Наталья Симонова

Жизнь как цепочка обстоятельств (сборник)

Что было, что будет…

Сначала я думала, меня тошнит от вранья. А на боль в животе вообще не обращала внимания. Но потом все кончилось «Скорой» и больницей.

Вообще не понимаю, когда это началось, кажется, как-то сразу обвалилось – и вот уже вокруг катастрофа, стены моего семейного здания рушатся, и я не живу, а затыкаю бреши, и не успеваю утешиться результатами, потому что сразу появляются новые бреши – и я опять затыкаю.

А сейчас лежу вот в палате и думаю: может, оно и к лучшему? Надоело, устала я, ну сколько можно? Теперь хоть отдохну от того, что все на мне, от этой одинокой ответственности отвыкну и попробую что-то обдумать.

Света готовила борщ, отгоняя мысль, что есть его, кроме нее, будет некому. Она привыкла готовить. Зазвонил телефон. Света узнала голос дочери и смутилась – она так и не придумала пока, как сказать Танюшке, что отец ушел и больше с ней не живет.

– Мамочка, привет! – кричала Танюшка. – Мамулечка, у меня потрясающие новости: я выхожу замуж! За Влада! Мамочка, ты слышишь меня, ты что молчишь?!

– Слышу, Танюша, конечно. Я очень рада… Просто ты меня ошеломила.

– Мамулечка, я уже познакомилась с его родителями – они классные! Мам, такие… Представляешь, я тебе ведь говорила, его отец – наш декан, а мама у них переводчик. Семья вообще потрясающая! И они очень хотят с тобой и с папой познакомиться!

– Ну да, да, Танечка… конечно…

– Мам! А теперь самое главное: в субботу мы все к вам приедем. Я уверена, вы им очень понравитесь! Ты у меня готовишь как бог, и вообще… А папик их сразит своим остроумием! Мамуль, мы приедем утром, с ночного поезда, ждите. Мам, ты рада? Мам, я так счастлива!

– Да, да, конечно, доченька… А как же… Как-то вы так сразу… Мы еще и Владика не видели, а уже с родителями…

– Мамуль, так ведь мы женимся! Что ж теперь… Как раз поговорите о свадьбе. У его мамы уже есть план, как все будет. Мамочка, ты подумай, твоя дочка выходит замуж за потрясающего парня! Из отличной семьи! Это супер! И вы у меня с папой – тоже супер. Мамулечка, все, целую, целую, целую. Папика поцелуй, в субботу увидимся, встречать не нужно, жди дома, готовь завтрак… Переходящий в ужин…

Таня училась в Питерском университете. Там она познакомилась с Владом. И вот теперь – замуж…

«Что ж мне делать? – подумала Света чуть ли не с отчаянием. – Даже Таньке не знаю как сказать. А тут они приедут вместе, да еще с родителями! Господи! Как все это некстати – разве так бывает?! Все как нарочно…»

Неделю назад… Да что там неделю! Давно уже все было не так. Но все еще как-то по-семейному, все бы еще можно было выкрутиться перед новой родней. А вот неделю назад Саша пришел вечером и ужинать не стал. Вместо этого сообщил ей, что уходит. К другой. У него любовь. А она не нужна. Света в растерянности спросила, как же Танюша. А что Танюша, – возразил муж, – она взрослая, скоро сама наверняка замуж выскочит (как в воду глядел!), а нам хватит уже жить во лжи, да и без любви все равно жить плохо.

Света поплакала и смирилась. Она и сама устала в общем-то от его поздних приходов, неправдоподобных объяснений, молчаливости и холодности. А теперь вот – такие дела… Ужас!

Она вызвала номер на телефоне.

– Саш, у нас проблема. С Танюшкой.

– Что с ней? – сухо уточнил муж.

– Замуж выходит.

– Я от дочери не уходил. Все что нужно к свадьбе – сделаю. Это все?

Света почувствовала привычную боль.

– Саш, я сейчас не о деньгах.

– Так о чем?

– Они в субботу приезжают знакомиться… – Ей вдруг стало страшно: вдруг он не захочет ничего слушать, не придет, испортит Таньке помолвку – еще не известно, как эти питерцы отнесутся, у них-то в семье вон как все хорошо. Да и Танюша… – Саша, – начала она осторожно, – понимаешь, они приедут знакомиться с нами. Мало того – с Владом будут его родители. Танька их очень хвалила. А им она нас хвалила… Она ж ничего не знает.

– Почему ты ей до сих пор не объяснила?! – взревел муж. – Я тебе, кажется, все уже сказал, что еще не понятно?! Я не буду жить с тобой, не буду – и всё! Поймешь ты это наконец или нет?

– Как я могла ей объяснить?! – огрызнулась Света. – Когда?! Я что – должна была ей специально звонить для этого? Что, специально позвонить, чтобы плюнуть себе и ребенку в душу?! «Танечка, здравствуй, детка, имей в виду, мы с папой больше вместе не живем! Целую. Отбой». Да? Так я должна была сказать? Вот сам бы и звонил с такими сообщениями! А когда дочь позвонила – она мне даже слова сказать не дала, верещала без умолку, как у нее все хорошо и замечательно! Счастливая такая… – Света вдруг заплакала, так что даже скрыть не смогла – голос выдал.

– Свет, – устало сказал муж, – ну что ты хочешь? Что же я могу сделать? Ничего изменить я не могу.

Она взяла себя в руки.

– Саша. Я вот что думаю. Мы должны их встретить. Потом уже пусть будет что будет – но не сейчас. Пусть помолвка пройдет нормально – дружная семья, и все на местах. Понимаешь?

– Как ты себе это представляешь?

– Обыкновенно. Как это было раньше. Как могло бы быть, если бы ты не свалил. Ты приходишь в пятницу домой, ночуешь, и утром, когда они приезжают, мы выглядим нормальными родителями и счастливыми супругами.

– Свет, ты что, обалдела? Я не собираюсь у тебя ночевать.

– Саш, неужели ты думаешь, что я посягну на твою невинность? – криво улыбнулась Светлана. – Обещаю не приставать… Я просто хочу уберечь дочь от… От всего, что последует, если мы…

– Может, лучше позвонить ей сейчас, сказать, пусть она им там все как-то объяснит?

– Ты хочешь перекинуть на ребенка наши проблемы? Ты только представь, в какое положение мы ее поставим.

– Ладно, – со скрипом выдавил Саша. – Только ночевать я не собираюсь. Приду утром, часов в семь, нормально будет.

– Хорошо. – Света вздохнула. – Только не опаздывай, пожалуйста. У Таньки такой голос счастливый – пусть все будет как она хочет.

– Ладно.

Светлана кинулась стряпать проворнее. Доваривая борщ, обдумывала меню завтрака и обеда. Черные мысли отступали. «Я отличная хозяйка», – сказала она себе. «Я готовлю как бог», – улыбнулась, вспомнив Танюшкин комплимент.

– Кто бы это мог быть?

Муж на звонок и на Светин вопрос не реагировал, занимал гостей. Будущие родственники и дочь хохотали, восхищенные очередной Сашиной шуткой, и почти не заметили, что в дверь позвонили. Был уже вечер. День прошел отлично, родители невесты не ударили в грязь лицом – всем было весело, сытно и как-то очень душевно. Света тоже старалась делать вид, что ее ничто не беспокоит. На звонок из прихожей отреагировала только она – вышла и сразу открыла, не заглядывая в глазок и не спрашивая. Незнакомая женщина без заминки прошла в квартиру.

– Здравствуйте… А вы к кому? – поинтересовалась Света.

– А я к тебе, – с напором выдохнула гостья. – Слушай, может, хватит за него цепляться? Он к тебе не вернется, лучше миром отпусти!

– Ах вот оно что… – Света быстро прикрыла дверь в гостиную. – Говорите тише, к нам Таня приехала со своим женихом.

– Офигеть! Ты что, дочь решила впутать? Ну какой смысл, послушай, для чего тебе позориться? Он же тебя не любит…

Дверь гостиной распахнулась, Таня, смеясь, выбежала в прихожую.

– Мам, иди скорее, там папик такой фокус показывает… Здравствуйте… – Она застыла на мгновение. – Мам, ты скоро? – спросила чуть настороженно. – У тебя какие-то проблемы?

– Ну какие проблемы, дочь! Это моя подруга…

– Марина, – механически представилась новая Сашина женщина.

– Таня, – радостно подхватила Танюшка. – Так проходите, у нас сегодня помолвка, посидите с нами.

В прихожую вышла будущая Татьянина свекровь.

– Светочка, ваш муж нас совсем уморил… Здравствуйте, – приветствовала она Марину. – Света, мы вас ждем.

– Да, да, я сейчас.

– Мамуль, давайте вместе с Мариной, это нужно видеть, что там наш папик выделывает. Он просто гений! Пойдемте, Марина, не пожалеете.

– Сейчас, Танюш, сейчас, ты иди, мы сейчас… Слушай, иди домой, он скоро вернется.

– Когда? – резко уточнила развязная гостья.

– Завтра днем они уезжают обратно в Питер – я его ни минуты не задержу.

– Ха-ха! Ну ты умная, – повысила голос Марина. – Я его здесь не оставлю, как хочешь!

– Послушай, он мне не нужен, можешь понять? А мне нужно, чтобы дочери не испортили праздник, да чтоб родители жениха не узнали, какой у нас тут… бардак! В это что – так трудно поверить?

– Да! – завопила Марина. – Не нужен, да? Ты тут интриговать, а я уйду как дурочка, так, что ли? Ты с ним будешь, а я уйду, по-твоему? Да я сейчас тут у вас такой хай подниму, вмиг разгоню тебе родню эту новую…

Со своим предупреждением гостья явно припозднилась – хай она уже подняла. Но в гостиной, видно, такое было веселье, что криков ее пока никто не услышал.

– Так, не дурочка, говоришь? – рявкнула Света. – Тогда молчи и слушай меня. Ладно… Подруга – так подруга. Не хочешь уходить – пошли сейчас со мной, и весь вечер изображаем закадычную дружбу. Следи за ним сколько хочешь, если так в себе и в нем не уверена.

– Это я не уверена?! – взвилась визитерша.

– Не ори! Это же ты его без присмотра оставить не можешь? – Марина зачастила скороговоркой. – Значит так, я не хочу дочери радость портить, поняла? Сидишь, значит, с нами, изображаешь мою подругу. Квартира у нас, как ты видишь, двушка, особо не разнежишься. Так что Влад с Танюшкой в ее комнате будут ночевать, а родители в гостинице остановились. Сашка как бы пойдет тебя провожать – и до утра делайте что хотите, дети, надеюсь, не заметят его отсутствия, им сейчас не до нас… Только утром пусть он приходит пораньше, чтобы без накладок. Проводим по-человечески – и пусть катится, держать не буду. Мне главное, чтобы дочь ничего пока не узнала. И чтоб ее новая родня не догадалась…

– Слушай, – тихо сказала Марина, – ну а потом? Какой смысл скрывать, если потом все равно придется объясняться?

