю. Ходили вместе в походы. Хорошие девчонки, честные, ответственные. Здесь их дом. У себя дома они не будут гадить. Понимаешь?

– Нет.

– Ладно! – Олег примирительно поднял обе руки. – Мы сами как-нибудь разберемся. Девочка эта уедет…

– Она решила уехать? – переспросил Игорь.

– Я попросил ее.

– Понятно.

– Ладно, Игоряха. Столько времени не виделись с тобой. Расскажи хотя бы, что у тебя и как. Что за фильм-то будешь снимать? Вообще расскажи, как мама… как сам…

– Конечно, поговорим, – кивнул Игорь. – Я искупаться схожу. Тоже устал… немного… набегались по горам.

– Ага, давай.

– Кстати, Кирилл сам убежал. Никто его не бил.

Олег недоверчиво взглянул на товарища.

– Точно?

– Точно. Со страху убежал.

– Ты веришь ей. А я своим ребятам.

– Так это все при мне было!

– Ну ладно. Отдохни, потом расскажешь. Главное, все уже собрались. Искать никого не надо, без спасателей, без врача обошлись. Ну, даже если… придумывают что-то… приукрашивают… дыма без огня не бывает, понимаешь, Игоряха? Я подростков хорошо знаю. На пустом месте не придумают. Ума не хватит. Значит, что-то было, о чем ты не знаешь.

Игорь махнул товарищу рукой и пошел в гостевую палатку, где вчера утром оставил свою сумку.

Даша, на цыпочках обежав стол за кустами, подошла к Олегу, собиравшемуся встать, с другой стороны.

– Олег Александрович… – Она виновато опустила голову.

– Да, Даша?

– Да я вот сказать хотела… По секрету… Даже не знаю…

– Ну, говори.

– Нет! – Даша закрыла лицо большими руками. Звякнули металлические браслеты, которые Даша нанизала вперемежку с кожаными.

– Даш, Даш. Давай-ка сядь и говори, раз уж пришла. Мужества наберись и говори.

– Хорошо. – Даша кивнула, не поднимая глаз на Олега. – Нет…

– Даша! – строго одернул ее Олег. – Му-же-ства наберись!

– Понимаете… – Даша на секунду подняла глаза на Олега и опять опустила. – Вы ведь так хорошо нас знаете…

– Да. – Олег похлопал ее по плечу. – Ну, смелее. Конечно, знаю. Как облупленных.

– Во-от… Я просто не могла сначала сказать… Это не моя тайна… Кирюша мне рассказал… Поделился…

– Ну-ну, говори… Подожди! Ты слово ему давала, что секрет будешь держать?

– Нет…

– Точно?

– Да.

– Тогда говори.

– Хорошо, Олег Александрович! – Даша наконец подняла на него честные глаза. – Ника била Кирюшу, потому что… потому что…

– Ну, смелее! Что такое?

– Потому что он видел, как они с Игорем… – Даша опустила голову. – Нет, не могу. Нет!

– Что такое? – насторожился Олег. – Ну-ка говори. Это уже не твои тайны.

– Ну как… Она же нас обманула… Оставила одних… А сама с пацанами ушла… Она и к Пашке, и к Кирюхе все липла сначала, вот от нас решила избавиться, ну, вы это знаете… Они ушли и не вернулись, встретили вот этого режиссера. И… там… поели что-то… нашли, вы же нас учили – вот мальчишки корешки какие-то сварили…

– Молодцы! – кивнул Олег. – Моя школа! И что потом было?

– Потом они спать легли… Мальчики в палатке, а Ника осталась с этим… Игорем… Кирюшка встал ночью воды попить, а там она с режиссером… Нет, не могу даже сказать… Ужас, как стыдно, Олег Александрович… Кирюша-то мне рассказал, а я повторить не могу…

– Ну-ка, сейчас я Петрищина позову!

– Не надо! Вы что! У него стресс такой! Он же любит ее!

– Кирилл? Нику?

– Конечно. Поэтому он… – Даша запнулась, не зная, что сказать.

– А зачем она его била-то? И остальные где были? Паша, Игорь…

– Да он позвал ее просто поговорить… Там не знаю… Сказал что-то, наверно, может быть, обидное… Парню же тяжело, вы же понимаете, первая любовь, сердце разрывается, думал, девушка хорошая, а она… с первым попавшимся, сегодня только с ним познакомилась… и тут же… вот он что-то ей сказал, а она бить его стала… У нее весь ум в мускулы ушел, вы же видели ее. А он сдачи дать не может. Кирюша парень хороший, добрый. Он ведь не может бить девочку.

– Нет, не может… – Олег покачал головой. – Он парень порядочный, наш, это видно. Да. Тяжело. Он переживает, да?

– Да еще как! Вы, пожалуйста, поосторожней с ним, Олег Александрович, не говорите пока. Пусть хотя бы до вечера отойдет. Я же его знаю. Он такой чувствительный. Ему всех жалко. Ему и ее сейчас жалко.

– Ладно, вечером с ним поговорю, после костра.

– Ага. Вы Нику не ругайте, ладно, Олег Александрович? Не спрашивайте ничего. Она не виновата. У нее мать в тюрьме. Это же стресс такой! – Даша сочувственно развела руками.

– Да понятно! Антон, отец ее, главное, ничего мне не сказал… Вскользь обмолвился, что матери сейчас нет…

– А что же он вам про тюрьму, что ли, говорить будет? Ужас какой! Может, пусть побудет у нас, перевоспитаем ее, а, Олег Александрович?

– Не знаю… – с сомнением сказал Олег. – Что, возьмешь под свою опеку?

– Возьму, – смущенно улыбнулась Борода. – Не таких исправляли. Верунчик пострадал ни за что, но… мы – ничего, мы как-нибудь уж…

– Не знаю, Даш, не знаю… – покачал головой Олег. – Может, лучше пусть едет от греха. Тем более если, ты говоришь, она на инклюзивном обучении, проблемы, значит, у нее…

– Ну да… В школе… Вы не представляете себе… Но я не буду говорить ничего. Я плохого про людей не говорю, вы же знаете меня.

– Знаю, Дашка, ты хороший у меня человечек. Так что там у нее в школе?

– А! – Даша отмахнулась. – Всех парней жизни уже переучила. Ну, вы понимаете, о чем я… И главное, хоть бы она на одном каком остановилась. А то с одним, с другим, всех бросает, они между собой дерутся, ну, те, кто поглупее, вы понимаете. Кто из-за такой будет драться! Дураки только. Но находятся. Один даже пытался с собой покончить…

– Да ты что!

– Ну да…

– Слушай, может, правда тогда пусть уезжает?

– Не знаю, Олег Александрович. Мне ее жалко. Я христианка. – Даша вытащила и показала крупный серебряный крестик. – Мне что плохой человек, что очень плохой – все равно жалко.

– Ох, Дашка! – Олег на секунду прижал голову девочки к своему плечу. – Выросла у меня на глазах ты… Какой ты человек все-таки!.. Нет, знаешь, жалость жалостью, а мне тут такие проблемы не нужны. Уже двое покалеченных. Что дальше будет?

Даша молча развела руками.

– Вот и я говорю, – продолжил со вздохом Олег. – Пусть билет меняет и с миром уезжает.

Даша кивнула.

– Ладно, иди. Спасибо тебе, что ты так мудро ко всему относишься. И… и по-христиански. Я вот в Бога не верю, а ваше поколение другое совсем… Даш, ты с Кирюхой поговори там как-то, а я вечером останусь с ним, тоже попробую, но осторожней надо, раз он такой сейчас… душой раненый, да? Он тоже человек новый, но вы вот его-то приняли, он – свой… Поговоришь?

– Да! – легко согласилась Даша и, подняв сжатый кулак в знак дружбы и совместной борьбы, ушла, размахивая руками.

Олег потер затылок. Повнимательнее надо к этому возрасту. Раньше такого не было… Крайностей таких. Другие они, правда другие… И все-таки новички в таком сплоченном коллективе – это всегда большой вопрос.

Даша издалека махнула Верочке, чтобы та следовала за ней. Верочка давно сидела, положив щеку на сложенные перед собой руки, а руки – на стол. Увидев Дашин знак, она вскочила, побежала за ней.

– Так, внимание, Верунчик, – быстро проговорила Даша, потирая щеки. – Ничего не спрашивай, я все говорю, ты молчишь, соглашаешься, удивляешься, поняла?

– Ага! – радостно кивнула Верочка и погладила Дашу по мощной руке. – Дашка, ты такая хорошая…

– Ты видела, в какой из гостевых палаток этот… Игорь? Куда он пошел?

– Вот в той он, в синей… А что?

– Идем!

Даша взяла под руку Верочку и сбавила шаг, как будто просто прогуливаясь, без определенной цели. Подойдя поближе к палатке, у которой был откинут полог и откуда виднелись мужские ноги, Борода внятно проговорила, словно в продолжение разговора:

– А он-то… ты понимаешь… у него же первая женщина…

– У кого? – переспросила Верочка.

Даша изо всей силы пихнула ее в бок.

– Ты что? – заскулила Верочка. – Синяк же!

– А ведь здорово, что ты так кстати навернулась ночью, да? – тихо засмеялась Даша. – Даже не знали, что нам так твой синяк пригодится!.. Молчи, я же сказала, соглашайся и так сильно не удивляйся. Слушай просто! – Она продолжила уже громко: – И он вообще жить не хотел, когда она его бросила. А у нее так – два раза переспит с парнем и – все. Все знают это. Но некоторые хотят продолжения. А у нее закон – два раза, и все. А тот не знал ничего. Наивный такой был.

– Да-а-а? – наигранно спросила Верочка.

– Да! – резко ответила Борода, глазами показав, что Верочка плохо ей подыгрывает. – И он все бегал за ней, бегал: «Ника, Ника, прости меня…» Он-то, дурак, думал, что он в чем-то виноват. А она взяла да сказала: «У тебя…» – Борода прошептала что-то на ухо Верочке, отчего та залилась хохотом. – Ничего смешного, Верунчик! Парень в окно выбросился.

– Да ты что? – теперь уже искренне удивилась Верочка. – Погоди, а кто это? Я его знаю?

Даша выразительно покачала головой.

– Знаешь. Сашка из одиннадцатого.

– А-а-а… Са-а-ашка… Длинный такой, да?

– Да!

– Что, насмерть выбросился? Он разве на выпускном не был?

Даша не успела ответить. Они стояли теперь рядом с палаткой Игоря, метрах в двух и говорили очень громко.

Игорь высунулся из палатки.

– Тебя Даша зовут, да?

– Да! – довольно задиристо ответила ему Борода.

– Даш, ты плохо играешь. Понимаешь? Фальшиво. Неубедительно.

Борода нарочно засмеялась, Верочка вслед за ней. Игорь ничего не ответил, молча глядя на парочку.

– Так, понятно, дальше пошли, – сказала негромко Даша и, решительно взяв за руку Верочку, все оборачивающуюся на Игоря, поволокла ее в противоположную сторону. – Здесь пока облом… Но ничего…

– Даш, Даш, подожди…

– Что?

– А куда мы спешим? Давай с ним познакомимся…

– Зачем?

– Режиссер все-таки… Я тоже в кино хочу сниматься… Он же кино снимает?

– Ты знаешь такого режиссера? Вот и я тоже не знаю. Это Михалков? Нет. Бешмамбеков? Нет. Этот… Не Тото Кутуньо, а как его… у которого фильмы невозможно смотреть…

– Тарантин?

– Ну да. Не Тарантин? Нет. Кто это вообще? Убогий. Ты его штаны видела? Отстой. Прошлый век. Он что, из глухой тайги в таких штанах приехал? Лесоруб… И ноги не волосатые. Я люблю, чтобы ноги волосатые были, черные такие… – Борода выразительно потрясла руками. – Как у зверя…

– Ну ладно. Я тогда к Кирюшке…

– Зачем?

– Перевязку ему сделать…

– Ты делала уже!

– Ну, Даш… – Верочка кокетливо засмеялась. – Недоделала… Только начала… Мне понравилось…

– Ой, смотри, Верунчик! Ты вообще у меня грамотный?

– Да-а-а… – Верочка весело засмеялась. – А то! В прошлом году у меня хорошие учителя были, что, не помнишь?

– Помню, как ты зажигала… Еле тебя от Олега отмазала! Изовралась вся! Потом на исповеди не знала, как рассказать даже батюшке.

– Ну что, простил тебя батюшка?

– Не батюшка прощает, а Бог, – назидательно объяснила ей Даша. – Ты бы подготовилась и тоже сходила на исповедь, Верунчик. Знаешь, как очищает? Ваще… Потом летаешь по улицам. Что, пойдешь к Кирюшке?

– Ага, у нас с ним общее задание. Надо там… – Верочка неопределенно помахала рукой.

– Давай-давай. И знаешь что… Когда перевязку будешь делать… там внятно ему объясни, чтобы ничего больше Олегу не рассказывал.

– А как внятно? Зачем?

– Или нет… Знаешь что… Подожди…

Даша решительно развернулась и направилась к палатке Кирилла. Тот как раз выбрался наружу, в руках у него было полотенце.

– Что, – игриво подтолкнула его Борода, – пойдем искупнемся, а, Кирюх?

– Даш, Даш… – сзади семенила Верочка.

Даша обернулась и выразительно посмотрела на нее. Та отстала.

– Кирюш, – начала Борода вкрадчиво, взяв подростка под руку. – А ты что сказал Олегу? За что вообще тебя Ника била?

Кирилл попробовал освободиться от цепкой руки Даши, не смог, потопал рядом с ней, делая такие огромные шаги, что немаленькой Бороде пришлось семенить рядом.

– Да она… вообще-то… гм… – Кирилл с сомнением посмотрел на Дашу. – А что?

– Ничего, я же за тебя, Кирюш… – Даша погладила его по руке. Потом по щеке. Поскольку он не сопротивлялся, еще и по тощей груди. – Вот. Какой ты приятный, Кирюха…

Подросток польщенно улыбнулся.

– Такой накачанный… Ну вот. А я хотела тебе знаешь что рассказать… Мне Пашка по секрету сказал, только ты у него не спрашивай, а то его так колбасить начинает, он спокойно об этом рассказывать не может, он же в Ласточкину влюблен…

– Кто? Пашка? – вытаращился Кирилл.

– Ну да, конечно. Он же из окна хотел выброситься, когда она его бросила.

– Да-а-а?

– Конечно. Ты не знал? Переспала два раза и бросила.

Кирилл неожиданно отбросил руку Бороды.

– Ты чё? Чё ты гонишь? С кем? С Пашкой? Ника?

– Ника, Ника! Ласточкина Ника! Полшколы уже с ней путалось, ты чё, не знал? Ну ты даешь. И учитель младших классов, и физрук, и все пацаны… Ох, Кирюха, попал ты…

– Да ничего я… Ничего я не попал… – Кирилл покраснел до ключиц. – Ты откуда это знаешь? Нет, ничего я не знал…

– Ну вот… – спокойненько продолжала Даша, снова аккуратно взяв пацана под руку. – Вот ночью она с этим Игорем и куролесила… Ты ведь поэтому убежал? Потому что тебе это не понравилось? Или это только Пашка видел?

– Что? Кто? Кто курол… Что ты говоришь? – У Кирилла чуть не выступили слезы. – Нет, что ты говоришь… Там не то было… Нет… Не то…

– М-м-м… Ну смотри… А я-то думала, ты тоже видел, какая она шлюха, сказал ей об этом, вот она тебя и избила. Нет? Не так было? Ты же утром, когда прибежал, что-то такое твердил… там… «Ника… пришли… орали… а она… она…» Она же избила тебя! Я сразу все поняла, так Олегу и сказала… На голову больная она – сначала Верунчика била ногами, потом тебя. Социально опасна. Но я тебя понимаю, тебе же неприятно увидеть, что девушка, которая тебе нравится, с другим куролесит… Да? Было же?

До Кирилла, который остановился на полпути, постепенно доходил смысл сказанных Бородой слов.

– Было… Да… Не знаю… Нет… Да… Да. Было. Нет! Не знаю ничего я… Да ну тебя! – Он резко развернулся и побежал к морю.

Борода не стала догонять его, смотрела вслед, удовлетворенно разминая кисти рук.

– Так-то, – произнесла она вслух. – Еще посмотрим, кто сниматься будет у этого Тарантины! Режиссер… Кому ты нужен сто лет!.. – Борода достала телефон и стала говорить в камеру: – Привет, и это снова я, Даша Бэнки! Сегодня классный день! Шикарная погода, как, впрочем, везде, где я! А я – в горах! Отдыхаю после однодневного экстрима. Без воды, без еды, но… – Борода подмигнула в камеру, – с любовью! – Вытянув губы, она послала воздушный поцелуй и направила камеру на свою увесистую грудь, обтянутую сейчас оранжевой борцовкой, пару секунд снимала, покачивая грудью. Тут же попробовала поставить видео в Интернет. – Фу черт, ну и связь здесь… – пробормотала она. – Ну и как мне с моими фанатами общаться? Все ждут от меня новостей… Блин…

– Даш, Даш… – подбежала к ней Верочка. – А что с Кирюшкой? Пробежал мимо меня, как бешеный!

– Не трогай пока его, – обернулась к ней Борода. – Пусть остынет. Я мыслишку хорошую ему подкинула. Не дурак, так воспользуется. А если дурак – то дураку дура́ково.

– Дуракам сча-астье, Даш… – прижалась к ней Верочка.

– Не-а, – зевнула Борода. – Дуракам дураково. Это закон. Так что пусть сам решает, с кем ему быть. Ему счастье предложили… – Она покосилась на подругу. – Ты внятно ему счастье предложила, когда перевязку делала? Там есть хотя бы что перевязывать? – Даша подмигнула Верочке.

Та захихикала.

– Е-есть…

– Ну вот. Теперь пусть выбирает. Если хочет, пусть за этой больной на голову дальше наблюдает издалека. А хочет – вот оно, счастье, рядом ходит. Да, Верунчик? А мы уж его не отпустим, пусть только попадется. Мы знаем, как привязать, да?

– Да ну тебя! – шутливо отпихнула Верочка подругу. – У меня, может, любо-овь…

– А если любовь, так вообще тогда какой разговор! Куда денется! Сегодня Ласточкина уедет…

– Да? – Верочка даже запрыгала на месте. – Дашка… – Она поднялась на цыпочки, чтобы чмокнуть подругу в толстую загорелую щеку.

Олег, издалека видевший двух подружек, покачал головой, улыбнулся. Дети, такие еще дети… Наивные, бесхитростные… Всё на лице написано – все их страхи, надежды, обиды… Такие еще доверчивые… Так легко их обмануть, обидеть, так осторожно нужно быть с их первыми чувствами… Олег прекрасно помнил себя в шестнадцать лет, как будто это было вчера. Потому что он с тех пор мало изменился. Поэтому он очень хорошо понимает этих детей. Наверняка пишут тонны стихов, длинных, путаных, искренних… Надо бы устроить вечер поэзии… В прошлом году что-то не получилось… Все стеснялись, никто не захотел читать свое… А ведь все пишут… Как же в юности без стихов!

Даша, заметив, что Олег смотрит на них, запрыгала на месте, сделала несколько танцевальных движений. Верочка, глядя на подругу, тоже стала притоптывать, шутливо пританцовывая. Олег помахал им рукой.

– Так, здесь все на мази, – деловито сказала Борода. – Пошли дальше.

– А дальше куда?

– Догоним Кирюху. Он же на море пошел? Обработать надо его до конца, чтобы не вырвался уже. А он как-то… неуверен в себе. Да, Верунчик?

– Ага, – солнечно улыбнулась Верочка. – Обожаю тебя.

– Да я сама себя обожаю! – ухмыльнулась Борода. – Погодь… – Она щелкнула себя на фоне пышно цветущего куста. Посмотрела на фотографию. – Иногда вот смотрю и не верю, что это я. … М-м-м… – Девушка цокнула языком. – Красота! Ласточкину он снимать собрался! Что там снимать-то? Тупая куча мышц, ни кожи ни рожи… Вот что снимать надо! Харизма! – Даша пощелкала себя с разных сторон – отдельно бедра, сбоку, сзади, грудь в разных ракурсах, губы, лицо в фас, профиль… – Да мы сами все наснимаем, да, Верунчик? Кому его фильмы нужны? Сейчас любой может фильм снять. Вот мы с тобой фильм снимем, выложим в Ютуб и еще посмотрим, у кого больше будет фанатов – у нас или у него. Лузер.

– А про что фильм, Даш?

– Про что… У тебя купальник есть? – Она придирчиво взглянула на подружку. – Что там под майкой?

– Ничего… – захихикала Верочка. – Я в трусиках купаться буду. Мы же на дикий пляж идем, не в поселок?

– Ну, купайся… – ухмыльнулась Даша. – А то еще и я разденусь.

– А я тебя поснимаю, да? – захлопала в ладоши Верочка.

– Может, и поснимаешь, – задумчиво кивнула Борода. – Вот и начало фильма. Море, блестит, зеленое такое… Потом такой кадр – летит чайка… Ну там, музончик соответствующий… Надыбаем чё-нить в инете… Знаешь, такие американские песни есть – из середины если взять, непонятно откуда, из какой это песни… без слов только… Потом выходит девушка, красивая, крупная, с формами… И совершенно голая… И так камера медленно приближается, а девушка – бултых в воду! И все. И все ждут, когда же будет продолжение. Да, Верунчик?

– Да! – радостно кивнула та. – А… у нее подруги не будет? Сексапильной и маленькой и… там… как… эта птичка… как она называется… кольраби!

Борода хмыкнула.

– Это как вести себя будешь. Кольраби! Псевдоним себе возьми такой.

– Красиво, правда?

– Ага… Вера Кольраби… А я, пожалуй, Бэнки на Харизму поменяю. За себя надо биться! Прямо выходить и говорить: я – звезда! Кто не знает этого, тот лох и лузер! Знаешь, как на людей действует!

– Ага… – Верочка, как зачарованная, слушала Дашу.

– Себя надо уметь продавать. Неважно, что ты делаешь и как. Главное – как ты себя продашь. Поняла?

– Да… Ты какая умная… Откуда ты это знаешь?

– Откуда! Жизнь научила! По сторонам смотрю и учусь. Некоторые просто таращатся, а я выводы делаю.

– Да-аш… А я что в твоем фильме играть буду?

– Про тебя отдельный фильм снимем! – немного раздраженно отмахнулась Борода. – А то, знаешь, ты рядом со мной…

– Что? – Верочка вскинула обгоревший носик.

– Да ничего. Проигрываешь. А я хочу, чтобы ты тоже звездой была. Вот давай, мы тебя с Кирюхой снимем, лиц не показывая, в интимной сцене?

– Даш… – Верочка остановилась. – Ты серьезно? Ты что…

– А что? Как ты хотела? Ты славы хотела?

Верочка растерялась.

– Не знаю…

– Интересное дело! Ты ж сниматься у этого Тарантины рвалась, знакомиться с ним бежала! Нет?

– Да я…

– Вот тебе и «я»! – передразнила ее Борода. – Честной надо с собой быть! Хотела славы – будет тебе слава! Его никому не нужные жалкие фильмы тебя не прославят. А мы снимем такое, что через два дня ты будешь известна миллионам. Понятно? У тебя будут миллионы просмотров. Деньги будешь зарабатывать на рекламе. Платить тебе будут фирмы фармацевтические, чтобы свою рекламу ставить.

– А-а… Я знаю, таблетки от кашля… во всех роликах сейчас… Да ну их!

– Верунчик, ты сейчас дуру включаешь или такой глупый?

– Глупый, – улыбнулась Верочка.

– Ладно! – вздохнула Борода. – Противоположности сходятся. Интересно, это я придумала или кто-то до меня?

Верочка пожала плечами.

– Не знаю… Не слышала никогда.

– Значит – я.

– Даш, Даш… – потеребила ее за край майки Верочка и осторожно спросила: – А… что надо делать?

– Кому?

– Мне.

– Где?

– В фильме… С Кирюшкой… Ты сказала… Миллионы просмотров обеспечены…

– Что-что… – Борода похлопала ее по спине. – Да ничего особенного.

– Ты сказала – интим… А какой интим? Прям вот интим-интим?

– Узнаешь, – хмыкнула Борода. – Даша Харизма еще до конца все не увидела. Настоящие режиссеры – они, знаешь, все видят. Вот прямо так… – Даша широко провела вытянутой рукой перед собой слева направо и обратно. – Вижу море… шикарная девушка с формами… идет… медленно… музон… чайка… потом р-раз… поворот камеры и горы… потом опять р-раз… эта шикарная девушка…

– Даш, а в моем фильме, в моем фильме – там что будет? Тоже море? На море интим будет?

– Может, и на море.

– А про мой фильм расскажи, а?..

– Я еще не вижу… – Борода задумалась. – Ну там… песок…

– Здесь камни, Даш… – подсказала Верочка.

– Сбиваешь, Верунчик! Вот, значит, песок, белый… ты с Кирюшкой, музончик…

– Американский?

– Не, французский… Песня такая есть… – Даша не очень умело напела. – Жё си… жё ля… Вот как-то так …

– Даш, Даш, а что, там у нас… ну что, вот прямо… и-и-и… самый интим?

– Ну Верунчик! – в отчаянии всплеснула руками Борода. – А чем ты еще взять можешь? Смелостью! И Кирюха поймет, что ты ради него на все готова. И все остальные сразу поймут, кто мы такие с тобой… А то – мастер спорта, звезда, в кино сниматься она будет… – Даша резко развернулась, хлопнула себя по согнутой руке, показав выразительный неприличный жест. – На тебе! Вылетишь отсюда! У нас все будет, не у тебя!

Верочка, опасливо поглядывая на подругу, торопливо шла рядом с ней.

– А, вон и Кирюха наш бредет, потерянный… – Борода показала рукой вперед. – Еще не знает, что его ждет… Давай-ка догоняй его и с ходу атакуй. Похвали там, погладь, ну, сама знаешь…

– А ты что, сразу снимать будешь? – испугалась Верочка. – Прямо щас? А я не накрашена…

– Да не! Кто это смотреть будет! Мы вечером снимать будем! Там, закат, чайки летают…

– Как у тебя, да?

– Придуряешься опять?

– Не, ну правда…

– У меня – одна чайка! А у тебя – несколько, поняла? И еще чтобы море плескалось обязательно… Так, чтобы забрало сразу… Ага?

– Ага… – не очень уверенно согласилась Верочка. – Ну вот только я насчет интима не очень уверена…

– У тебя ж опыт есть! – ухмыльнулась Борода.

– Ну, там по-другому было… Там Стасик так напирал… Я же не виновата… Вообще… с ума сошел… Мне его жалко было…

– А Егорка тоже напирал?

– Егорка… Ну, с Егоркой мы просто кваса забродившего выпили… ну и как-то пошло все само…

– А этот, на тухлую шпроту похожий, с ним как было? Саня-… – Борода неприлично зарифмовала имя.

– Фу! Грубая ты! – отпихнула подругу Верочка. – Не хочу вспоминать это. Вычеркнула из своей жизни. Это ошибка. Вообще один раз было. Не считается.

– А Илюшка?

– Ты чё? – возмутилась Верочка. – С Илюшкой вообще ничего еще не было! Только чувства! Я еще не определилась, кстати. У него с головой что-то, опасный. А я разборчивая.

– А с физруком?

– Даша! – Верочка даже отпихнула подругу. – Ну ты давай вообще все насобирай! Что, если он меня хватает за ноги, я виновата?

– Виновата ли я… – немузыкально напела Борода. – Главное, чтобы все шло от души! Все вообще! И в жизни, и в кино. – Даша распахнула руки и подставила лицо солнцу. – Тогда и в жизни все у тебя будет, и кино отличное получится. Хорошо здесь. А когда Ласточкина уедет, еще лучше станет. В борьбе за доброе дело любые средства хороши, правда, Верунчик?

– Ну да…

– И вообще… – продолжала рассуждать Борода. – У каждого свое мнение. Если я считаю это правильным, значит, это правильно. И всё.

– А Бог? – спросила Верочка, надевая черные очки и распуская по плечам волосики. – Так хорошо?

– Да ваще-е… Норма-ас… А что Бог? Я же каюсь. Если что не так, я, знаешь, как раскаиваюсь… Приду, все расскажу… Бог же все простит! Он же добрый!

– Точно? – удивилась Верочка.

– Точно! Главное, сама себе прости… Потому что с чувством вины жить невозможно, сжигает изнутри. А я сама себе здоровая нужна.

– А зачем тогда каяться Богу, если все уже себе простила? – с любопытством уточнила Верочка.

– Слушай, не запутывай меня! Иди, куда шла. Ты же за Кирюшкой хотела идти?

Верочка искоса взглянула на подругу.

– Что ты взбесилась?

– Я?! Я взбесилась? Что мне беситься? Я просто разговоров таких не люблю. Абстрактных.

– Ты сама же их и завела…

– Так, все, проехали! Я свободный человек, делаю, что хочу. И нормальный. В смысле, хороший. Да, – как будто споря с кем-то, повторила Борода. – Хороший. Что-то у меня настроение испортилось от разговоров. Меньше болтать надо. Так, давай иди, а я снимаю.

– Ты ж говорила – такое никому не интересно…

– Ничего, сделаем видосик… Как мы шли на пляж… Привет! – без паузы Даша включила телефон и заговорила в него: – Я, Даша Бэнки, стоп… – Она переключила камеру. – Привет! Я – Даша Харизма! И я опять с вами. Я зде-е-есь… – Даша помахала пальчиками в камеру. – Я иду на пляж. Это моя подруга Верочка. Она… вот такая… в розовой майке… А я сегодня – в оранжевой… Как… тигра… р-р-р… – Даша игриво порычала в камеру. – А это – Кирюха. – Даша перевела камеру телефона на подростка, который шлепал вперед них, не подозревая, что его снимают. – Вот такие у него шо-ортики… Прям такие… – Даша хмыкнула. – Прям симпотные… синие… И он тако-ой… ничего-о… высо-окий… Ждите продолжения. Будет интересно! – Даша выразительно подмигнула. – Обещаю! – Она перевела на себя камеру, щелкнула ногтем об зуб, выключила запись. – Жаль, не поставишь сразу. Связь никакая. В поселок пойдем, там вай-фай. Ждут мои поклонники нового видосика. У меня у прошлого больше тысячи просмотров. Мало… Но… – Даша улыбнулась. – Сейчас забацаем ваш интим… Покатится – не удержишь! Ляжешь спать Верунчиком, а проснешься звездой!

– Даш, Даш, а лица точно не будет видно?

Борода покосилась на подругу.

– Не понимаю твоего тона. А ты хочешь, чтобы было видно?

– Не… Ну а какая я тогда звезда, если лица не видно?

– Если ты с лицом согласна сниматься, тогда ваще… Ну ты, Верунчик, даешь… – Борода любовно похлопала подружку по спине.

– Не, ну а чё… Многие звезды так начинали… С порнухи… Это же порнуха, да, Даш?

– Сама ты порнуха! – Даша развернулась и слегка дала Верочке по плечу, так, что та чуть не упала.

– Даш, ты чего, ты чего…

– А ничего! Слова выбирай! Художника, знаешь, как можно легко обидеть! Крылья ему обрезать… Тоже надо записать… Хорошо я сказала… Это – эротика! Высокое искусство. Порнуха…

– Не, ну Даш, Даш… Не обижайся… Я тебя люблю… – Верочка изловчилась и чмокнула подругу в загорелую щеку. – Ну это я так сказала… Я пойду к Кирюшке, да?

– Да. – Борода внезапно остановилась и потерла лоб. Оглянулась на лагерь, от которого они уже отошли прилично. – Черт. Вот черт. Да.

– Что? Что, Даш? – Верочка пыталась заглянуть ей в глаза. – А?

– Да… Не продумала. Черт. Слишком много задач надо решать… А если он пойдет сейчас к ней выяснять…

– Кто? Кирюшка?

– Да какой Кирюшка?! Игорь этот… К Нике если пойдет, спросит напрямую, а она – глазами – хлоп, хлоп… Кому он поверит – нам или ей?

– Нам… – неуверенно сказала Верочка.

– Чего вдруг?

– Нас – двое. Большинство.

Борода отмахнулась.

– Ей поверит! Она ему понравилась. Ты что, мужиков не знаешь? У них вектор другой. – Даша с неудовольствием цокнула языком.

– В смысле?

– Мы глазами смотрим, ушами слушаем, и все в мозг идет на обработку. А у них так: глаза – потом… гм… не хочу выражаться… и потом только информация поступает в мозг… Поэтому они тупые такие. Так. Все. Я иду обратно.

– А что ты ему скажешь? Что ты ему скажешь? Я тоже хочу! Ой, мне так нравится… – Верочка захлопала в ладоши. – Приключение!..

Проходящие мимо пара кавказцев показали ей большой палец, Верочка в ответ высунула язык и захихикала.

Борода неодобрительно нахмурилась и развернула Верочку за плечи к себе.

– Давай без этого сейчас, ладно? Без новых знакомств. А то все сорвется. Сейчас очень четко надо.

– Да, да… – закивала Верочка. – Это я так, не обращай внимания, для тренировки! А что ты хотела Игорю сказать? Расскажи мне! Ой, слушай, просто сериал…

– Ничего ему не скажу. Я с ней поговорю. Или… – Борода в сомнении посмотрела на Верочку. – Да нет. Все, пошла. Иди, догоняй, Кирюха уже унесся. Идет вроде еле-еле, а ноги такие длинные, что получается быстро. Подумай, как себя вести. Мышкой или наоборот.

– Кольраби! Она разноцветная, и крылышки у нее так – хлоп-хлоп… – Верочка покрутилась туда-сюда.

– Ну вроде того, – вздохнула Борода. – Не переиграй только!

– Я вообще играть не буду! – надула губы Верочка. – У меня все по чесноку.

– Кстати, кольраби – это капуста, я вспомнила. Несъедобная, кажется. Или рыба… Но не птица, точно. Птица – колибри.

Девочки рассмеялись, хлопнули друг друга по ладоням, чмокнули в воздухе и разошлись каждая в свою сторону.

Глава 19

– Ну, где твой дом? Показывай! – Анна оглядывалась на остановке. Виталик, уставший от дороги, попрыгал немного вокруг, но тут же вернулся, привалился к Анне, стоял непривычно тихо, грызя косточки на пальцах. – Грязнющие руки! – Анна легко хлопнула его по руке. Виталик тяжело вздохнул, кивнул и запихнул руки в полуоторванные карманы своих коротковатых коричневых штанов.

Оля тоже растерянно оглядывалась, как будто ничего не узнавая.

– Оля! – потеребила ее Анна. – Куда идти?

– Да вот… как… сюда… – Оля неуверенно показала рукой.

– Ты что, не знаешь, где твой дом?

– Все как-то изменилось…

– Оля! Да как оно могло измениться! Времени прошло всего ничего! Соберись! Да что ж ты такая!

Анна начала понимать, почему соседи, посоветовавшись, отвезли девушку в монастырь. Дорогу найти к дому не может!

– Ну-ка, соображай! А то сейчас обратно поедем!

– Нет! – вскрикнула Оля и широкими шагами отправилась в сторону от остановки.

Судя по всему, в той стороне был конец поселка, потому что виднелся поворот на шоссе и дальше пустое поле.

– Мы точно идем правильно? – Анна с трудом догнала ее. С еще большим трудом, почему-то прихрамывая, их догнал Виталик.

– Точно! – Оля пробурчала, не оборачиваясь, продолжая упорно идти.

Анна не видела ни одного обгорелого дома впереди. Когда до конца улицы остался один забор, за которым был старый, но крепкий кирпичный дом, Анна остановила Олю.

– Так. Или ты приходишь в себя и осматриваешься, и все вспоминаешь, или я… – Анна замялась. Чем напугать Олю? Что она отвезет ее силком в монастырь? Что сама уедет? Жаль, Олю уже Федоской не напугаешь.

Виталик замер у старой колонки, покрашенной темно-зеленой краской, рассматривая ее устройство.

– Нажми посильнее и умойся! – посоветовала ему Анна. – Смотреть на тебя не могу, такой грязный!

– Сама умойся… – пробубнил Виталик, пытаясь поднять ручку.

– Вниз жми! – Анна подошла к нему, нажала на тугой рычаг, полилась струя чистой, очень холодной воды.

Виталик страшно обрадовался, как будто ему показали какой-то удивительный аттракцион. Ахнул, трогал воду рукой, совал туда ногу, промочил тут же сандалии, штаны.

– Наклоняйся и умывайся! – приказала Анна.

Видя, как небрежно тот стал умываться, она наклонила его голову и умыла его сама. Мальчик доверчиво вытерся о ее бок. Анна лишь вздохнула и провела рукой по его волосам.

– Голову бы еще тебе помыть…

– Не! Это я только в бане… – стал отступать от нее Виталик.

– Да неужели я такой ледяной водой голову тебе буду мыть! – отмахнулась Анна.

– У меня есть баня… – негромко вступила в разговор Оля.

– Так показывай, где твоя баня!

– Сейчас… – Оля, как близорукая, стала вглядываться в дома вокруг.

Анна всплеснула руками.

– Да что такое, Оля! Что же ты все забыла за полгода?

– Нет… Но… Надо туда пойти! – Оля вдруг резко развернулась, показала на узкую дорожку между заборами, по которой едва ли может проехать машина, и довольно решительно направилась туда.

Анна, пожав плечами и подтолкнув Виталика, который замер с открытым ртом, рассматривая граффити на старом металлическом щите непонятного назначения, вкопанного в землю недалеко от колонки, пошла за ней.

Оля шла-шла по дорожке, потом вывернула на более широкую улицу. На противоположной стороне дороги был магазин «Проукты», буквы «д», видимо, давно не было, потому что на ее месте от руки было написано матерное словцо, да и то уже полустерлось.

Оля уверенно повернула направо, быстро пошла по дороге, с удовольствием оглядываясь и размахивая пакетом, в котором были ее скромные пожитки – куртка, в которой ее привезли, мамкин платок, старые зимние ботинки.

– Так вот дом тети Паши! – как будто отвечала она кому-то и даже показывала рукой. – А вот и школа, там, дальше…

– Хорошо, что ты собралась, – проговорила Анна.

Оля неожиданно встала. Потопталась, потом растерянно оглянулась на Анну, которая шла чуть поодаль, подождала, пока та догнала ее.

– Вот… Что это, как же… – Оля показала на какую-то коричневую деревянную перемычку между двумя заборами. Один забор был глухой, новый, металлический, из ядовито-зеленого рифленого листа, другой – старый, но как будто продленный новыми досками, небрежно сколоченными, уже покосившимися на одну сторону. – Вот мой забор.

– Что это за забор? – нахмурилась Анна. – А калитка где? Что это вообще такое? У тебя такой крошечный участок? Как полоска?

Оля растерянно стояла около перемычки, заглядывая вовнутрь.

– И нету ничего… Дома сгоревшего моего нет… – Она стала плакать.

– Нет сгоревшего и… хорошо… – не очень уверенно проговорила Анна. – Послушай, а это точно твой участок? Почему он такой странный, без входа? С другой стороны, что ли, вход?

– Нет, с этой… С улицы… С той стороны картошка!

– Картошка… А баня-то есть твоя? А то вот Виталик мыться хотел… – попробовала пошутить Анна, крепко беря девушку под руку. – Давай-ка опять соберись. Плакать потом будем, когда помоемся и поедим.

– Да… – всхлипнула Оля. – Вон баня моя… Банька моя… С мамкой мылись как раз в тот день, когда она померла… Говорила: «Вот попарюсь, попарюсь да и всю болезнь-то свою и выпарю…» Потом пошла, молока попила и чаю… – Оля закрыла лицо руками. – Легла да и заснула. А я хожу, радуюсь – мамка спит, так спокойно, не охает, не ворочается. А потом подошла…

– Оля, не надо…

Анна почувствовала, как неожиданно у нее навернулись слезы. Ей стало невыносимо жалко эту большую, нелепую девушку, которая бок о бок с ней жила все это время и ничего не говорила, не плакалась, первый раз сейчас это рассказала. А внутри нее вот что было, оказывается. У каждого своя боль, одернула себя Анна, заставляя себя прекратить плакать. Не до слез сейчас, что за неожиданная слабость.

Виталик притих, глядя на двух плачущих женщин.

– Нету калитки! Все! Как я уехала, все бросила, и все – нет калитки!

– Да ты подожди, что за ерунда! Как это – калитки нет? Куда она делась?

Анна заглянула сквозь забор на участок Оли. Не бывает таких участков, нигде – ни в садовых товариществах, ни тем более в деревнях. Когда делят родительские дома пополам и ставят между двумя половинками забор, и то участки шире. А тут – метра два шириной еле-еле будет.

За забором была видная крепкая маленькая банька – почерневший сруб, как раз впритык к двум заборам, лавка рядом, пара кустов, валялись какие-то старые ведра, большой черный пакет, набитый чем-то, лежала на боку бочка без дна.

– И что это такое?

Анна походила около соседних заборов, пытаясь заглянуть вовнутрь. Потом решительно постучала в калитку деревянного забора и позвала:

– Хозяева! Есть кто дома?

– Чего? – вышла на порог женщина средних лет, одетая вполне по-городскому, в джинсах, рубашке и трикотажном пиджаке. Во дворе дома стояла старая машина, явно на ходу. – Чё надо?

– Подойдите сюда! – сказала Анна довольно категорически.

– А… – Женщина, увидев Олю, как-то неуверенно оглянулась. – Коль, а Коль! А ну выйдь! Олька приехала!

– Тетя Галя, здрассьте… – обрадовалась Оля. – Это ж я!

– Вижу! – кивнула соседка.

Анна уже все хорошенько рассмотрела и поняла.

– На место придется сейчас забор переносить, – сказала она без предисловий. – И вам, и соседям вашим.

– Ага, щас! – Из дома вышел Коля, в полурасстегнутой рубашке, без штанов, из-под рубахи виднелись семейные трусы. В руках у него был красный галстук.

– Ты б оделся, – скривилась Галя.

– Разберусь. Иди отсюда! – Он замахнулся галстуком на Олю. – Уехала и уехала. Предупреждать надо было! Сказала же – в монастырь! А в монастырь уходят навсегда!

– Да что вы говорите! – усмехнулась Анна. – Так, портки надевайте и выходите, разбираться будем.

– Разбира-аться! – передразнила ее соседка Галя и рыкнула на мужа, перемежая слова матом: – Одна нога там, другая здесь!

– Да иду уже, иду… – пробурчал мужчина.

Анна тем временем постучала в соседний двор. Виталик, наблюдавший все это, нашел палку и принес Анне.

– Это что? – покосилась она.

– Пригодится, – сказал Виталик.

– Хорошо, молодец, – кивнула Анна. – Возьми эту палку и стучи по забору, а то что-то открывать нам не хотят.

Виталик с удовольствием забил по металлическому забору, производя неимоверный шум.

– Это чё такое? – Калитка наконец открылась, и на улицу вышел огромный мужик, в черных широких трусах и белой майке, открывающей жирные плечи, поросшие рыжей шерстью. Почесывая одной рукой набрякший живот, другой – щетину, он неожиданно разулыбался: – Дак это ж Олька! Живая!

– А с чего ей быть неживой? – пожала плечами Анна.

– Дядя Леша! – тоже разулыбалась Оля. – Вот, я вернулась. Это учитель наш, Алексей Петрович!

Анна недоверчиво переспросила Олю:

– Учитель?

– Да, да!

Дядя Леша протянул руку большую руку Анне.

– Очень приятно! Алексей…

– А мне-то как приятно… – пробормотала Анна, слегка пожимая потную руку Олиного соседа. – Что у вас тут произошло? Почему заборы передвинули?

– Дак дом же… как же… дак то же… сгоревший был! – воскликнул дядя Леша. – Помогли… Убрали дом-то… Всем, стало быть… миром…

– Я поняла… А с землей что?

– Дак… Мы-то… Как вот стали тут… Забор-то, он… Все ж горело… Мусор-то собрать надо было… Пришли тут…

Дядя Леша стал что-то путано объяснять, а Анна слушала его невнятную речь и пыталась понять – и что он может преподавать в школе? Какой предмет? Химию? Математику? Обществознание с историей? Право? Не бывает так, чтобы работа не откладывала отпечаток на человека. Но глядя сейчас на толстого, обрюзгшего, мгновенно покрасневшего от собственной возбужденной речи – целиком, до ушей, до лысины – мужчину, невозможно было представить его учителем в школе. Значит, представления неверные – о школе, об учителях. Или об отпечатках.

– Так, ладно, – прервала его объяснения Анна. – Передвигать сейчас забор обратно будем.

– Это ж как? – улыбнулся дядя Леша, показав рот, в котором было маловато зубов. – А мы ж тут… Тут уж вот… Как бы… построили…

Анна заглянула во двор, для этого ей пришлось обойти толстого учителя.

И правда, у забора, где явно была земля Оли, стояла хорошая, добротная беседка, на высоком фундаменте, с красивой темно-красной крышей.

– Вот, Оля, какая у тебя теперь есть беседочка! – улыбнулась она замершей Оле.

– Так-так-так… – Улыбка сошла с лица соседа, и он неожиданно надел очки, взяв из словно из воздуха. – Вот что. Так. Мы законы знаем. Земля, значит, вот… Неосвоенная… Так вот, значит, распоряжение президента… Если, значит, вот… Чтобы не было… А вот мы как раз… Никаких чтобы тут… не пустовало, значит… Вся земля чтобы, значит… Где там уж по два гектара… А нам бы тут освоить… Как президент сказал… А то забросили, значит… страну…

– Что вы преподаете в школе? – не выдержав, поинтересовалась Анна.

– Чего? – совершенно по-простому переспросил сосед.

– Так, ладно. – Анна обернулась на Олю и Виталика, который, заскучав, сел прямо на землю и ковырял пальцем около себя. – Пошли!

Анна, оглядевшись, поняла, как обойти участки.

– А куда мы, а? Куда? – Оля, запыхавшись, пыталась идти рядом с Анной.

– Покажешь, где у тебя картошка.

– Так я ж… Никто не сажал картошку…

– Хорошо, покажешь, где будешь сажать в следующем году.

Виталик, не расслышав, обрадовался:

– Хавчик будет?

– Когда-нибудь будет, – кивнула Анна. – Что ты, голодный?

– Ага…

Анна развела руками.

– Нет у меня ничего. Потом в магазин сходим. Потерпи немножко.

– Ага! – послушно кивнул Виталик. – Мы здесь жить будем?

Анна, ничего не ответив, взяла его за запястье. Рука у мальчика была ледяная. Анна взглянула на него сбоку. Бледный, лицо худое, свалянные волосы…

– Ты когда последний раз причесывался? Ладно… Не до причесок нам теперь… Сама не знаю, как даже выгляжу…

– Как черный рыцарь, – ответил ей Виталик. – Я такой мультфильм смотрел, когда дядя Гена телевизор приносил…

Анна от неожиданности засмеялась.

Зайдя с обратной стороны на узкую полоску земли, в середине которой торчала баня, припертая с обеих сторон заборами – деревянным, пониже, и металлическим – со стороны учителя дяди Леши, Анна огляделась.

– Да… Так. Не будем мы ничего придумывать оригинального…

С большим трудом протиснувшись мимо бани, они все трое вышли на «передний двор», а точнее, на тот клочок земли, который от него остался.

– Это что же такое? – Оля, потрясенная, оглядывалась между двух заборов.

Анна зашла на крыльцо бани, открыла незапертую дверь, заглянула внутрь. Там лежало брошенное полотенце, стояло ведро с водой, все с того злополучного дня, наверно… Вряд ли Оля ходила еще париться в баню, похоронив мать. Ее же через месяц отвезли в монастырь… Как-то решительно действовали соседи… Трудно представить, что ими руководило, может, они лучше знали Олю, прожив с ней бок о бок столько лет…

Она вышла обратно, прикрыв дверь. Переночевать там можно будет даже втроем, это уже хорошо. Анна забралась на лавку, теперь ей были видны оба соседних участка. Соседи были настороже. Женщина в трикотажном пиджаке сидела и курила на крыльце, поглядывая на Олин участок, дядя Леша жадно пил что-то из большой эмалированной кружки, сидя посередине своего участка на белом пластиковом стуле.

– И как мы теперь жить будем? – громко спросила Анна соседей. – Есть какие-то предложения? С заборами что делать будем?

Галя стряхнула пепел и, прищурившись, выматерилась. Ее муж бросил сигарету, затоптал окурок и закурил новую. Дядя Леша развел руками и заново начал объяснять:

– Так то ж… Закон… Это вот… неосвоенная… Там если… сорок девять лет… Это, значит, гектарами… А у нас-то не этот… не Хабаровск… Нам где… Там вот…

– Что он у вас в школе преподавал? – Анна все же спросила Олю.

– Пение! Он так хорошо поет, мамка всегда плакала, когда он пел романсы… под гитару…

– Романсы? – засмеялась от неожиданности Анна. – У вас было пение в школе? Он преподавал пение?

Последнее, с чем можно было представить сейчас раскрасневшегося, встревоженного дядю Лешу, утиравшего пот с лица, воду со рта и подбородка толстыми неловкими пальцами, – это гитара.

– Да, и еще… математику и физику. У нас, когда учительница уехала…

– Хорошо, – кивнула Анна. – Поговорим потом, расскажешь. Так. Виталик, ну-ка отойди подальше… – Мальчик, не понимая, стал послушно отступать от нее. – Нет, не от меня, вот отсюда… – Анна постучала рукой по деревянному старому забору, который соседи, видно, просто перенесли на несколько метров, не озадачиваясь постройкой нового. – Сейчас будем восстанавливать справедливость самым простым и доступным способом.

– Каким? – Оля с надеждой смотрела на Анну.

– В стороночке постой.

Оля только ахнула, увидев, как Анна, отойдя назад к металлическому забору, изо всех сил разбежалась, подобрала длинное черное платье и прыгнула, стукнув ногами по забору, он пошатнулся, но не упал. Из-за забора раздался крик. Анна, не обращая внимания, прыгнула еще и еще раз. На четвертый раз забор пошатнулся и стал медленно падать.

– Ну, вот и хорошо! – Анна потерла ногу и пошевелила плечами.

– Бли-ин… – Восхищенный Виталик, совершенно не обращая внимания на то, что соседи начали кричать и ругаться, смотрел на Анну.

– А ты как думал! – подмигнула ему Анна. – То ли еще будет!

Соседка Галя материлась так, что Оля закашлялась.

– Да я… Коля! Вызывай полицию! Ща те будет… Ах ты… – Соседка взяла в руки огромный обгоревший кол, валявшийся где-то у нее на участке, и пошла с ним на Анну.

– Женщина, вы бы лучше правда участкового вызвали, – посоветовала ей Анна, задвигая себе за спину Виталика. – И еще председателя какого-нибудь… Что у вас здесь есть? Поселковое начальство какое-нибудь… Где все документы на землю?

– Сгорело у нее все! – орала женщина. – Нету ничего! Нет документов никаких!

– И что теперь? – усмехнулась Анна. – Даже если и сгорело? Занимать ее землю разрешено? Так, ладно. Вы вызываете участкового, пусть зафиксирует захват земли и, соответственно, справедливый возврат, а у нас вот еще есть один заборчик, его, конечно, так просто одним прыжком не снесешь… Эй! – Подобрав платье, Анна одним прыжком залезла на лавку и помахала дяде Леше. – Сломать вам забор или сами?

– Да вы… Вот щас… – Сосед, наблюдавший за всем, забравшись на большой деревянный стол, стал грузно с него слезать и чуть не упал вместе со столом, который стал трещать под дядей Лешей. – Вот как, а… Олька… А эта вот… Это кто ж… Монашки… Это что ж… Где ж так… Святые люди…

Анна засмеялась и, засунув в рот сложенные пальцы, свистнула. Виталик от неожиданности подпрыгнул, а потом захохотал.

– Еще! Еще! Сделай так еще! Я тоже хочу! – Он сложил так же пальцы и попытался свистеть. – Научишь меня? Научишь меня?

– Научу, успокойся! Вот сейчас разберемся с заборами, потом еды купим, помоемся, воды у нас – хоть отбавляй… – Анна показала на колодец на участке Коли и его жены, который, судя по расположению, явно был Олин. – Да? – спросила она Олю. – Твой колодец?

– Мой… Мамка сначала рыть не хотела, говорила – чего рыть, раз есть общий, а потом тяжело стало носить, я-то носила, а она говорит – что тебе таскать, рожать еще… – Оля смущенно посмотрела на Анну исподлобья. – Вот, выкопали, все деньги отдали…

Анна слушала Олю и не верила, что она прожила с этой девушкой в одной комнатке и не знала ничего о ней. Не в комнатке. В келье.

– Алексей! – еще раз крикнула Анна дяде Леше, резко повернувшись к соседу. – Так что надумали?

– А вот и… И не как вы… Нет уж… Тут не так уж… – Сосед, сопя и отдуваясь, подошел к своему забору и обнял его руками. – Попробуйте… Вот вы…

Анна подмигнула Виталику.

– Ну что, справимся мы с этим заборчиком?

Он изо всей силы закивал.

– Вряд ли… – покачала головой Анна. – Так! – Она снова повысила голос. – Сами переносите – в суд не подаем на вас. А так штраф – пятьдесят тысяч рублей. За незаконный захват земли и порчу чужого имущества.

– Какую порчу? Какую еще порчу? – одновременно завопила соседка Галя и дядя Леша.

– А как вы думали? Где Олина калитка? Где ее забор? Это что за огрызок? Давайте вызывайте экскаватор, переносите забор на место. Или я вызову.

Они услышали звук подъезжающего мотоцикла.

Оля, тоже стоя на лавке, на которую она на удивление ловко забралась, увидела участкового, сначала расплылась в улыбке, потом, спохватившись, опасливо взглянула на Анну.

– Что теперь будет?

– Очень вовремя! – не отвечая Оле, громко крикнула Анна молодому еще участковому.

Тот, хмурясь, вылез из мотоцикла и подошел к огрызку забора, пытаясь заглянуть через него через участок соседей.

– Так, и что тут…?

– Самозахват чужой земли, вот что. Наглый и преступный, – ответила ему Анна через забор, не слезая с лавки.

– А вы кто? – недоброжелательно спросил ее участковый.

– Это ж я, Миша! – Оля прижала большие руки к груди.

– Да вижу я… – пробурчал участковый. – Вернулась… Явилась не запылилась… Что? Не понравилось?

– Экскаватор нужен, – сказала Анна. – Составляйте акт, фотографируйте…

– Так, я разберусь сам, что делать… – Очень недовольный участковый топтался около огрызка Олиного забора. – Выходите, что ли, сюда! Неудобно так разговаривать.

– А как же мы выйдем! – засмеялась Анна. – Калитки-то нет! Добрые соседи девали куда-то…

– Так, граждане, давайте-ка не ссориться… – завел было участковый.

– Да что не ссориться, что не ссориться! – выскочила из своего двора соседка Галя, подталкивая мужа Колю, чтобы он тоже выходил. – Забор мне поломала! Заплатит! На пятнадцать суток! Давай, Михалыч, оформляй! Давай-давай, на пятнадцать суток монашку эту! Это что за монахи такие? Им что Бог, что люди – никого не уважают!

Видя, что участковый с тоской смотрит на их заборы, присев сбоку на коляску своего мотоцикла, и ничего не отвечает, соседка стала теребить его за плечо:

– Миш, что сидишь, застыл? Давай пиши, оформляй! И забирай ее на пятнадцать суток!

– Кузовлева, вы бы отошли, правда! – махнул на нее рукой участковый. – Мне тут разобраться надо…

– Послушайте… – Анна спрыгнула с лавки и подошла к остатку невысокого Олиного заборчика, чтобы оказаться поближе к участковому. – А как вообще такое могло произойти? Вы что, не видели, что соседи захватили чужой участок?

– Я? – удивился участковый. – У меня, женщина, четыре большие деревни и поселок. Как я могу это увидеть? И даже если бы видел. Мы работаем по заявлениям граждан. А никто заявления не делал.

– Ничего подобного, – покачала головой Анна. – А если я выйду вон в то поле и дом там построю? Вы тоже будете ждать заявления от граждан? Или приедете ко мне на своей коляске и заставите сломать дом?

Участковый недовольно покривился.

– Я понял. Так, Оля… Где твои бумаги?

– Сгорели все ее бумаги! – торжествующе закричала соседка. – Нету! А у меня есть!

– Есть? – прищурилась Анна. – Покажите!

– Да и покажу! Легко! – Она пнула мужа. – Неси, в коробке, там…

– У вас тоже есть документы? – Анна оглянулась на дядю Лешу, который успел сходить в дом, принести большую бутыль вина. Он налил себе в ту же металлическую чашку вина и теперь отхлебывал, утирая рукой рот.

– Есть…

– Несите!

– Где там… Вообще… Если все так будут… Забро-ошенные!.. По указу президента… Монахи… разбойники… – Дядя Леша потоптался и пошел в дом.

– Даром, что говорить не умеет, – пробормотала Анна. – Не помешало подсуетиться с землей… И забор вкопать капитальный…

– Оля, а ты как – насовсем вернулась? – Участковый с каким-то детским любопытством, то и дело ероша свои короткие светлые волосы, смотрел на Олю, которая тоже подошла и встала рядом с Анной.

Оля повела плечами.

– Насовсем, Миша. То есть…

– Насовсем, насовсем, – поспешила вмешаться Анна. – Вы даже не понимаете, какой это скандал. Сюжет для новостей на Первом канале.

– Такие монашки… – ухмыльнулся участковый. – Непохожи на монашек…

Анна оглянулась.

– Вам кажется, что нас много? Вы о ком?

Михалыч нахмурился.

– Так… Посерьезнее… Надо протокол…

– Конечно, надо протокол составлять о захвате земли.

Соседка тем временем вышла с документом.

– Вот, Михалыч! Смотри! У меня все законно! А у нее документов никаких нет!

Анна лишь развела руками. Глупость и жадность человеческая не знает границ. Неужели ей, с виду вполне нормальной женщине, не жалко Олю? Жили бок о бок столько лет, по всей видимости… Дядя Леша тоже вышел с железной коробочкой, открыл ее и, не отдавая никому в руки, показал голубую бумажку, которая там лежала, сложенная пополам.

– Вот… Так и…

– Есть камера в телефоне? – негромко спросила Анна участкового.

– Есть… – неохотно ответил тот. – Памяти нет…

– Так, ладно. Идем-ка! – кивнула она Оле и Виталику. – Через соседский двор, смелее!

Пройдя по упавшему забору, Оля с Виталиком быстро вышли за Анной из калитки соседей.

Соседка стала страшно материться, видя, что они прошли по ее двору, но Анна отмахнулась. Подойдя к участковому, который задумчиво рассматривал свидетельства о собственности обоих соседей, Анна категорически сказала:

– Протокол составляйте.

– Так… – Участковый попытался было возразить, но, столкнувшись с ее взглядом, медленно кивнул и потянулся за планшетом.

– Надо бы померить забор Олин. Хоть чем, хоть руками, – продолжила Анна.

– Померим, раз надо… – вздохнул участковый. – Вот люди, а… Соседи все-таки… И дальше что с ними делать?

– А что делать? – пожала плечами Анна. – Они же показали вам свидетельства. Там размер участков написан. Вы сейчас зафиксируете, сколько стал Олин участок в ширину – раза в четыре, а то и в пять меньше. Если взять кадастровый план – а мы сейчас поедем и возьмем его в местной кадастровой палате – к вечеру заявление в суд у нас будет составлено.

Cоседка Галя неожиданно ухмыльнулась.

– А паспорт у Ольки есть? Сгорело же все! Она вообще неизвестно кто!

– Паспорт я вынесла из дома… – проговорила Оля. – И мамкину шаль еще…

Анна крепко взяла девушку под руку.

– Послушайте, – поменяв тон, заговорила она. – Очень плохо соседям судиться. Давайте все мирно решим. Оле и так непросто. Как вы считаете? – Она оглянулась на дядю Лешу.

Тот промычал что-то совсем неразборчивое.

– Где… вот… не-а… кто…

– Может, вы нас чаем напоите? – неожиданно сказала Анна. – Мальчика хотя бы. Он не ел и не пил уже полдня.

Соседка засмеялась и осеклась под взглядом участкового.

– Да вот, граждане. Давайте все на место отнесите… То есть… – он показал на заборы, – вот это вот все… Так, чтобы к вечеру, без протокола…

– А составляй протокол! – задиристо выкрикнула вдруг Галя. – Составляй! Пусть попробует в суд подать и по судам потаскаться! В бане поживет пока!

– Ну что ты, Галя… – вступил было ее муж.

Она оттолкнула его.

– Не давали слова! Не буду я ничего переносить! Пусть докажет в суде, тогда передвину!

– У вас есть пятьдесят тысяч рублей на штраф? – поинтересовалась Анна.

– Михалыч, что, правда, штраф пятьдесят тысяч? – удивилась соседка. – Больше, чем за хулиганство? Геннадьичу вон присудили… пятнадцать… за это… сквернословие в этом… публичном месте, что ли…

Участковый не очень уверенно кивнул.

– Правда… Давайте, Кузовлева, забор двигайте.

– Да что двигать-то, что двигать-то! Она мне забор сломала! Ты запиши это тоже, запиши! Я тоже на нее в суд подам! За порчу!

Участковый недовольно покачал головой и стал мерить забор ладонями, шевеля губами, считая, сбиваясь со счета и начиная снова. Оля постояла рядом с ним, опустив руки, потом отошла в сторонку.

На какое-то мгновение Анна вдруг почувствовала, что не хватит сил – ни у нее, ни у Оли бороться с такими соседями. Как дом-то восстанавливать, ведь столько денег нужно на строительство. А если начинать с суда… Жить им негде, есть нечего, с ней неотвязно Виталик… Анна посмотрела на Олю, которая стояла, отвернувшись от всех, грустно опустив голову, потупив глаза. И такая острая волна жалости захлестнула ее, что даже закололо в груди. Оля еще совсем молодая. У нее неожиданно все перевернулось в жизни, да так, что сама девушка не справится со всем этим. Может, и не случайно они оказались в одной келье? Может быть, Анна должна помочь ей, потому что вряд ли кто-то другой в такой ситуации взялся бы бороться. А сколько раньше подобных историй встречала Анна… Иногда просто рассказывала о них другим, делала репортажи, иногда пыталась вмешиваться, долго потом общалась с этими людьми, которым удалось как-то помочь…

– Так. – Анна оглядела коляску участкового, позвала Виталика. – Я здесь поеду, Оля сзади вас сядет, мальчик со мной.

– Что это? Куда? – удивился участковый.

– Поедем в местную управу.