– Потом – другое дело. Дочь приехала родителей знакомить, она сейчас своими мамой-папой хвалится, так счастлива – не к месту ей сейчас наши дела… Все, пошли кривляться. Ты мне подыграешь – я тебе тоже мешать не стану.

Я натянула на лицо улыбку и постаралась с любовью взглянуть на свою «подругу». Чтобы убедительно играть роль, нужно верить в предлагаемые обстоятельства. Я верю: вот моя подруга, а вот – мой любимый и любящий муж. И у меня радость: дочь замуж выходит. Да. И вот тут у меня то, во что я действительно верю: Танюша не должна потерять ни зернышка своего счастья, она ни о чем не должна догадаться, а тем более – ее новая родня. А мне самой уже ничего не нужно.

Итак, любимый муж забавлял гостей. И вдруг он увидел меня. Точнее нас с «подругой». И застыл с глупым лицом. А я кинулась скорее Марину представлять – подруга, мол, пришла, а у нас как раз такая радость. А сама на него глазом зыркаю, давай, мол, мужик, поправляйся, включайся в представление. Он чуть в себя пришел, стул ей подвинул, смотрю, то на нее взгляд кинет быстрый, опасливый, то на мне его остановит, точно на лице у меня прочесть хочет, каковы для него размеры бедствия. Но, чувствую, догоняет, что бедствия не ожидается, а что-то такое непонятное, но все под моим контролем. И он успокоился как будто. Разулыбался опять, снова руками замахал – фокусы показывает – и все от него в восторге.

Муж мой – он всегда такой был: восторг вызывал. Такая энергетика, данные такие. Во всякой компании он самый заметный. И фактура у него, и анекдоты рассказывает смешнее всех. И шутит, и фокусы эти…

Так вот он и тут всех заплел, захороводил, новые родственники веселились как дети, всем было хорошо – видно сразу. Даже явление «подруги» почти не изменило уютной и счастливой обстановки, которую умел создать и создал мой муж… Мой? Увы, уже нет.

Но не о том мне нужно было думать!

– Маришка, давай налегай, – хлопотала я возле своей соперницы, накладывая ей на тарелку угощений.

Вот говорят – те, кто оказывался в моей ситуации обманутой жены: убила бы своими руками! Ну нет, этого мне, конечно, не хотелось. Но когда я с демонстративной любовью и радостью в глазах смотрела то на него, то на нее, у меня так внутри все болело! Так и резало меня, и мучило. Скорей бы все это кончилось! Скорей бы завтра: уедут дети с родней, эти голубки отвалят – а я лягу, отвернусь к стене, и не трогайте меня. Но пока все себя взвинчивала, чтобы из веселой обоймы не выпасть, дочку не огорчить и не кинуть тень на «благополучную» семейку нашу.

Ах, как я была беззаботна и всем довольна! В смысле, как отчаянно я это изображала – о, я была молодец! И Сашенька мой (то есть наш теперь, наш, стало быть, с «подружкой» общий Сашенька) был в совершенном ударе. Он как-то очень быстро оправился от первого потрясения, когда Марина как ни в чем не бывало вошла в нашу кухню, сопровождаемая мной. И мне кажется, вся эта ситуация очень быстро стала ему даже нравиться. Или, может, он тоже подстегивал себя, как и я (такой артистизм на грани истерики)? Не знаю. Человек он вообще-то уравновешенный.

А для меня все происходящее было чудовищным враньем. Меня тошнило и тошнило. У меня все болело, но я радовалась, что план мой явно срабатывает: питерцы определенно довольны семьей избранницы сына. А значит, у дочери моей – все хорошо.

Войдя в кухню, Марина как-то вдруг утратила свою воинственность, села довольно неловко за стол, и на лице ее, если вглядываться, можно было увидеть совсем не разлив дружеских чувств, не радость от счастливого события в любимом семействе близкой подружки, а что-то размытое – то ли досаду, то ли растерянность. Но никто не всматривался, скользнув дружелюбными взглядами, обратились снова всем своим вниманием к Саше. Он шутил не переставая и очень смешно, рассказывал уморительные анекдоты, привычно вовлекая в свою орбиту всех присутствующих и вызывая лавину веселья.

Света руководила ужином с не меньшим артистизмом, чем Саша дирижировал общим настроением. Она незаметно и ловко подавала на стол новые угощения, удивляя гостей кулинарными чудесами и успевая как бы предугадывать их желания. Так что очарованные родители жениха чувствовали себя в гостях решительно как на празднике жизни и вовсе не торопились уходить.

Единственным человеком здесь, которому не пировалось в этот вечер, была Марина. Нежданная гостья явно чувствовала себя не в своей тарелке. Будущие родственники наперебой хвалили «дивную пару» – Сашу и Свету, а Марина ерзала на месте и ожидала малейшего повода, когда уже можно будет наконец вскочить и под предлогом провожания увести отсюда своего мужчину в его новый дом, увести от такой странной и, возможно, хитрой соперницы, как-то так устроившей все, что получилось совсем не то, чего Марина для себя ждала. Отправляясь сюда, она рассчитывала на скандал, не очень-то понимая, впрочем, как должен выглядеть желательный для нее результат этого скандала. Точно Марина знала только то, что нужно вернуть свое и поставить на место эту зарвавшуюся бывшую.

Наконец новая родня засобиралась. Марина тут же вскочила, с кривоватой улыбкой прощаясь с хозяйкой.

– Я провожу! – воскликнул Александр с любезностью завзятого гостеприимца. Дети тоже оделись, чтобы довести питерских родителей до гостиницы. Все расцеловались, разобнимались – и, покинув Светлану, из последних сил имитирующую в прихожей радостное возбуждение, направились в разные стороны. Компания из пары провожаемых и пары провожающих, еще оглядываясь на ходу и размахивая приветственно руками, двинулась ловить такси до отеля; а пара как бы провожаемой с как бы провожающим, тоже активно машущим в ответ, повернула в сторону дома Марины.

Дальше все сложилось по Светиному плану: Таня с Владом скоро вернулись, но сразу шмыгнули в свою комнату, так что то, что Сашка остался ночевать у Марины, замечено не было. Все признаки развала семьи были скрыты. А Света, совершенно изнуренная вынужденным спектаклем, долго сидела в оцепенении на кухне, прежде чем заставила себя заняться уборкой и посудой. Легла она поздно, и сон к ней не шел. Она думала о Тане, о ее женихе, который ей в целом понравился. Думала о его родителях – хорошие вроде люди, интеллигентные… И только о Саше думать не могла, дурнота, вполне физическая дурнота подкатывала к горлу, едва Светины мысли касались блудного мужа, – и она от них отворачивалась к безопасным мыслям о дочери. Думать о свадьбе пока тоже не хотелось – Света чувствовала неизбежную связь этих размышлений с Сашей – и тоже уклонялась – авось успеется.

На другой день – и чего им только не ходится по музеям?! – новые родственники опять пришли к Марине. К тому моменту бывший муж уже тоже явился, слава богу, один. И они опять посидели. И Саша со Светой снова сыграли спектакль, полный содержательного юмора, хлебосольства и очень правдоподобной душевности.

Я не знаю, как это все опять выдержала. Я точно была на пределе. Меня даже спросила будущая сватья – не заболела ли. И я отвечала ей, что так, голова, мол, немножко, пальцы к виску прижала для наглядности. Но просила ее внимания не обращать, у меня, дескать, это бывает. И мне сразу легче стало – можно же уже и похалтурить в имитировании этого нашего семейного счастья, – ведь голова все-таки, причина-то уважительная. Но несмотря на такое расслабление, гости наши, как стали прощаться, нахвалиться на нас не могли. И все приговаривали: ну до чего ж вы пара хорошая! Это про нас с Сашкой… «Какая же прекрасная пара, – не унималась сватья. И добавляла: – Дай бог, чтобы у наших детей все было вот точно так же» А я прямо дергалась от таких пожеланий и про себя шептала: «О, не дай бог! Только не это».

Гости наконец уехали. Саша топтался у двери.

– Ну… я пошел?

– Давай. – Света мечтала о той минуте, когда она останется одна. Прислонилась к стене, сил совсем не осталось.

– Светк… Ты какая-то бледная… Да нет, Свет, ты не бледная, ты зеленая… Света, что?!

Она сползла по стене, голова кружилась, в глазах темно. Кажется, болел живот. И тошнило. Она только теперь поняла, что тошнило ее со вчерашнего вечера постоянно. Просто почувствовать это как физическую неприятность не пришлось – слишком уж сильным было моральное насилие над собой, и тошнота казалась только признаком этих чрезмерных переживаний.

Саша звонил в «скорую». Кричал в трубу адрес, год рождения спутал… Нервничал, конечно. Она успела подумать, что давно он о ней не заботился. Но не ощутила ни капли удовлетворения от этого внезапного беспокойства за ее здоровье. Сознание ускользало…

Очнулась Света в машине «Скорой помощи».

– Как вы себя чувствуете? – спросил врач. – Вы меня слышите?

– Угу, – промычала Света в ответ. Отвечать более внятно было как-то лень. Она чувствовала себя тряпичной куклой.

– Что болит? – не отставал врач.

– Всё…

– Здесь больно?

– Угу.

В приемном покое ее не задержали, сразу анализ крови – и на операционный стол.

– Что там у меня? – спрашивала она у сестер, пока ей перед началом операции привязывали обычным порядком руки и ноги.

– Аппендицит, – дружелюбно кивнула сестра. – Сейчас доктор сделает укольчик, и все будет хорошо.

«Аппендицит… – успела вяло удивиться Света. – Неужели на нервной почве? Разве так бывает…»

– Ну что, проснулась, красавица?

Света разлепила глаза. И снова закрыла. «Танюшка… У Танюшки все хорошо… Встретили… Проводили… Будет свадьба…» – замигало в голове.

– Как вы себя чувствуете, Светлана? – настаивал врач. – Вы меня слышите?

– Да.

– Как самочувствие?

– Вроде… нормально.

– «Скорая» вас привезла вовремя. Еще бы чуть-чуть – и перитонит. Едва успели. Живот-то давно болел?

– Он и не болел вовсе, – с трудом ворочая языком, промямлила Света.

– Ну все. Лежите отдыхайте, – врач похлопал рукой по одеялу и встал.

– Доктор, – позвала Света. – А бывает аппендицит на нервной почве?

– Аппендицит? Что-то новенькое. Но вообще-то – все в жизни бывает. А тем более на нервной почве.