– Женщина… То есть… Как вас там… Гм… Вы знаете, у меня еще вызов…

– Послушайте, вы что, не понимаете? У человека, дееспособного, сгорел дом. У него отняли землю, и все живут, не обращая на это внимание. Украли землю. Украсть землю – это такое же воровство, как украсть кошелек, хуже даже! Редко у кого в кошельке такое количество денег бывает. Что, все с ума сошли здесь, что ли? Вы что вообще? Годами заброшенные участки стоят, соседи живут и живут, в голову никому не приходит заборы двигать… А тут… Давай-давай, садись тоже! – кивнула она Оле и сама залезла в коляску, откинув пыльный полог с сиденья. Виталик с удовольствием подбежал к ней и стал залезать в коляску.

Соседка Галя, наблюдавшая за всем из открытой калитки, неожиданно сказала:

– Да подавись ты! Мне чужого не надо! Все равно упал уже забор. Сами ставить будете на место. Там, за смородиновыми кустами, еще дырка от столба не заросла.

– Заросла! – встрял ее муж.

– Да иди ты! – отпихнула его Галя и пошла в дом.

– Ну что? – обернулась Анна к дяде Леше. – Экскаватор вызывать нужно.

– Где… это… деньги… сам уж не буду… две тыщи… где это…

Анна кивнула замершей Оле. Она стояла рядом с коляской, переводя глаза с дяди Леши на Галю.

– Cадись, говорю. Все равно ехать надо. Пусть помогут тебе с деньгами на первое время и дом как-то построить… Будем разговаривать сейчас.

Участковый с большим сомнением стал садиться за руль своего мотоцикла.

– Не знаю… не знаю…

– А что знать-то? – пожала плечами Анна. – Что, пропадать теперь человеку?

– Я в бане жить могу… – проговорила тихо Оля.

– Разберемся! Поехали! – кивнула Анна.

– Ты, Оля, за мной садись, придется вот так руки тут… – Участковый сам положил Олины руки себе на талию. – Крепко надо держаться.

Оля, тихо смеясь, обернулась на Анну.

– Давай-давай… Держись! – подбодрила ее Анна. – Красивая, кстати, у вас деревня.

– У нас здесь кино снимали… – проговорил участковый. – Из Москвы приезжали… Два месяца жили… Показывали по телевизору… Вот, осенью…

– У нас с Олей осенью телевизора не было… – улыбнулась Анна.

– Что, ты теперь не монашка? – Участковый покосился на Олины просторные джинсы.

– Нет… – Оля застенчиво улыбнулась и взялась за полы его черной кожаной куртки.

– Э, нет, так ты мне куртку порвешь и сама упадешь. Держись нормально. Вот тут, где живот…

– Да где ж у тебя живот, Миша… – тихо проговорила Оля.

– Где, где! Поесть не успеваю за день! Побегаешь тут!..

Большая Оля, смущаясь и все оборачиваясь на Анну, обняла участкового. Анна взяла за плечи Виталика, слегка встряхнув его, потому что мальчик ерзал, наступая ей на ноги.

– Не пихайся! – пробубнил Виталик.

– Я сейчас тебя вообще на ходу выброшу из коляски, – хотела пошутить Анна, но Виталик неожиданно затих и замер у нее в руках.

– Нормально сижу… – пробормотал он через некоторое время. – Выбросишь?

– Разберемся, – вздохнула Анна, высоко подпрыгивая вместе с мотоциклом на ухабе. – Фу-у… ну, тут и дорожки у вас…

– Это пока мы по дороге едем! – крикнул в ответ участковый. – Оля! Ногами еще держись за меня! Коленками! А потом поедем – там похуже будет! Ничего! Хорошо, что не размыто! Доедем!

Глава 20

Борода подошла к палатке, где жила Ника, заглянула в нее и цокнула языком – Ники там не было.

– Бли-ин… – пробормотала Борода. – Блин-блин-блин…

Она оглянулась. Никого вокруг не было. Единственный дежурный спал, откинув голову к сосне и открыв рот. Олег, наверно, тоже ушел на море. Время близилось к часу. Олег пытался поначалу поднимать их в шесть и делать завтрак в семь, обед в двенадцать, но они отбились, настояли на своем. Невозможно ложиться в час, а вставать в шесть. Большинство привыкло в Москве к режиму – отбой в час, подъем в половине девятого, а то и в девять. Старшеклассники, особенно в их школе, на первый урок редко ходят. Самые ботаны разве что. Учителя давно махнули рукой.

Даша наклонилась и быстро пошарила в Никиной сумке, которая, полуоткрытая, стояла недалеко от входа.

– Вот это удача…

Даша, оглядываясь, быстро схватила телефон, сунула его в глубокий карман шорт и, распрямившись, пошла вразвалочку, как обычно, неторопливо, уверенно. Дежурный, который теоретически мог бы ее видеть, так и спал с широко открытым ртом.

Навстречу Даше со стороны санитарной зоны, где стояли умывальники, резерв воды и находился самодельный туалет, шла Ника со светлым и спокойным лицом. Ничего, ухмыльнулась про себя Борода, сейчас мы все про тебя узнаем, отчего ты такая спокойная, когда под тобой земля горит. Другая бы сейчас места себе не находила, а эта идет, и хоть бы хны ей. Но мы все твои тайны в телефончике найдем…

– Может, искупнемся? – спросила она Нику, которая, увидев Дашу, чуть склонила голову, чтобы не сталкиваться с ней взглядом. – Что отворачиваешься? У меня душа широкая. Я зла не помню. Ну, плохо ты поступила. Обидела людей. Я тебя прощаю. Потому что понимаю тебя.

Ника подняла глаза на Дашу, внимательно посмотрела, чуть покачала головой и хотела обойти ее. Борода шагнула в сторону и перегородила ей дорогу.

– Не хочешь со мной говорить? Зря. Я к тебе хорошо отношусь. Все вообще не так, как ты думаешь.

– А как? – спросила Ника.

– Пойдем, искупаемся! Ты – сильная личность, я – сильная личность. Что нам с тобой делить? Нечего.

Ника пожала плечами:

– Ну… хорошо. Пойдем. Но скоро обед.

– Мы быстро. Туда-сюда.

– Подожди тогда, я купальник и телефон возьму.

Борода, невозмутимо улыбаясь, встала в тень большого дерева, достала свой телефон и стала в нем ковыряться.

– Связь одна палочка… Что за связь, а? Блин. Ничего не поставишь… Такой видосик забабахала…

– Даша! – окликнула ее Ника. – Иди одна. Я что-то телефон не могу найти!

– Да потом поищешь! Куда он денется! А то все с моря на обед уже потянулись!

Ника распрямилась.

– Ну… Ладно. Только ты мне объясни сначала, зачем вы ерунду эту придумали, что я избила кого-то…

– А, это! – хохотнула Борода. – Идем, идем…

Навстречу им шел Олег с группой ребят помладше и двумя взрослыми. Олег, увидев их вместе, посмотрел на Дашу, та показала ему незаметно от Ники сжатый кулак, чуть подняв руку – «но пасаран», Олег понимающе мигнул Даше и улыбнулся Нике. Ну вот и ладно. Умная девчонка Дашка все-таки, уладит обязательно все конфликты.

– Слушай, вот этот дядька-то, с которым вы пришли, – начала Борода, – друг Олега…

– Игорь?

– Ну да, Игорь. Представляешь, а его жена у нас ведь в клубе работает! Но она на турслеты не ездит. Она бухгалтер. А я думаю, откуда я его знаю? У нее портрет его на столе. А я смотрю сегодня – ну, глюк какой-то… В голове, думаю, от жары глючит…

– Жена? – ровным голосом, переспросила Ника.

Борода ухмыльнулась про себя. Ясно. Клюнула. Все она правильно поняла. Все она про людей знает, про их слабости, все видит сразу.

– Ну да. Мы ее совсем не знаем, зачем нам бухгалтерия, просто всегда, когда в клуб идем, через комнату проходим, где она сидит, а там на столе его большой портрет. Не спутаешь. Симпатичная мордаха. Даже не скажешь, что у него уже трое детей… Во-от… Поэтому он и в лагерь к нам приехал. Олег чужих не берет. – Борода покосилась на Нику. – Редко очень, вот как тебя.

– А… – Ника хотела спросить, не может ли Даша ошибаться и давно ли последний раз она видела этот портрет, но не стала ничего говорить.

А что тут скажешь? Все и так понятно. Трое детей… Обманщик. Зачем? Какой смысл было обманывать? Разве… Разве что-то между ними такое было, из-за чего стоило обманывать? Ну да, он ей понравился, очень понравился… И – что? Что с того? Зачем так по́шло, так мелко, гнусно… И потом, он же сам все время брал ее за руку… Зачем? Просто так? Как маленького ребенка? Или как? Она знает его всего день. Ну и что. За один день жизнь может круто измениться. За один день можно потерять близкого. За один день можно потерять свободу – жениться. За один день можно стать чемпионом Олимпийских игр. Или не стать, проиграть. Стать проигравшим. Можно найти недостающее звено, без которого никак не решалась формула или не доказывалась теорема, которую другие пытались доказать триста лет, так и умерли, не доказав. И доказать ее. Можно услышать и записать мелодию, которую потом будут петь десять лет. Или сто. Или четыреста. И так далее. Можно начать войну и взорвать мир. Можно остановить начинающуюся войну. Сутки проговорить с врагами, пойти на немыслимые компромиссы, самому взорваться, а войну остановить. День – это очень много. Вчерашний день перевернул всю ее жизнь. А теперь ее нужно перевернуть в обратную сторону. И забыть мелкого, ничтожного, жалкого Игоря, который на ее вопрос, есть ли у него семья, ответил: «Да, есть. Мама. Живет в Волоколамске». А жена где живет? С тремя детьми…

Даша, наблюдая тени сомнения, страдания, отчаяния, пролетающие на лице у Ники, спокойно шла рядом. Ника неожиданно остановилась.

– Ты куда? – спросила Даша.

– Пойду спрошу его, – искренне ответила Ника.

– А! – засмеялась Даша. – Понравился тебе, да? Он всем девчонкам нравится! Мимо портрета идут, воздушные поцелуи всегда посылают, если жена не видит. Я ж говорю – мордашка. Не, мой парень не такой…

Ника, не слушая дальше Дашу, развернулась и пошла в лагерь. Даша хотела было ее остановить, но, подумав секунду, не стала. Ей сейчас важнее было посмотреть, что же у Ники в телефоне. Кто она на самом деле. Что снимает, что кому пишет. Это же так интересно. Редко когда выдается такая возможность – заглянуть в душу другому. То, что люди пишут в Сети – это все ерунда. Все там в масках, все кого-то изображают, всё вранье. Это же на всеобщее обозрение. Конечно, Даша понимает, что там у кого за масками. Но некоторые маски уж такие привлекательные. Вот как у Ники – так и хочется содрать и увидеть, какая она настоящая. Когда не знает, что за ней кто-то смотрит.

Даша быстро сняла чехол со своего телефона и переодела на Никин. Она давно уже поняла, что у них одинаковые модели. Вот теперь можно спокойненько, не прячась, читать все, что там есть. Качнуть бы инфу… Да не на чем. Компьютера у нее с собой нет. У Олега есть, но Даша рисковать не будет.

Даже не запаролила… Даша вошла в телефон и хмыкнула… Вот сама и виновата… Фотографии… Много… Инстаграмер наша Ника… Какой няшный Инстаграм! Цветы, пейзажи… Много снежных гор… Ну да, ну да… горнолыжница… А это что? Даша остановилась, вглядываясь в картинку. Ничего себе компроматик… Да у нее брат умер, младший, похоже… Фотография памятника, а на нем – фамилия, портрет, даты жизни и смерти… Даша быстро перекрестилась. Это многое проясняет… Все-таки интересно, что с матерью. Мать-то где? Тоже умерла? Не, это бы знали…

Даша быстро листала фотографии. Вот мать, наверно. Может, будет фотография, где она на зоне? С другими зэчками… Налысо стриженная… Даше бы пригодилась такая фотка… Но ничего подобного не находилось. Веселая, жизнерадостная, в основном хохочущая на всех фотографиях женщина. Похожая на саму Ласточкину, разумеется. Вот отец, наверно, – тоже похож. Кем работает, интересно, уж больно весь какой-то… Учитель труда, может? Да не, такого пацаны недоструганными табуретками в первый же день забросают… Симпатичный вроде, стройный, да какой-то валенок, женщинам в семье, видно, привык подчиняться… Глаза близорукие… Ну, с отцом – неинтересно. Лузер какой-то явно. А вот что с матерью? Узнать бы, вытянуть бы эту информацию – сколько разговоров, именно потому что они ничего не говорят. А тайна какая-то есть. Может, бросила их? Нет, не было бы тайны. Ну бросила, ну уехала – куда там обычно уезжают все – в Канаду, в Германию… Как это – кто-то знает, а Даша – Даша Харизма! – администратор школьного «Подслушано» – не знает. Хотя обычно она знает все. Что у директора пьющий муж. Жил-жил, не пил и вдруг запил. Работать не хочет – жена теперь много получает, ему хватает. Он хочет жить в свое удовольствие, спать до десяти, философствовать, бездельничать. И его видели на бульваре в компании алкашей. И что директора за это скоро попрут. Знает, что у физика новая жена, а он про нее говорит, как будто про старую. Со старой у него двое детей, а с новой – один ребенок недавно родился, и он делает вид, что родился от старой. Зачем? Ведь наоборот, так интересно, если дядька в сорок лет решил сделать крутой вираж, женился на молодой, они сразу другими глазами на него посмотрели.

Даша знает все. Про учителей, про их семьи, а уж про школьников!.. Про школьников, правда, не так интересно, особенно про малявок. Но сейчас граница между тем, малявка ты или не малявка, резко и угрожающе поползла вниз. По школе, по их лицею ходят семиклассницы в огромных, раздутых поролоном лифчиках, с сильно накрашенными глазами, с нарисованными на пол-лица губами. И если бы они просто ходили! Они целуются взасос с такой же малышней, конечно, старшеклассники не будут позориться, целоваться с ними в школе. А вот после школы – пожалуйста. Даше, администратору школьной беседы «Подслушано», это как ни кому хорошо известно. И фотки присылают – не чужие, свои. Чтобы она их поставила. Кто что кому и как целует. Но у Даши – закон: никакой порнографии. Если красивая фотография – она ее поставит. Любая. Машина, цветок, малыш, разрушающийся дом – в уродстве тоже есть своя страшная, отчаянная красота, еда – сколько угодно еды можно поставить, ее много не бывает, губы, глаза – все снятое отдельно, получаются иногда оригинальные снимки, котята, собачки, красивые позы, красивые тела… Если красиво – это не порнография. Так Даша для себя определила. А раз она так считает, то это правильно. Когда Аристотель или кто-то из тех, чьи слова считаются безоговорочной истиной, писали свои занудные книги, они ведь ни у кого совета не спрашивали – так это или не так. Так! Вот и у Даши – так.

У каждого свое мнение. Кто свое мнение хочет и умеет высказывать, тот и высказывает. А правда – у сильного. Всё. И вовсе не наоборот. Правда – в силе, а не сила в правде. Это Дашино кредо. И пусть кто-то докажет ей, что это не так. Пока никому не удавалось. Ни отцу, которого теперь не заботит, что она ест и во что одета, у него новорожденный ребенок, очередной, и ему ничего не интересно, он с Дашей толком пару слов не скажет по телефону, виделись последний раз осенью, он все про «братьев» ей рассказывал, какие они умные, какие у них головы, как у древних египтян – длинные, мозг там особый, значит, не как у Даши… Ни матери не нужна, которая вдруг решила в тридцать восемь лет, что ей нужно срочно устраивать свою личную жизнь. До этого, пока Даша страдала в китайском интернате, никак не смогла устроить, а вот сейчас вроде как получилось. Зацепился кто-то один. Устроила? Вот и радуйся теперь, а Дашу не трогай. Бегай со своим самцом, который на тебе жениться не собирается, а Дашу больше учить ничему не надо, Даша – ученая, сама научит кого угодно.

Борода прищурилась, листая дальше Никин телефон. Она села поглубже в тень, заслышав голоса идущих с моря. Жарко, и правда искупаться бы, но сейчас не до купанья. Очень хочется поскорее все узнать. Как здорово, что человек делает сам себе архив, дневник, видеопаспорт – как угодно назови. И если это попадет в умные руки – человеку конец, он раздет с ног до головы. Все кишки навыворот. Ну – что это? Зачем она еще детские фотографии сюда пересняла свои? На Дашу смотрела милейшая девочка с огромными сияющими глазами. Девочка ехала на лошадке, у лошадки была красная шапочка, а у девочки – красный берет, длинная широкая юбка и синие выпендрежные сапожки… А у Даши таких сапожек никогда не было. И на лошадке она не каталась. Потому что ее матери надо было много работать, чтобы прокормить Дашу, чей отец не выдержал и двух лет отцовства, пошел дальше гулять по жизни, совершенно не интересуясь Дашей. Плодится, размножается, не заботясь, как растут на него похожие дети…

Да разве дело в отце и в сапожках! Просто… Почему один человек растет красивым, стройным, гибким, любая фотография у него получается как шедевр – неважно, кто-то снимает его самого или этот человек щелкает небо, деревья, дома на бегу, особо даже и не стараясь. И сам он как шедевр, этот человек, как там в жестоких детских сказках рассказывалось – девять фей стояли у колыбельки, каждая подарки дарила… Зашли бы лучше в соседний дом, парочка фей могла бы и завернуть к Даше. Ничего! Она еще всем покажет! Даша резко переключила телефон, открыв другую папку. Сейчас она посмотрит записки. Адрес… Что за адрес? Область… село… почтовое отделение… монастырь… Ерунда какая-то, зачем Нике точный адрес монастыря? Ласточкина в монастырь собралась? А что? Она же чокнутая…

Даша стала читать сообщения, адресатов было не так уж много, в основном какая-то Таня, школьная ее подружка, которая вечно ходит с потусторонним лицом, отбрасывает пегие волосы с лица… Да отец… Надо же, какие нежности… Что-то противоестественное в том, когда такие близкие отношения с отцом… Бывает же так… Даша повела крупными плечами… Ну ясно… Избалованная, любимая, матери только нет у этой любимой папиной дочки… А у нее, у Даши – есть!

«Пап, а если она постриг примет, она уже обратно не выйдет?» О ком это она? Даша стала быстро листать дальше. «Дочка, маме там непросто, давай поговорим дома. Не думай в школе об этом. Хорошо?» Там – это где? Даша, чувствуя, что вот-вот поймет что-то очень важное, просматривала переписку… Интересно… Вот это, конечно, роман… Что может быть интереснее чужих писем, которые писались без оглядки на посторонних. Вот она какая, настоящая Ласточкина – слабая, слабая… ноет… к отцу своему все лезет, лезет, он пишет «занят, извини, не могу долго писать», а она все лезет, что-то там пишет, посылает ему какие-то сердечки, улыбочки… Даша бы так не стала. Если бы ее отец хоть что-то ей написал, она бы… Даша вздернула голову. Она бы просто и остроумно что-то ему ответила. Коротко. Без всяких сопливых сердечек. «Пап, а можно поехать в брюках? Меня пустят в монастырь?» Что за рефрен такой? Даша быстро перелистнула фотографии… Вот он, этот монастырь, наверно… «А если она не захочет со мной разговаривать, не выйдет ко мне…»

Даша даже опустила телефон и посмотрела на небо. Вот есть же Бог! Надоумил ее! Ведь она просто так взяла телефон Ласточкиной, сама не знает зачем… Вот оно как, оказывается… Мать – в монастыре. Точно. Ласточкина копировала всякие статьи о монастырях, о жизни, о правилах пострига… В телефоне куча сохраненных документов. Не для себя же. И ехали они к кому-то. И Ласточкина собирала какие-то вещи, а отец сказал, что ничего собирать не надо, что «у нее там все есть». Ясно, мать ее не в тюрьме – в монастыре! Почему Даша так уверена? Она – чувствует. Она точно ничего не знает, но чувствует. Потому что она привыкла постоянно иметь дело с людьми, хорошо разбирается в психологии, видит между строк, по крохам информации может восстановить картину. Она – администратор огромного интернет-сообщества! Да еще какого! Где обсуждается всё, что происходит в школе, и все, кто там учится и работает. И ограничений никаких нет. Писать можно все что хочешь и что разрешит публиковать Даша.

Борода быстро переслала себе, на всякий случай, контакты – отца Ласточкиной, ее друзей. Пригодится. Пролистнула переписку с Кириллом. Но он козел, конечно… Оказывается, увивался вокруг Ласточкиной с первого дня, как она сюда приехала! А так и не скажешь! Ерунду какую-то писал, котиков подмигивающих посылал, придурок… картиночки… Вот оно как… «Где ты летаешь?» Как разговаривать-то умеет! «Спишь? Мне не спится. Хочешь, до моря пройдем?» Прошли они, интересно, до моря? Что там у них было? Даша судорожно стала листать. Ну, ну… Где подробности? Ведь написала бы Ласточкина потом и ему в другом тоне, и своей подружке… Что там и как у них на море было…

Борода листала-листала переписку, попробовала зайти Вконтакт, но связь была средняя, загружалось все медленно, толком ничего не прочитала. Но главное она уже поняла. Кирилл увивался вокруг Ласточкиной только здесь, а в школе они как будто и знакомы не были, ходили мимо. Про мать – понятно, про близкие отношения с отцом – тоже. В общем, портрет врага стал яснее.

Даша спокойно сходила искупаться, не слишком спеша на обед. Все равно такая жара, есть не очень хочется. Издали она заметила парочку – Верунчика с Кириллом. Кирилл шел, раскачиваясь на длинных ногах, а Верочка семенила рядом, то и дело трогая парня за руку. Тот руку не убирал, но и никак как будто не реагировал. Даша выругалась про себя. Не так, нет, не так с ним надо. Вот увивается за Ласточкиной, бесится, это же видно, убежал вчера ночью наверняка оттого, что Ласточкина сразу с этим Игорем стала крутиться. Поэтому не надо так активно его атаковать. Верунчик не понимает…

Когда парочка поравнялась с Дашей, она подмигнула Кириллу и качнула головой Верунчику:

– А ну-ка, на минутку… Кирилл, ты подождешь?

– Ну… да… А вы надолго?

– Да нет… Верунчик, отойди с тропинки… Посмотри, у меня тут что? Да поставь ты свою сумку! Давай мне ее! – Борода повернулась к ней спиной. – Вот, около шеи… Что там? Не клещ?

– Не… подожди… не… родинка какая-то… А что, Даш, болит?

– Болит… А выше там ничего нет? – Борода одним ловким движением бросила Никин телефон, сняв с него чехол, в сумку Веры, на самое дно. – Нет? Ну, значит, изнутри у меня что-то болит. Сосуд какой-то… Ладно, пойду окунусь да и вернусь.

– А что ты делала? – спросила Верочка, беря свою сумку обратно. – Даже зря я полотенце взяла! Так бы Кирюшкиным вытерлась… – Она захихикала.

– Ты с ним построже, ему так больше нравится. Поняла? – негромко проговорила Борода. – А я что делала? С Ласточкиной общалась.

Она махнула Верочке и Кириллу, который с отсутствующим видом набирал что-то в своем телефоне, и тяжелым шагом поспешила к морю.

Когда она через полчаса вернулась в лагерь, там чувствовалось что-то необычное. Олег стоял посреди поляны, прислонив руку ко лбу и качая головой. Народ, который только что поел, толпился тут же, переговариваясь.

– Против кого дружим? – спросила Борода, заходя на поляну.

– Даш! Подойди! – кивнул ей Олег. Рядом с ним стоял дежурный. – Скажи… Ты… гм… ну, уж извини за такой вопрос… случайно… около Никиной палатки телефон ее не находила?

– Никиной? – полуутвердительно переспросила Борода.

Олег кивнул.

– А чё так? Почему именно телефон? Почему у палатки? Почему именно я?

– Да вот… – Олег показал на Нику, которая стояла неподалеку одна, и на дежурного, который, заметив, что пришла Даша, подбежал к ним.

Дежурным оказался чей-то отец, издалека похожий на нелепого невысокого подростка, у которого выросли руки и ноги, а тело осталось, как у семилетнего мальчика. Он был одет в шорты, натянутые выше талии, в рубашку с короткими рукавами, застегнутую доверху на пуговицы. Поэтому он и спал у дерева, откинув голову, подростки никогда не будут спать в двенадцать часов.

– Ты же крутилась около палатки? – Он ткнул пальцем в Дашу.

– Стоп… – отвела его руку Даша и посмотрела на Олега.

Тот лишь развел руками.

– Коротко, по порядку, – приказала Даша. Главное, уметь отдавать приказы, большинство людей никогда не знают, что им делать – в совершенно различных ситуациях – теряются и сами ищут того, кто бы им подсказал. Каждый ищет своего фюрера. Или своего царя, кому как милее.

– Даш, тут вот у Ники пропал телефон, – начал дружелюбно объяснять ей Олег. – А ты была в лагере.

– И крутилась около палатки! – вставил папа-дежурный.

Даша покосилась на него.

– Олег Александрович, у нас так не принято. Зачем он так говорит? У нас людей не принято оскорблять вообще-то. Вы же сами нас так учили. Ладно… – Борода пожала плечами. – Народ! – неожиданно гаркнула она, оглядываясь на тех, кто стоял вокруг и поодаль. Подтянулись к тому времени уже почти все. – Ну-ка, кому интересно…

Ни секунды не размышляя, она скинула оранжевую борцовку, под которой был мокрый красный лифчик купальника, тонкий, без поролона, облепляющий мощную Дашину грудь.

– Даш, Даш… – попробовал остановить ее Олег.

– Спокойно! – выставила вперед руку Борода. – Это еще не все. Вещей у меня с собой нет, так что спрятать я могла только в одежде, правда? – Она быстро стянула шорты, чуть запутавшись одной толстой ногой, повернулась медленно перед всеми. Крохотные красные трусики с цепочками еле-еле прикрывали Дашины прелести. – В палатку пойдемте шмон делать? – Даша открыто улыбнулась Олегу. Она видела, что Верунчик сидела за длинным столом и доедала, последняя, она катастрофически медленно ела, все оборачиваясь на Дашу. Сумка стояла рядом с Верочкой на земле.

– Доедай! – крикнула Даша. – Обо мне не переживай! Я – сильная, – сказала она, глядя Олегу прямо в глаза. – Я, Олег Александрович, привыкла к несправедливости жизни. У меня все в жизни несправедливо, вы уж знаете, но я – сильная! Пойдемте!

– Даш…

– Пойдемте! – повысила тон Даша. – И ты иди! – крикнула она Ласточкиной. – Сама посмотришь!

Даша быстро подошла к палатке, где они спали вместе с Верочкой, энергично вытряхнула оттуда оба спальника, вывернула их, достала свою сумку, тоже вытряхнула ее, рюкзак, его вывернула.

– Залезайте! – сказала она папе-«подростку».

– Почему я? – довольно зло спросил тот.

– Вы же видели, как я «крутилась». Вы и залезайте. Вы на меня грязь вылили, вы и обыскивайте палатку. Мы с тобой, Ласточкина, вместе на пляж шли, правда?

– Да, – кивнула та. – Даш, да я на тебя не думаю…

– Остальные думают, – прищурилась Даша. – Я действительно «крутилась» около палатки Ласточкиной! – повысив голос, чтобы было слышно всем, сказала Борода. – Я ее искала! И в палатку заглядывала. Ее там не было, и я ее тут же встретила, и мы пошли на пляж. Все так, Ласточкина?

– Да, – растерянно сказала Ника. – Я ведь тоже видела, как ты наклонялась к моей палатке. Вроде бы.

– Конечно, наклонялась, – спокойно подтвердила Даша. – И вместе с тобой вот в таком виде… – Она потрясла для верности свои шорты и борцовку, – пошла на пляж. – Даша покрутила над головой руками. – Проглотить я телефон не могла, даже если бы хотела. Еще вопросы есть?

– Нет. Извини, Даш. Извини, – сердечно сказал Олег. – Я ни на секунду не думал ничего плохого о тебе. Ника… – он досадливо покрутил головой. – Вот сколько от тебя… – Олег не стал продолжать.

– Но был же телефон! – в отчаянии сказала Ника. – Я как раз и забыла его, потому что перед тем положила в сумку, хотела с сумкой на море пойти, дойти до поселка, билет поменять… Потом решила – пойду после обеда и пошла на море просто так, искупаться…

– Ладно, Ника, очень много слов! – прервал ее Олег. – Не вписалась ты к нам. Человека хорошего из-за тебя обидели.

– Я же не виновата, что у меня телефон укр… – Ника увидела взгляд Олега и не стала договаривать.

– А ты точно его не потеряла? – мягко, по-человечески спросила ее Борода.

– Точно. Н-не знаю… Ну как! У меня тоже в руках ничего не было, когда я на море пошла…

– Ой! – отмахнулся Олег. – Телефон не паспорт, в конце концов. – Он чуть понизил голос. – Ты с билетом все же разберись как-то, Ника, да? Что ты решила с отъездом?

Ника заметила взгляд Игоря, который только что подошел.

– Что у вас происходит? – спросил он.

– Да вот… – Олег взъерошил короткие редкие волосы на макушке. – Ищем Никин телефон. Потеряла где-то. Или… гм…

– Потеряла, – кивнула Ника, не глядя на Игоря. – Ничего страшного. У меня не очень дорогой телефон был. Дома есть старый. Папе я из пансионата в поселке позвоню.

– Да бери мой! – воскликнул Олег. – На, вот! – Он протянул Нике телефон.

Ника улыбнулась, кивнула.

– Хорошо, спасибо, конечно. Я зайду вечером к вам и позвоню папе. Сначала билет поменяю, мне для этого телефон не обязательно нужен, в поселке есть интернет-кафе.

Она кивнула всем и пошла к своей палатке.

Игорь быстро спросил у Олега:

– Что за представление? Что-то тут не так.

Олег дружески похлопал его по плечу.

– Разберемся. У нас ни один конфликт не повис в воздухе. Если что бывает, мы с ребятами у костра вечером все обсуждаем, виновники всегда раскаиваются, мы делаем выводы, потом еще проигрываем ситуацию… У меня методика даже разработана. Я на повышении квалификации ее представлял.

– И как? – Игорь проследил, как Ника, взяв из своей палатки сумку, спокойно, но очень быстро пошла прочь из лагеря. – Прости, Олег, я…

Игорь поспешил за Никой.

– Подожди!

Ника обернулась и, не останавливаясь, отрицательно покачала головой.

Игорь, догнав ее, попытался взять за руку. Ника мягко, но твердо отвела его руку.

– Что случилось, Ника?

– Ничего.

– Почему ты уезжаешь?

Ника резко остановилась, посмотрела ему в глаза.

– Мне нужно домой. Я больше здесь оставаться не могу и не хочу.

– Расскажи мне.

– Нет.

– Ника…

– Нет, – твердо ответила Ника и пошла прочь.

Игорь постоял, глядя ей вслед, и вернулся в лагерь.

В лагере все уже разошлись. Олег сидел за столом, разговаривал с Кириллом, тот кивал, отвернувшись, стуча время от времени то ногой по земле, то пальцами по столу.

– Я все же хочу знать, что произошло ночью, – настаивал Олег.

– Да блин… там… вообще… – в который раз отвечал Кирилл. – Там… это… ну вообще…

– Ну хорошо. А девочки? Как вы от них ушли? Почему? Почему к ним не вернулись? Почему бросили их одних?

– Да блин… Там… там все вообще… блин… Да ну чё, не хочу я говорить… Было – было, всё уже…

Олег, внимательно глядя на Кирилла, сказал:

– Кирюха, ты отличный парень, ты нам подходишь. Я же все понимаю. Я опытный педагог. Ты не хочешь просто плохо говорить о Нике, правильно?

Кирилл неопределенно кивнул.

– Ну вот. Я так и понял. Потому что ты настоящий мужик. Ладно, иди. Разберемся как-то. Тем более она уезжает.

– Кто? – вскинулся Кирилл. – Ника? Почему?

Олег, посмеиваясь, кивнул. Ну вот, все правильно он понял. Парень, как и многие, купился на ее красоту, силу – всем сейчас нравятся сильные девушки. А она этим пользуется. Как, Олег еще не понял, но скоро обязательно поймет. К тому же есть Дашка – верный и честный человечек, на которого можно положиться. Умный, тонкий, проверенный.

Олег увидел, как Даша, обняв Верочку, забрав ее сумку, подошла к Никиной палатке, в которой та жила одна – так вышло, все остальные девочки давно разобрались по парам. Он улыбнулся. Вот, Даша навстречу шаги делает, хочет мира. Понятно. Он их этому столько лет учил. Верочка стояла чуть поодаль, все поглядывая на Кирилла, а Даша постучала ладонью по туго натянутой палатке, заглянула вовнутрь, потом растерянно распрямилась. Олег хотел крикнуть ей, что Ласточкина ушла в поселок, да не успел. Даша что-то увидела сбоку палатки, присмотрелась, наклонилась туда. Она подняла что-то из невысокой травы, победно потрясла над головой. Увидев взгляд Олега, даже подпрыгнула на месте.

– Вот он! – крикнула Даша. – Олег Александрович! Я телефон Никин нашла! Ура!

Молодец девчонка, Олег с удовольствием покрутил головой. Вот попадаются же ему такие дети. И судьба не жалеет, трудно с матерью живут, и отношения не складываются, той тяжело, она не понимает, что с подростками нужно очень аккуратно, щадить их чувства, а вот такая ведь растет – добрая, щедрая, мудрая девчонка. Он совершенно не удивился, что именно Даша нашла Никин телефон. И не потому, что дежурный что-то про нее сказал, она не поэтому засуетилась. Она вообще не засуетилась, она пошла к Нике мир устанавливать – Олег это понял. А телефон случайно увидела. Но именно она. Потому что кто защитит человека от несправедливого упрека? Даша сама себя защитила. Ника обронила свой телефон рядом с палаткой. И устроила из этого целый концерт! А Дашка, умница, все уладила. Олег помахал ей рукой, чтобы шла к нему. А она уже сама бежала навстречу, подскакивая на бегу.

– Вот… – Даша протянула ему телефон, доверчиво, как ребенок. Да она ребенок и есть. Большой, смешной…

Олег слегка прижал к себе девочку и тут же отпустил.

– Спасибо тебе. Молодец ты. Ты – настоящая, Дашка.

– Ла-адно… – Борода смущенно опустила голову и стала ковырять землю носком сандалей. – Вы же знаете – я за справедливость. И вообще – она хорошая, Ника. Просто не командная, а мы – одна команда, правда, Олег Александрович?

– Правда, правда. Бывает, человек к нам не вписывается, ну что ж поделать! У нас правила простые и очень честные. Не всем это подходит. Кирюха вон вписался, Ника – нет.

Даша вздохнула и развела руками. Она увидела, как вернулся Игорь, который побежал было за Никой. Ага, обломчик, значит… Услышала Ласточкина Дашину правду… Вовремя она ей рассказала про несуществующую жену и детей, молодец Даша… А ведь никого у него нет – Верунчик уже успел навести невзначай справки у Олега…

– Я пойду, Олег Александрович.

– Ты поела? – встревоженно спросил он.

– Нет, не успела, – скромно ответила Борода. – Да ладно! Я – толстая. Мне есть не нужно.

– Да ты что! – всплеснул руками Олег. – Что это за разговоры! Какая ты толстая? Ну-ка, немедленно иди ешь!

– Все уже убрали… – грустно сказала Даша. – Не волнуйтесь обо мне! У меня сушки есть.

– Какие еще сушки! Иди попроси, чтобы второе хотя бы дали, остывшее.

– Ладно… – улыбнулась Даша. – Спасибо вам, вы как отец мне. Мой отец-то – вы знаете… Я к вам в клуб всегда бегу, как домой. У меня дома холодно, а здесь тепло.

Олег польщенно кивнул. Даша, поглядывая, куда направляется Игорь, пошла в сторону кухни. Оглянувшись и увидев, что Олег больше на нее не смотрит, она резко свернула в сторону и пошла наперерез Игорю. Игорь улыбнулся, видя, что Борода перегораживает ему путь, обошел ее и пошел дальше. Даша перебежала и опять встала перед ним.

– Что?

Игорь смотрел на девушку. Крупные черты лица, глаза чуть навыкате, мало цвета в радужной оболочке, от этого так трудно задержать в них взгляд, выгоревшие ресницы, тонко выщипанные брови – а на самом деле очень густые, сегодня ей явно было не до бровей, и рыжеватые волосики густо полезли вокруг тоненьких ниточек оставшихся бровей. Полные плечи в веснушках и крупных родинках, коротковатая толстая шея, тяжелый подбородок, который рановато начал у нее подвисать… Вряд ли она нравится парням, себе – тем более.

– Игорь… Вы же Игорь?

Молодой человек молча кивнул.

– Я вот… слышала, вы фильм будете снимать.

Игорь опять неопределенно кивнул. Пусть крутится, раз такая умная.

– Я бы могла у вас ассистентом быть, – доброжелательно продолжала Даша, словно Игорь с охотой вступил с ней в разговор. – Вам нужен ассистент?

– Нет. – Игорь посмотрел прямо в глаза Даше. Та попробовала выдержать взгляд, но не смогла, отвела глаза, стала неожиданно смеяться. Краска поползла по ее шее неровными пятнами. – Что?

– Что – что? – Даша попробовала задраться, но и это не получилось. Голос ее сорвался. Даша прокашлялась, обняла себя за плечи, пошире расставила ноги, задрала подбородок. – И кстати. Зря вы меня так не любите.

– Я тебя первый раз увидел два часа назад, – пожал плечами Игорь.

– И сразу невзлюбили. А я хотела вам сказать – тот парень, который из-за Ники вены резал…

– Ты говорила – в окно выбрасывался, – слегка улыбнулся Игорь. – Даш, что ты хочешь, а? Ты так развлекаешься?

– Не понимаю, о чем вы, – горько вздохнула Даша. – В окно бросался один, а вены резал – другой. И это мой брат, родной. Понимаете? Мой брат из-за нее чуть не погиб.

– Может, тебе записывать весь этот бред, который рождается в твоей голове? – хмыкнул Игорь.

– Не верите… Потому что она красивая… А я – нет. Поэтому вы верите ей. Так же, как все парни, как мой брат. У него теперь рука не двигается. Сухожилие задел. А я – уродливая, я знаю. Но я же не виновата в этом, правда?

Борода сама теперь обошла его и пошла по тропинке, опустив голову, жалкая, толстая, неуклюжая, загребая огромными ногами.

Кто-то ему уже сегодня говорил то же самое – про Никину красоту, которая действует на него помимо слов. Олег, да, Олег… Может, они правы? Что с ним такое? Почему он безоговорочно верит этой девушке, которую знает чуть больше дня? Нет, он ее и раньше знал, он точно знал, какая будет его героиня. И в фильме, и в жизни. Игорь качнул головой своей собственной невольной мысли. Ну да, наверно, так и есть. Эта та девушка, которой так не хватает в его жизни. Так ему казалось еще три минуты назад. И кажется теперь.

Если… Если предположить, что все, что сказала Даша – это вранье. Но… она не актриса. Не может она так врать. Никто так врать не может. Значит… Значит, она сказала правду, и Ника вовсе на та, за которую себя выдает, какой кажется окружающим мужчинам и ему в первую очередь? Это коллективный гипноз ее красоты – необычной, женственной, сильной, внятной, уверенной красоты. Не Ника уверена, ее красота. И она диктует ей этот уверенный, простой, прекрасный стиль в общении. Она просто смотрит – своими чудесными глазами, чуть приоткрывает в улыбке рот, чувственный, нежный, проводит изящной рукой по красивым волосам – и все. Это действует безошибочно. Как будто внутри нас есть некий орган, настроенный на гармонию. На правильные линии, определенные сочетания цвета, углы, фигуры. И эту правильность всегда можно поверить математикой.

Даже те, кто открыл для себя эти законы, ни на шаг не приблизился к ответу – а почему, собственно? Почему – так? Почему восхищает одно сочетание цвета и вызывает отвращение другое? Почему на тонкий, правильный профиль юной девушки можно смотреть бесконечно? И что есть – «правильный»? Как, кто, когда определил это? Таинственное и вечное свойство, присущее нашей душе, – ощущение красоты. Мы ищем эту красоту, воспеваем, ею пленяемся, живем в ее плену, боясь потерять…

Задумавшись, Игорь не заметил, что Даша, не дойдя до лагеря, села на камень сбоку тропинки, ведущей к их поляне. Игорь хотел пройти мимо, но что-то заставило его остановиться.

– И что брат? – спросил он ее.

– Что брат… – качнула Борода плечом. – Пишет теперь левой рукой. Инвалид. Главное – что у него в душе. Не знаю, как он теперь с девушками будет.

– А… – Игорь невольно опустился рядом с ней. – У них что-то такое серьезное было?

Даша опустила голову.

– У него – да, – тихо проговорила она. – Он даже шпалы таскал по ночам, чтобы покупать ей цветы. Каждый день клал ей под дверь букет. Два месяца. Похудел на двенадцать килограмм. Был такой, как я, – Даша чуть улыбнулась, – а стал – ну вот, как вы… стройный, высокий… А у нее как будто перещелкнуло в один день. У нее всегда так бывает. И с Сашкой из одиннадцатого так было. Все хорошо, все отлично – а потом – р-раз, и все. Человек ей неинтересен, она его выплевывает. Как, знаете… есть жевачки такие, у них очень быстро заканчивается сладкий наполнитель… И остается одна резина. Жевать невозможно, ты ее выплевываешь.

– Интересное сравнение… – покривился Игорь. – Да… А мне она совсем не такой показалась.

Даша подняла брови.

– Так понятно же… Вот я всем плохой кажусь. А почему? У меня глаза водяные. И вам тоже. Я же не виновата, что у моих родственников такой цвет глаз.

– Ну да… – растерянно согласился Игорь. – Да нет… Ну нормальные у тебя глаза… гм…

– На главную роль же вы не меня пригласили? – горько усмехнулась Даша. – И даже в ассистенты не взяли.

– Да… – растерялся Игорь. – Ну… у меня есть ассистент, это раз. Потом у нас малобюджетное кино… Зарплата маленькая… А что, ты поехала бы в экспедицию?

– Я? – Даша аж встала. И так и осталась стоять перед ним – большая, неловкая, с толстыми кривоватыми ножками, которые плотно сходились у колен и потом резко расходились к низу, и соединить их возможности у Даши не было никакой, это ясно – кости так растут.

– Ты сядь. – Игорь взял ее за запястье и потянул. Рука у Даши оказалась ледяная. – Сядь, пожалуйста. Что ты такая ледянющая? Лето, тепло…

– Волнуюсь… – смущенно ответила Даша.

– Что ты волнуешься?

– С вами разговариваю…

– Гм… – Игорь потер переносицу. – Ну, слушай… Если хочешь, если тебе интересно, нужны деньги… Ну… давай я тебя возьму… Не знаю… кем… ну давай… – Он внимательно посмотрел на нее. – Давай попробуем, в Москве пробы сделаем… Есть одна роль, небольшая… Слов мало, играть особо ничего не надо… нужно, чтобы выразительное, необычное лицо было… когда ты так смотришь, как сейчас – интересно… Ну и будешь там еще – помощником всех. Костюмеру помогать, гримеру… там… повару… А, как?

– Я?! Да я… – Даша, как будто у нее подкосились ноги, неожиданно села на землю на коленки рядом с Игорем и потерлась носом о его руку. – Я людей чувствую. Я так и поняла, что вы из другого мира, из другой реальности. Не из кино, из… – Даша показала наверх. – Из параллельного мира. Я поняла, что вы – гений. У вас другая энергетика. Нечеловеческая, неземная. Я – серьезно. Я все чувствую. Даже приближение грозы, перемену погоды за день. Как птицы. Я время знаю всегда. Сейчас, знаете, сколько… – Даша как будто прислушалась к чему-то, – без пяти… нет, без семи два. Правильно?

Игорь, ошеломленный ее напором, присел рядом с ней и достал телефон.

– Ну… да. Без шести.

– Вот. И я вас так чувствую. Я все, что угодно буду делать. Уборщицей могу у вас быть…

– Нет, уборщицей не надо. У нас есть человек на такую работу. Так, ладно, договорились. А тебе шестнадцать есть?

– Да…

Даша смотрела на него, сидя совсем близко, и Игорь не мог понять, почему еще десять минут назад ее лицо казалось ему таким некрасивым. Ну, неверные немного формы, все крупноватое, эти глаза навыкате… но овал – ничего, кожа чистая, веснушки только – это может быть и мило, уши мягкие, неправильные, но это трогательно, подбородок – когда вот так шею тянет, так и шея нормальная, и подбородок вроде не тяжелый. Заставить отрастить брови, как они есть, гримеры пусть поработают – так и ничего. Волосы интересного цвета…

– Мне есть шестнадцать, – тихо проговорила Даша, и ее мощная грудь колыхнулась.

Игорь чуть отодвинул колени. Даша придвигаться не стала, опустила глаза. Помолчала, посопела, пересела на корточки, оказавшись еще ближе к нему.

– Ладно. – Он похлопал ее по руке. – Договорились.

– А… – Даша подняла глаза и снова отвела. – А главную роль у вас будет Ника играть, это точно?

– Не знаю. Наверно, да. Вообще главную роль играет мужчина. Женщины – больше для красоты и развития сюжета, – сдержанно ответил Игорь и хотел встать, но Даша так и сидела перед ним, он не хотел отодвигать ее, а встать, не касаясь, не мог.

– Ой… – Даша, видя, что он встает, не удержалась и упала на спину.

Тонюсенькая белая блузка расстегнулась, крохотная пуговичка отскочила, и Дашина грудь открылась во всей своей красе, едва прикрытая тем же красным купальником, съехавшим с одной груди и совершенно обнажившим тугую, невероятного для девочки размера, загорелую грудь, с ровным упругим соском.

Игорь невольно засмотрелся, не успев отвернуться. А Даша, пытаясь прикрыть грудь рукой, что было совершенно невозможно, ойкнула еще раз.

– Что? – Игорь посмотрел на девушку.

– Да… нога как-то… Кажется, тушей своей на ногу неудобно упала…

– Ну что ты так о себе… – Игорь подсел к ней, потрогал ногу.

Даша едва заметно задрожала.

– Что, больно?

– Нет… – Она смотрела на него молча, закрывая большой рукой грудь, но та все равно была открыта. – То есть больно, но… можно терпеть…

– Где? – Стараясь не смотреть на грудь, Игорь провел по Дашиной ноге. – Здесь?

– Д-да… – Даша облизала пересохшие губы. – И чуть выше… Ну да, где-то потянула… Еще выше…

Игорь отпустил руку. Дальше уже проверять растяжение было неловко.

– Я не врач.

– Просто от тепла руки проходит боль, – застенчиво улыбаясь, сказала Даша. – Вот пока держали руку, боли почти не было. Вы из своих других миров такую энергетику принесли… Лечебную…

– Да не выдумывай… – Невольно польщенный Игорь снова положил руку на ногу девушки. – Ну что, так лучше?

– Да… – Даша дышала неровно, глядя на Игоря доверчиво, с каким-то не вполне понятным ему вопросом, но хорошим, приятным.

Что же он так ошибается в людях? Ведь не понравилась она ему сначала, категорически не понравилась… показалась совсем другой… А девчонка нормальная, простая, доверчивая такая…

Даша попыталась перевернуться и встать, но ей это не удалось. Кофточка ее задралась, грудь развалилась. Игорь заставил себе отвести глаза. Не очень… гм… приятное зрелище – сказал он сам себе, хотя пышная, тугая юная плоть звала и манила, никуда уж тут не денешься.

– Не поможете мне встать? А то нога не слушается, подвернула, наверно…

Игорь протянул ей руку и попытался поднять девушку. Она оказалась еще тяжелее, чем можно было предполагать. Игорь не удержался на ногах и упал рядом с Дашей. Уже падая, он заметил тонкую фигурку, поднимающуюся по тропе. Тропинка из поселка сюда, на горную поляну – одна. Тонкая высокая фигура в светло-розовой тунике, светло-серых бриджах… Ника застыла, видя эту неожиданную картину. А Даша снова стала переворачиваться в этот момент и ненароком положила ногу на бедро Игоря. Игорь, убирая с себя Дашины ноги и руки, вскочил, но Ника, быстро приблизившаяся к ним, сквозь силу улыбнулась, кивнула и попыталась обойти их по низко растущей редкой траве, подальше от тропинки.

– Ника! Подожди! – Игорь в несколько шагов догнал ее. – Ты поменяла билет?

Ника молча посмотрела на него, не в силах даже ничего не сказать, насколько ее ошеломила сцена.

– Да ты… Я… Ты же ничего не знаешь… Даша… Она… Эх! – Игорь махнул рукой.

– Хорошо, – кивнула Ника, опять улыбнулась и стремительно пошла дальше, в лагерь.

– Да нет уж, ты подожди! – Игорь снова догнал ее и взял за локоть. – Я тоже, знаешь… Все как-то… Ты вот сама…

– Я не понимаю, что вы говорите. – Ника освободила руку, чувствуя, что еще несколько секунд, и она не сможет сдерживать слезы. – Не понимаю, зачем все было нужно. Если…

– Если что?

– Я не буду выяснять. Наверно, вам так привычнее.

– Ника! Да что выяснять-то! – Игорь смотрел вслед девушке, легко и стремительно, как быстрая птица, поднимающейся по узкой извивающейся тропинке. Красиво, невероятно красиво. Фиолетовые поляны, покрытые низко растущим горным шалфеем, вьющаяся, как длинная змея, тропа, густо-бирюзовое небо, Ника, красавица Ника, словно летящая – не идущая прочь, растворяющаяся в этой бесконечной бирюзе, мягкие величественные склоны старых гор, дымка, чуть затянувшая солнце, от чего все краски тут же стали менее резкими, перетекающими одна в другую.

Игорь быстро достал из кармана телефон, сделал панорамный снимок. Добиться бы такого в фильме. Шалфей уже отцветет, наверно, но зацветет что-то еще, солнце будет ниже – это даже лучше, яркий солнечный свет – не самое лучшее освещение, слишком резкие тени.

Даша молча подошла сзади и встала близко, чуть касаясь его то ли плечом, то ли грудью – Игорь выяснять не стал, шагнул, не оборачиваясь, вперед. Даша пошла за ним, сопя и ничего не говоря. Через некоторое время Игорь все же обернулся. И не поверил своим глазам. Даша шла сзади, отстав на несколько шагов, и молча плакала, вытирала слезы большой рукой и дальше плакала. Он остановился.

– Ты что?

Даша помотала головой.

– Идите! Вы извините, что я за вами иду. Если хотите, я отстану.

– Да ты что! – Он подошел к ней. – Что такое? Я обидел тебя?

Даша улыбнулась сквозь слезы.

– Нет, нет, что вы. Не обращайте внимания! Просто все так… Вы ведь возьмете меня?

– Да. – Игорь побыстрее отвернулся. Черт, была какая-то минута… Странная минута… Совсем себя не знаешь, оказывается… Как можно самому себя не знать? Как можно писать и снимать о ком-то, когда не знаешь даже своей собственной сути? Что с ним такое было? Почему он пообещал этой очень непонятной девчонке взять ее с собой? Почему она вдруг так привлекла его?

– Не передумаете? – Даша не настаивала, она как будто слышала его сомнения. Может, правда что-то чувствует, она же говорила ему… Интересная девчонка на самом деле…

Игорь остановился, взял ее за плечи на секунду.

– Нет, не передумаю. Я от своих слов не отказываюсь.

– Хорошо. – Даша кивнула и как-то так прильнула к нему, что он не в силах был ее отодвинуть. Ну как можно оттолкнуть этого большого, беспомощного ребенка – а она ребенок, это понятно, глупый, самонадеянный, несчастный.

Игорь похлопал ее по спине. Даша сопела ему в шею и то ли поцеловала, то ли пробормотала что-то, он почувствовал прикосновение ее холодных губ.

– Ну что ты такая вся ледяная? Большая и ледяная? – Игорь взял руками ее лицо. – Что? Почему плачешь? Почему такая несчастная?

– Я совсем одна… – тихо проговорила Даша. – Вообще одна.

– Ты… сирота? – неуверенно спросил Игорь.

– Нет. И да. У меня есть отец, но его нет. Я не видела его четыре года, а он ведь живет в Москве. – Даша говорила тихо-тихо, заставляя Игоря склоняться к ней, хотя она была не намного ниже него. – А мать… У нее своя жизнь… Молодой друг… Она не знает, в каком я классе учусь.

Игорь покачал головой. Ничего себе! Интересная тема.

– Ладно, расскажешь потом.

Даша подняла на него глаза. Верит, во все верит. Смешной… У него фильмы такие же глупые, как он сам? Какие же они простые, мальчики, и маленькие, и постарше. Копнешь, а дно-то – вон оно, рядом, близко. Даже неинтересно бороться с таким врагом. Они верят, потому что сами не умеют так притворяться. У них что на уме – то на лицах, на языке. Запутать могут только сами себя, не других. Простые, очевидные, неинтересные. Нет, с Игорем, конечно, поинтереснее. Задача сложная. Гордячку и красотку Ласточкину победить. Не просто победить. Уничтожить. Если Даша не сделает это, то не будет себя уважать, а если сделает, она поймет, что может все. Потому что пока победить Ласточкину в школе никому не удавалось. Ни Ляльке, ее классной, которая пыталась, вела с ней бой, хотела, наверное, чтобы Ника ушла в другую школу. Даша с интересом наблюдала за этой битвой. Молодая классная шла на такие уловки, на такую нечестную игру… Проиграла. Ни другим учителям, ни тем более детям не удавалось ее согнуть. Есть в ней что-то такое, какая-то другая правда…

Даша все пыталась понять, что это за правда. Откуда та берет силы. На борьбу, на свои победы, на спорт, на пятерки, на улыбку, на спокойствие. А потом догадалась, что бесполезно пытаться. Это как китайский или японский. Их невозможно понять, не выучив досконально. Все другое, даже мимика, интонация и жестикуляция. Один и тот же слог означает разное. Невозможно постигнуть, к примеру, почему китайский иероглиф «вода» в общем-то очень похож (на взгляд европейца) на иероглиф «огонь». Так и Ласточкина. Поэтому ее надо не понимать, а уничтожать. Потому что терпеть весь одиннадцатый класс ее превосходство Даша не собирается.

Мать ее маленькой отдала в китайский интернат, чтобы налаживать свою личную жизнь, трое детей из параллели ночевали там, Даша в их числе, и она сбежала, когда подросла, сделала так, что матери пришлось согласиться и перевести ее в другую школу, сказала, что учитель биологии, женатый, грузный, пристает к ней, и доказательства предъявила, переписку показала, которую сама же и смонтировала, создала учителю фейковую, поддельную страничку ВКонтакте. Мать поскандалила в школе и забрала ее. Даша была уверена, что в прокуратуру мать обращаться не будет, она не любила это заведение и не верила в закон, потому что Дашин отец когда-то работал помощником прокурора.

В новой школе Даша долго пыталась стать королевой и почти стала. Кто бы что ни говорил, для себя самой Даша – единственная и признанная королева в этой школе. Есть отличницы, есть ботаны, побеждающие на олимпиадах, есть даже секс-символ – маленькая кривоногая Ася, которую сама же Даша на школьном голосовании в «Подслушано» и выбрала секс-символом этого учебного года. Ей неважно было, сколько голосов за кого отдали. Она написала – «выбрали» – и все поверили. Потому что людям нужен кто? Царь или лучше царица. Даша – царица. И никакая Ника, на которую все сыпется с неба, ей дорогу не перейдет. Вот стоило ей приехать к ним в лагерь – что тут поднялось!.. Все передрались в итоге, а почему? Потому что пацаны за ней побежали. Двое пошли в поход и оба побежали. Встретили третьего, незнакомого, который вообще из другого мира, взрослый, успешный – и он побежал. Но у нее, у Даши, ведь тоже есть оружие, свое оружие. И такого оружия у Ласточкиной нет. Смелость города берет? А хитрость – страны и континенты.

Даша стояла близко от Игоря. Он чуть-чуть отступил назад, а она чуть-чуть придвинулась, не сходя с места, просто качнула вперед грудью. Взрослый. Он же взрослый. Это глупые пацаны покраснеют, вспотеют, заржут и убегут. А взрослый мужчина, неженатый, значит, абсолютно свободный, на отдыхе, здоровый, в такой красоте, где так и просится влюбиться в кого-то, раствориться в чьих-то глазах, волосах, губах, молодом теле, неужели этот мужчина устоит против Дашиных редких прелестей? Может, он и не видел никогда такой груди? Она как-то поставила в Интернет свои снимки, так на ее второй, тайной страничке ВКонтакте был просто взрыв. Чего ей только не предлагали! От высокооплачиваемой работы до замужества. Чего только она не прочла в комментариях. Некоторые парни совсем не стеснялись, описывая свое состояние… Даша спокойно это прочла и удалила – фото, комментарии и саму страницу. И сделала другую. Ей важно было понять, есть ли у нее сила. Есть.

– Вы можете меня поцеловать? – Сказала она это, прошептала или только подумала?

Игорь и сам не понял, как оказался в плену Дашиных губ, которые потеплели, уже не были такими ледяными, которые сначала робко, а потом все более умело завладели его губами. Игорь хотел отступить, отодвинуться, снять ее руки, но прикосновения ее были приятны, теплая, мощная, зовущая Дашина плоть как будто окутала его всего. Такого огромного тела Игорь никогда не знал и, наверное, сознательно не хотел. Но освободиться от него сейчас было невозможно. Его собственное тело, как обычно в таких случаях, зажило своей жизнью, сопротивляться которой было просто нереально. Так сильно пахла лаванда… или шалфей… или тимьян… Так красиво было вокруг… Так горячо обнимала его Даша… Ее кожа была такой молодой и чистой, тело таким упругим, неожиданно откровенным… Так нежно пахли волосы, так податлива плоть… Ведь он не первый… Нет, не первый… Мелькнувшая неспокойная мысль тут же ушла… Голова отключилась… Приятный, сильный, уносящий поток страсти овладел всем его существом. Девушка рядом с радостью слилась с ним, выполняя все его только рождающиеся желания. Девушка страстная, мощная, послушная, такие тоже иногда нужны, или всегда нужны… Сейчас ему точно нужно именно это, и он не будет себя ни в чем останавливать…

Игорь откинулся на траву. Даша положила ему крупную руку под голову. Игорь вынул ее руку из-под своей головы и лег на землю. Тогда Даша положила ему голову на плечо. Игорю было тяжело, в лицо лезли ее волосы, он отодвинулся. Даша села.

– Понятно, – сказала она.

– Ляг рядом. А меня не трогай. – Он притянул ее обратно. – Облако какое вон, видишь?

– Как сердце разорванное, – сказала Даша, послушно ложась рядом, близко-близко, так что чувствовалось тепло ее тела, но не касаясь Игоря, как он и просил.

– Как овечка, – негромко засмеялся Игорь. – Или как овечья шкурка. Овцы больше нет. Шкурку только что сняли.

Даша покосилась на него.

– С тебя или с меня?

– С обоих. – Он погладил ее по мощному бедру. – Ты бы прикрылась все-таки.

– А что чё? – прищурилась Даша.

Игорь чмокнул ее в толстую щеку, сел и сам прикрыл ей голые ноги.

– Простудишься, детка.

Даша шла рядом с Игорем, не пытаясь больше никак обозначить их мгновенно вспыхнувшую близость. Они болтали обо всем. Точнее, болтал Игорь. Он знал за собой эту особенность. После близости с женщиной он иногда становился чрезвычайно словоохотливым. Как будто говорил то, что не досказал до, не успел. Игорь рассказывал Даше сценарий своего фильма, она слушала с интересом, кивала, ахала, но никак не комментировала. Даша видела, что Игорь совершенно не хочет вступать в диалог. Не хочет – пусть выговорится. Зато у него останется приятное чувство, что они так хорошо поговорили. Что Даша – замечательный собеседник, умеет слушать, интересуется тем, что он говорит. Это нехитрой науке Даша научилась давно и сама.

Когда они подошли к поляне, Даша ненароком оперлась на плечо Игоря одной рукой и другой взялась сзади за ремень его брюк.

– Даш… – Игорь искоса глянул на девушку, она показала ему язычок. Розовый, быстрый, аккуратный кончик языка. Игорь засмеялся, ничего больше говорить не стал. Попытался плечом скинуть руку, но Даша крепко, очень крепко сжала его плечо.

– У меня нога болит, – на всякий случай шепнула она. – Идти не могу.

– Больше ничего не болит? – хмыкнул Игорь. Как он себя такого не любил. Когда мозг, его творческий, активный, парадоксальный мозг отключался и появлялся другой Игорь – блудоватый, слабый перед женщинами, болтливый, охочий до удовольствий, которых никогда не бывает много. Он вообще-то не такой. Чаще всего он не такой. Он художник – вдохновенный, глубокий, для которого важнее всего его творчество, но… Иногда вдохновение черпаешь в удивительных ситуациях и людях. Не самых правильных ситуациях, не самых лучших людях… Хорошо это или плохо, но это так.

Даша вместо ответа крепко обняла его за талию. Потому что впереди стояла Ласточкина и слушала Кирилла. Тот что-то рассказывал, жестикулируя, сам смеясь, одновременно взглядывая на нее жалко, униженно… Ника боковым зрением заметила их с Игорем и повернулась. Молча смотрела, как они прошли к Дашиной палатке, молча отвернулась, ничего не дрогнуло в ее лице. Кирилл тоже увидел их.

– О! – воскликнул он и даже показал рукой Нике на них. – О! – повторил он.

Ника кивнула, похлопала Кирилла по руке и, резко развернувшись, пошла прочь. Потом остановилась, вернулась, подошла к ним. Даша стояла у своей палатки с Игорем, который как раз отцепил ее руку.

Ника подошла и… ничего не сказала. Она молча смотрела на Игоря. Тот лишь развел руками.

– У тебя все хорошо? – наконец спросил он. – Уезжаешь?

– Да, – ответила Ника и несколько раз медленно кивнула, как будто хотела сказать еще что-то, но не произнесла этого вслух.

– Я провожу тебя, когда ты поедешь. – Игорь, не обращая больше внимания на Дашу, взял было Нику под руку, но она твердо отвела его руку. – Ну, как хочешь. До поселка могу проводить. Билет на сегодня?

Ника, непонятно улыбаясь, ничего не ответила, подошла к своей палатке, скрылась в ней, через пару минут появилась оттуда с рюкзаком в одной руке и со скатанным спальником в другой.

– Кирилл… – Она махнула парню, тот в два скачка приблизился к ней. – Вот, возьми. – Она протянула парню двести рублей. – Я брала у тебя на воду в поселке в самый первый день.