– Серьезно?

– Если серьезно, то сильный или затяжной стресс в принципе может запустить любой дремавший процесс.

Света закрыла глаза и попыталась обдумать свое положение. При первой же попытке к горлу снова подкатила волна тошноты. «Почему это? – подумала. – Ах да, Саша… Меня тошнит от него? Неужели?»

– Доктор, – позвала она. – Меня тошнит вроде бы.

– Ничего. Сейчас это уже ничего, это от наркоза. Отдыхайте.

Она преодолела спазм. Лежала – размышляла. Ну, что делать? В самом деле, вполне обычная семейная картина. Ну ушел. Ну и ладно. Не это же главное. Главное – Танюшка… Танюшка уехала… Владик мальчик хороший, и родители милые. Вот и слава богу…

Но и мысли о Танюшке почти не задевали. «Буду спать, – решила Света, – устала».

Но когда, когда это все-таки началось? Теперь и не вспомнишь. Только не всегда я жила так убого. И не всегда себя чувствовала такой неудачницей. Было время – я была счастливой женой, матерью, хозяйкой в доме, нужной, любимой. А еще раньше, давно – была студенткой, отличницей, была любимицей, радовалась жизни и радовала глаз. И когда это стало меняться? Когда, когда это началось? Особенно мучает вопрос: где начало разрушения той жизни? И он мне важнее даже, чем почему. А может быть, это один и тот же вопрос – только по-разному упакован.

Нет, я не помню. Не могу вспомнить. Саша перестал смотреть на меня с любовью, да, пожалуй, и вовсе перестал смотреть, приходил домой отстраненный, хмурый… Постепенно мы почти прекратили разговаривать. Я терпела, пыталась делать вид, что все не так уж плохо, что перемены в отношениях с годами естественны. И вообще – это временно. Старалась быть приветливой, заботливой. Но его, кажется, все раздражало. Странно, что я все-таки не могу вспомнить, когда это началось… Не могу представить, как долго тянулось – месяцы? Годы? Два, может быть? Или больше? Неужели больше? Возможно, я так устала ждать, все время ждать в напряжении улучшения ситуации, что сама от себя скрывала, что жду уже давно – а все только хуже. Скрывала, что ждать мне, похоже, уже нечего.

И вот он все-таки ушел. А я осталась со своим одиночеством, с мыслями о Танюшке, о том, как ей все это объяснить, и о том, как мне жить и зачем. Танюшка… Нет, кажется, при ней еще не было… Она почти три года в Питере. Когда к нам наезжала, мне вообще не до того было – радость, хлопоты… Когда школу кончала, поступала?.. Да нет, кажется, еще не тогда. Видимо, позже, когда уже дом наш без нее опустел. Может быть, Саша тогда это ощутил сильнее, чем я, и заметался? Может, он почувствовал себя вдруг уже не очень молодым – и бросился спасать положение? Ну и сразу нашел себе… Или не сразу. Но нашел… А я только ждала и надеялась. А как нужно было? Что я сделать-то могла?..

Ох, болит живот… Больно… Интересно, долго еще этот пузырь держать? Холодно от него. Но без него больнее. Совсем как моя жизнь последнее время. С Сашкой уже тоже было холодно. А ушел – и стало больно, куда больнее, чем с ним. Почему, когда я думаю о нем, – такая слабость и подташнивает как будто?

И зачем я вообще об этом думаю? Заставляю себя искать начало и причины разрыва. Вспоминаю о Саше… Зачем? Кто он мне теперь? Бывший муж – и только. Куда приятнее о Танюшке думать. Тем более что теперь хлопот будет много, свадьба. Ох, хлопоты… Тоже не хочу.

Вот Танюшиного звонка Саша почему-то совсем не ожидал. Ему и оттого уже было не по себе, что Света оказалась в больнице. А про объяснения с дочерью он даже думать не хотел – весь подобрался, когда увидел ее имя на дисплее телефона. «Черт, ну почему же Светка до сих пор ей не сказала… Э-э, ладно…»

– Да, Танюш, слушаю тебя.

– Папка, ну наконец-то! – закричала Таня. – Я уже не знаю, что и думать! Ни тебя, ни мамы, звоню утром, звоню днем, вечером. Мамин мобильный вовсе выключен! Что у вас там происходит?! Надеюсь, все нормально, где мамулик?

– Все уже нормально, Танюш, не кричи, пожалуйста, так. А то у меня в ухе свербит, – уверенно, своим весомым красивым голосом отвечал Саша. – Маме сделали операцию. Аппендицит. Не волнуйся. Все прошло нормально, она отдыхает, наверное, еще не включала телефон.

– Какой аппендицит! Мы ж вчера расстались! Днем она ни на что не жаловалась…

– Она и вечером ни на что не жаловалась. Просто отрубилась – и ее в бессознательном состоянии доставили в больницу, а там на операционный стол, – улыбаясь закончил Саша.

– Папик, но как же это… Да как она? Что врач говорит?

– Говорит, вовремя сделали. Еще немного – и плохо было бы. Но сейчас все нормально.

– Господи, папка, ну ты там за ней смотри! Бедная моя мамулечка… Скажи, чтоб телефон включила, буду ей звонить. А может, мне приехать?

– Танюш, не нужно тебе приезжать. Говорю же, все нормально. Она теперь пойдет на поправку. Ладно, давай там, будь умницей… Завтра поговорим, а то я как раз в больницу въезжаю… Все, Танюх, отбой. Пойду маму разыскивать.

– Пап, постой… – Танюшка замялась. – Папуль, я ж вас с масиком спросить хотела, как вам… Ну… мой Владюша, и вообще…

– Да все нормально, Танюш. Все. Давай. С матерью потом обсудишь, она, я думаю, поподробнее отчитается, а я побежал. Целую, дочь.

Он постарался скорее свернуть разговор. Его смущало, что Таня пока так и не знает правды об их со Светой новых отношениях. Точнее, о теперешнем отсутствии отношений между ними. Он опасался, что девочка начнет задавать неудобные вопросы. Саша действительно стремился совсем не общаться с бывшей женой – он хотел определенности.

Ушел – так ушел. Дочь – она всегда дочь. А жена бывшая – это только бывшая жена. Но объясняться с Таней он точно не планировал. Злился на Свету. На нее он вообще последнее время постоянно злился. Она цеплялась за него, не отпускала, несмотря на его твердое решение уйти. Он не собирался это обсуждать. А она цеплялась. Не то чтобы говорила что-то такое… Или вела себя как-то так… Но это цепляние ему мерещилось во всем: в ее взгляде, в интонациях, в нежелании поговорить об их разрыве с дочерью, даже в явной демонстрации того, что она его совсем не держит…

А может, Саша просто не мог признаться себе, что не Света, а он сам – его прошлое – не отпускает его.

Таня снова и снова набирала номер мамы и снова слышала, что аппарат абонента выключен или… Несмотря на свое одуряющее счастье, она чувствовала беспокойство. И разъяснения отца, сообщившего о маминой внезапной болезни и операции, мало ее успокоили. Она хотела поговорить с мамой. Мечтала развеять тревогу, вторгшуюся в ее так немыслимо радостно складывающуюся жизнь. Мама должна была откликнуться. Должна была развеять все сомнения и подтвердить, что ее жених, ее Владюша – просто чудо. И что родители Владюши потрясающие, и у всех все хорошо, и будет еще лучше.

– Алё, – слабо отозвалась наконец на том конце мама.

– Мамусик мой, – заверещала Таня в радостном возбуждении. – Наконец-то! Мне уже папа сказал… Ну как же ты так?

– Да сама не пойму, Танюш, откуда что взялось.

– Ой, ну он сказал, что уже все плохое позади, да? Как ты себя чувствуешь?

– Да не пойму пока. Пока шовчик вроде болит. Но это нормально. А у вас там все хорошо? Как вы доехали?

– Домчались как на ракете! Мась, ну как тебе Владя, как родаки? Ой, ну до чего мне жаль, что ты заболела, я ведь думала, мы с тобой все это перетрем, – хихикнула Танюшка, думая только о хорошем.

– Да потрындим еще, доча, куда денется-то. – Света тоже улыбнулась. Ей приятно было думать, что у Тани такое замечательное настроение. – Владя – что ж! Хороший мальчик. Ты молодец… И родители очень милые… Так что все отлично, Танюша, все прекрасно.

– Мам, а они от вас тоже в восторге. Уже решили предложить вам летом вместе ехать отдыхать – веселее, дескать, будет. А? Ты как? Что сказать-то им?

– Танюш, ты только не расстраивайся… Ну, в смысле, ты пойми, что всякое в жизни… Ой, – Света вздохнула, собираясь с духом, но уже чувствуя, что иначе не получится – надо сознаваться: – Тата, мы с твоим папой расстались.

Таня молчала – то ли не поверила, то ли так была потрясена.

– То есть не то чтобы мы расстались… Ну, в общем, папа от меня ушел, – выпалила одним махом, – сказал, что любит другую женщину.

– Какую женщину? – тупо спросила Таня.

Света молчала.

– Мама, какую женщину? И вообще… Когда?! Мама! Мы виделись вчера утром, даже днем! Все было хорошо…

– Да не было все хорошо. Просто не хотели тебя расстраивать. Знаешь, ты ведь собиралась познакомить, а мы тут вдруг будем… В общем, решили сделать вид, что все у нас нормально. А сейчас я вижу, что вечно скрывать все равно не получится. Ну и…

– Но мама… Это ж… Это же… Я просто не могу поверить! Да я с ним недавно разговаривала, и он мне ничего…

– Танюш, ну ты взрослый человек. Прими уже все как есть, раз так получилось. Ну бывает…

– Мама, но как же ты?

– А что я? Вот я как раз и приняла. Что ж теперь делать…

– Нет, мама, я поверить не могу! Мама, ты не представляешь, каково мне сейчас!

– Да представляю, доча, – вздохнула Света.

– Мама! Ты пойми, у меня же свадьба! Вы же… Они же… Ой, ну неужели ты не понимаешь?! – Таня разрыдалась.

– Танюш, успокойся. Ну что ж, лучше было бы, если бы я тебе на той неделе сказала, если бы вы приехали знакомиться уже в это разоренное гнездо, а? Ну так ведь нормально все прошло? – Света опять вздохнула, почувствовав новую усталость. – Танечка, не переживай. И не нужно сейчас ни с кем об этом говорить. Свадьбу справим – и хорошо. А там все само собой утрясется, вот увидишь.