Кирилл быстро схватил деньги и пробурчал:

– Да я бы тоже сейчас уехал, меня достало все, но у меня там билет какой-то… коллективный вроде… Привяжи спальник-то, чё так идти, руки заняты…

Ника лишь улыбнулась, кивнула. Посмотрела на Игоря, который стоял неподалеку. Так не бывает. Так просто не должно быть. За один день поверить, что ты встретила того самого человека, которого встречаешь раз в жизни, за один день разочароваться в нем.

Даша заметила Никин взгляд и по-хозяйски снова обняла Игоря. Игорь освободился от ее рук, подмигнув ей.

– Не сейчас, Даш. Пойди отдохни пока. Ника, мне надо тебе пару слов сказать.

Ника, не обращая на него внимания, подошла к Олегу.

– Олег Александрович, я поехала.

– А, ну давай. Сама доберешься? Ты же такая взрослая, самостоятельная, спортсменка…

– Конечно.

Ника развернулась и пошла.

– Ника! – окликнул ее Олег. – Ну ты хотя бы с коллективом попрощалась, что ли. Ребята тебя приняли.

– Вы же сказали, что они меня не приняли, нет? – усмехнулась Ника.

– Вот ты какая, видишь… Поэтому и не приняли. Эгоистична ты очень. У нас ребята другие. У нас дружба превыше всего. Наши правила не всем подходят. Времена сейчас такие, трудные. А у нас – как в семьдесят седьмом году.

– Или как в тридцать седьмом, – не удержалась Ника. – Наветы и оговоры. И расстрел на месте.

– Ника, Ника… – Олег покачал головой. – Мне тоже урок будет! А то я всё думаю, что все такие, как мои ребята. А есть и другие, оказывается. Нет уж, ты подожди минутку. Надо по-человечески, как же это… Народ! – громко крикнул Олег, взял два сигнальных флажка, лежащих на лавке и, привстав, помахал им. – А ну, срочно, все сюда!

Крупный полноватый Олег энергично махал около минуты, раскрасневшись, пока вокруг него не собралось человек тридцать подростков и несколько родителей. Игоря не было видно. Даша с Верунчиком скромно встали с боку, держась за руки, как маленькие девочки. Кирилл близко подходить не стал, Паша не пришел.

– Народ! – Олег вытер вспотевший лоб. – У нас случилось ЧП, даже два, этой ночью, в походе на выживание, вы в курсе. Хотел вечером у костра все разобрать, но вот ваш новый товарищ, Ласточкина Ника, собирается уезжать. Поэтому мы за глаза ее обсуждать не будем. Надо высказаться вслух и сейчас. Давайте. Кто что хочет сказать?

Все молчали, переглядываясь и перетаптываясь на месте.

– Кирилл! – кивнул парню Олег. – Ты бы поближе подошел! Ты ведь тоже участвовал.

– А чё я? – Кирилл не двинулся с места, наоборот, даже стал отступать. – Я – чё? Я ниче… Я вообще… Там… Сейчас… Я щас… – Сделав еще несколько шагов назад, он чуть не упал, наткнувшись на столбик от палатки, повернулся и иноходью припустился прочь.

– Ты вернешься? – крикнул ему вслед Олег.

– Да!

– Тоже новый человек, хороший парень, – покачал головой Олег. – Очень хороший. Честный, правильный. Не все пока получается, но потенциал огромный. Так, а где у нас Паша?

– Я попросил его на время обеда заменить меня, – сказал родитель, похожий на подростка.

– А, ну пусть подежурит, – кивнул Олег, – его точку зрения мы уже знаем.

– Я вот скажу… – Родитель-подросток выступил вперед, подтягивая шорты еще выше. – Я здесь третий раз, ну не здесь, с этим коллективом… Я здесь душой отдыхаю. И таких надо гнать! Кто мутит и портит. Вообще гнать. Мои дети здесь растут и воспитываются. И я рад. Вот так. А ее – гнать поганой метлой!

Ника вздрогнула, но ничего не сказала. Перевела взгляд на Олега.

– Будем рассудительны! – примирительно поднял руки Олег. – Вот такие у нас борцы за справедливость!

– Да! – неожиданно выступила вперед Верочка. – Дашка не скажет, а я скажу! Я говорить не умею! Кирюша очень благородный, он…

– Не про Кирюшу речь… – негромко подсказала ей Даша.

– Да! А она… из-за нее все сорвалось… и она обманула… бросила… мы ждали… одни… и меня избила…

– Даш, а ты-то где была, когда я Верунчика била? – не выдержала Ника.

– Главное, что ты не споришь, что била, – горько усмехнулась Даша. – Такую маленькую, слабую, ты, спортсменка, мастер спорта…

Олег покачал головой.

– Да-а… Ника… Спорт теперь – это не то, что раньше… Одна девушка бьет другую, слабую… Профессионал, как же не стыдно!

– Да они все на допингах с трех лет! – выкрикнул родитель-«подросток». – Бабы растут до метра восьмидесяти!

– Шестьдесят килограмм мышц, – вставила Даша. – И била девочку-инвалида.

– Кого? – обернулся к ней Олег.

– Да Верунчик же инвалид третьей степени! – тихо сказала Даша, так, что слышали только Олег, Ника и те, кто близко стоял. – Из-за… сердца!

Верочка ошарашенно посмотрела на Дашу, та погладила ее по голове. Олег воздел руки к небу. Родитель-«подросток» выкинул вперед кулак, как будто хотел в воздухе ударить Нику по лицу.

– Да вы что, все с ума сошли! – воскликнула Ника.

– Кирилл ушел ночью, потому что ему ее жалко было. У нее же такая трагедия в семье, – негромко, но внятно проговорила Даша. – А она его ногами же била. Надо сделать ему рентген. Почки отбила, наверняка.

– Да это подсудное дело! – закричал родитель-«подросток». – Не отпускать ее! Полицию вызвать! Я ничего не знал! Звоню!

– Подожди, Геннадий! – остановил его Олег. – Вызовем полицию, успеем! Надо посмотреть сначала, что там у него!

– Если он захочет показать вам свои раны… – усмехнулась Даша. – У него вся спина изранена! Как будто она его ножницами ковыряла…

– Его птицы поклевали… – сказала Ника, не надеясь, что кто-то услышит ее в общем гуле.

– Еще придумай что-нибудь! – Родитель-«подросток», подбоченившись, пошел на нее. – Давай-ка, знаешь, проваливай! А то я не знаю что я сделаю!

– Геннадий, Геннадий… – стал снова успокаивать его Олег.

– А что? Мне, что теперь моих малолетних детей никуда не отпускать, если здесь ходит такая маньячка?

– А мы с ней в одной школе учимся! – вздохнула Борода. – По стеночкам ходим! Так и ждем, кого она сегодня ножом пырнет или кто из-за нее в окно выбросится!

Верочка поправила большие очки и тоже горестно вздохнула, не отпуская Дашину руку.

– Какая же тварь! – покачал головой Геннадий.

Остальные родители молчали, только какая-то мама, одетая, как мальчик – в кепке набекрень, широких свободных джинсах, подпоясанных простой веревкой, черной борцовке, стала креститься.

– Нет, ну Олег, а что, мы ее отпустим вот так? Без протокола? – Геннадий вытащил телефон и стоял с ним, как с гранатой, отведя руку в сторону.

– Чеку держите, а то рванет, – вздохнула Ника.

Геннадий посмотрел на нее совершенно безумным взглядом, вдруг закричал – истошно и тонко: «А-а-а-а-а-а!..» – и пошел на нее, загребая тонкими ногами.

Ника не отходила со своего места. Олег, который не понял, что происходит, замер, а потом, когда Геннадий замахнулся, чтобы ударить Нику, подскочил и взял того за плечи.

– Гена, Гена…

– А? – Тот оглянулся на Олега, ничего не понимая, но застыл.

– Ты что?

– А? Так я… фу-у… – Геннадий выдохнул. – Думал, что… Говорит же – чека… Думал, граната у нее…

Кто-то из подростков засмеялся. Олег строго посмотрел в ту сторону. Смех стих.

– Я, знаете, что предлагаю… – вперед вышла Даша. – У нас в коллективе такого не бывает. Никто никого не бьет, не бросает на полпути в походе, без палатки, без воды…

– Да вообще! – раздалось несколько голосов.

– Я же говорю – гнать! – встрял пришедший в себя Геннадий.

– Нет, я думаю, Олег Александрович, давайте ее оставим на перевоспитание. Прикрепим к ней кого-то…

– Возьмешься? – улыбнулся Олег.

Они говорили так, как будто Ника не стояла рядом.

– Конечно, – тоже улыбнулась Даша. – Составим список трудовых повинностей. Послушаний! – Она остро глянула на Нику. – Каждый вечер будем обсуждать, есть ли позитивные сдвиги. Записывать, под протокол. Как мы погоду и ветер записываем.

– Да сортир пусть моет до конца смены, и всех делов! – крикнул Геннадий.

– Хорошее предложение, – кивнул Олег обоим. – Так, голосуем. Значит, так. Ставим на голосование два пункта: выгнать Ласточкину или оставить на трудовое перевоспитание и прикрепить к ней Дашу Хабанову. Так?

Ника оглядела собравшихся. С кем-то она училась в одной школе. С некоторыми познакомилась за неделю здесь. Ей все казались такими милыми, хорошими, с этой мамой, одетой, как мальчик, она пару дней назад вместе дежурила на кухне, немного разговорилась, рассказывала про свою спортивную школу… А где же Кирилл? Неужели так ничего не скажет? И Паша… Ладно Дашка – у нее что-то неладно, это же ясно, и Верунчик, но все остальные – за что они так возненавидели ее? Неужели ни один человек ничего не скажет в ее защиту? И где же Игорь? Куда он мог деться? Нике показалось, что некоторое время назад она видела мелькнувшую где-то вдалеке его светло-серую футболку с ярко-красной эмблемой, но на поляну он не вышел.

– Подождите! – Ближе к Олегу пробралась, спотыкаясь, полная мама, приехавшая сюда с двумя очаровательными близняшками лет десяти, Ника как-то вечером сидела с ними у костра. – Ну как же мы так! Так же нельзя!

Ника даже сделала шаг ей навстречу. Не может быть, чтобы ни один человек не возразил на все эти немыслимые обвинения. Кто-то же должен встать на ее сторону!

Олег вопросительно посмотрел на эту маму.

– Слушайте, ну как же это! – взволнованно продолжила та. – Ведь поездка платная! Ее родители деньги заплатили! Как мы можем ее выгнать? А деньги? Что, возвращать их? Вот я бухгалтер, я скажу вам – это очень сложно будет все провести. Начнется – почему да как… Олег Александрович, пусть лучше остается на перевоспитание! Я – за!

– А если она опять кого-то порежет? Или почки отобьет? Нет, это еще разобраться надо! – Геннадий, подбоченившись, вышагивал по поляне, размахивая телефоном. – Что, охрану к ней приставить?

Ника чувствуя, что у нее не хватает воздуха, чтобы выдохнуть острый комок, сдавивший ей грудь, резко развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь ни на кого. У самого выхода с поляны она увидела Пашу, который стоял там за большой сосной, прятался.

– Ника, подожди… – тихо окликнул ее подросток.

– Что?

– Что они… сказали…

– Паш… – Ника прошла мимо него, качая головой. – Ты не слышал? Сказали, что я маньячка. Предложили перевоспитать. И… Ладно!

– Ника…

– Ну что?

– Я тебя провожу… до остановки…

– Ты ж на дежурстве вроде как.

– Я… я брошу дежурство…

– Зачем? Лучше бы пошел и сказал им, что все не так было.

– Кто мне одному поверит? – пробурчал Паша. – Я-то чё… Я, в принципе, за тебя… Я вообще… Давай мне свой спальник, чё ты с ним… Я привезу, там, потом в Москве… отдам…

Ника обошла его и быстро пошла дальше по тропинке, Паша прошел несколько шагов за ней, увидел, что его догоняет Игорь, тоже спешащий за Никой, и отошел в сторону.

– Подожди! – Запыхавшись, Игорь наконец догнал девушку. – Ну ты и чешешь… Ноги длинные…

Ника остановилась и молча посмотрела на него. Где он был только что? Мелькнул и пропал. Что-то изменилось в нем с сегодняшнего утра, что-то появилось другое. Или проявилось то, чего она не видела.

– Я слышал самый конец. Это бред. Они бредят. Коллективное помешательство.

– Почему вы это им не сказали?

– Они не слышат нормальных слов, ты разве не поняла? Так бывает. Каждый в принципе неплохой человек. А вместе получается агрессивная толпа, которая может уничтожить, не отдавая себе отчета, что происходит. Коллективный разум – штука сложная, загадочная.

Ника пожала плечами – это все, что он может сейчас сказать? – и попробовала пойти дальше.

– Подожди, пожалуйста.

Ника снова встала.

– Что?

– Правильно, что в такой ситуации ты уезжаешь…

Девушка кивнула.

– Что-то еще, Игорь?

– В общем… Я о другом. Ты же будешь у меня сниматься?

– Нет, – пожала плечами Ника.

– Ты подожди, – попытался остановить ее молодой человек, увидев, что она решила идти.

– Руку отпустите, пожалуйста. – Ника говорила просто, не зло, но так, что Игорь снял руку с ее плеча.

– Послушай меня. Мне нужно такое лицо. Я давно его искал.

– Лицо? – усмехнулась Ника. – Лицо?!

– Да, лицо. Я сниму твое лицо. На тебя будут все смотреть. Ты можешь ничего не играть. Вот так смотри, и все. Стой, отворачивайся, улыбайся…

– Фильм про что будет? Про лицо?

Игорь засмеялся.

– В том числе. Таких лиц – одно на миллион. Не в красоте твоей дело.

– А в чем?

– В другом чем-то. Загадка. Хочу ее разгадывать. Ну, как? Просто так не уезжай. Дай мне слово.

– Нет.

– Почему? Лишь потому, что я…

– Потому что мне это не нужно.

– Это нужно мне, Ника. Сделай это ради меня.

Ника от удивления даже засмеялась, хотя вся ситуация была совсем не смешной.

– Ты прекрасна, когда смеешься. Прекрасна, когда сердишься, когда молчишь, когда вот так смотришь, в фас, в профиль… Прекрасна. А что это – я не знаю. Но мне нужно на это смотреть и снимать тебя. Это уже мое. Я теперь без этого… – Игорь чуть помедлил, ничего больше не сказал, но смотрел выразительно, и не было сомнений, что именно он хотел сказать.

– Зачем же вы тогда… – Ника почувствовала, как предательские слезы мгновенно выступили на ее глазах, – с Дашкой… И потом… Как ваша жена… дети…

– Жена и дети? – удивился Игорь. Проверяет, наверно, глупая девочка. Влюбилась и проверяет. – А при чем тут Даша? Даша – это…

– Я не хочу ничего этого слышать. Пожалуйста. У меня больше нет сил ни на что. И я… опоздаю на автобус. Мне два раза пересаживаться, чтобы доехать до аэропорта.

– Хочешь, дам денег, поедешь на такси?

Ника усмехнулась и молча пошла дальше.

– Нет уж, от меня так не уходят. Подожди. – Игорь опять остановил ее за руку. – Кстати, никакой жены нет. Тем более детей. Не нашлось пока такой женщины… – Игорь выразительно посмотрел на Нику.

– А Даша?

– Даша? – засмеялся Игорь. – Ты издеваешься? Даша – это Даша. Это другое…

– Я так не хочу.

– По-другому не бывает.

Ника смотрела на такое хорошее лицо Игоря. Правильное, милое. Чудесные глаза, чуть большеватый, но красивый рот, твердый подбородок… Да, наверно, это нравится не только ей. Красавчиком его никто не назовет. Но в нем есть что-то такое, невероятно привлекательное – сила, уверенность в себе, свет… Неужели она все это придумала? И ничего этого на самом деле нет?

– Не бывает? – переспросила она.

– Нет. – Он пожал плечами. – Это нормально. Много женщин. Любишь одну.

– Кого любите вы?

Игорь чуть помедлил. Потом осторожно провел рукой по ее щеке и сразу убрал руку.

– Сегодня утром мне показалось, что я встретил девушку, чтобы ее любить…

– И что же случилось потом? – Ника отступила от него на шаг.

Игорь пожал плечами.

– Не знаю. Да ничего собственно не случилось.

– Больше не кажется?

Он внимательно смотрел на ее лицо. Да, вот так, наверно, и надо играть ту сцену, которую он переписывал раза четыре. Все не мог найти к ней ключ. Да, вот так. Она как будто совершенно невозмутима. И непонятно, что это, как так может быть. Потому что ей больно, потому что ее всю переворачивает. Но она не будет ни плакать, ни требовать, ни упрекать. Она просто смотрит прекрасными глазами, в которых все – прошлое, настоящее, будущее. И все бывшие упреки, клятвы, просьбы забываются под этим ее взглядом. Просто смотрит и молчит – то ли прощает сразу и все, то ли никогда не простит. И это так здорово.

Ника, видя, что он молчит, едва заметно вздохнула и снова повернулась, чтобы уйти.

– Кажется, – сказал быстро Игорь. – И даже не кажется, а…

– А мне больше ничего не кажется, – совершенно просто, как будто ответила, который час, произнесла Ника, закинула за спину рюкзак и ушла.

– Я тебе позвоню! – крикнул ей вслед Игорь. – И напишу!

Нике казалось, что вот он сейчас ее догонит. Он все объяснит. Или он скажет, что ничего с Дашей не было. Или хотя бы, что ничего больше не будет. Он уедет с ней, потому что просто невероятно то, что произошло. Она ни в чем не виновата, вообще ни в чем, а ее унизили, выгнали. Но нет. Игорь ее не догнал. Он остался с ними – с массой равнодушных, злых, недоброжелательных людей. Каждый из них по отдельности, возможно, хороший человек. И лично ничего плохого к ней не чувствует. Но вместе они почему-то объединились против нее.

Когда Ника обернулась, перед тем, как спускаться в поселок, Игоря уже на тропинке не было. Ника позволила себе поплакать на ходу. Сесть на землю и плакать всласть – чего хотелось больше всего – она не могла. И времени не было – автобус отходил через пятнадцать минут, а идти еще было очень далеко, и, главное, она себе такого не позволяла. Поскорей бы приехать домой, обнять отца, сесть на свой диван, взять в руки большую чашку, которую она когда-то дарила Анне, сама ее расписывала, а теперь всегда пьет из нее чай. На чашке – домик, солнце, деревце, девочка и мальчик, собачка… Все как положено. Как всегда раньше рисовала Ника, когда была маленькой.

Мальчик со временем стерся, и солнце наполовину тоже. Символы, символы… Простые символы. Почему стерся именно мальчик с этой чашки? А не деревце, не девочка? И солнце – остался один огрызок, как желтый полумесяц. И все равно Ника любит эту чашку, держит ее так же, как много лет держала Анна – двумя руками, грея руки, улыбаясь из-за огромной чашки. Большие мамины глаза – темно-серые, удивительного цвета, темнеющие иногда до черного, отсвечивающие на ярком солнце зеленым, синим. У Ники точно такие же глаза, только нет морщинок под ними, брови чуть светлее, и еще что-то другое, неуловимое. Свет юности, наверно.

Ника на ходу полистала фотографии в телефоне. На одном из снимков, где ее снимал Игорь ее же камерой, вчера, ближе к вечеру, она была удивительно похожа на мать. Так Анна раньше смотрела, так улыбалась. Что имел в виду Игорь, когда говорил, что у нее необыкновенное лицо? Лицо как лицо. И даже не слишком правильное. Чужая душа – потемки. Как хочется понять человека, и как иногда становится страшно, когда ты понимаешь, что им руководит.

Игорь вернулся в лагерь, походил туда-сюда, подсел к Олегу, отошел, потому что Олег писал ежедневный дневник – сейчас нужно было описать собрание, на котором обсуждали «поступок» Ники. Игорь поснимал море – поднялись волны, и сверху, где был лагерь, открывались постоянно меняющиеся виды на горы и на море. Сейчас было очень красиво, впрочем, как всегда.

Игорь маялся, пил воду, пытался звонить маме – связь была плохая, и ладно, все равно пришлось бы говорить не о том, что его сейчас мучило. Решил перечитать сценарий, не читалось, просмотрел фотографии, которые успел вчера и сегодня сделать – все не то, все не так… Искал фотографию Ники на фоне высокой горной гряды, там еще было такое низкое облако… Не нашел – вспомнил, что она осталась в ее телефоне. Самая лучшая фотография, вот с тем неповторимым выражением – задумчивым, лукавым, чуть вопросительным, и вопрос не настойчивый, на него не надо отвечать, просто приятно, что тебе задают такой вопрос. Каштановые недлинные волосы так красиво обрамляют лицо, нежные розовые губы сложены в легкую полуулыбку. Черт, как теперь заполучить это фото? Никак, если она не захочет с ним общаться. Игорь еще походил по лагерю и решил прогуляться к морю, несмотря на жару.

– Я с тобой! – весело подхватила его под руку Даша, где-то болтавшаяся все время поблизости и тут же подскочившая, когда он стал спускаться в сторону моря. – Купаться пойдем?

Игорь снял ее руку.

– Даш…

– Что? – задорно вскинула брови Даша.

Она успела их подщипать, и две тонюсенькие рыжеватые ниточки поползли сейчас вверх. Толстый лоб собрался некрасивыми складками. Даша стояла перед ним, широко расставив ноги, упершись кулаками в бока, открыв рот.

Игорь заметил крохотный шарик переливающегося черного пирсинга около рта. Как он мог не видеть его раньше? Целовал вроде… Хорошо, что не наткнулся… Он ненавидит проколотую металлом плоть. С трудом соглашается даже с сережками. Но уши – это уши. А животы, тем более губы, носы, надбровия… Даша почесала живот, задрав майку. Игорь усмехнулся, увидев блестящий шарик около пупка. Что-то он все вообще просмотрел. Чем смотрел, чем думал? Вообще не смотрел. И думал другим местом. Как обычно в таких случаях, отвращение было сильнее, чем полученное удовольствие. Это он тоже за собой знал. Блудоватый Игорек появится, наблудит и спрячется, а останется высокодуховный, тонко чувствующий, брезгливый Игорь Донской, который любит красивое, хорошее, который предпочитает смотреть себе самому в зеркале в глаза спокойно и уверенно, чтобы воспоминания вчерашней ночи не портили ему настроения.

– Идем? – настойчиво продолжила Даша, взяв его за руку.

Игорь снял ее руку.

– Нет, Даш. Я пойду один.

– А чё так? – Даша цыкнула зубом, как настоящая пацанка, и сплюнула. – Всё, наигрался? Обидел девушку и в кусты?

Не жалкая, не беспомощная, не ребенок, не доверчивая. Плакала же, он пожалел ее… Говорила, какая она некрасивая… Он взял и доказал, что вполне даже ничего… Если бы можно некоторые свои мысли не пускать в голову. Но это же мои мысли, они рождаются у меня в голове и не нравятся мне самому. Как это может быть? Я – сложный, я – разный, я – противоречивый, не это ли самый интересный предмет искусства?

– Ладно… – Даша попробовала крепко обнять его, ткнувшись носом в шею. Видимо, хорошо отработанный прием. – Игоряша…

Невозможная конфигурация имени, если нужно взорвать Игоря – назови его Игоряшей. Девушка этого не знала, конечно. Так же как не знала, что если Игорь отстранился, придумывает, фантазирует, просто размышляет, ловя новые, неожиданные мысли, или пробегая по уже придуманному сюжету, что-то уточняя, меняя в голове, развивая по-другому, не надо его трогать.

– Ты мне такая не нравишься, Даш, – усмехнулся Игорь, еле сдерживаясь, и с силой отцепляя Дашу от себя.

– Какая? – решилась продолжить Даша, хотя проще бы ей сейчас было уйти, не раздражать дальше Игоря.

– Грубая, хамская, простая. – Раз хочет, он продолжит. – И от пирсинга меня тошнит.

– А-а… это… – засмеялась Даша и одним щелчком сбросила шарики с живота и с губы. – Это клеится, временно.

– Для привлечения самцов? – тоже улыбнулся Игорь.

– Ага… для красоты… Красота – страшная сила… – Даша не понимала, как себя вести. Вроде он говорит неприятные вещи, но смотрит при этом как-то даже весело… Непонятно.

– Ты правда думаешь, что кто-то будет к тебе серьезно относиться, если ты… – Игорь помедлил, – вот так будешь себя вести?

– Как? – покрутила плечами Даша, пробуя свести все к шутке.

– Готова на все и сразу.

– В смысле?! – Даша стала пунцоветь.

Краска поднималась от груди к толстой шее, ушам, ползла по подбородку, пухлым щекам, до самых глаз и выше, к мясистым надбровиям, лбу, усеянному большими расплывшимися веснушками, пегим волосам, которые Даша сейчас попыталась распустить, и они висели неаккуратными прядками, делая ее похожей на кого угодно, только не на женщину, с которой час назад Игорь так опрометчиво был близок. Шалфей, тимьян, лаванда, горы, бледно-сиреневые стрекозы, огромные шоколадные бабочки, чужая молодая плоть, такая доступная, такая неожиданно и остро желанная – на мгновение, на мгновение… И это мгновение, кажется, ему слишком дорого стоило. Черт, черт…

До Игоря начало доходить, что вряд ли он так легко вернет Нику. Он нашел героиню. Он – идиот. Возможно, он нашел даже больше, чем героиню для фильма. Но эту героиню он искал полтора года. Он знал это лицо, этот профиль, знал, как она идет, как улыбается, слышал ее голос, видел ее фигуру, как она резко поворачивается, как легкая улыбка при этом трогает нежные светлые губы, он знал ее давно, знал это нереальное сочетание женственности и силы, резкости и грации. Но не мог найти. Откладывал съемки, дотянул до конца лета. Согласился на компромиссный вариант, утвердил актрису, которая ему не нравилась, и поехал сюда. Приехал и встретил ту, которую придумал, увидел, нарисовал в своей голове. Ее сильно обидели, явно незаслуженно. Он подошел в самом конце, но того, что он услышал, было достаточно, чтобы взорвать любого. А она сдержалась – не кричала, не спорила, не плакала, не обвиняла никого, не просила ее защитить – ведь Паша, например, знает, что Кирилла никто не бил, и Игорь знает. Она просто ушла. Теперь он понимает: то, что говорила ему о Нике Даша, – вряд ли правда. Игорь постарался не думать об этом, прощаясь с Никой, это ему очень мешало… Надо было спокойно подумать. Надо было поговорить с Никой. Надо было…

– В смысле? Ты чё сказал? – Даша дергала его за рукав. – Ты чё про меня сказал? Ты пошутил, да? Эй! Ты чё завис?

Игорь резко сбросил ее руку и вернулся на поляну. Поискав глазами Кирилла и Пашу, нашел обоих, подошел к Кириллу, оторвал его от телефона, взял за плечо, подросток стал было отбиваться, но увидев взгляд Игоря, затих и поплелся за ним к Паше, который сидел на месте дежурного под сосной у входа на поляну.

– Ну-ка, орлы, по одному и без запинки. Ника – какая она?

Парни переглянулись, глупо заулыбались, Кирилл стал яростно чесать щеку.

– Блин, укусил кто-то… бли-ин… куса-ают…

– Ну! – поторопил их Игорь.

– А чё сказать? Ну, она…

– Она встречалась с кем-то в школе? Даша сказала, у нее какие-то бурные истории были…

– Да не… – Паша махнул рукой. – Она… часто… это… Ее нет… она на сборах… и там… это… она вообще… учится… хорошо…

– Ага… – закивал Кирилл. – Хорошо учится… она… и на сборах… по лыжам…

– Как же вы плохо говорите, мальчики! – усмехнулся Игорь.

Пацаны недовольно переглянулись.

– Чё?

– Да ладно, проехали. Ну, то есть вы не знаете, не слышали никаких историй про Нику с… какими-то парнями… Никто из вас из окна не прыгал из-за нее, никто вены не резал…

– Из нас? – переглянулись пацаны.

– Не из вас лично. Из… ваших школьных… гм… друзей-товарищей… Никто с ней не спал и не прыгал из окна потом, я так понимаю?

– Это Даха наболтала? – Кирилл неожиданно просто затрясся от смеха. Длинное худое тело его при этом заходило в разные стороны. – У нее фантазия… ваще… ну ваще…

Паша, наоборот, нахмурился.

– Ну, это… Не… Это вранье… Я могу… Я вообще… Не-е… Не было… Даха… ваще… Даха ваще…

Игорь, которому было важней всего услышать это, не мог при этом не удивляться, разговаривая с мальчиками. Ведь им по шестнадцать лет, и ребятам в его сценарии – столько же. Если принять, что перед ним сейчас два очень разных и вполне среднестатистических подростка, «корректная выборка», как сказали бы социологи, то его сценарий можно одним щелчком отправить в корзину. И сесть переписывать заново. Он писал о таких подростках, какими были его друзья и он сам, двенадцать лет назад. Или каким они себе казались. Но по крайней мере они умели говорить. Эти – нет. Возможно, они умеют писать – пишут в социальных сетях комментарии, спорят, философствуют. Возможно, пишут так же, как говорят. Можно надеяться, они научатся говорить чуть позже. Или уже не научатся. Поступки их назвать инфантильными нельзя. Они просто не совершают поступки. Они инфантильны до идиотизма. Не случайно – любимая, повторяющаяся, бесконечно смешная им самим шутка: «Ты – дебил?» Это смешно всегда. Они повторяют ее с утра до вечера. Игорь даже перестал ее слышать. Это как цикады. Ты дебил? Ты дебил? Ты – дебил…

Дебил – настоящий дебил он, Игорь. Он послушал Даху. Хорошо назвали ее мальчики сейчас. Она – Даха, не Даша. Послушал, купился… Если бы на красоту. А то – пожалел! Ноги у нее толстые, не сходятся внизу, кривые, шея толстая, глаза навыкате, мальчики ее не любят. Зато он полюбил, на поляне, среди шалфея и стрекоз… Дашу, которая из зависти оболгала Нику, а он, умный, взрослый, тонкий, который пытается людям рассказывать о них же самих, – повелся. Черт!..

Игорь кивнул пацанам и быстро пошел к своей палатке. Сборы заняли у него немного времени. Через пять минут он уже коротко попрощался с Олегом.

– Ну что же ты! – качал головой Олег. – Вечером костер будет! Ребята петь будут, они у нас такие песни пишут! Спели бы!

– В другой раз, Олег, спасибо!

– Ну давай. А что сам заторопился-то? – Олег хитро смотрел на Игоря. – За Ласточкиной, что ли, решил дунуть? Мне сказали, что ты на нее глаз положил… Осторожнее, она девушка непростая… Говорят, она…

– Не то говорят, Олег, не то. Да, я за ней. Что ж она, такая красотка, будет одна добираться на перекладных?

– Давай, дерзай. – Олег похлопал приятеля по плечу. – Хорошо, что приехал. Еще приезжай. У нас, видишь, как – двери открыты. Мы хорошим людям рады. Здоровый коллектив – чужое сразу выталкивает, отторгает. Понимаешь?

– Ну да, ну да… Олег, мне кажется, не всегда коллектив бывает прав…

Олег, не понимая, улыбался.

– Как? Как может быть коллектив не прав?

– Так и может.

– Нет. Игорек, ты художник, у тебя абстракции, придуманный мир. А у меня реальный опыт. Коллектив всегда прав. «Как все» – это формула успеха, понимаешь? Будь как все, и ты никогда не проиграешь.

– Лидер, как правило, совсем не похож на свой коллектив, Олег, – попытался возразить Игорь.

– Ты о ком? О мировых тиранах? Высоко летишь, далеко глядишь! – засмеялся Олег. – При чем тут это? Я – практик, я говорю о наших ребятах. Они здесь учатся быть частью коллектива, оставаясь при этом личностью. Это долгая кропотливая работа. И результаты ты видишь. Здоровый организм чувствует чужеродное что-то – пулю, занозу, опухоль… – и отторгает. Все. Хоп! И нету! А за этим – годы работы! Вся моя жизнь в этом! Я их, наверно, больше, чем своих детей, люблю.

– Почему? – не удержался, спросил Игорь. Уж больно завиральная и жесткая схема у Олега. Не прорвешься сквозь нее. Нет слабых мест. Уверен – во всем.

– Да свои меня тоже меньше любят, чем эти. Ты видел Дашку? Это же такой человечек… Как посмотрит своими глазами, прямо чувствую, что в большой ответственности за нее, потому что верит мне. А свои – спорят, хамят, по-своему делают… Да главное не это, главное, мы с этими ребятами – одно целое, вот как на собрании сейчас – все объединились, все! Это же так здорово! – Олег улыбнулся щербатым ртом.

Игорь пожал руку Олегу и ушел, чувствуя себя нехорошо. Не пожимать было руки? Несколько лет они с Олегом – если и не друзья, но добрые приятели вроде. А пожав руку, как будто согласился с тем, что тот сказал. А ведь всё не так. Всё ровно наоборот. Олег – слепой и глухой. Или хочет быть слепым и глухим. Его «здоровый коллектив» уничтожил Нику – вот кто еще на самом деле ребенок, а не толстая, порочная, лживая Даха. Как он мог так ошибиться? Как он мог увлечься Дашей – пусть на короткое мгновение, почему позволил себе, точнее не себе – своей плоти, – это приключение, ничтожное, жалкое…

Игорь прибавил шагу. Может, он еще и догонит Нику, если не на остановке, то в аэропорту – точно. Он возьмет такси и приедет туда раньше. Рейсов куча, билет точно будет. Не в билете дело. Ему не просто улететь надо. Ему Ласточкину перехватить нужно… на лету. Игорь обернулся, щелкнул напоследок пейзаж. Решено. Снимать здесь. Снимать Ласточкину. Снимать все по-другому. Переписывать, переделывать, передумывать все заново. Но с одним условием, которое он ставит сам себе. Любой ценой – но все его мысли и мечты воплотить должна она и никто другой.

Даша, прищурившись, ковыряла зуб ногтем. Да, вот это облом так облом. Но еще не вечер… Давно ей так в морду не плевали… Давала она себе зарок с парнями… Пока ни одна ее связь не заканчивалась хорошо… И долго не длилась… Бросались парни сначала на нее, потом от нее – врассыпную… Боятся… Не выдерживают ее напора, силы личности… Это все понятно… Даша сплюнула кусочек непрожеванного мяса, застрявшего между зубами. Но Игорь-то, Игорь… Ведь он уже был у нее в руках… Да как увлекся ею… Она не помнит такого… Хотя взрослый у нее был только один, и тот был слишком взрослый, старый, можно сказать, – папа Верунчика, спешил тогда, боялся, трясся, что Верунчик домой придет, убежал тут же, точнее, Дашу вытолкал, даже зря все это было, вспомнить нечего, позор один. А Даша лишь хотела понять, как это со взрослыми мужчинами, с пацанами все как-то неловко и гнусно пока было…

А с Игорем – просто как в кино… Стрекозы, цветочки кругом, травка… Вообще… Даша чувствовала себя настоящей женщиной. Вот есть теперь о чем рассказать… Она собиралась написать об этом рассказ. Или целый роман. Подробный, поминутно, а то и посекундно. Пишут же такое. Имеет огромный успех, не хуже, чем видео. Вот она и расскажет, как и что там было. У нее ведь группа есть ВКонтакте, куча подписчиков. Можно еще одну сделать, «эротомания», например. Наверняка будет очень популярна. Пусть все там рассказывают о своих сексуальных опытах. А что? Интересно же людям почитать. Не у всех это есть. Кто-то еще мал, кто-то стар, кто-то кривой слишком для красивой эротики… А Даша может описать. Слов у нее хватит. Деньги можно зарабатывать на рекламе… Если подписчиков будет много… Не «если» – «когда». У Даши нет слова «если». И Игорь еще пожалеет о том, что убежал, да так грубо отпихнул ее, и гадостей наговорил… Обидно. Но Даша переживет. Как отомстить ему, она пока не знает, а вот как отомстить Ласточкиной… Даша ухмыльнулась. Ну что ж, держись, Ласточкина. Даша не виновата. Виноват Игорь. Сначала соблазнил ее, попользовался, а потом грубо оттолкнул и убежал за Никой. Пусть Ника за это заплатит. Да, именно так.

Даша облизнула губы. Хорошо устроен мир. За все можно отомстить. Это правильно. Врагу нужно сделать так же больно, как было больно тебе. Пусть корчится от боли. Пусть ему – ей, Ласточкиной – будет плохо, очень плохо, одиноко. Пусть от нее отвернутся все. Куда она бежит? Домой? Даша хмыкнула. Сейчас… Будет тебе дома встреча, девочка…

* * *

Антон задумчиво сидел перед экраном монитора. Работа, поначалу казавшаяся невозможной, почти закончена. Он сделал-таки это, хотя уже три или четыре раза за месяц хотел поставить точку, сказав – нет, здесь нет решения. И принимался вновь и вновь. Удивительное свойство человеческого мозга – искать обходные пути, пытаться прорваться к любой тайне, отгадать ее – или просчитать решение, или подобрать его, или, испробовав все рациональные варианты, решиться на последний, совершенно абсурдный, и он-то и окажется единственно верным. Потому что кто-то, тоже человек, заложил это свойство в программу компьютера. Умнейшие компьютеры все равно развиваются по человеческой логике, не сами. Не создан еще тот компьютер, который бы мог улучшать себя сам. Но точно будет создан. И создаст, придумает его человек.

В его нынешней задаче осталась самая малость. Сегодня Антон никак не мог сосредоточиться. Слышал посторонние звуки – под окном вырубили парк, построили огромный детский комплекс с открытыми площадками – качелями-каруселями, и оживленные голоса чужих маленьких детей проникали сквозь двойное стекло, которое пришлось закрыть, несмотря на отличную погоду. Суббота, на работу не пойдешь, надо было поехать на дачу, но Антон как встал с утра, сел к компьютеру, так и не отрывался до обеда, которого не было, выпил молока, походил по квартире, разминая руки и позвоночник и сел обратно, проработав до вечера.

А дети все кричат, весь день; высоко, до четырнадцатого этажа летают птицы; слышен грохот неостановимой стройки; где-то наверху раз шестнадцать за день принимаются сверлить, видимо, вешают книжные полки. Посверлят – впиваясь ему мозг, прибьют и – снова, и снова… Мучительно выпиливает на скрипке сосед, шестнадцатилетний мальчик, которого только что отдали в музыкальную школу – так бывает, оказывается – и он играет простенькие гаммы с силой хорошо поевшего подростка. Играет и играет, играет и играет… Антон надел наушники – они помогают, если включить музыку, но ему сейчас посторонние звуки будут мешать. Он сдернул их. Черт, вот черт. Невозможно сосредоточиться. Он не сразу услышал звук телефона. Какой-то незнакомый номер. Сообщение. «Можете позвонить на этот номер? Это срочно!!! Насчет вашей дочери». Антон пожал плечами, отложил телефон. Через несколько секунд, поколебавшись, все же набрал этот номер.

– Здравствуйте, спасибо, что позвонили… – Женский голос звучал приглушенно, и не было понятно, молодая это женщина или не очень.

– Вы кто, простите? – прервал ее Антон.

– Я – Настя.

– Какая Настя?

– Настя, подружка Ники.

– А, Настя… – Антон чуть растерялся. Насти он не помнит. А ведь он знает всех ее подружек. Или думает, что знает.

– Вы понимаете, я бы не стала… но деньги не только мои… и мне такую сумму не набрать… – Девушка замолчала.

– Я не понимаю вас… Еще раз начните, пожалуйста.

– Ника, ваша дочь, уехала сегодня из лагеря и забрала все деньги.

– Какие деньги, о чем вы?

– Это она мне так отомстила. Потому что я случайно увидела, как она с тем мужчиной… Вы простите, мне неудобно говорить…

Антон почувствовал, как неровно, толчками забилось сердце. Что она говорит? Что-то невозможное. Какой мужчина, какие деньги? Почему Ника уехала?

– Понимаете, – продолжала девушка, – у меня хранились все деньги, девчонки мне отдали. А она сумку открыла, меня ногой ударила – вы же знаете, она сильная, с ней пацаны справиться не могут, все деньги выгребла, меня еще кулаком в лицо ударила и уехала. А я ведь никому про нее и про того мужчину не говорила, я случайно в палатку заглянула, я же не знала, что такое может быть…

– Что… что вы хотите? – Антон попытался собраться и, хорошо зная себя, поставить собеседнику хотя бы один четкий вопрос. – Сколько денег вам нужно вернуть?

– Мне не нужны деньги. Это не мои деньги. Это девчонок деньги, – обиженно проговорила девушка. – Но… Она мне зуб выбила, передний, кулаком. Кому мне пожаловаться? Я решила позвонить ее отцу. То есть вам. Я ничего не прошу. Просто… – девушка заплакала в трубке, – просто как я теперь буду без зуба… И как я девчонкам их деньги верну…

– Подождите… – Антон перевел дух. – Подождите… Вы… Кому звоните? Вы о ком сейчас говорите? Это… это что-то нереальное…

– О Нике Ласточкиной, – ответила девушка и отключилась.

* * *

Даша выключила звук телефона и, оглядываясь, быстро сунула телефон обратно в сумку женщины, которая отходила в туалет с лежака на пляже. И как они тут проводят по полдня? Скучища… Даша показала язык загоревшему до черноты парню, который проводил ее взглядом. Кажется, он видел, как она брала телефон в сумке той женщины. Ну и что? Даша специально расположилась слишком близко, завела разговор, чтобы окружающие подумали, что они знакомые. Даже если парень что-то той и скажет, даже если Антон ей и перезвонит, что вряд ли… Тетка та сразу не хватится, что у ее телефончика звук выключен. А когда хватится, если все же Антон ей дозвонится… Никто из этих пляжников Дашу не найдет.

* * *

Антон походил по комнате, настежь открыл окно, в квартиру ворвались звуки города, усиленные в десятки раз. Нет, это невозможно, у него сейчас разорвется голова. Хотел перезвонить той девушке, да не стал. Что он ей скажет? Что без зуба можно жить, это плохо, но преодолимо? И что Ника никогда в жизни не брала ничего чужого – по-другому создана, ее даже не надо было этому учить в детстве? Какой смысл теперь это объяснять? Если уже случилось по-другому… Конечно, Ника изменилась с тех пор, как в их семье произошла эта трагедия, двойная трагедия.

Он стал звонить Нике, но у той почему-то был недоступен телефон. Тогда Антон все же перезвонил девушке, с которой только что разговаривал, номер не отвечал. Странно, как все странно. На шутку не похоже. Но это совершенно нереально. Неужели он не знает свою дочь? Но ведь, как выяснилось, он совсем не знал свою жену. Все что угодно, но не монастырь. Не могла Анна этого сделать, и она это сделала. И живет сама по себе, совершенно не интересуясь, как они. Куда-то ушла вся любовь, куда-то исчезли забота, нежность, тревога. Ничего нет. Есть она, ее Бог, ее одиночество, ее мука. Потерю сына Антон переживал не меньше, так ему казалось. Но есть еще Ника, у нее тоже одна жизнь, ей нужны родители, оба. Есть их собственная жизнь, второй не будет. Мысли его пошли по привычному кругу. Анну жалко, все понятно. И… непонятно. Непонятно, как странно могло переплавиться ее отчаяние, ее боль – в ненависть к Нике и заодно к нему.

Антон попробовал еще раз позвонить Нике, и еще. Позвонить Олегу? Антон быстро набрал его номер.

– Да, Антошка! – вздохнул Олег. И уже по этому вздоху Антон понял, что что-то не так.

– Олег, что там произошло?

– Ох, Антошка, произошло, так произошло…

– Говори.

– Да слов нет, чтобы описать.

Антон помолчал, Олег тоже больше ничего не говорил.

– Олег?

– Язык не поворачивается. Ты спроси Нику, она сама тебе расскажет.

– Она… била кого-то?

– Била, Антон.

– За что?

Олег покряхтел.

– Тебе нужно с психологами в этом разбираться, Антон. Сходи в школу, там же есть психологи, помогут тебе. Просто так и не скажешь. У нее какие-то тяжелые проблемы, она всех ненавидит. Ты же знаешь, у нас отличные ребята. Она со всеми перессорилась, избила парня, девочку…

– За что?

– Там… Ну ты отец, я же должен тебе сказать… Она уже почти взрослая…

– За что?!!

– С мужчиной тут одним она познакомилась…

– Нет! – вырвалось у Антона.

– Да, Антошка, да. Маленькие детки, – маленькие бедки. Я же тоже отец. Я все понимаю.

– И… и где она теперь?

– Уехала, Антон. Так решил коллектив. Так лучше для всех. Ей тяжело с ребятами, а ребятам тяжело с ней. Она некоммуникабельна у вас… гм… прости, у тебя.

– Понятно… странно… – с трудом выговорил Антон. – А что… с деньгами?

Олег не понял, что спросил Антон, решил, что речь о тех деньгах, которые Антон заплатил за лагерь, и что тот просит вернуть деньги за оставшиеся десять дней отдыха.

– С деньгами? – усмехнулся Олег. – Ты так говоришь об этом…

– А как, Олег? – не выдержал Антон. – Как я могу еще говорить об этом? Легко?

– Вернуть надо деньги, понятно. Ты прости, Антон, разошлись мы с тобой как-то, видно, по жизни. Разные понятия о долге и честности. Пока!

Олег первым отключился. Антон резко бросил телефон на стол, пошел в ванную, включил ледяную воду, умылся. Что-то происходит странное. Наверное, он слишком уходит в работу, ничего не замечает, что происходит у него под носом. А такое бывает с детьми, когда они превращаются во взрослых. Три разных человека проживают жизнь – ребенок, взрослый, старик. Они похожи, но разные. И во взрослом не все родители узнают своего любимого ребенка.

Походив по квартире, Антон попытался успокоить скачущие мысли и стал снова набирать Никин номер. С мужчиной… Нет, это невозможно… Била кого-то… Что там произошло на самом деле? Драка? Но Олег так упорно говорил – «била»… не «дрались» – «била»! Чтобы Ника кого-то била, нужен серьезный повод… Трудно вообще представить это. Любой человек, наверно, способен ударить – защищаясь или отстаивая свою честь… Но Олег ведь объяснял это совсем по-другому… Это невозможное объяснение. Для отца шестнадцатилетней девочки это невозможно объяснение, он не в состоянии его принять. Ни сейчас, ни потом.

Антон залпом выпил ледяной воды из холодильника. Еды там не было уже несколько дней, Антону было не до готовки. Вода, хлеб – рацион йогов, узников, брошенных мужей… На пятнадцатый или шестнадцатый раз он услышал гудок. Ну наконец-то! Он не решил, что он скажет Нике, просто он должен был услышать ее голос.

– Привет, пап! – Голос дочери звучал не слишком радостно.

– Как дела, дочь? – Антон постарался говорить нейтрально.

– А… а у тебя как дела, пап? Все хорошо?

– У меня… относительно, да. Ты где сейчас? Что произошло? Олег сказал… ты уехала.

– Да, пап…

– Что случилось?

– Понимаешь…

– Коротко скажи самую суть.

– Коротко? – Ника как будто усмехнулась в трубку. – Нет, коротко не получится.

Антон похолодел. Так, значит, действительно что-то произошло. Ведь правду, простую, ясную правду так легко рассказать. А если коротко не получается – значит, запутанная ложь.

– Ника, скажи мне, ты брала какие-то деньги?

– Что?! Какие деньги, пап?

– Ника, спокойно разговаривай, не повышай голос. И еще скажи мне, ты девочку била какую-то?

– Девочку? – переспросила Ника.

– Ну, девушку, девочку, я не знаю. Ты зуб выбила кому-то? Что произошло?

Ника молчала.

– Ника! Ну-ка… немедленно рассказывай, что произошло! – Антон постарался говорить как можно тверже и определеннее. Он и так балует Нику, ему постоянно говорят об этом все – и его мать, Никина бабушка, которая желает только добра, это же понятно, и Никина классная руководительница, не самая умная и добрая учительница, но ей, возможно, со стороны виднее…

– Вопрос повтори, – не слишком доброжелательно проговорила Ника.

– Я спрашиваю – ты выбила кому-то зубы? Ты дралась? Ты брала чужие деньги? Ты что?

– Что ты говоришь, папа? Ты слышишь себя?

– И что это за мужчина? Что там было в палатке?

– В какой палатке?

– В той, где ты… Ника! Да что там, черт возьми, происходит? Почему ты себе позволяешь такое? Я тебя отпустил, потому что был уверен в тебе…

Если бы он спросил это по-другому, если бы это не звучало почти утвердительно, Ника, стоящая уже полтора часа в жарком, непродуваемом салоне автобуса, возможно, и объяснила бы ему, и постаралась бы понять, откуда у него такие странные, чудовищные сведения. А так она просто выключила телефон. Антон поверил легко, как посторонние люди. Ему сказали про нее какую-то гадость – наверняка та же Дашка – и он хочет от нее объяснений. Не будет ему никаких объяснений. Не надо верить клевете и сплетням. Если ты любишь человека, ты не поверишь до последнего.

– Не дави мне на плечо! Ровно стой! – Толстая, потная молодая женщина, сидевшая рядом, отпихнула Нику, которая случайно задела ее рукой.

Ника, чувствуя, что от духоты, несправедливости, невозможности ситуации ее стало даже подташнивать, постаралась продвинуться вперед. С ее большим рюкзаком, на который она по заботливому совету Кирилла привязала сверху спальник, и с сумкой, висящей на плече, где были деньги, паспорт и бутылка воды, сделать это было непросто. В автобусе, рассчитанном на сорок сидячих мест, ехали около восьмидесяти человек, поэтому дышать было совершенно невозможно. Часть автобусов сняли из-за ремонта трассы, как объяснили ей на остановке, когда она садилась, чтобы ехать в аэропорт. Меньше транспорта – меньше пробок. Ну а людям – надо просто потерпеть немного. Потом будет хорошая, широкая, гладкая трасса. Потом, когда-то потом, будет хорошая, правильная, честная жизнь. Надо представить, что так плохо сейчас, потому что она едет от плохого к хорошему, что впереди – только хорошее. А как это представить, если дома ее ничто не ждет? Как она теперь поедет к отцу? Как он мог поверить в эту ахинею? Как он смел слушать Дашку – а никто, кроме Бороды, не мог это все устроить, как он смел устраивать Нике допрос?

За что ее ненавидит Борода? Даже если Ника это поймет и объяснит сама себе, легче ей не станет. Это все равно что объяснять человеку, у которого сломана рука или нога, что боль, которая его мучает, – от сломанной кости. Никак это не поможет унять боль. Так и здесь. Даже если и проанализировать все, что произошло, лучше не станет.

Ника все равно постаралась собраться с мыслями – не плакать же в душном автобусе на глазах у остальных семидесяти девяти пассажиров. Когда остаешься совершенно один в этом мире и некуда идти, у тебя есть выбор. Можно начать ненавидеть весь мир. Можно поднять глаза на небо и увидеть там Бога, который примет тебя любого, простит практически все, и которому можно все сказать. Некоторые слышат ответ Бога, некоторые – нет. Кто-то сам не слышит, но очень хочет знать, что тот думает о нем, простил ли, простит ли в будущем, поможет ли, и для этого идет в церковь, где другие люди транслируют слова Бога. У них такое предназначение на земле. И сколько существует человек, столько ему нужно обязательно связаться с Богом, хоть раз в жизни, и для этого есть особые люди – жрецы, шаманы, священники. Не все, правда, хотят говорить с Богом через другого человека, каким бы особым тот ни был. А Никина мать теперь тоже особая? Монахини, конечно, это не священники, но они же уходят туда, где мир – далеко, а Бог близко, специально запираются от людей, чтобы легче было разговаривать с Богом.

Интересно, Бог ничего Анне не скажет о том, как плохо сейчас Нике? Плохо, одиноко, бессмысленно. Потому что если вокруг ложь и вранье, то смысла ни в чем нет никакого. Зачем жить в таком мире, где все ненавидят друг друга, где предают просто так, ни за что, даже не спасая свою шкуру, а по своей внутренней слабости, по какой-то неопределенности. Как Кирилл или Паша – бесхребетные, слабые, ни в чем не уверенные. А Игорь… Прекрасный, тонкий, глубокий, ни на кого не похожий, который просто подошел к ней и взял ее за руку, как будто всю жизнь до этого шел к ней, искал ее, Игорь оказался сластолюбивым и поверхностным, он ищет красоту, удовольствие во всем – в природе, в женщинах, в искусстве и, наверно, именно такие фильмы и снимает.

Ника почувствовала, как чья-то рука осторожно провела по ее боку и замерла. Ника быстро посмотрела вниз. Парень, стоящий рядом, пытался ножиком разрезать ее небольшую сумку. Ника резко и сильно ударила его локтем в грудь. Парень выматерился и оттолкнул ее.

Поднялся общий гомон. Ругалась молодая женщина, сидевшая рядом, ругалась бабушка с двумя внуками, которые толкались на одном сиденье, ели, пили, вытирали руки от расплавленного от жары шоколада, обливались кисло пахнущим йогуртом, ругались те, кто не понял, что произошло, и кто видел, как Ника ударила парня. Всем было плохо, автобус ехал не быстро, день был жаркий, до аэропорта оставалось еще километров сорок.

Ника крикнула через весь автобус:

– Остановите!

– Да что ты орешь-то так! Передайте водителю, просят остановить! Кто просит? Хватит уже орать! – наперебой заговорили, повышая голос, пассажиры.

Водитель расслышал-таки что-то через общий гомон и остановил автобус. Ника с трудом продралась сквозь чертыхающихся, толкающихся, жарких, потных пассажиров и вышла. Двери закрылись, автобус уехал.

Ника стояла на дороге, дышала полной грудью. Если отрешиться от всех неприятностей и заставить себя увидеть красоту, которая окружала ее сейчас, неприятности чуть поблекнут в сознании. Широкая долина с виноградниками, обрамленная вдали низкими старыми горами, была залита предзакатным солнцем, по бокам дороги росли кипарисы и самшиты, под ногами у дороги было много полевых цветов, и воздух был наполнен острыми ароматами. Не к чему все это фотографировать. Но Ника все равно заставила себя достать телефон и сделать несколько снимков. Пусть останутся в памяти.

Почему человек живет на этой земле, не вписываясь в гармонию окружающего мира? Только разрушая ее. Меняя под себя, под свои сиюминутные нужды, свои жалкие, суетные потребности. Думая лишь о своем удобстве, легкой добыче пропитания, быстром передвижении по земле. Ради этого он готов губить, мучить землю, засорять ее, отравлять воду, которую сам же и пьет. Они с Антоном часто говорили о таком. Отец раньше понимал ее. Когда ушла Анна, он остался единственным человеком, которому можно было сказать все. А теперь… Теперь, после его неожиданного предательства – потому что это именно предательство! – куда, к кому она может пойти? Странная, страшная мысль мелькнула у Ники – была бы ее мать мертва, она бы пошла на кладбище, села бы там у могилы и рассказала бы ей все. А так – и пойти некуда.

Ника включила телефон. Ведь у нее есть подруга, Танька. Все мелкое отходит в сторону, когда у человека случаются неприятности. Танька должна ее понять. Ника позвонила, Танька, понятное дело, не ответила. Никто сейчас из подростков не разговаривает по телефону. Видит звонок – пишет в ответ: «Ч хотел?» Танька не написала, поэтому Ника сама написала ей:

Танюш, привет!

Привет! – тут же ответила Танька.

Ты как?

Норм. Буду снимать сейчас видос.

Мешаю?

Не очень.

У меня неприятности, хотела тебе рассказать.

???

Скандал в лагере.

Давай потом.

Ника вздохнула. Потом так потом.

Хорошо, – ответила она.

Танька отключилась, ничего больше не написав. Ника подождала, потом все-таки написала:

Очень хочу с тобой поделиться.

Танька вместо ответа послала короткое видео. «Ты-ы навсегда-а-а ухо-одишь в дождь…» – пела Танька в нос с задумчивым и загадочным видом, выплющив вперед свои тонкие губы, кивая кому-то, кто, судя по тексту песни, все уходит и уходит от Таньки, не зная своего счастья. Понятно, она сейчас записывает видео, ей ни до чего. Ника невольно улыбнулась. Смешно. Жалко и смешно. Это ее лучшая подружка, жалкая и смешная. Наверно, Ника ее все еще любит. Они дружат столько лет. Но вот любит ли ее Танька? Может, по-своему и любит. После себя, своих песен, видео – потому что видео это не просто песня под гитару, снятая на камеру. Надо соответствующе одеться, накраситься, надо смотреть в камеру так, чтобы это привлекало все новых и новых поклонников. Их действительно у Таньки много, несмотря на то, что она поет плохо, мимо нот, тексты у нее примитивные, а музыка вторична. В чем секрет успеха? А кто ж знает. У кого-то, у кого песни нисколько не лучше, – в десятки и сотни больше просмотров, а у некоторых – и половины Танькиных фанатов нет.

Ника положила маленькую сумку в рюкзак, закинула тот за спину и пошла по дороге. Она решила немного пройтись и потом постараться поймать какую-то машину. Ведь берут же люди попутчиков – за деньги или просто так. Денег, чтобы доехать до аэропорта, у нее должно хватить.

* * *

Игорь сел на переднее сиденье, рядом с водителем, чтобы приятнее был вид. Пейзажи здесь, конечно… Он то и дело снимал по дороге в открытое окно – и видео, и фото, прикидывая, как это могло бы пригодиться в его фильме. Поедут герои, может быть по этой же дороге. Солнечная долина, предзакатные часы, нереально чистое лазурное небо, старые горы вдали, цветущие магнолии, впереди идет тонкая, грациозная девушка, развиваются волосы, светятся на солнце…

– Стоп, останови! – Игорь так внезапно крикнул водителю, что тот резко затормозил, чертыхнувшись:

– Да ты что?

– Останови, говорю!

Игорь выскочил из машины и побежал назад. Девушка, точнее молодая женщина, шедшая навстречу, удивленно смотрела на него. Игорь, не дойдя до нее метров десять, остановился. Как со спины показалась ему похожей на Нику… Нет, Ника гораздо младше, выше…

– Извините… мерещится… – пробормотал Игорь, махнул рукой и вернулся к машине. – Поехали! В аэропорт…

* * *

Ника сидела на траве, подстелив свою легкую куртку, и старалась не думать ни о чем, просто смотреть по сторонам, впитывая эту красоту. Красота спасет мир… Хотелось бы в это верить. Красота как гармония, красота как высшее совершенство, существующее независимо от нас, от нашей неправильной и суетной жизни. Как не хочется сейчас думать о своей собственной жизни. Ведь так иногда можно – не думать ни о прошлом, где постоянно спотыкаешься об один и тот же день, ни о будущем, где всё вообще непонятно – непонятно, кому теперь верить, даже непонятно, как ехать домой. Не мог Антон сразу поверить, что она взяла какие-то деньги, била кого-то. Вот ей бы сказали, что Антон украл деньги и избил человека, слабее его, она бы только плечами пожала и сказала – что за ерунда, не может быть такого, не верю.

Она не вернется домой, нет. Куда поедет? Если можно было бы приехать в какой-то незнакомый город и начать там жить заново, никого не зная. С нуля. Не имея такой боли в прошлом, как у нее сейчас. Не имея за спиной разочарования, предательства… Но так ведь нельзя. Как вообще ей дальше жить – непонятно. Когда ее предали все. Все, без исключения. Мать, отец, друзья, старые и новые, Игорь… Ну и что с того, что она знает его лишь два дня. Можно два года ходить бок о бок и быть совершенно равнодушным. А можно за пару часа понять, что перед тобой – твой человек. Как было с ее родителями. Встретились и больше уже не расставались.

За эти два дня с ней произошло столько событий, столько встрясок, все изменилось, абсолютно все.

Ника снова включила телефон. Тут же на дисплее высветилось: «Папа». Ника молча нажала «ответить».

– Послушай, так больше не делай… – резко заговорил Антон. Мягкий, добрый человек, он не умеет сердиться. Но если его разозлить, отец может стать очень неприятным.

– Как?

– Что – как? – раздраженно переспросил Антон. – Что – как?! Ты где сейчас? Не имеешь права…

Ника нажала отбой. Не надо с ней так разговаривать. Она вообще ни в чем не виновата. Если отец этого не понимает, она не собирается ему объяснять. Есть презумпция невиновности? Есть. Она как раз в мае отвечала в школе эту тему на зачете по праву. Так что же ее заставляют оправдываться в несусветных грехах? Пусть Даша докажет сначала, что Ника в чем-то виновата. Но в жизни всё наоборот. Никто не просит доказательств. С удовольствием слушают гадости и верят. Все верят. Ника выключила телефон и засунула его на самое дно рюкзака. Не хочет нормально разговаривать – ему же хуже. Да, у нее хороший характер, и она привыкла думать о других – почему человек кричит, почему раздражается, чего хочет – другой человек. Но у всего есть предел. И она тоже человек. Сейчас ей плохо и одиноко. И некуда пойти. Домой она идти не хочет. Она не может себе представить, что Антон сядет напротив нее и начнет задавать ей странные вопросы, на которые нет ответа, потому что Даша все придумала от начала и конца. Вот пусть Дашу и допрашивает.

Ника посидела еще немного и пошла дальше. Рюкзак мешал идти быстро, но машины пока не останавливались, да и Нике хотелось прогуляться, вечер был необыкновенно красивым. До самолета оставалось четыре часа, Ника слишком рано ушла из лагеря из-за скандала.

Иногда нужно побыть наедине с собой. Стремишься рассказать кому-то о своих проблемах, сомнениях, поделиться, толкаешься к другому человеку, в его душу, а собственная душа требует порой монолога. Хотя это так трудно – разговаривать с собой. И ведь это уже не монолог…

Даже лучше, что Танька ей сейчас не ответила. Что бы могла сказать лучшая подружка? «Забудь! Забей!»?

Единственный человек, который мог бы сейчас ее понять, – это мать. Та Анна, которой больше нет, которая как будто умерла вместе с Артемом, в тот апрельский день. Он когда-то станет далеким, а пока – вот он, этот день, рядом, словно вчера. Идут дни, недели, месяцы, минуло два года, и все, что происходит и отходит в прошлое, – оно дальше, чем тот день, когда Ника отвела Артема на тренировку и ушла.

Ника попыталась представить себе, что сказала бы та, прежняя мать. Анна легко решала все проблемы, умела находить разумный и мирный способ, а если нужно, то могла и повоевать. Но лишь в крайнем случае. Перед глазами Ники встало лицо матери. Ведь Анна на самом деле не умерла. Она жива. Только ей плохо, и она запирается от мира. Ей вот так же одиноко, как сейчас Нике, она не могла найти себе места, не могла существовать среди смеющихся, живущих как прежде людей и поэтому ушла. Она заперлась, и ей не стало лучше, иначе бы она не ушла от них с Антоном, когда они к ней приезжали.