Спокойные интонации матери немного умиротворили и Танюшку. Она вдруг вспомнила, что мама недавно отошла от наркоза, что у нее была операция, что маме, наверное, тяжело вот так говорить с ней о плохом, да еще ее утешать…

– Масик мой хороший, – всхлипывая, залепетала Таня тоненьким голоском. – Ты, главное, сама поправляйся, зайка моя пушистая. Я, как смогу – приеду к тебе. Даже и без Влади, наверное, вырвусь, – добавила неуверенно. – Ой, мамочка, ну как же это… – опять раскисла и заплакала дочка.

Тем временем Саша действительно заезжал в ворота больницы. Он хмурился и думал о Свете. Действительно, долгое время он оставался практически верным мужем. Ну да, при его всеми признанном обаянии и яркости возможности нарушать верность жене подворачивались на каждом шагу. Как все живое тянется к воде и свету, так женщины тянулись всегда к нему, словно к источнику, питающему их женственность. Где бы Саша ни появлялся, женщины реагировали на него дружным оживлением, и он, бывало, пускался во флирт – но всегда останавливался. Жену Саша любил, к семье относился серьезно, новый брак не планировал.

Но всему в жизни приходит конец. «Да, всему на свете приходит конец», – философски изрек он про себя, думая о том, как все у них со Светой изменилось. В голове мелькнул образ Марины – вульгарной, но пленительной. Вздорной, но так заводящей его. Теперь это было особенно важно. Он вспомнил, как они сидели с будущей родней за столом – слева от него Марина, справа Света. «Да-а, – усмехнулся, – Светка, конечно… дает… А молодец. Вообще… – опять усмехнулся. – Это что-то! Не ожидал…»

Припарковавшись, Саша медленно, глядя себе под ноги и в смутном настроении пошел к корпусу, разделся в гардеробе, купил тут же больничные бахилы, натянул эти синие пакеты на ботинки и отправился на шестой этаж, где, как сказали по телефону справочной, находилась Светина палата.

– …Татка, ну-ка быстро перестань, прекрати, говорю тебе! Ну, Танюх, ну мне же тяжело. – Света так устала от этого разговора, что голос у нее совсем сник. – Но я же не плачу…

– Да, да, мамочка, прости, я больше не буду, – заторопилась Танюша, всхлипывая напоследок. – Все, все, мамулечка. Ты у меня такая молодец, что…

Саша вошел в палату.

– А вот и отец твой… Тань… пришел… – Света смотрела на него в недоумении. «Когда же я отдохну», – пронеслось в голове.

– Да, да, он мне говорил, – затараторила Танюша, – он как раз к тебе ехал. Мамусик, я все равно на лучшее надеюсь. Вы же пара, вы не просто так…

– Танечка, я спать хочу, давай попозже поговорим, малыш, ладно?

– Целую, целую, мамулечка! Пока.

Наконец-то раздались гудки. Света уронила руку с трубкой. Саша подошел, взял телефон, положил на тумбочку.

– Как ты? – спросил скупо.

– Нормально. Спать хочу.

– Так спи.

– Все Тане сказала.

Он промолчал. «Хорошо», – подумал вяло. И почувствовал укол досады.

– Как она? – спросил после паузы.

Света шевельнула плечом и бровью – дескать, понятно как.

– Что тебе принести?

– Да ничего не нужно. Буду отдыхать…

– Завтра приду.

– Зачем?

– Не надо?

– Не надо.

– Ладно, я с врачом поговорю, узнаю, что тебе можно.

– Саша… зачем это? Ну я же в порядке.

– Была бы в порядке – сидела бы дома. А ты в больнице. Так что… ладно, отдыхай давай.

– Саша! Я серьезно. Ну зачем тебе сюда таскаться? У тебя теперь другая жизнь. Мы с тобой вот только дочку еще вместе замуж отдадим – и ты свободен. Поверь, у меня на тебя больше никаких видов нет, – она усмехнулась. – А сейчас я просто хочу отдохнуть. Меня мутит от наркоза. – («И от тебя», – подумала.) – Спасибо, что пришел, и что помочь хочешь, и беспокоишься. Спасибо – и до свидания. Иди домой, там тебя подружка моя заждалась.

– Подождет.

– Она-то, может, и подождет (хотя вообще-то и не показалась мне такой уж смиренной терпеливицей). А я, Саш, уже ничего от тебя не жду. У тебя теперь другая жизнь. Вот и мне нужно привыкать к другой жизни. И ты мне мешаешь.

– Я, Свет, не собирался тебе мешать. А вот помогать, если все у нас будет по-человечески, собираюсь.

Он вышел. Света отвернулась и почувствовала наконец облегчение. Наконец-то она была предоставлена сама себе. И могла что-то обдумать. Могла, в конце концов, и не думать ни о чем. Главное – никого не видеть и ни с кем не говорить.

Я устала. Вот эта моя жизнь – да что она такое? Она ничто. И ничего я от нее больше не хочу. Хорошее-то было, и много хорошего – но когда оно было? Кажется, так давно! А теперь… Теперь я хочу только одного – чтоб меня не трогали. Устала. Ничего не надо. Вот и все, что я теперь чувствую.

Ближе к ночи опять позвонила Таня.

– Мамулик, ты как?

– Ничего, – вздохнула Света. – Что у тебя, доча?

– Мамочка, я Владюше все рассказала. Мы решили родаков пока не посвящать. А может, еще… ну все ведь бывает, мамочка… Может, и изменится ситуация к лучшему! Мам, а к кому он ушел-то? Ты хоть знаешь?

– Да какая, Тань, разница? К кому бы ни ушел – главное, что от меня. И хватит об этом.

– Ты что, не хочешь, чтобы он вернулся?

– Таня, я ж говорю, хватит. Как Владя-то реагировал?

– Жалел меня, сокрушался. Я поплакала, он так мне сочувствовал.

Света улыбнулась, радуясь за дочку.

– Мам, но папа… Он же не мог просто так тебя разлюбить. Ты же такая у меня классная! Ну просто возраст у него такой, вот и все. Владюша тоже так считает… Мама, они же все в этом возрасте с ума сходят, ну что ты, не понимаешь разве?

– Тата, ну ты-то откуда знаешь? – опять улыбнулась Света.

– Мамулечка, я ж не на Луне живу. Вот и у Милки отец ушел, и у Оксаны. Да все артисты в сорок лет кидаются новые семьи создавать, посмотри, что вокруг-то делается.

– Вот, кстати, Танюш, ты про такие случаи много слышишь, да? А про возвраты в старые семьи – а? Что-то не часто мужья возвращаются.

– Нет, бывает, бывает! – запротестовала Таня. – Вот этот, например… как его… господи, ну у меня от волнения все из головы вылетело… Ну не важно! Но наш-то папка – ведь он же сравнит, мася, ведь сравнит же, он же сам все увидит – и одумается. Вот увидишь! – горячо говорила дочь. – Я уверена. Уверене! Разве может быть по-другому? Ты же лучше всех! Ты лучше-лучше!

– Ну хорошо. Успокойся, Тат. Потом поговорим.

– Ой, мамочка, прости, опять я тебя!.. У тебя что-то болит? Как там все заживает, а? Нормально? Что доктор-то говорит?

– Все нормально, Танюш. Но я все время спать хочу, и болтать мне вот так пока тяжело.

– Все, все, мамусик, целую тебя. Завтра позвоню.

– Целую, доченька.

Таня нажала отбой. Секунду подумала и позвонила отцу.

– Да, Таня, слушаю.

Саша весь внутренне подобрался, ожидая от дочери нападения.

– Пап! – закричала Танюшка. – Ты что, с ума сошел?!

«Начинается», – мелькнуло у Саши.

– Тань, давай на полтона ниже.

Таня заплакала. И Саше стало совсем паршиво. Обычная уверенность изменила ему.

– Танюш, ну ты сама уже вот замуж выходишь… Ну что ты, не понимаешь, что в жизни все очень сложно бывает… очень запутанно…

– Пап, ну ты что же, – всхлипывала Таня, по-женски чувствуя, что нащупала отцовскую слабину, – ты уже не любишь мою маму, да? – и ревела в голос.

– Да люблю я твою маму, – с тяжелой досадой отбивался отец. – Но это другое, понимаешь?

– Да что другое? Другое другим, а мама – это же ма-а-ама моя! – обливалась слезами Танюшка. – Ты что, не понимаешь, какая она у нас самая лу-учшая-а-а!

– Таня! – Саша наконец собрался. – Прекрати плакать и перестань лезть в наши с мамой дела!

– Ваши с мамой?! – взъярилась Танюшка. – Вашего с мамой ничего уже нет! И не будет, если ты свое сумасшествие не осознаешь и не примешь срочно меры!

– Тань, – устало откликнулся Саша, – не дави на меня, да? Как минимум это бессмысленно. Да и вредно. Представь, что тебя саму прессуют – много пользы будет? Вот и меня лечить не нужно, дочь. Хорошо? Мы сами разберемся.

– Папа, – снова всхлипнула Таня, привычно подчиняясь отцовскому влиянию, – но как же мы теперь будем?

– Будем твою свадьбу готовить, Таня. А с нами – во-первых, все уже не так и важно. – Такая мысль, кстати, только что пришла в голову Саше и показалась ему странной, но уместной в разговоре с дочерью. – А во-вторых, Таня, мы, так же как и вы, имеем право на личную жизнь. Личную, Таня, понимаешь, то есть свою собственную, а не общественную, в которую кто угодно может вмешиваться, пусть даже очень близкий человек.

– Я понимаю, – она печально вздохнула. – Но мама…

– И с мамой все нормально будет. Займись собой, дочка, женихом своим. Ни я, ни мама от тебя никуда не делись. Поэтому все у тебя хорошо. Не создавай себе проблем. Займись своими приятными хлопотами. Давай вот лучше платье выбирай. Деньги я пришлю – можешь не экономить.

– Спасибо, папка, – с робкой радостью реагировала дочь.

Через десять дней Свету выписывали из больницы. Врач посоветовал ей уехать куда-нибудь отдохнуть.

– Знаете, – сказал, прощаясь, – все у вас нормально заживает, животик отличный, будет лучше, чем был, – не обошелся он без обычной хирургической шутки. – Но вот ваше настроение – это не норма. Для эндогенной депрессии я у вас оснований не вижу. И какие бы неприятности с нами ни случались – все проходит. Нужно это помнить с самого начала и стараться не принимать ничего близко к сердцу. А то мы душу рвем – а на выходе от этого кроме жертв и разрушений ничего и нет. Все проходит, ситуация меняется, и зачем все эти потрепанные нервы были – остается непонятным.

– Спасибо, доктор, – покривилась подобием улыбки Светлана. – Вы хорошо объясняете… Сама не знаю, почему я так раскисла.

– Попробуйте делать то, что вам хочется.

– Хорошо бы…

– Вот и идите у себя на поводу.

Таня снова покривилась:

– Тогда мне придется лежать лицом к стене – и больше я ничего не хочу. А нужно к свадьбе дочери готовиться.

– Прекрасно. Только постарайтесь заниматься исключительно тем, что вам в этой подготовке особенно приятно. А все более-менее трудные хлопоты доверьте вашим близким. Еще раз подчеркиваю: делайте то, что хотите.

– Да, в общем-то, ничего не хочу.

Доктор помолчал.

– Ваш муж о вас очень беспокоится, – начал он осторожно. – Он каждый день звонил, приезжал…

Света кивнула.

– Вы не хотите его посещений?

– Меня тошнит от него.

Врач молча смотрел на Свету. Она поспешила объяснить:

– Нет, я не то что… Не в переносном смысле. Меня на самом деле физически тошнит, даже когда я просто о нем вспоминаю. Как беременную, тошнит.

– У вас что-то произошло?

– Ну… Собственно, мы разошлись, но там еще была ситуация… для меня тяжелая…

– Понимаю. Ну тогда вам нужно обратиться к психологу. И не надо их бояться, они тоже люди, – опять пошутил врач. – Просто бывают такие нежелательные фиксации впечатлений. Если они недавние, это довольно легко снимается.

– Да ладно, пусть и тошнит. Постараюсь не думать – и все.

В палате ее ждал Саша. Свету опять замутило. В то же время она не видела его несколько дней – и снова отметила фактурную наружность мужа. «Сколько лет им любуюсь», – подумала некстати.

– Ты чего? – спросила тихо.

– За тобой.

– Ну зачем?

– Ладно, Свет, зачем да почему… Это все потом давай. Ты собралась? Все. У меня тоже времени нет на разговоры.

– Ну так мне и не нужно твое время. Саш, правда, я совершенно нормально доберусь сама. Тебе спасибо, но это лишнее. Тем более – в условиях дефицита времени, – не сдержалась она от легкого укола. Но раздражения Света не чувствовала, и в голосе его не было. Чувствовала она только легкую тошноту, как тогда, в те ужасные для нее выходные, перед операцией, когда ей пришлось принимать Сашину пассию под видом своей подруги. Казалось, тошнота того вечера, возможно вызванная приступом аппендицита, теперь навеки связалась в Светином сознании с ее уже фактически бывшим мужем.

– Ладно, – Саша вздохнул и поднял сумку. – Пошли, Свет. Я ж на чай-кофе не напрашиваюсь, могу даже с тобой не разговаривать в машине совсем. До дому довезу – и уеду. И… – он запнулся, – ты, Свет, из меня монстра не делай, я ж всем хорошего хочу, но… так уж жизнь расставила. Ну… прости меня, если очень виноват. Ну, я понимаю, конечно, что виноват. Так уж получилось… – Все это Саша говорил уже в лифте, договаривая, пока они шли к машине. Света молчала. Его слова ее как будто не касались. Она думала, что хорошо наконец выйти из больницы и дышать нежным воздухом парка. Хорошо идти по дорожке. И хорошо, что у дочки будет свадьба.

– Свадьба, – произнесла она вслух.

– М-м? – не понял Саша.

– Хорошо, – вдохнула поглубже Света.

– Ну и слава богу, – откликнулся Саша.

Дома Света обнаружила испорченные продукты – на столе, на плите и даже в холодильнике. В квартиру в ее отсутствие никто не заходил – все так и осталось брошенным, когда хозяйку без сознания выносили из дома в машину «Скорой помощи». Света принялась за уборку. Потом отправилась в магазин. Вернулась – стала по привычке готовить полный обед. «Для кого я? – подумала вдруг. – У меня и аппетита-то нет. Кто это есть будет?» Тут она снова почувствовала тошноту. «Видимо, мысль о Сашке где-то проскочила – вот и тошнит. Когда ж это пройдет?»

Света легла и попробовала строить планы на ближайшее будущее. В принципе, нужно придумать что-то с работой. Надо самой зарабатывать. У нее теперь другая жизнь… Нужно думать и о свадьбе. Созвониться с питерцами… Хорошо, что у Танюшки все сложилось. Можно теперь не беспокоиться… Теперь она и без матери, если что… Ничего не хочется. Да и смысла нет…

Так она провалялась до вечера, думая обо всем и не думая ни о чем. Ничто не вызывало желаний, ничто не помогало встряхнуться. Нет, ну правда, какой смысл… «В чем какой смысл? – пыталась структурировать поток сознания Света. – Раньше же был смысл – и сейчас… должен быть…»

Так тянулись дни, но смысл не приходил. Света видела, что жизнь ее дошла до полной исчерпанности. Их дороги с мужем и дочерью разошлись. Направо ушла Танина. А Сашина завернула налево. «Моя вперед, как и шла раньше… – думала она. – А там пустота. Поэтому Сашка и соскочил с нее. Налево у него новая жизнь. А моя старая кончилась без всяких перспектив».

– Свет, ты чего на звонки не отвечаешь? – Саша открыл квартиру своим ключом и прямо в ботинках прошел в комнату.

Света, лежа на диване, молча смотрела куда-то в направлении шкафа. С напряжением взглянула на вошедшего, и взгляд ее сразу слетел с его лица, равнодушно скользнул по ботинкам и опять уставился в одну точку где-то на ковре.

– Я сплю, – тихо прошелестела, хотя по воспаленным глазам было видно, что спать ей давно не приходилось.

– Ну что, целыми днями, что ли, спишь? – В Сашином вопросе смешались досада и сочувствие. – Свет, ну ты хоть ешь что-нибудь?

– Ем.

– Что?

– Еду.

Саша отправился на кухню. Раньше всегда полный продуктов, холодильник печально взглянул на Сашу своими непривычными пустотами. В контейнерах залежались какие-то остатки – кажется, масла, вроде бы сыра, как будто вареного риса… Ни кастрюль, ни сковородок на плите. Он ужаснулся: для Светы прежней это все было немыслимым. Раньше еда в доме не переводилась. Света готовила быстро, вкусно и изобильно. Аппетитные запахи не покидали дом. Теперь Саша не узнавал этого дома, этой кухни, осиротевшей без хозяйки.

– Свет, – он вернулся в комнату. – Что-то болит?

– Нет, – с трудом выдавила Светлана.

– А что ж тогда лежишь?

– Просто.

– Ну что просто! Ты бы супчик себе сварила.

– А смысл?

Он улыбнулся, присев на диван:

– Ну какой тебе смысл? Сварила – и съела.

– Ну съела. И что?

– Сразу силы появятся.

– И куда их?

– Опять что-нибудь приготовишь.

Света криво улыбнулась. Саша погладил ее по ноге поверх халата.

– Светк, ну а раньше-то смысл был?

Свету снова затошнило, как теперь нередко бывало, когда она думала о Саше или говорила с ним. Она повернулась на спину, игнорируя его неожиданную ласку.

– Вроде бы.

– Ну вот.

– Когда это было!

– Свет, так нельзя.

Она опять отвернулась.

– Тебе что-нибудь привезти?

– В смысле?

– Вкусного.

– Н-нет. Ты иди, Саш. Ну что ты со мной время теряешь. Мне это не нужно. А тебе и подавно.

– Почему? Мне это нужно. Ты вообще меня, Свет, пугаешь. Ты так изменилась.

– Да… Что-то надорвалось. Ничего не хочу… Ничего не надо.

– Давай так договоримся…

– Саш! Давай никак не договариваться. – Она поджала ноги в носках, стараясь не задеть его, села на диване. – Ну сам посуди: какой у нас может быть уговор? У тебя свое – у меня свое. Я и твоей обещала, что на тебя больше не посягну. – Саша поморщился, а Светина тошнота усилилась, но она сглотнула и продолжила: – Иди, Саш, домой. А я полежу – и встану. Пусть тебя это больше не волнует.

– Хорошо. – Он вздохнул. – Но ты хоть про дочь не забывай. Я думал, мы с тобой насчет свадьбы… Ладно. Потом поговорим.

Вечером он приехал с фруктами, привез сыру, хлеба, сливок, кофе, еще чего-то съедобного. Позвонил в дверь. Света открыла.

– Что делаешь? – он спросил.

– Кашу варю, – ответила она бесцветно.

– Молодец! – оживился Саша. – Я вот тут тебе закусочек привез. Ты бы вина, что ли, выпила – ты ж любишь сухое. Не повредит. Встряхнешься.

– Спасибо.

– И… вот тут еще… деньги.

– Спасибо.

Света смотрела в пол. Она старалась унять тошноту.

– Буду приносить каждый месяц.

– У меня же счет в банке. Спасибо тебе… Вообще-то я на работу надеюсь устроиться.

– Это как хочешь. Может, и не нужно тебе… Свет, мне это не трудно. И потом, оно ведь все естественно.

Света молчала.

– Ты мне не чужая. И уже не будешь чужой.

– Спасибо… Я себя неважно чувствую.

– Да? Я-то хотел насчет Тани…

– Да-да. И что?

– Ну свадьба. Все эти дела… А с тобой-то что?

– Просто… слабость…

– Так тебе в больницу нужно! Может, что-то не так после операции. Давай сейчас съездим.

– Я была в больнице. Все нормально у меня. Просто слабость. Ничего особенного. Настроение… Все пройдет, не беспокойся, поезжай домой.

– Да что ты меня… Все домой, домой! Я приехал о Тане поговорить.

– Да, конечно. Я тебя слушаю.

– Ты собираешься помочь Танюхе с платьем? Она мне говорила, что рассчитывает на тебя. Что ты к ней приедешь, и вы сходите вместе в салоны.

– Ну чем я ей могу… Да нет, съезжу, конечно. Если она хочет.

– Так и готовься к поездке. Деньги я привезу – и на платье, и на все. А с питерцами сам обо всем договорюсь, что касается организации. Подумай, когда поедешь к дочери… Да-а… Ну… Я тогда пойду.

– Угу, – кивнула Света. «Хоть бы скорее уже эта тошнота прошла. Ну что за горе…» – подумала.

Назавтра Саша звонил два раза. Бодрил Свету и заводил разговоры о Танюшке. Послезавтра – снова явился с продуктами. Света опять варила кашу. И почти все время валялась на диване – чувствуя только тошноту, безнадежную вялость и мутную пустоту в голове. Она понимала, что у нее депрессия. Саша настаивал на необходимости встряхнуться. Но она не хотела встряхиваться, все в общем казалось бессмысленным.

Дверной звонок разрывался от терзаний. Света, по обыкновению последних дней лежавшая на диване, кряхтя, сползла со своего ложа и поплелась открывать.

В образовавшийся проем вломилась разъяренная «подруга».

– Ну ты что, совсем, что ли, обнаглела?! – завопила она, едва показавшись.

Света поморщилась. Покоробил резкий звук и густой запах духов.