От этих мыслей Ника даже быстрее пошла. Матери так же плохо, как ей сейчас. Или в десять раз хуже. Или в сто. Анне плохо в своем беспроглядном, черном горе. И они махнули на нее рукой. Сказали – ну страдаешь и страдай. А мы будем жить дальше. Если бы сейчас она встретила мать, и Анна опять не захотела бы слушать Нику, если бы той были неинтересны ее проблемы, Ника просто сказала бы ей, что она ее любит, что она понимает, как Анне плохо и тяжело. И может быть, той бы стало немного легче? Как сейчас было бы Нике, если бы кто-то родной сказал: «Да, я тебя понимаю, я – за тебя». Ника вспомнила, как в прошлый раз Анна развернулась и ушла. Ну и что. Она ушла не потому, что ей было хорошо. А потому, что боль не давала нормально разговаривать, жить, смотреть на живую и улыбающуюся Нику. Ника надо было попросить прощения – может быть, Анне это было нужно? Ника с Антоном даже не постарались тогда понять, что держит мать в монастыре, как она там живет. А ведь кто-то должен ее понять. Тогда, съездив к матери с Антоном, Ника постаралась как можно быстрее все это забыть. Мать, в черном глухом платье, черном платке, с иссушенным, исстрадавшимся лицом, потухшими глазами – это тяжело было вспоминать. Ника видела вокруг монахинь – они были совсем другие. Точнее, они были разные, и среди них были и веселые, и даже лукавые. Но Анна была похожа на свою тень. И они с Антоном убежали от нее как можно быстрее. Как поскорее хочется выйти с кладбища, когда уже постоял у могилы родных и идешь к выходу по рядам. Идешь, а могилы все не кончаются – даты, лица, высохшие цветы… И ноги сами идут быстрее и быстрее, к калитке, чтобы вырваться к живым.

Ника увидела, что сзади едет автобус, на котором написано «Аэропорт». Водитель затормозил, заметив девушку с большим рюкзаком, стоящую у обочины. В автобусе было так же много народу, как и в первом, но не так душно. Сзади ехала компания уличных музыкантов – Ника видела таких в поселке. В пестрых шапочках, с заплетенными косичками – и девушки, и парни. Потом, присмотревшись, Ника поняла, что девушка среди них была всего одна. Остальные были лишь похожи на девушек – прическами, пестрой одеждой, множеством украшений – серьгами, бусами, кольцами. Похожи на нарядных девушек или на туземцев. Ребята завели какую-то песню, не допели ее до конца, стали смеяться, завели другую, потом еще и еще. Пели они на английском, поэтому казалось, что это одна и та же песня, без начала и конца, без определенной мелодии. Ника прислушалась. Слова они придумывали сами, похожие на английские, но совершенно бессмысленные. Один среди них был явно солист, другие, вероятно, играли на каких-то музыкальных инструментах, спрятанных сейчас в больших обшарпанных рюкзаках. Маленький, заросший плотной рыжеватой бородой до самых глаз солист, в кепке, на которую был надет еще и капюшончик от черной футболки с ярким, переливающимся всеми цветами радуги черепом, пел английские слоги, распевая их как удобно. И у того, кто не знает английский, складывалось впечатление, что это какие-то слова.

Ника вспомнила, как иногда родители пели. У обоих отличный слух, и они могли петь любую песню на два голоса, тут же меняясь голосами, переглядываясь, сливаясь где-то в унисон, потом снова расходясь, слушая друг друга. Ника так не умела, родители учить не пытались, потому что сами делали это интуитивно. Так же мог петь и Артем – совершенно маленький, не зная толком слов, он четко пел не только основную мелодию, но и мог подстроить второй голос, пониже, как музыкальный инструмент, который звучит сопровождением.

В аэропорту Ника убедилась, что приехала даже заранее, ее рейс еще не объявляли на регистрацию. Она решила экономить деньги – неизвестно, какие будут расходы, ведь она не поедет домой, и не стала покупать дорогую воду в автомате, хотя очень хотелось пить, решила подождать до самолета и попить там. Ника села в сторонку, держа коленками рюкзак, после инцидента в автобусе она поняла, что надо быть осторожней. Девушка достала книжку, которую брала с собой. Пьесы Чехова. Нет ни одного счастливого героя, а ощущение необыкновенно светлое. Ника хотела перечитать все, не только то, что задали по программе. Антон советовал не читать – смотреть спектакли, походить в театры или найти записи старых постановок. Ника попробовала посмотреть и не стала. Ей хотелось слышать голос Чехова, с его собственной интонацией, и лишь читая, она слышала ее.

Ника оторвалась на секунду от книги, чтобы посмотреть на табло, и замерла. В нескольких шагах от нее стоял Игорь и тоже смотрел на табло. От Ники его заслонял мужчина с таким животом, который, наверно, невероятно трудно носить по земле. Большой круглый живот, обтянутый светло-зеленой яркой футболкой, вырос на совершенно обычном теле вполне сухопарого мужчины.

Ника смотрела на Игоря. Да, он невероятно хорош. Непонятно, многим ли он нравится, но Нике нравится очень. Внешностью… Как жаль, что, оказывается, внешностью можно настолько обмануться. Внешностью, манерой, голосом, даже глазами… Ника опустила голову, а мужчина с большим животом как раз в этот момент шагнул в сторону. Игорь оглянулся, как будто его позвали. Он увидел бы Нику, если бы в этот самый момент неподалеку какая-то женщина истошно не закричала: «Не поднимай за эту ручку! Не поднимай! Оторвется!» Она кричала так, как будто тот, кого она просила не поднимать чемодан за ручку, находился на другом конце заполненного пассажирами зала. А тринадцатилетний мальчик, которому она кричала, стоял практически рядом.

Игорь интуитивно повернул голову на отчаянный крик, а Нику теперь заслонила женщина с двумя детьми, большим желтым чемоданом и крохотной собачкой на руках в желтой курточке и кепочке с козырьком. Ника видела, как Игорь постоял как будто в сомнении, оглядываясь, словно чувствуя, что она здесь. «Обернись, обернись еще раз», – говорила про себя Ника. Ведь если он обернется, это будет означать, что между ними есть какая-то связь, что не просто так он ей понравился, что дело не в симпатичном лице, слаженной фигуре и приятном голосе. И даже не в его необычной профессии. А в чем-то другом, загадочном, что притягивает совершенно незнакомых людей друг к другу.

Игорь все не уходил. Ника видела, что он ощущает беспокойство. Провел рукой по лбу. Посмотрел направо-налево. Посмотрел лишний раз на часы, хотя на табло наверху ясно высвечивалось время. Достал телефон, взглянул на него зачем-то, чуть пожал плечами, убрал обратно в нагрудный карман. Повернулся туда, где сидела Ника. Да, она закрыта большим желтым чемоданом, который женщина поставила чуть ли не на ноги ей. Без остановки лает сорванным голосом, отвлекая всех вокруг, собачка в кепке. Но Ника же его видит. Значит, и он мог бы заметить ее. Игорь взглянул раз и два. И еще раз обернулся, как будто слышал, что его зовут, но не понимал, откуда. И ушел. Ника видела, как он уходил, и понимала – нет, она не позовет, не станет догонять, хотя ей больше всего этого сейчас хотелось. Скорей всего, он здесь, потому что решил догнать ее. Но Ника не была в этом уверена. Может быть, ему просто все надоело. Или он поссорился с Олегом. Или же у него, у свободного художника, возникла новая идея, новая прихоть, и он следует ее зову.

Ника поколебалась – включать ли телефон. Вдруг Игорь ей пытался звонить – взял у Олега ее номер. Пусть подумает – настолько ли серьезно то, что он хочет сказать. Серьезно – скажет в Москве.

Ника сидела и смотрела на спешащих мимо людей, озабоченных или, наоборот, отдувающихся после полета и готовых к отдыху. Нигде так не чувствуешь собственное одиночество, как в массе занятых своим делом людей. Группа подростков ее возраста в одинаковых майках… Семьи, семьи, разного состава… С ребенком, с двумя, с тремя… Много юношей, путешествующих поодиночке, изящно одетых, аккуратных и как будто замкнутых на себе. Парочки наряженных девушек, не очень уверенно чувствующих себя и пытающихся скрыть это волнение за показной веселостью. Пожилые, молодые, разные… У каждого внутри – такой же огромный мир, как у нее. Свои тревоги, свои надежды, свои беды и сомнения… Хорошо, что мы не слышим мыслей другого человека. Какой бы гул поднялся здесь в аэропорту…

Ника снова достала выключенный телефон, покрутила его. Ведь отец наверняка звонит, волнуется. Какое-то совершенно новое чувство. Только что она думала о матери, как будто той требуется забота. И вот теперь, вместо обиды на отца – у нее в душе тревога о том, как он там. Вот он ходит по квартире, поправляет очки, вздыхает, переставляет бессмысленно с места на место какие-то предметы, забывая, где он их взял, – обычный признак того, что отец волнуется, то и дело набирает ее номер, не знает, куда бросаться, где ее искать… Ей жалко Антона, который ее так легко предал, когда ей нужно было просто доброе слово, просто «Приезжай, дочка, я тебя жду», он кричал, допытывался, унижал ее подозрениями. А ее волнует, что Антон ее потерял? Волнует. Отец больше не кажется сильным, уверенным в себе, мудрым. Она так повзрослела? Наверно. Ника достала телефон и покрутила его в руках. Может быть, ей нужна была эта поездка? Чтобы резко повзрослеть, чтобы пришлось принимать какие-то решения, взрослые, самостоятельные?

Ника увидела, как вдали прошел Игорь, вопросительно повернул голову, как будто его позвали. И скрылся. Может быть, он ищет ее? Если надо найти кого-то в огромном аэропорту и невозможно позвонить друг другу, это можно сделать лишь в одном случае – почувствовав невидимые линии, соединяющие людей, пройдя по ним.

«…сточкина, опаздывающая на рейс Симферополь – Москва, подойдите к стойке информации…» Нике показалось или только что объявляли ее фамилию? Она не регистрировалась еще и точно не опаздывает. И рейсов очень много, Игорь ведь даже не знает, каким рейсом она летит, но точно не вместе с ним, даже если он сейчас тоже возвращается в Москву, билет ведь был только один. А придумал он все на ходу. Остроумно. Просто и неправильно. Так невозможно по-настоящему найти человека. Даже если она сейчас и подойдет. И что дальше? Удивительно рациональное решение для художника. Хотя, конечно, кино – особое искусство, оно требует от его создателей определенной жесткости и присутствия рассудка. Режиссер – это не художник с кистью и не поэт с листком бумаги и карандашом. Если режиссер будет растерянным и романтичным, все остальные творческие личности вокруг него разбегутся по своим углам… Ника улыбнулась про себя. Ну вот, кажется, мысли пошли в более спокойном направлении.

Ника увидела сбоку на стене телефон-автомат. Надо на самом деле позвонить отцу, чтобы он не волновался и не ходил потерянно по квартире, не зная, куда бросаться и где ее искать.

Глава 21

– Ну как, выспались?

Анна открыла пошире дверь бани, где по полатям спали Оля и Виталик. Сама она вчера крепко уснула на лавке в предбаннике. Оля полностью не поместилась на нижней полке, лежала, неудобно свернувшись и свесивши большую ногу. Виталик тоже скрутился в клубочек и забился в угол, натянув на голову большое старое полотенце, единственно, что Анна нашла вчера, чтобы прикрыть его на ночь.

Оля подняла голову, увидела Анну, огляделась, села на лавке и неожиданно заплакала.

– Ты что? – удивилась Анна. – Обратно в монастырь хочешь?

– Нет… – покачала головой Оля. – Нет… Просто…

– А просто, так вставай, умывайся да и ноги в руки. У нас работы невпроворот. Сейчас приедет экскаватор забор переносить, потом привезут цемент для фундамента. И… В общем, вставайте!

Виталик, взлохмаченный, сел на верхней полке.

– … – пробормотал мальчик матом.

– Послушай меня, – сквозь зубы проговорила Анна. – Если ты будешь еще ругаться…

– Я не ругался… – растерялся Виталик. – Я это… сказал…

Анна тоже растерялась. Знает ли он набор тех слов, которые нельзя говорить? Будет ли Анна сейчас этим заниматься?

– Хорошо, – кивнула Анна. – Если ты будешь говорить плохие слова, от которых у меня уши вянут, я тебе буду молча давать подзатыльники, договорились?

Мальчик неуверенно кивнул. Он сидел сейчас под потолком крохотной Олиной баньки такой жалкий, такой худенький, в растянутой футболке, с торчащими мослами коленок, локтей, что Анна отвернулась. Жалко, да, жалко. Даже не надо с собой спорить. Бедный ребенок. Никому не нужен, в том числе ей.

– А… точно привезут цемент? – Оля пошевелила крупными плечами. – Затекли… – смущенно объяснила она. – Вот тут…

– Пообещал же глава поселения, значит, привезут. Со стройки супермаркета тебе два мешка цемента выделили. Радуйся. Так что давай бегом на двор, пока двор у нас с одними соседями общий… К колодцу, умываться. Ведро возьми, наберешь воды. И ты тоже умоешься, – Анна кивнула Виталику.

Мальчик прыгнул прямо с верхней полки на пол, приземлился не очень удачно, ударился ногой о маленькую печку, выругался. Анна молча дала ему подзатыльник, не очень сильный, но Виталик все равно схватился за голову. Анна посмотрела ему в глаза.

– Запомнил?

– Чё?

– Слово?

Виталик кивнул.

– Вот, и заруби себе на носу.

Мальчик испуганно схватился за нос. Анна невольно улыбнулась. Оля неожиданно обняла мальчика.

– Сейчас будем ватрушки с молоком, вчера купили… – сказала девушка, гладя свалянные вихры мальчика.

– Ага, – радостно кивнул Виталик, оглядываясь на Анну. Что было в этом настороженном взгляде?

Анна отмахнулась от собственных противоречивых ощущений. Не до сантиментов.

Вскоре приехал экскаватор переносить забор, а вслед за ним самосвал со стройматериалами. И началась такая кутерьма, что Виталик не успевал бегать, чтобы все посмотреть. Кричала до хрипоты соседка Галя – на мужа, на Анну, на водителей, на Виталика, на собственных кошек. Дядя Леша взялся косить траву. Включил большую бензиновую косилку, из-за шума которой плохо можно было различить слова человека, стоящего рядом, и когда экскаваторщики начали закреплять забор, чтобы его перетащить, сосед стоял прямо под краном и косил траву.

– Да уйдите вы! – просила его Анна. – Алексей!..

Машинист экскаватора ругался, вышла, подбоченилась соседка, за ней маялся ее муж Коля, в широких черных трусах, белой майке, с полотенцем на шее, а дядя Леша, не обращая ни на кого внимания, напевал что-то бодрое на непонятном языке, похожем на французский, с грассирующим «р», и упорно косил траву. Широко крестилась Оля, размахивая большой рукой. Она нашла в бане какую-то рубаху, переоделась в нее, вдруг распустила волосы. Анна даже залюбовалась ею.

Тут же приехал и участковый. Зашел на Олин участок, с которого уже был снесен огрызок забора, почесал голову, постоял рядом с Олей молча. Та тоже молчала, растерянно улыбаясь. Соседка, накричавшаяся до хрипоты, попила молока и принялась опять кричать, увидев, что участковый мирно беседует с Анной и жмет руки водителю грузовика.

– Вгрохали! Люди столько денег вгрохали! А тут ломают! Договорились! Смотрите-ка! За один день договорились! Мешками ей грузят! Зачем тебе цемент? Зачем тебе цемент? Что ты с ним делать будешь? Вот у нас мафия, а… Попы у нас теперь правят! Поповская мафия! Пришла, смотрите-ка, какая, заборы чужие ломать! И все ее слушают! Да сначала с документами надо разобраться!

– Кузовлева, вы бы, знаете… – Участковый подошел к Гале, потоптался около нее. Та лишь махнула на него рукой, отошла в сторону и стала снова кричать.

– Давай-давай, заливай все цементом, а я посмотрю, посмеюсь!

Коля, ее муж, все так же в трусах и майке, попытался тоже что-то сказать.

– Да уйди ты! Вишь, как люди делают! Р-раз – съездили куда надо, ра-раз – им бесплатно технику подогнали. А ты ходишь… – Она дала ему увесистую затрещину. – Иди, оденься!

Участковый Михал Михалыч, засучив рукава, стал тоже помогать. Съездил к себе домой, привез лопату, и Анна взялась копать дырки для столбов, где они уже стали зарастать травой.

– Дальше! Дальше! – взвилась соседка. – Ты что ж делаешь? Люди, что ж она делает? Куда ты прешь? Ты что ж копаешь у меня?!

Галя ходила вокруг Анны и громко орала, но руками ее не трогала, опасливо оборачиваясь на участкового и, главное, на здорового экскаваторщика, который стоял пока, сложив руки на груди, прислонившись к огромному колесу экскаватора.

– Попы… монашки… мафия… – неразборчиво вторил ей дядя Леша, который скосил уже всю свою траву до самого основания, кое-где проглядывали земляные проплешины. – Олька-то, Олька… привела подмогу… Мы-то… всем миром… Мы-то горелое… кто ж знал… теперь вот… и беседка… Что с беседкой моей… А! – неожиданно воскликнул дядя Леша и как-то боком подошел к экскаваторщику. – А вот… тут… перенести бы… – он показал на свою беседку.

– Полторы тыщи… – пожал плечами тот. – И без гарантий. Сломать можно.

– Что? Что? – завелся дядя Леша. – Значит, им бесплатно, а нам… сломать… им… как… значит… там… глава… что ж… где полторы тыщи…

Анна обошла кругом его беседку, покачала головой.

– Вы же фундамент такой капитальный сделали, как вы хотите перенести ее? Поставили бы на ножках, а так… Кто вам будет ее теперь выкапывать и переносить? К Оле в гости ходить будете, чай пить в своей беседке!

Оля подошла к Анне и встала близко, шумно сопя.

– Они хорошие, мне помогали… – сказала она. – Еду носили…

– Ладно, – кивнула Анна. – Соседей не поменяешь. Алексей, – обратилась она к дяде Леше, – вы бы тоже помогли сейчас, подержали забор, и вы, Николай…

Галя открыла рот, чтобы ругаться, но только разок выматерилась и подтолкнула своего мужа.

– Сядь в доме и сиди.

– Ладно, – улыбнулась Анна и подмигнула Михалычу. – Хотя бы не мешают, не лезут в драку, и то хорошо.

Через пару часов заборы стояли на местах, на участке лежали три неподъемных мешка цемента, экскаватор и самосвал уехали, все соседи, кто приходил смотреть, разошлись.

– Когда дом горел, все тоже смотрели… – неожиданно сказала Оля. – Снимали на телефоны…

– Смотрели? – удивилась Анна. – Не помогали гасить?

– Помогали… Некоторые… Вон дядя Коля помогал, дядя Леша – не, не помогал. Копал ров, чтобы, значит, огонь не перекинулся… Еще люди пришли… Вот Михалыч помогал…

Участковый обернулся, улыбнулся Оле.

– Дак мы ж в школе вместе с Олей учились. Я только старше.

– Да прямо старше! – засмеялась Оля, закрывая рот рукой. – На два года всего! Старше!

– В магазин нам надо в хозяйственный, плитку хотя бы купить, готовить еду, на хлебе долго не продержимся, – сказала Анна.

– Могу подвезти в одну сторону, мне надо в поселок, – сказал участковый.

– Хорошо. – Анна взглянула на смущенно улыбающуюся Олю. – Подумай сама, что еще надо самое главное купить.

– А как же деньги?

– Я дам денег, у меня есть.

– Не знаю…

– Думай. Ты нормальная и взрослая. Думай. Что нужно для жизни. Соберись. У тебя подушка есть? Чайник есть? Хоть какой? Или кастрюля?

Галя, слушавшая их разговор, в сердцах пнула кусок старого забора, отвалившегося при переноске.

– Дам я сейчас кастрюлю! Есть у меня! Погорельцы! Всё теперь им давай! Ведро дам! И… все. Соль не покупай! Дам!

– Спасибо, – кивнула Анна. – Ну вот, кастрюля с ведром уже есть. Соль. Жить можно.

– Я с Михалычем поеду… – сказала Оля, и румянец стал разливаться на всю ее полную щеку.

Участковый, довольно улыбаясь, кивнул.

– Соберем вещи, – сказал он. – Не надо ничего покупать.

– Ну, что-то надо, вот посмотрим, что Оля решит купить. – Анна протянула ей несколько купюр. – А мы пока с Виталиком до продуктового дойдем, да?

Мальчик убегался, пока на участке были чужие люди, работал экскаватор, а сейчас сидел и играл с большой собакой, которая некоторое время назад пришла, все бродила кругами и теперь легла у низкого крыльца баньки.

– Это чья собака? – спросила Анна.

– Да ничья, – совершенно мирно ответила Галя, которая подошла поближе и больше не орала. – Ходит, кто покормит, там и ночует. Пускают на двор – во дворе, а так – у калитки.

– А как ее звать? – поднял голову Виталик.

– Да Машкой все зовут.

– Это же кобель, – удивился Михалыч, приглядываясь к собаке.

– Дак что теперь поделаешь? – развела руками Галя. – Привыкли уже. Машка да Машка. Он и откликается, видишь?

И правда, собака, услышав свое имя, сильно завиляла хвостом, встала, сворачиваясь набок, пошла, прядая ушами, к Гале.

– Иди! Я тебя не кормлю! Иди! Мне своих блох хватает, коты приносят! Уйди!

Оля негромко проговорила одной Анне: «Пойду…», села на мотоцикл. Коляска была пустая, но она села за Михалычем, обхватила его руками и ногами, он обернулся, кивнул, довольный, и они поехали. Может, и обойдется как-то, подумала Анна. Оля целый день ни словом не обмолвилась о Дионисии, как будто забыла, из-за чего сбегала из монастыря. Столько событий, впечатлений навалилось. Вспомнит потом, конечно. Если новые впечатления не окажутся сильнее. Анна же видела, как вся наливалась румянцем Оля, когда сидела с Михалычем.

Сколько всего здесь делать нужно… Внешнего забора с калиткой пока нет, надо ставить. Цемент, который щедро выделил глава городского поселения, когда еще пригодится, если вообще пригодится. Что Оля будет с ним делать? Разве что помощники найдутся. Пообещал глава помощь, но так неопределенно… По первости можно действительно жить в бане. Там есть печка, вчера они ее слегка подтопили, набрав палок и веток поблизости, за задним двором.

Анна вздохнула. Надо надеяться, что Оля как-то справится со всем. Что жизнь, пробудившаяся в ней, заставит ее собраться и начать жить заново. Анна оставит ей денег, сколько у нее есть. Вот, пригодились все-таки деньги, которые она брала из дома просто так, не зная, что ее ждет впереди.

* * *

Оля, шумно дыша, обливалась слезами, вытирая их рукой, рукавом, полотенцем, которое протягивала ей Анна.

– Прекрати немедленно. Даже нехорошо. Как будто провожаешь меня навсегда.

– Навсегда… Знаю, что не увидимся…

– Не говори ерунды. И увидимся, и услышимся. Есть же у тебя телефон теперь?

– Есть, – кивнула, всхлипывая, Оля. – Миша отдал старый.

– Вот. И номер есть. Будешь мне звонить. Письма писать. Каждый день. Договорились?

О том, что ее собственный телефон давно лежит отключенный и это залог ее спокойствия – полный отрыв от того мира, Анна старалась не думать. Ну что ж, придется включить теперь. Она же дает слово.

– Да… – всхлипнула Оля.

– Вытрись и не реви. Не надо в дорогу слезами провожать. Вон Виталика напугала.

Оля изо всех сил прижала к себе мальчика.

– Что теперь с ним будет? Ты приезжай ко мне, если что, слышишь?

– Ага, – засмеялась Анна. – В бане жить будет у тебя?

– Я дом построю, – наклонив голову, сказала Оля. – Миша сказал, будет сам строить…

– Раз Миша сказал… – Анна потрепала девушку по мокрой щеке. – Хорошо. Он не болтун. Сказал, – значит, сделает. Все, больше не реви. Не о чем реветь. Я жива, здорова, о тебе буду думать…

– Да? – Оля с надеждой разулыбалась.

– Да. Конечно. И… вот еще… – Анна внимательно посмотрела на Олю. – Ты ведь не поедешь к Дионисию?

Оля стала краснеть, прятать глаза.

– Ну что ты, что?

– Да грех какой… Что ж это я… То с одним, то с другим… Грех…

– Оля! – засмеялась Анна. – Что у тебя с одним и с другим было, ты что говоришь? Влюбилась? И что теперь? Ты молодая, тебе положено, так устроен человек.

– Правда? – обрадовалась Оля.

– Правда. Поможет Михалыч дом поставить, так и отлично. На свадьбу зови, приеду.

Оля закрыла лицо обеими руками.

Анна отняла ее руки и погладила девушку по щеке, по голове.

– Дурой только не будь, поняла? Себя уважай и береги.

Анна, заливаясь краской до ключиц, закивала головой:

– Миша хороший.

– Так и ты хорошая, зачем же тебе плохой. Все правильно. И все равно. Хорошего можно испортить, если разбаловать. Я включу телефон, и ты пиши мне каждый день, договорились?

Оля огляделась на своем искореженном участке.

– Зарастет все, правда? Раньше здесь яблоня была, погорела. А здесь вот курятник был…

– Сделаешь все, Оля. На работу устроишься, будут деньги хоть какие, потихоньку все сделаешь.

– Миша сказал, в детском садике в поселке можно работать. У него там связи…

Анна спрятала улыбку.

– Вот и хорошо. Так, все, нам с Виталиком ехать надо.

Оля долго махала им рукой, Анна оборачивалась и все видела большую фигуру в длинном голубом платье – Оля купила себе новое платье, когда ездила с Михалычем за плиткой, потому что это все продается в одном магазине. Плитку Михалыч отдал ей свою старую, а платье Оля выбрала красивое, в мелкий цветочек, мягко облегающее ее крупную фигуру.

Виталик скакал рядом, стукаясь то и дело об Анну головой.

– Ты сам не устал так прыгать? Зачем ты об меня стучишься?

Мальчик пожал плечами. Пройдя несколько шагов, он достал что-то из кармана брючек и протянул Анне.

– У меня вот что есть.

– Что это? – Анна пригляделась и ахнула. – Ну ты… Где ты это взял?! А?

– Нашел.

– Нашел?!

На руке у Виталика лежал золотой браслет. Анна взяла браслет в руку, рассмотрела его. Он был довольно увесистый, некрасивый, с крупными звеньями.

– Ты украл браслет? У кого?

Виталик исподлобья смотрел на Анну и молчал.

– Украл? Немедленно говори у кого? У Гали, у соседки? Ты что, в дом ее бегал?

– Я нашел, – проговорил мальчик.

– Конечно, да! Нашел браслет! Если бы все так браслеты золотые находили!

– Нашел! Нашел! – закричал Виталик.

Анна неожиданно для самой себя взяла мальчика за плечи и встряхнула изо всей силы.

– Как ты мне надоел! Бесполезно с тобой разговаривать! Можно только бить! Ты не понимаешь слов! Где взял, говори!

Она еще и еще встряхнула Виталика, он заплакал, попытался вырваться, Анна отпустила мальчика, тот отбежал от нее на некоторое расстояние и остановился, сел на землю.

– Некогда сидеть, – бросила ему Анна. – Автобус скоро, вставай и иди.

Виталик покорно встал и пошел за Анной на безопасном расстоянии. Когда она оглядывалась, мальчик отбегал назад. Как собака, подумала Анна, опять чувствуя в душе что-то очень неприятное по отношению к самой себе. Она остановилась и стала рассматривать браслет. Он был застегнут и порван у застежки. Конечно, его кто-то потерял. А мальчик нашел. Анна обернулась. Виталик, видя ее взгляд, присмотрелся, понял, что можно подойти, и подбежал поближе.

– Я нашел, – повторил он.

– Хорошо.

Анна обняла мальчика, достала из сумки полбулки, протянула ему.

– Ешь. Дядя Леша нам в дорогу дал. На радостях, что я наконец уехала… – Анна невесело усмехнулась. Интересно все как в жизни… Не просчитаешь. Все можно учесть в своих расчетах, кроме того, что каждый человек – вселенная.

Мальчик заглотил булку, вытерся рукой. Анна вздохнула и протянула ему браслет.

– Бери свое богатство. Не показывай только никому, не хвастайся, это большие деньги. Спрячь куда-нибудь.

– Куда? – доверчиво спросил Виталик.

И правда, куда мальчик, у которого ничего нет – ни шкафа, ни полки, ни кровати, ни сумки, главное, нет дома, – куда он может что-то спрятать?

– Я не знаю, – покачала головой Анна. – Не знаю. Пошли, опоздаем на автобус, будем потом четыре часа маяться.

Она взяла мальчика за руку, рука его, как обычно, была ледяной.

– Ты замерз? – спросила Анна, пытаясь подавить в себе острую жалость, которая то и дело вспыхивала в ее душе, затмевая все остальные чувства.

– Не! – тряхнул головой Виталик. – А мы куда едем?

– В монастырь, куда же еще. Побежали! Вон автобус!

В автобусе Виталик сидел смирно, прислонившись к Анне головой, потом заснул. Женщина, ехавшая впереди, все оборачивалась и оборачивалась, Анне пришлось спросить:

– Что-то не так?

Та с сомнением покачала головой:

– Показалось, наверно… На вокзале жил у нас похожий… Бродяжка… Все ловили его, а он убегал… Не на вокзале его подобрали?

Другая женщина, сидевшая рядом, неодобрительно покосилась:

– Что говорите-то? Как матери такое слышать?

Анна открыла рот, чтобы сказать, что мать Виталика сейчас бегает неизвестно где и с кем, да говорить ничего не стала, лишь покрепче обняла мальчика.

– Ошиблась… – Первая женщина снова обернулась. – Ваш сын, да? Но похож так на того мальчика. Мы все его боялись. Встанет рядом с кем-то, глядь – и кошелька нет…

– Да что же его полиция не поймала? – удивилась вторая.

– Как его поймаешь?

– Так он же вроде на вокзале жил?

– Он то в одном туалете ночевал, то в другом, уборщицы его подкармливали. Похож…

Виталик хлопал глазами, слушая женщин, ничего не возражал.

– Зачем вы так! – искренне сказала Анна, с сомнением глядя на Виталика.

А ведь и правда это мог быть он. Его мать наверняка не первый раз так бегает. Мелькнувшая незамедлительно мысль испугала Анну, и она попыталась ее прогнать. «Моя мысль пугает меня, и я ее хочу прогнать, да не могу… Как удивительно созданы наш мозг и наша душа. Я не хочу думать о том, что жалкий, маленький, бедный мальчик нуждается во мне, что у него с детства искорежена вся жизнь, все изломано. И я не могу не думать об этом. Я – это кто? Кто не хочет об этом думать, или кто не может не думать?»

– Сын, значит… – уточнила первая женщина. – Сын…

Анна прикусила губу, чтобы промолчать. Чтобы не сказать лишнего, злого, несправедливого. Женщина вообще ни в чем не виновата. Никто не виноват. Главный закон жизни – несправедливость. По отношению к некоторым этот закон утраивается. Почему? Кто же знает? Христиане говорят: – Бог больше любит, посылает испытания. Что говорят другие конфессии и неверующие? Даже если и чуть иное, суть одна. Бороться с этой несправедливостью человеку не под силу. Можешь смириться – тебе же лучше. Будешь роптать – измучаешься, ничего не изменив. Разве что принять эту несправедливость как закон, как смену дня и ночи, как отражение чего-то, что мы поднять просто не в силах. Почему-то мы созданы так, что способность страдать – это неотъемлемое свойство человеческой души. Страдает ли цветок, бабочка, полевая мышь? Кто знает. Но человеческий удел – это страдание, пока человек жив, он страдает. Чем тоньше душа, тем больше страдание – о себе, о своем несовершенстве, о других, о мире и его несовершенстве.