– Что надо? – спросила она, равнодушно глядя в пол.

Марина полыхнула глазами и остановилась, испытывая одновременно бешенство и растерянность.

– Чего ты от него хочешь?! – снова заистерила она. – Чего ты к нему прилипла?! Он не хочет тебя, не хочет – понимаешь?! Какого черта ты путаешься и путаешься у нас под ногами?!

– Марин, – вздохнула Света. – Не кричи, а? Ты все равно не внятна, я тебя не понимаю. Если хочешь – объяснись конкретнее, а нет – иди отсюда, мне не до тебя.

– Все ты понимаешь, – сказал Марина, опускаясь на банкетку в прихожей. – Ты Сашу дергаешь, он из-за тебя стал угрюмым, раздражительным… Отстань уже от него, Свет, отстань! На фига он сюда таскается…

– Вот и я думаю – на фига? – перебила Светлана.

– Да потому что ты дергаешь его по всякому поводу! Я как ни спрошу: куда? – отвечает: к Свете насчет Тани. Ну как ты не понимаешь, что ты его дочерью не удержишь!

Света молчала. Она желала только, чтобы Марина ушла, и ждала этого, как обычно в последнее время, ничего не предпринимая.

– Свет… – Марина вдруг сбавила тон. – А может, тебя познакомить с кем?

– С кем? – тупо спросила Света.

– С мужиком приличным. У меня полно знакомых, а ты баба нормальная… Давай! А Сашка мой! Мой! Ты это просто учти.

Света опять вздохнула. Беседа казалась ей бессмысленной и невыносимой.

– Марин, иди с богом. Саше я не звоню, он приходит по собственной инициативе – с ним и разбирайся.

– Да че ты гонишь! – Марина легко опять перешла на крик. – Он же сам не свой, мрачный ходит, как… как не знаю что. А все потому что ты ему плешь проедаешь!

– Ты плохо слышишь? Я тебе сказала – не звоню ему! Вообще! Объясняйся с ним сама, а меня оставь в покое. Меня теперь его настроение не интересует.

– Смотри. Я тебя предупредила. У меня в ногах не путайся – раздавлю.

С этим посулом она покинула Светин дом, и та поплелась опять на свой диван.

На другой день явился Саша. Опять начал что-то рассказывать про переговоры с новой питерской родней – Света слушала рассеянно, стараясь на него не смотреть. Боялась, что снова накатит эта странная тошнота, которая стала появляться у нее в присутствии мужа. Прятала глаза, не вслушивалась. Но все равно заметила, что Саше как будто и нечего сказать. Словно он тянет время. Словно пришел за чем-то другим, но говорить о цели своего визита или не хочет, или не может…

И на следующий день он пришел – принес продукты. Пересказал разговоры с дочерью. Ничего особенного. Опять тянул время – похоже, не хотел уходить. Света думала о том, что вот он сейчас уйдет и она наконец ляжет… полежит… Но Саша все не уходил.

– Ну когда ты соберешься в Питер? – пытался ее растормошить. – Платье же пора покупать. Может, заказать что-то придется. Свет, ты б не тянула с этим.

– Да, да… Скоро… Ну, сейчас просто… Ну не знаю…

– Свет, а ты по мне скучаешь? – вдруг спросил Саша.

Света пошевелила плечом, скривила губы в растерянной улыбке.

– Н-нет… привыкла… Да мне не до того совсем.

– Это как, Свет? А до чего тебе?

– Ну… у меня сил совсем нет… желаний нет и сил. Ну как я могу скучать – у меня все пусто… Я пустая.

– Свет…

– М-м?

– Ну что ж ты так расклеилась-то? Ну так нельзя. Давай как-то выбираться, давай делать что-то.

– А что?

– Ну я не знаю… Ты подумай, чего бы тебе хотелось. Я со своей стороны готов соответствовать. Ну чего ты хочешь?

– Полежать.

– Свет, сколько можно лежать?

– Не знаю… Сил нет.

– Ты плохо питаешься. Иди давай поешь, я там принес. Вообще, когда ты начнешь готовить?! Ну ты посмотри, что на кухне творится! Давай, встряхнись. Я завтра приду – выйдем погуляем.

Она кивнула, ободренная этим его словом – «завтра». «Это еще когда будет! – подумала с облегчением. – А сейчас он зато уйдет, и я лягу».

Наконец за Сашей закрылась дверь. И Света побрела в комнату. Она легла и закрыла глаза. Лежала, не думая ни о чем. Собственные веки казались обжигающими изнутри, воспаленными, и заснуть не было возможности. Но вставать, как всегда, не хотелось. Она лежала с тяжелой головой, без мыслей. Ей казалось, что все мысли и чувства вытеснил из сознания тяжелый плотный черный дым. Она лежала – но не спала. И не отдыхала. Просто сохраняла неподвижность, потому что двигаться было еще тяжелее, еще невыносимее.

Зазвонил мобильный. На дисплее появилось Танюшкино улыбающееся личико. «Доча», – подумала Света без радости.

– Мамочка! – Таня в трубку рыдала, прерывая мокрые всхлипывания невнятными словами.

– Доченька! – впервые за последние долгие дни Света почувствовала, что ее захватила более-менее яркая эмоция. – Танечка, заинька, что случилось?!

– Мамочка, – плакала, Танюша, – я… у меня… мамочка, у меня беда! У меня такой ужас…

Свету охватила настоящая тревога, заболело сердце. Она постаралась взять себя в руки и хоть немного успокоить Таню.

– Танечка, не плачь, маленький, давай вытри слезы и постарайся рассказать мне, что произошло. Что бы ни было – все поправимо, – твердо произнесла она, совершенно не веря в сказанное. – Ну будет, дочка, давай, соберись и говори – будем вместе думать, что делать.

Таня всхлипнула, уже успокаиваясь.

– Мам, я беременна, – прозвучал дрожащий вздох.

Света замерла на мгновение. Потом осторожно откликнулась:

– Ты беременна… Ага… И… Что-то еще? Влад не хочет?..

– Мама! Он хочет! Но я! Это же кошмар! Это рано! Я не понимаю, почему так вышло, мы предохранялись, и вообще… – Она опять заплакала горько.

– Доченька, да что ж в этом плохого? – Света облегченно перевела дух. – Ну беременна, ну малыш родится, ты замуж собираешься…

– Вот именно, мама! Замуж – это же свадьба. Это праздник! А беременность – все равно что болезнь. А я не хочу праздновать свою свадьбу больно-ой! – опять зарыдала Таня.

А Света засмеялась. Прямо захохотала. Впервые за долгие-долгие дни. Отсмеявшись, она сказала:

– Танюш, ну ты прости, что я так реагирую. Ну правда, ты у меня такая дурочка!

– Мамулечка, но я же не хочу быть некрасивой невестой, а вдруг пятна на лице, талию разнесет… А как же мы с тобой платье…

– Тата, – Света опять давилась от непривычного радостного смеха. – Ну ты же моя дочь! А у меня ничего не было видно почти до седьмого месяца. И у тебя не будет, не расстраивайся. Все будет хорошо, это уж точно тебе говорю. – На этот раз Света не сомневалась.

– Но, понимаешь, мамочка, я просто не готова, – вздохнула Таня печально.

– Ну-у, мой хороший! Подготовишься еще, пока носить будешь. Все у нас будет отлично, вот увидишь. И две бабушки у него, и два дедушки, и родители у него красивые, молодые…

– Может, у нее.

– Конечно! Все равно, Танечка. Так что ты прекращай плакать и начинай радоваться.

– Но как же, мамуль…

– Доча! Ну все так хорошо, что даже еще лучше, чем мы думали! Точно говорю.

Таня вздохнула.

– Ну ладно, мам… Раз ты так считаешь.

– Да конечно же, Тата!

– Ну да… Хотя мне как-то так не по себе. Просто, понимаешь, я не готова. Ну… рано очень, понимаешь? Я ж думала – у нас вот свадьба будет, я там такая красивая, потом отдыхать поедем, потом для себя поживем, столько возможностей… А тут живот… и вообще.

– Ой, Татка, в этом во всем как минимум столько же плюсов, как и минусов. А я-то вообще думаю – плюсов намного больше. И ты их обязательно оценишь, вот увидишь.

– Ну ладно, – опять вздохнула Танюшка. – Буду ждать хорошего. Ты-то мне поможешь?

– Господи, – рассмеялась Света. – Ну а как же ты думаешь! Да я счастлива, что у меня скоро внук будет! И давай, кончай нервничать – тебе теперь нельзя…

Света отключила связь. И снова засмеялась. Она смеялась первый раз за много-много дней, и смех ее не был ни нервным, ни истеричным, а был радостным. Ей просто вдруг и совершенно полегчало.

Света встала с дивана, пошла на кухню и, не переставая посмеиваться, принялась готовить обед.

Из пункта А в пункт Б…

Лето уже подбиралось к августу, а Оля все еще не успела осознать его вожделенную прелесть. Вот если бы поехать куда-нибудь, отдохнуть… Но на это рассчитывать не приходилось. И главное, то и дело сочились, а порой даже бурно изливались дожди. Просыпаясь по утрам, она видела небо снова мрачным, наступление настоящего лета опять откладывалось, и настроение почти неизменно держалось на нуле. Что-то случилось, что-то сломалось в душе, а она и не заметила этого момента, не услышала щелчка, не поняла причины.

Еще недавно казалось, что все лучшее впереди: в свое время – разумеется, в недалеком будущем – начнется жизнь действительная, полная сюрпризов и головокружительных достижений. И потому неудачи Оля всегда принимала в общем-то спокойно.

Легко рассталась с мужем, не собираясь тащить в неизбежно прекрасное будущее груз предварительных ошибок. Без особых раздумий сошлась с человеком, имевшим репутацию неисправимого ходока и авантюриста; и было не жалко расточать себя в ежедневных мелочных битвах – ведь это пока!.. Автодорожный институт закончила с легким отвращением, но ей представлялось, что и нелюбимая профессия – дело временное. Работу меняла без затруднений, не заботясь о карьере… А сколько увлечений забросила! Все было точно начерно, в ожидании пока смутного, но обязательного счастья.

И вдруг оказалось – Оля неожиданно почувствовала это, – что жизнь, собственно, давно началась и полным ходом мчит ее через зрелость к старости, а законное ослепительное счастье все не воцаряется. Оказалось, что время-то движется по прямой, неумолимо увеличивая возраст, а линия собственной жизни, с ее достижениями, нарезая бессмысленные петли, а то и сонно топчась на месте, совершенно безнадежно отстает.

И стоило это заметить, как нажитые неприятности, проблемы, болезни показались непоправимыми, неразрешимыми, неизлечимыми, а успехи – ничтожными. Но когда именно пришло такое убийственное осознание и по какому поводу, Ольга не могла припомнить.

А ведь совсем еще недавно… Школа, выпускной класс, она – хорошенькая, одаренная способностями, веселая… И вот двадцать лет минуло, как не бывало! Да куда же девается все лучшее? И почему это сначала блага достаются как бы бесплатно, а потом оказывается, что за все нужно платить?.. Она давно не чувствовала в себе исключительности, так веселившей в юности. И случайного мужского внимания уже не объясняла романтическими причинами: все оказывалось буднично-просто и скучно, без праздника и загадки.

«Интересно, а как он сейчас выглядит? – думала Оля про Сашу Пшеницына, автоматически двигаясь с работы домой. – Судя по всему, мужик в порядке. Надо же… В школе был просто шутом. Маленький такой, круглолицый… И какие-то там еще чувства! С ним это абсолютно не вязалось. Как все странно…» – заключила она, склонив голову набок, улыбаясь и по-прежнему, по-тогдашнему, сияя глазами.

Она не ошиблась. Саша действительно был в полном порядке: стал военным, как отец, делал карьеру, обрастал имуществом. С детства понял, что не нужно ничего выдумывать: все уже выдумано. Ведь это просто, как в математической задачке: из пункта А в пункт Б вышел человек. Ну, вышел – и иди себе в пункт Б бодрым шагом! А сворачивать туда-сюда – только время потеряешь… Нет, в карьере Пшеницына-младшего все разыгрывалось как по нотам.

Родители даже выбор супруги для сына не пустили на самотек: заранее высватали ему в жены дочь дяди Гоши – отцова сослуживца, друга и старшего по званию. Нареченных, которым было тогда лет по пять-семь, посадили рядком, весело поздравили, и закрепили сговор добрым возлиянием. Сидя за столом в день «помолвки», Сашка от души ущипнул свою суженную, а Света с чувством укусила жениха. Но за годы, прошедшие до свадьбы, им успели разъяснить преимущества этого брака. Зато уж и тесть не подвел, маршрут зятьку проложил надежный: заграница, академия, генштаб… Звания не задерживаются, в должности не обходят, благами не обносят. И семья в порядке: жена упакована, два сына зреют, теща довольна.

«А интересно, как она сейчас выглядит, – думал Саша, осторожно выезжая из гущи машин со служебной парковки. – Понаставили тут… – автомобиль плавно вырулил на дорогу, развернулся. – Нет, раньше такого бардака не наблюдалось: тесно, как на кладбище». Он включил магнитолу; привычный музыкально-говорильный фон привел в порядок мысли. «Да… не могу представить ее другой! А должно быть, изменилась, все же двадцать лет прошло… Что там Светка-то просила купить?.. А голос у нее прежний, – подумал снова об Оле. – Звонкий, насмешливый. Ох, и язва ж была, прости господи! Артистка… Удивилась вот, что я полковник… То ли еще будет», – он улыбнулся: ему приятно было ее удивление.

Как безнадежно он любил ее в школе! Никаких шансов – не то, что на взаимность – хоть на крошечный интерес. Точно его, Саши, и не было вовсе. Но он таки существовал! Она должна была заметить! И что ему оставалось? Шутом – так шутом. Очередная дурацкая выходка, общий смех – и внимание Ольги на пару минут обеспечено.

Саша строил глупейшие рожи, с грохотом падал на ровном месте, имитировал внезапный сон на уроке: сладко всхрапывал, валясь головой на парту. Однажды принес в класс дохлую мышь… Раз «оживлял», дергая за сухожилие, выставленную из-под парты куриную лапу; лапа хватала воздух желтыми сморщенными пальцами, вызывая хохот одноклассников и ужас учителей… Но устойчивого интереса со стороны Оли ему так и не перепало.

И вот, спустя двадцать лет, он впервые внимал ее радостному возбуждению, удивленно прижимаясь ухом к телефонной трубке, и ликовал про себя, точно им все еще было по семнадцать. Стало быть, не зря же взялся организовать эту встречу одноклассников, не зря стал разыскивать ребят!.. Он весело напомнил ей, как страдал в десятом, а она словно удивилась и отнекивалась, но, в общем, была благосклонна. И домой с работы Саша пришел в особенно хорошем настроении, а садясь за ужин, в который раз сам с собой соглашался, что это здорово, когда живешь по четкому плану – даже невозможное становится достижимым!

Он принялся звонить ей каждый день, совещаясь о намеченном мероприятии, и постепенно начал испытывать знакомую робость… Наконец состоялась долгожданная встреча их выпуска. И, хотя Ольга действительно изменилась и располнела, Саша застыл благоговейно, едва только ищущий взгляд его наткнулся в толпе на бывшую возлюбленную. Подумал, что глаза-то у нее блестят по-прежнему.

Одноклассники наперебой благодарили Пшеницына за общественно-полезную активность, восторгались изобретательностью и неутомимостью, проявленными в поисках товарищей. Сам Пшеницын лез из кожи вон, стараясь произвести впечатление («Реванш», – формулировал еще дома, нежно поглаживая полковничьи погоны). Но в то же время ловил себя на мысли, что если бы она ушла, куда-нибудь исчезла, то вся эта возня с реваншем мгновенно потеряла бы для него смысл.

На другой день снова ей позвонил. Вроде для обсуждения вчерашнего. Потом решился – заговорил о свидании, пригласил в гости. О боже! Как она это примет? Как примет…

Откуда ему было знать, что Оля давно ожидала от него хоть какой-то инициативы. И жизнь приучила однозначно понимать подобные приглашения: «Ну и слава богу, – решила удовлетворенно, – дозрел-таки до интима». Что ж? Она свободна, устала от неустроенности – почему нет? Это раньше сказала бы, не задумываясь, что Сашка не в ее вкусе. О, все это было раньше, когда-то… А теперь она спрашивала себя: ну а кто в твоем вкусе, радость моя? Коля Юзов? Так поздравляю: спился твой Коля окончательно, даже на встречу с одноклассниками не явился.

Да уж, с годами смазливость, и лихость, и хамоватая бойкость утратили прежнюю привлекательность. Теперь она жаждала стабильности и покоя, которых не было в ее жизни и которые излучал Пшеницын. От максимализма не осталось следа. В ее отношении к мужчинам бессменно поселилась снисходительность.

А Саша был счастлив. Она посвятит ему целый вечер! И может быть… Но воображение дальше идти не отваживалось. Он не очень себе представлял, как можно было бы соблазнить Олю. Хорошо бы, конечно, но… Нет! Не приведи бог обидеть ее и все испортить!

…Он суетился у стола, она рассматривала альбом. Перелистывала страницы и надеялась прозреть на фотках признаки скрытого семейного неблагополучия. Но с фотографий рядом с Сашей смотрела женщина, довольная жизнью и собой. Глядя на нее, Оля напрягалась, отчаянно стараясь придать лицу выражение равнодушной иронии… Вот здесь его мадам выглядит такой толстой и старой… А здесь они оба имеют недовольный вид… А вот тут лицо у нее глупое, и он смотрит на жену, скосив глаза: ничего хорошего не обещает этот взгляд.

Ах, она понимала, что невозможно создать прочного самоуважения, коллекционируя минусы ближних! И не нужно сравнивать себя с другими, не нужно… Она знала это, знала, но… Снова и снова привычное малодушие не избалованной счастьем женщины заставляло черпать душноватое утешение в чужих неудачах и промахах. Оля добросовестно отыскивала недостатки в наружности Сашиной жены, старалась уловить в выражениях лиц какие-нибудь свидетельства не сложившегося брака.

Сашка хлопотал у стола, а она все ждала, когда он начнет приставать. Но он не приставал.

– Ялта, – комментировал Саша, на бегу заглядывая в альбом. – А это на даче в прошлом году… Опять в Ялте… На юбилее у тещи… Снова Ялта…

Сели ужинать. «Или я ему совсем не нравлюсь? – растеряно думала Оля. – Тогда зачем приглашал? А может, смущается? Ладно, выпьет – разойдется…»

Вино подействовало на обоих. Оле позволило освоиться, перестать напряженно ожидать сближения; Саше помогло расслабиться и добавило находчивости в разговоре. Хорошо было сидеть вдвоем, в романтичном свете настольной лампы, погружаясь в казавшееся теперь сплошь трогательным школьное прошлое.

– …Сколько слез из-за тебя пролил, – говорил он, – ужасно вспомнить.

– Да что ты! – она округляла глаза. – Вот уж никогда бы не подумала! – У нее теплело на душе. Двадцать лет назад его признание лишь слегка пощекотало бы самолюбие, пресыщенное многочисленными женскими успехами; сейчас оно было бесценным.

– Часами сидел на детской карусели во дворе, смотрел на твои окна. В них зажигался свет, кто-то ходил в глубине комнаты…

– Но почему я ничего не знала? – спрашивала она мягко.

– А как бы ты отнеслась?

Оля смутилась и улыбнулась.

– Потому и не знала, – подытожил Саша. – Если б надежда была, я бы пытался ухаживать. Но ты смотрела в другие стороны.

– Да… Глупые были… – Оля снова улыбнулась благодарно. – Как сейчас-то живешь? Счастлив? – спросила, смутно надеясь, что в ответ он махнет рукой, даст понять, что жизнь без нее не сложилась.

– Нормально, – сказал Пшеницын и удовлетворенно обвел глазами семейное гнездышко. Во взгляде появилась горделивая самоуверенность, которую она заметила еще на школьной встрече. – Сама видишь: ничем не обижен. Полковника получил раньше других, должность – дай бог всякому. Нормально, в общем.

– А почему… на фото сплошная Ялта? – спросила она, подавив разочарование.

– Так мы там каждый год отдыхаем в июле.

– Каждый год! – воскликнула Ольга. – И всегда в июле?! Не надоело? – Она не была вполне искренней: самой-то не часто удавалось бывать на море. Лет пять-шесть уже совсем никуда не ездила, как-то не получалось. А другие вот, значит, каждый год…

– Почему надоело? – удивился Пшеницын. – Наоборот! Очень удобно, никаких хлопот. Ведомственный санаторий, отличное обслуживание. У меня и батя с матерью всю жизнь там… Нет, ты зря.

– Послушай, но как это можно так жить, когда все расписано? – завелась она, неожиданно даже для себя. – Все предсказуемо, как в гороскопе: с одной и той же бабой, в одно и то же место… и время… Ты извини, конечно, но все так… убого!

Он помолчал.

– Да? – спросил, как бы раздумывая. – А что плохого?

– Что? Да скучно! – бросила Ольга, еще глубже проникаясь сознанием собственной правоты. – Я б от такой жизни удавилась.

– И-эх, – Саша вздохнул после паузы, – а я вот не удавился. – Он смотрел на нее виновато и растеряно, точно просто не знал, что нужно было удавиться, а то бы обязательно.

Она с облегчением рассмеялась.

– Сань, ну как же оно все-таки – жить по регламенту? – спросила миролюбиво. – Вот женили тебя, даже погулять не дали…

– Да это все наверстывается потом, – вставил Пшеницын.

Оля вскинула брови, но продолжила.

– Ну, допустим… И все же. Женили, на ком хотели, не спросили, профессию выбрали, карьеру сделали… Да еще и работа такая – все время под козырек бери. Как ты так живешь?

– Как живу? Хорошо живу. Все есть. А будет еще больше, потому что… Потому что надо уметь жить! Вот у меня заранее все спланировано и никаких уклонов в стороны. А в жизни, Оль, – как в математике с физикой: есть условный путь – прямая, и есть траектория – ломаная. Есть кратчайшее расстояние: от задуманного – до реализации, от точки А до точки Б, а есть реальный маршрут, со всеми поворотами и заминками. Понимаешь? Вот – цель, а вот тебе дорога к цели. Чем она прямее, тем лучше… Понимаешь? Есть задуманный путь – а есть сама жизнь, как она сложилась от старта до финиша, та самая траектория, – увлеченно втолковывал Саша. – И чем она ближе к кратчайшему пути – тем правильнее жизнь сложилась. Она, конечно, ломаная, но чем в целом прямее – тем вернее ты идешь к цели. А то вот иной намечтает себе разного – а живет как попало. По-дурацки живет, все время мимо, мимо собственных планов. А у меня, Оль, линия цели и линия жизни практически совпадают. Понимаешь?

Она молчала. Он еще пояснил:

– Я живу так, как хочу. Как собирался жить – так и живу.

– Да разве ты собирался-то? Все ведь знают, что тебе папа с мамой нашаманили – все, вплоть до невесты!

– Ну, это безразлично: родители детям плохого не пожелают.

– И что, – задумчиво спрашивала Ольга, – хочешь сказать, что твоя жизнь… траектория эта твоя – удалась?

– В общем, да. Потому что с прямой дорогой к цели совпадает.

Оля попыталась углубиться в размышления, даже брови свела на переносице. Но думать не хотелось. Она встряхнула головой.

– Так, а что ты там говоришь про прямую? – уточнила машинально.

– Прямая? Ну, каждый к чему-то стремится. Хотя бы приблизительно представляет себе, как должно все сложиться. Вот тебе пункт Б – цель. Когда мы ее намечаем, мы находимся в пункте А. Допустим, я всегда знал, что буду генералом. Вот тебе от меня, тогдашнего пацана, до генерала условный путь – прямая АБ. А жить при этом, в принципе, можно и с большими отклонениями. Даже и в совершенно другом направлении двигаться, многие так живут. Только это не для меня. Я иду верной и короткой дорогой. Да и цели у меня реальные… Чем плохо-то, Оль?

– Да-а… – уныло промолвила Оля, разомлевшая от вина. – А я вот не иду.

Сашина мысль явилась ей в виде большого тяжелого ядра, совсем круглой, и именно оттого почему-то чрезвычайно убедительной. Конечно, она тоже может намечтать себе всякого, и даже всегда этим занималась, но при чем здесь реальная жизнь? Жизнь-то все равно складывается как-то сама собой, от мечтаний совершенно отдельно…

Они помолчали.

– У меня так не получается, – вздохнула Ольга. – Я просто живу. Я – воздушный шарик, меня ветром носит.

Саша не знал, что ответить. Собственное мироощущение представлялось естественным и бесспорным. Экзистенциальные сомнения его никогда не посещали. А образ воздушного шарика выглядел искусственным, не имеющим смысла.

Он подумал и включил магнитофон.

«Надо его ободрить», – решила Ольга, вспомнив об ожидаемом приставании.

– Потанцуем? – улыбнулась призывно.

– Есть! – реагировал полковник, поправив галстук.

Однако и в танце он не позволил себе лишнего и обнимал Ольгу не более интимно, чем древко знамени на плацу…

Было поздно. Пшеницын так и не оправдал некоторых сокровенных ожиданий, но Оля все равно осталась довольна: особое женское чутье подсказывало ей, что Сашина детская любовь не прошла, – и она была благодарна.

– Мне пора, – сказала, вздыхая. – Я пойду.

Саша заерзал на месте, встал и снова сел.

– Подожди… Давай выпьем, – предложил, чтобы что-нибудь предложить. – Послушай, тебе обязательно ехать? Собственно… Можешь переночевать и здесь, – добавил он, краснея и проклиная себя за этот привет из юности. – Я тебе в спальне постелю, а сам…

– Вообще-то, Юлька, дочка моя, с мамой сейчас, но… Завтра ведь на работу, – осторожно заломалась Оля, в действительности давно и на все согласная.

– Утром отвезу, – предложил он смелее…

Она вышла из ванной в его халате – в спальне белела постель.

«Ну, слава тебе господи, – подумала, скромно опускаясь на край кровати, – кажется, намечается-таки сдвиг в сюжете».

Но стойкий Пшеницын не обнаруживал никаких нескромных намерений.

– Ты не бойся, – произнес он заготовленную фразу, – я в другой комнате устроюсь.

– Да я и не боюсь, – сказала она, глядя себе на коленки.

– Пойду в душ… – сообщил он нерешительно, точно это требовало обсуждения.

Она лежала и ждала. Из душа долго лилась вода. Потом Оля прислушивалась к его затянувшейся возне – в ванной, затем в кухне. Дверь спальни была приоткрыта. Она позвала жалобным голосом:

– Саша! Ты скоро? Я тебя жду!

– Скоро, скоро… – донесся глухой ответ.

Она подождала еще и воскликнула протяжно:

– Иди ко мне!

Он вошел, тоже в халате, и остановился у двери. Она села, не стесняясь наготы, поманила руками.

Саша подошел, все еще не решаясь, медленно снял халат и остался ни в чем. Медленно залез под одеяло… Было жарко. Оля сбросила одеяло на пол, он обнял ее и нежно-нежно стал целовать.

Пшеницын оказался на высоте. Было с чем сравнить. Все произошло неторопливо, со вкусом, без блеска и головокружения, но именно так, как должно было быть… Они уснули не скоро, проснулись вместе. И только утром Оля обнаружила на диване в соседней комнате действительно разобранную постель, напрасно прождавшую хозяина всю ночь и сиротливо белевшую среди нарядной мебели.

…Сидя за своим рабочим столом, Оля не замечала снующих сослуживцев. Монитор давно погас, по темному полю экрана проплывала надпись заставки: I love you… I love you… Оля покачивалась на стуле, задумчиво разглядывая желтые розы, подаренные Сашей.

Сотрудницы, видевшие Ольгу с букетом выпрыгивающей из машины, были заинтригованы. «Интересный мужчина», – согласились некоторые. «Врут, – она подумала. – Карпов был получше, а не хвалили… Хотя…» Она представила себе бывшего своего гражданского мужа и поморщилась. Вечная щетина, опухшее лицо, брюки мешком… А из машины-то не выходил – вываливался! И не даме помочь выйти, на заднее колесо поглазеть: что там барахлит. А тут – Сашка! Костюмчик с иголочки, шикарный парфюм, дверцу галантно распахивает… Чего там! Отдыхает Карпуша!»

Оля любовалась цветами и вспоминала о прошедшей ночи. «Интересно, что он теперь станет делать? Развода добиваться? Вообще-то, не похоже: такие не разводятся. Ведь карьера! А совместно нажитое имущество? А наследники?!.» Она задумалась. «Выходит – так будем встречаться? Если только он не похерит на фиг эту свою траекторию…» – подумала, сладко потягиваясь на крутящемся стуле.

А Пшеницын рулил на работу и, привычно ведя машину по знакомому маршруту, тоже думал об Ольге. Вот и сбылось… И ничего странного. И так всегда бывает, когда живешь по четкому плану: всего можно достичь, любого успеха! Ольга этого не понимает… А вот Светка понимает. Светка, конечно, амеба – но при чем тут одноклеточные? Светка – это база. Это… Жена должна быть опорой карьеры, еще лучше – ее гарантией! «Жаль, что Оля так доступна», – вздохнул он, сыто улыбаясь. И подумал, что она, наверное, не раз отдавалась вот так, с первой встречи, разным мужчинам. А впрочем… Как бы то ни было, ничто не замутит для него ясности горизонта.

Саша подъезжал к конторе, и ночные воспоминания все определеннее вытеснялись планами предстоящего дня. «Соловьевцы не получат заказ на платы, это окончательно… Хм! Смешная Олька: говорит, скучно живу… А она ласковая… – он улыбнулся размягченной улыбкой и тут же снова вспомнил о делах: – А Смирнову сказать, чтобы сворачивал все завязки по «Олимпу», обойдутся!..»

Оля смотрела на букет и не могла себя заставить заняться работой. Машинально щелкала клавишей, освещая экран дисплея, но была не в состоянии сосредоточиться на диаграммах. Начальница несколько раз напоминала ей о служебных обязанностях – но Оля ничего не могла с собой поделать.

…Саша позвонил через три дня.

Чего только не передумала она за это время! Подозревала несчастье: попал в аварию, серьезно заболел… Не могла лишь представить себе, что Сашке было не до нее.

– Не хотел надоедать, – невозмутимо объяснил полковник. – Да, думаю, и ты не сидела у телефона в ожидании. Так ведь? Поклонники, свидания, объятия! Небось и дома-то не ночевала? – предположил под видом шутки.

– …Ну почему я такая несчастная! – горевала Оля, специально явившись за этим к лучшей подруге Полине. – Вон люди – каждый год к морю! Дом – полная чаша! А тут… Ловишь-ловишь жар-птицу, скажи, Поль? – а в результате оказываешься со всеми своими притязаниями все в той же глубокой ж…пе!

– Да, Олька! Все за грехи нам! – привычно обобщила ее случай Полина. – Смолоду сильно переборчивые были, много людей обидели.

– Нет, ты подумай! – возмущалась Оля. – Не звонил три дня, объявился, только чтоб потрепаться… Душевности – ноль. Планов никаких. И еще намекает, будто у меня рота мужиков!

– Ну, что ж, – резонно заметила Поля, – просто перенес ваш опыт на весь твой образ жизни. Вообще говоря, с чего бы ему думать иначе? Он же не идиот. Согласись, приписать твою безотказность исключительно собственной неотразимости – у него нет оснований.

– Ты думаешь? Но с какой стати он меня ревнует? У самого жена и двое пацанов… Ведь ревнует?

– Натюрлих!

– И главное, что обидно, – томилась Ольга, – ведь я уж готова была оценить его, прямо скажем