Виталик уснул и во сне стал вздрагивать. Анна погладила его холодные руки, голову. Он так непохож на Артема. Боль притупилась, да, резко притупилась, она не исчезла совсем, но как-то стала меньше. Анна вздохнула, достала из сумки плат, который сняла позавчера, он стал ей мешать, надела сейчас на голову. Женщина, которая сомневалась, не на вокзале ли она видела Виталика, с некоторым испугом посмотрела на нее. Хотела что-то спросить, открыла рот, но спрашивать не стала. Еще раз обернулась, тихонько перекрестилась.

Вторая же, увидев Анну в монашеском платке, неожиданно обрадовалась:

– Ой, матушка, а я думаю… Спаси Господи… Дак я же вас видела!

– Я не… – Анна хотела объяснить женщине, но та даже слушать не стала.

– Вы же из монастыря! Ой, место-то какое намоленное… Приеду туда – уйти не могу… Вот думаю, не пожить ли послушницей… Душа просит… Что надо-то, чтобы разрешили пожить?

– Ничего, – пожала плечами Анна. – Чтобы детей несовершеннолетних не было. Ну и вообще. Чтобы вы в Бога верили.

– Дак это я… Как же! Как же не верить! А… – Женщина посмотрела на Виталика. – А как же он… А… вы как же?

Анна ничего не ответила, стала смотреть в окно, обнимая Виталика. В автобусе было стыло, на улице сильно похолодало. Была бы теплая одежда, Анна бы заставила Виталика одеться, и не пришлось бы его обнимать. Но одежды никакой они с собой не взяли. Поэтому согреть его можно было только своими руками. Анна улыбнулась. Кто-то ведь давно это уже объяснил – неисповедимы пути Господни, человек предполагает, Бог располагает. Казалось бы – верь, и все. Но рождается новый человек, и все начинается заново. Нужно все понять самому, все испытать, нужно пройти свой путь до веры, чтобы однажды понять, что все так просто. Или не так просто. И что лично ты без оглядки верить не можешь. Всегда были такие люди. Были и есть.

К вечеру, поменяв три автобуса, они почти добрались до своего места. Уставший Виталик плелся рядом с Анной, молчал, иногда начинал кряхтеть и охать.

– Не кряхти, как старик. Еще немножко потерпи, скоро дойдем, – попросила его Анна. Виталик кивнул и сам взял Анну за руку. Она не стала отнимать руки. Что уж теперь, все равно броня ее одиночества и пустоты пробита, все равно уже туда хлынула жизнь – чужая, разная, странная, неправильная. И никуда от этого не деться.

– Я хочу есть, – сказал Виталик.

– Дойдем до монастыря там поедим, – неуверенно ответила Анна.

Она знала, что время вечерней трапезы давно прошло. Еды у монахинь своей нет. Но надеялась, что мальчику поесть дадут. А она привыкла терпеть голод. Она вообще привыкла в монастыре терпеть.

– У тебя есть дети? – вдруг спросил ее мальчик.

– Есть.

– Много?

Анна сжала губы. Что она может ответить? Крикнуть, чтобы он замолчал? Ответить как есть? А как – есть?

– У меня мно-ого детей будет, – заговорил Виталик, видя, что Анна молчит. – Я не буду их бить. Они все мне будут приносить еду, водку…

– Дети? Тебе?

– Конечно…

– Так, все, замолчи. – Анна легонько встряхнула Виталика, но не больно.

Мальчик, чувствуя ее хорошее отношение, прильнул к ней. Поживет в монастыре, и та страшная фантастическая картина мира, которая есть в его голове, сменится на другую. Виталик, может, еще в священники пойдет. Выучит три древних языка, два иностранных, будет учить жить… Почему нет? У него и сейчас опыта побольше, чем у некоторых взрослых.

– Они мне будут еду приносить, а я тебе тоже буду давать, – продолжил Виталик.

– Мне? – улыбнулась Анна. – Спасибо.

– Да, – кивнул мальчик. – Ты же добрая… – Он взглянул на Анну.

Та сжала руку мальчика. Добрая ли она? Теперь уже ничего не понятно. Раньше – да, когда она всем помогала, когда она была счастлива и щедро делилась своим счастьем, это было делать несложно. А сейчас… Может быть, действительно, ей послан – непонятно кем, в кого веришь, Богом ли, судьбой ли, законом управляемого неизвестной силой хаоса, – этот мальчик, чтобы она стала о нем заботиться? В качестве кого? Анна похолодела от своей невольной мысли. Нет, нет… Даже думать об этом не надо. А кто еще будет заботиться о нем? Вот она – рядом, мальчик этот не заменит ей Артема, но…

– Ты что? – Анна не поняла, почему Виталик вдруг резко остановился и высвободил свою руку.

– Там… это… это… – Показывая куда-то вперед, мальчик то ли ахнул, то ли набрал судорожно воздуха и отчаянно закричал: – Ма-а-амка! Ма-а-ама-а-а! – И что есть силы, спотыкаясь, раз упав и тут же вскочив, помчался в сторону озера.

Они уже почти дошли до монастыря, осталось обогнуть озеро. Анна вгляделась. На сломанной лавочке, где обычно располагаются рыбаки, сидела, согнувшись, как старушка, женщина в ярко-розовой кофте или пиджачке. Увидев бегущего что есть мочи Виталика, она встала, всплеснула руками и неловко, как будто у нее хромают обе ноги, поковыляла навстречу ему. Мальчик добежал до матери, уткнулся ей в живот головой, обнял обеими руками. Женщина крепко обхватила мальчика, подняла, закружила. Они так пообнимались, попрыгали вместе. Потом мать Виталика что-то спросила его, оттолкнула, снова прижала к себе, шлепнула шутя.

Анна остановилась и не подходила к ним. Мать Виталика подхватила три или четыре объемных пакета, которые стояли тут же, у сломанной лавочки, и они пошли в другую сторону, по боковой дорожке, идущей мимо монастыря к проезжей части. В какой-то миг Виталик обернулся, ища глазами Анну. Она помахала ему рукой. Виталик в ответ не помахал, только взялся за руку матери выше запястья, поскольку руки у нее были заняты пакетами с вещами. Мать Виталика оттолкнула его, что-то сказала, дала один из мешков. Виталик обернулся еще один раз. Анна перекрестила его в воздухе. Так, наверно, лучше. Она почувствовала, что к глазам подступают слезы. У нее слез, настоящих слез, которые приносят облегчение, нет и не может быть. Потому что она не ждет облегчения и не верит в него. Жить ей тяжело, мучительно, и она смирилась с этим, почти смирилась.

Анна остановилась. Потом присела на поваленное дерево, из которого уже начали расти новые ростки. Она давно так не плакала. Весь ее организм как будто хотел избавиться от накопившейся боли, от слез, которые Анна не могла выплакать, думая, что их у нее нет. Оказывается, есть. Вся мука, вся боль, которая была в ее душе, все сомнения, отчаяние, – все выходило сейчас этими слезами. Анна плакала, пока у нее не заболели глаза, не заложило нос так, что она не могла дышать от слез. Она подошла к озеру, умылась. Постояла, потом потихоньку побрела в сторону монастыря. Надо идти домой. Домой? Но разве в монастыре ее дом? Да, теперь – да.

Анна шла медленно, глядя, как меняется цвет у облаков. Долгий летний закат разгорался фиолетовым, оранжевым, розовым. Разноцветные полосы облаков раскрашивали небо над монастырем. Черные резные башенки четко обозначались на золотеющем небе. Красиво. Красиво и существует независимо от нее, от ее страданий, слез, невозможных желаний. Или же эта красота – внутри нее? И если она ее видит, она живет? И кроме ее черного, беспросветного страдания в ней есть еще что-то – вот эта красота, например?

Анна глубоко вздохнула, остановилась, подняла голову наверх. Есть ли ты, Господи, или мы тебя придумали, чтобы легче было жить здесь, наш короткий срок, легче терпеть муки, легче смиряться с неизбежностью смерти? Кто это точно скажет? Каждый решает для себя – есть ли у него Бог или он один в этом мире. Кому как проще. Нельзя заставить верить. Можно с малых лет внушать, что Бог есть или Бога нет. И как внушишь, так и будет.

С Богом – легче. И ведь Анна не первая, кто подчас сомневается, даже находясь в том месте, куда люди идут молиться, идут за верой. Есть даже такие слова молитвы, кто, когда, сколько столетий назад их первый раз сказал? «Укрепи меня в вере». Человек просит Бога, в существовании которого сомневается, помочь ему укрепить свою веру. Есть в этом какое-то чудо, какая-то тайна нашего мира. Можно ее разгадывать, можно оспаривать, можно ей довериться. Лишь бы не мешали сомнения и неподвластная нам самим пытливость беспокойного сознания.

Анна подошла к озеру, наклонилась, зачерпнула прохладной воды, умылась. Как бы сейчас хорошо было скинуть черный платок, черное платье, проплыть по озеру. Анна сняла ботинки, помочила ноги. Засучила рукава, сколько можно, узкие, они не закатывались высоко. Еще и еще умылась, протерла запястья, шею. По краю воды росли высокие, ярко-малиновые безыскусные цветы, те самые, напоминающие Анне о ее брошенном саде. О ее брошенной семье, брошенной жизни. Ее жизнь здесь. Нет, ее жизнь остановилась в тот момент, когда она узнала о смерти сына. Этих двух лет просто не было. Молилась она или не молилась, исполняла послушания, работала, но она не жила. Странно. Странно. Как будто кто-то взял и закрыл дверь. И Анна стояла теперь по другую сторону этого черного, в котором она была два года. Она не могла уже туда попасть. И не знала, куда ей идти.

Анна оглянулась – никого нет, лишь вдалеке, так, что не разобрать лиц, сидят несколько рыбаков. Она быстро скинула одежду – черный подрясник, нижнюю рубаху, ботинки, платок, зашла в воду. Вода оказалась довольно прохладной – озеро проточное, с холодными ключами, бьющими в нескольких частях озера. Если проплыть над таким ключом – почувствуешь сильный холодный ток воды снизу. Анна плыла сначала медленно, потом все энергичнее. Прошлым летом она ни разу не купалась. Этим – один раз выходила к озеру, Стеша ее зазвала, но в воду не заходила, просто обошла вокруг озера, собрала растущие в двух местах молодые соцветия иван-чая. Собрала и выбросила – решила ведь больше на зиму чай не сушить, себя саму не травить домашними запахами и воспоминаниями. Надо – пусть кто-то другой собирает.

Сейчас Анна плыла легкими уверенными движениями, чувствуя невероятное наслаждение от того, что она плывет, ощущая свое сильное тело, ныряя с головой, с удовольствием взмахивая руками, отфыркиваясь, снова опускаясь с головой. Вода уже не казалась холодной. Чистая, почти черная, вода пахла особым запахом пресных водоемов, полных жизни. Анна увидела всплеснувшую рыбу – не случайно сидят по берегам рыбаки, почувствовала в одном месте, как рыба скользнула по ее ноге. Проплыла над водорослями, щекотавшими живот, отогнала брызгами слепня, другого, потом поплыла медленнее, наблюдая за двумя огромными синими стрекозами, играющими над самой водой. Перегоняя друг друга, пикируя, облетая большие круги, они кружились и кружились впереди. Она плыла, а они кружились перед ней, заставляя смотреть на себя.

Анна доплыла до большой березы, склонившейся над водой, – она давно заметила для себя этот ориентир и повернула назад. Вода казалась теперь совсем теплой, Анна плыла в ту сторону, где за расступившимися деревьями было видно закатное небо. Полосы светло-фиолетового чередовались густо-розовым и золотым, отражаясь в озере. Анна невольно видела прекрасные кадры. Давно уже она ничего не снимает – ни камерой, ни в голове.

Анна проплыла мимо водной лужайки кувшинок. На их озере цвели кувшинки редкостной красоты – персиково-желтые, бархатистые, со множеством лепестков. Те самые синие стрекозы теперь летали над кувшинками, создавая живой пейзаж. Анна снова нырнула, наслаждаясь водой. Наслаждаясь… Какое забытое ощущение…

Выйдя из воды, Анна чуть обсохла и натянула на влажноватое тело платье. Рубаху убрала в сумку. Она и так нарушила столько за эти дни, что еще одно отклонение от правил будет несущественным. И ее ли это правила…

Медленно пошла она по направлению к монастырю. А куда ей еще идти? Не поворачивать же обратно. Обратно – куда? Анна тряхнула головой. Нет, думать сейчас невозможно. Надо прийти домой, в монастырь, отдохнуть после тяжелой, бесконечной дороги, а потом уже думать.

Не сразу она заметила фигуру девушки, сидящей на сломанном дереве сбоку от дороги, чуть не доходя до старых, запертых теперь, задних ворот монастыря. Раньше здесь был въезд для лошадей, но он был заколочен, и сейчас даже не косят траву, машины подъезжают к другим боковым воротам, поменьше.

Анна шла, не останавливаясь, чувствуя, как гулко бьется сердце с каждым шагом. Девушка сидела, подвернув ноги, склонив голову и чертя что-то прутиком на земле. Через некоторое время она подняла голову. Короткие каштановые волосы, светлая одежда, рядом с девушкой стоит большая сумка или рюкзак… Что-то очень знакомое, такое знакомое, что перехватывает дыхание…

– Мама! – Девушка вскочила, увидев ее, секунду помедлила и бросилась бежать к ней. На секунду остановилась, видя, что Анна застыла на месте, и пошла к ней быстрым шагом.

Как только что бежал Виталик к своей мамке – промелькнула невольная мысль у Анны, некстати, совершенно некстати, потому что дышать стало нечем, сердце стукнуло и замерло на секунду. В такие моменты голова как будто живет своей жизнью, думая о постороннем. Почему у Ники такие загорелые ноги? Темно-синий рюкзак – кажется, с этим рюкзаком они с Антоном ездили в горы еще до рождения Ники. Откуда он у нее? Колокольный звон – но ведь вечерняя служба уже прошла. Звонят к всенощной? Разве сегодня праздник? И кто звонит, интересно? Подняться бы на колокольню, посмотреть на закат. Мгновенно вспыхивали беспорядочные, лишние мысли, всё не те, как будто пытающиеся отвлечь от главного. А главное – это Ника, вот она бежит к ней, почему она здесь, одна, почему так отчаянно бежит?

– Мама, мамочка… – Ника с ходу обняла Анну.

Шквал противоречивых чувств обрушился на Анну. Это ее дочь. Родная, любимая, похожая на нее, и на Антона, и на ее покойную маму. Это Ника, которая отвела Артема… Нет! Анна зажмурила глаза, перевела дыхание, чувствуя, как слезы мешают дышать, смотреть, говорить, и вслух произнесла: «Нет!»

– Мама, мамочка, прости меня, прости, я знаю, как тебе тяжело… – Ника говорила очень быстро, желая, чтобы мать услышала ее, не ушла, не отвернулась. – Я приехала просто, чтобы сказать, что я знаю, как тебе плохо, тяжело… Я…

– Дочка… – Анна бросила свою сумку и обняла Нику за плечи.

Дочь выросла, даже обогнала по росту ее. Короткие растрепанные волосы, темные круги под глазами, осунувшееся лицо. Загорелая, но бледная.

– Дочка… – Анна прижала дочь к груди. Как она могла жить без нее столько времени, как жила все это время Ника? Почему она приехала одна? Что с Антоном? Почему Ника такая бледная и уставшая?

Анна чуть отступила от Ники. Та не так поняла ее движение, с испугом проговорила:

– Мама… мама…

Анна взяла Нику за обе руки.

– Дочка, я… хорошо, что ты приехала… расскажешь… я не знаю, что сказать… я… Где папа?

– Папа дома. Мам… ты простила меня?

– Это ты прости меня, дочка… – Анна почувствовала, что не может говорить из-за слез. Она думала, что там, на озере, она выплакала все, что у нее больше нет слез. Но слезы сейчас лились, не давая ей сказать ни слова, остановив все мысли, все разумные вопросы, все, что она могла бы сказать и спросить у Ники. – Прости меня… Я… Я пряталась здесь… Просто пряталась… От боли… От всего…

– Я знаю, мама…

– А у тебя… у тебя – все хорошо?

– Теперь да. – Ника улыбнулась сквозь слезы. Она тоже плакала, глядя на постаревшее, такое родное лицо матери. За эти два года она как будто постарела на десять лет, исхудала, почернела. На лбу, у рта залегли глубокие складки. Но когда она улыбалась, то была видна прежняя Анна.

– Пойдем. – Анна вытерла слезы Нике, перестала плакать сама. – Пойдем, я покажу тебе монастырь. Ты должна это увидеть.

– С удовольствием… – осторожно сказала Ника.

– Насчет удовольствия не знаю, но должна. Увидеть лица, храм, мою келью… Ты ведь не собираешься здесь пожить? – Анна невесело пошутила.

Ника пожала плечами.

– Не знаю, мама. Может быть, и поживу, паломницей.

Анна остро взглянула на нее.

– Давай в другой раз, дочка, хорошо?

– А сейчас ты меня гонишь? Я хочу пожить рядом с тобой, мама, и что-то понять.

Анна остановилась.

– Хорошо, наверно, это разрешат. Не стоит говорить, что ты моя дочь. Если ты хочешь пожить здесь пару дней или неделю… Наверно, можно. А потом…

Ника осторожно подняла глаза на мать.

– А потом, мама?

– А потом… – Анна чуть помедлила, прислушиваясь к себе. Потому что это можно сказать только в одном случае – если она решила. Она не знала сама, что она это решила. Но это так. – Потом мы поедем домой, дочка.

– А… – Ника, не веря своим ушам, боялась сказать что-то не то. – А… как же Бог, мама?

– Бог? – Анна слегка улыбнулась. – Бог, дочка, если он есть, он же не в монастыре. И не в церкви. Там, возможно, чуть ближе к нему. Мы точно не знаем.

– Ты… хочешь вернуться?

– Я уже вернулась. Пошли.

Анна твердой рукой взяла Нику за локоть, как держала когда-то ее маленькую, отдала ей свою сумку, взяв ее тяжелый рюкзак, покачав головой, но ничего не сказав, и быстро пошла к центральному входу в монастырь.

– Здесь такое удивительное место… – Ника обвела взглядом озеро. – Красота.

– Да, я сегодня увидела, как здесь красиво.

– Сегодня? А раньше не видела?

– Нет. – Анна даже остановилась. – Знаешь…

Она не стала продолжать. Вон там, полчаса назад, когда она плакала первый раз, когда убежал Виталик, она чувствовала, что где-то рядом Ника? Нет. Даже не думала об этом. Как она могла предположить такое? Но, наверно, все же чувствовала – тем, другим чувством, о котором мы ничего не знаем. Протянулась горячая, невидимая ниточка – от дочери, несколько часов сидевшей под стенами монастыря, которой сказали, что Анна уехала и неизвестно когда теперь будет, к ней, к Анне, с которой с болью, мучительно, как слой за слоем сходила в эти дни корка ее страдания, ее черного, беспросветного, невыносимого горя.

Что это такое – эта нить, связывающая людей, это странное состояние невозможности жить без другого человека, когда его боль, его жизнь становится важнее собственной? Этому нет названия, и некоторые называют это Бог. Можно назвать и по-другому или не искать никаких слов, но без этого мы не живем. Без теплого, горячего, мучительного стремления быть с кем-то. Отдавать ему все. Видеть каждый день или ждать встречи, живя – от встречи до встречи. Пытаясь не заглядывать вперед, моля, чтобы миновала горькая чаша, чтобы длилось и длилось то странное, необъяснимое, удивительное, что связывает людей – родных и незнакомых, что наполняет нашу короткую жизнь и придает ей смысл, что ценно без объяснений, что выше всего и важнее всего.

– Ты такая красивая, мам… – Ника провела рукой по волосам Анны. – Похудела, но очень красивая.

– Ты маленькой всегда хвалила меня за красоту, – засмеялась Анна. – А я только удивлялась.

– Чему?

Анна вместо ответа поцеловала Нику в лоб, для этого ей пришлось чуть привстать на цыпочки.

– Пойдем. Надо засветло уйти. Подождешь меня в саду. Скоро запоют ночные соловьи, они начинают петь, как только садится солнце. Еще долго будет светло. – Анна посмотрела на закатное небо. – Часа полтора-два. – Она перевела взгляд на Нику. – Правда, дочка? Ведь еще долго будет светло?

Ника, понимая, что мать спрашивает о чем-то другом, осторожно кивнула. Анна обняла дочь, и они вошли в монастырь. Дверь еще не запирали, привратник выглянул из каморки при входе, кивнул, узнав Анну. Ника сама взяла на входе в коробке платок, большой, полупрозрачный, голубовато-серый платок, повязала его на голове. Анна залюбовалась дочерью, покачала головой.

– Ты повзрослела, очень.

Ника пожала плечами.

– Пришлось, мам.

– Посиди здесь, в беседке. Я схожу за вещами.

– Я лучше похожу, это можно?

– Конечно, вход же для всех свободный. И выход тоже. – Анна чуть улыбнулась своим словами. – Да…

Навстречу им шла, конечно, Стеша, которая не могла пропустить такого потрясающего события, и ноги – или не ноги, а чутье, или не чутье, а те загадочные стёжки-дорожки, о которых мы догадываемся, но ничего не понимаем, – привели ее сюда.

– А… – Стеша не знала, что сказать, подскочила, встала рядом, переводила глаза с Ники на Анну. – Господи помилуй… Сестра твоя?

– Нет, Стеша, это моя дочка, Ника. Она ко мне приехала. Я сейчас возвращаюсь домой. Вот как раз иду к мать Елене, попрощаться, и к себе за вещами. – Анна коротко взглянула на Нику и ушла.

Ника проводила мать взглядом. Та шла, не оборачиваясь, тонкая, легкая, совсем по-другому, чем тогда, когда они приезжали с Антоном. Мать сейчас была похожа на птицу, которая точно знает, куда лететь, и быстро, стремительно перелетает с места на место, пикируя и снова взмывая.

– А… А… – Стеша сильно вдыхала и выдыхала, собираясь что-то сказать, да так ничего и не сказала, кивала, улыбалась, потом перекрестила Нику.

– Здравствуйте, – от неловкости сказала Ника.

– Здравствуй, здравствуй… – проговорила Стеша. – Вот… колокольня наша… приезжали даже сюда… вот… и храм наш… только ты на службу опоздала… – Она покачала головой. – Как же… опоздала… Я же видела тебя… Ты же приходила уже сегодня… На службу-то не попала…

Проходившие мимо монахини остро взглядывали на Стешу, взволнованно разговаривающую с Никой, кто-то молча быстро крестился.

– Не холодно тебе, сестра? – негромко бросила одна из них, легко дотронувшись до Никиного голого плеча.

Ника удивленно проводила ее взглядом.

– Брюки-то… нехорошо… короткие у тебя… колена видно… и вот еще это… – пояснила Стеша, взглядом показывая ей на плечи.

– Я не подумала, извините.

– Бог простит! – сердечно ответила ей Стеша. – Бог меня, знаешь, как учит всему! И прощает! И матушка Елена у нас очень добрая!

Ника вежливо кивнула, надвигая большой платок на плечи.

– Что ты, сестру Анну домой зовешь? – спросила Стеша, улыбаясь мелкими зубками. – От Бога домой зовешь? Меня никто не зовет, у меня здесь дом. А ты зовешь…

Ника, не зная, что на это ответить, кивнула. Стеша постояла еще около нее, быстро перебирая пальцами четки, и пошла прочь, не попрощавшись. Потом обернулась, размашисто перекрестила Нику, засмеялась и пошла, слегка подпрыгивая на каждом шаге, в подъезд, где скрылась Анна.

Ника смотрела на небо. Правда, очень красиво. Как будто специально нарисованный фон для такого важного вечера. Вот Игоря бы сюда, он ведь известный любитель красоты. Вышло бы романтично. Ника, ее лицо, которое он так хотел снимать, полупрозрачный платок, сползающий на плечи, потрясающий закат, купола, стена монастыря с резными башенками… И что бы он снял? Чем бы эту красоту наполнил? Или красоту не надо наполнять? Она действует сама, она сама – символ? Чего? Вечности? Мы, живущие такой краткий срок на земле, ищем вечности, стараемся ее постичь, дотронуться до нее хоть как-то, хоть в мечтах, в наших фантазиях? Наверно…

Небо стало темнеть. Ведь мать сказала, что еще долго будет светло, часа полтора-два. Прошло, наверно, полчаса, а Анны все не было. Небо стало темно-фиолетовым у горизонта, густо-розовым и золотым там, где уже село солнце. Раздались изумительно красивые трели, запели ночные соловьи.

Редкие монахини, проходившие теперь по двору, удивленно взглядывали на Нику.

– Монастырь закрывается, – сказала одна из них, взрослая, даже пожилая, как будто походя, не глядя на Нику.

– Я маму жду.

– Маму? – переспросила та, внимательно посмотрев ей в глаза. – Что делает здесь твоя мама?

– Она… – Ника не знала, как ответить, и лишь вздохнула.

Монахиня, больше ничего не сказав, поспешила дальше, слегка наклонив голову.

Они вообще здесь так ходят, заметила про себя Ника. Спина прямая, шея тоже, а голову почему-то чуть наклоняют вперед. Как будто слушают что-то, чего не слышат остальные. Или смотрят куда-то, в свой мир. В мир, где другие законы, другие страхи, другие радости. Он рядом, здесь, он нужен – и им самим, и остальным. Сюда приходят за помощью, за утешением, когда утешить и помочь уже ничто другое не может.

Кто-то верит в силу их молитвы, пишет бумажки с именами родных, кто-то верит в святость намоленных мест, кто-то, сомневаясь в собственной вере, все равно сюда приходит, чтобы прикоснуться к чему-то неизведанному, слегка пугающему, возможно, обладающему таинственной силой. Кто-то просто фотографирует бесконечно красивые пейзажи с вписанными в них затейливыми архитектурными формами. Этот кто-то представился Нике в виде Игоря, она отмахнулась от собственных мыслей. Не до Игоря сейчас.

– Будем закрывать ворота, сестра, – к ней подошла монахиня с большой связкой ключей.

– Я… Я не могу уйти. Я жду маму… Она… придет сейчас.

Монахиня покачала головой.

– Завтра, все завтра.

Ника смотрела на дверь, куда скрылась Анна. На окна… Какое-то из них – ее келья? Или она пошла к настоятельнице? Та ее не отпускает? Почему? Здесь ведь в любой момент можно уйти? Или нет? Или Анну держит что-то другое? И зря даже она пообещала Нике, на самом деле ей важнее быть здесь?

– Пойдем, пойдем… – Монахиня слегка подтолкнула Нику к выходу.

Ника, оглядываясь, пошла. Нет, так не может быть. Но это так. Монахиня что-то очень тихо приговаривала. Ника прислушалась. Она понимает слова и не понимает их. Монахиня проговаривала молитву. Ника подумала, что могла бы здесь переночевать, она собиралась пожить паломницей несколько дней, были у нее такие мысли. Но нет, не теперь. Если так – она просто уедет. Уедет домой, объяснит Антону, что произошло в лагере, она уже по телефону кратко сказала, он пока не услышал ее, но должен услышать. Если человек говорит правду, его когда-то должны услышать, по крайней мере родные люди.

Ника обернулась на звук быстрых шагов. По дорожке шла, точнее, почти бежала, Анна, переодетая в свою старую, обычную одежду. У Ники дрогнуло сердце, она мгновенно вспомнила, как мать уходила, низко наклонив голову, в этой же светлой рубашке, и засучивала, и засучивала рукав, а он сползал обратно. Она стояла у дверей, кивала, Антон говорил ей что-то путаное, необязательное, не знал, что сказать, Ника плакала, стараясь, чтобы мать не видела ее слез, а Анна, сильно сжимая пальцами край рукава, все пыталась его засучить.

– Мама! – Ника кинулась к Анне, ухватилась ее за плечо, ткнулась лицом в волосы. – Я думала… ты…

– Попрощаться надо было, – слегка улыбнулась Анна. – Прости, что заставила ждать. Не хотела убегать не попрощавшись.

Монахиня, стоявшая поодаль, выразительно подняла связку ключей и позвенела ими.

– Да, да… – проговорила Анна. – Мы уже идем.

Анна вышла первой из больших черных ворот, быстро оглянувшись на двор монастыря. Ника шагнула за ней. Монахиня тут же закрыла дверь, и было слышно, как она запирает ее на несколько оборотов.

– Скоро стемнеет, мам… – нерешительно проговорила Ника. – Как мы пойдем?

Анна лишь пожала плечами и улыбнулась.

– Как-нибудь.

– Ты не хотела оставаться на ночь, боялась… передумать, да, мам? – все же спросила Ника.

– Нет.

– Скоро стемнеет. Запели ночные соловьи, как ты говорила. Там, у вас в саду…

– Да… А у нас в запасе… – Анна взглянула на небо. – Не так много времени, как хотелось бы. Но… – Она не стала больше ничего говорить, просто обняла Нику. – Пошли.

Они шли мимо озера, совсем темного сейчас. На черной воде ярко выделялись кувшинки, высоко летали, кружась над водой, птицы. В полной тишине были слышны их шаги и переливчатые, но резковатые трели какой-то ночной птицы. Пропоет – замолчит. Снова пропоет, долгую, затейливую фразу. И снова тихо.

– Мам… – Ника хотела сказать матери про Игоря, про лагерь, про то, что произошло в горах и потом на поляне, про несправедливость, про предательство. Взглянула на энергичное, волевое, но такое усталое лицо матери и не стала. Скажет когда-нибудь потом. Завтра. Когда нахлынет, начнется, увлекая с собой, новая жизнь. Или она уже началась?

– Что, дочка?

– Знаешь, мне один человек недавно говорил, что счастье внутри. Вот у меня сейчас внутри счастье, правда.

Анна покрепче обняла дочь.

– Ты когда последний раз ела?

Ника пожала плечами.

– Давно. Мам, я про счастье говорю, а не про еду.

– Во мне мать просыпается, – засмеялась Анна. – Вот, держи! – Она достала из сумки большую плетеную булку. – Мне специально сестры дали, в дорогу. Вот такой монастырский хлебушек. Ешь.

Ника обтерла об себя руки и взяла булку, понюхала ее с удовольствием.

– Мам, я даже не знала, какая я голодная…

Анна, сдерживая слезы, смотрела, как Ника жадно ест, откусывая большие куски, быстро глотая. Анна достала бутылку воды, протянула ей.

– Громко глотаю, да, мам? – спросила Ника, запивая водой. – Вкусно…

– Ешь спокойно, не подавись, – сквозь слезы улыбнулась Анна.

Никто не виноват, что так было. Плохо, что так было. И… хорошо, что все так было. Потому что такая у них жизнь, другой не будет. А жизнь, сама по себе – это хорошо. Где брать силы, чтобы пережить все? Друг в друге. В этом небе, одном на всех. В Боге, даже если в него невозможно до конца поверить. В летнем бесконечном вечере, когда долго-долго еще виден свет давно скрывшегося за горизонтом солнца.

Москва

Январь – июнь 2016 г.

Примечания

1

Мой друг, я расскажу тебе… Только слушай меня, и ты будешь счастлив… (англ.)

Content

Наталия Михайловна Терентьева
Ласточка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания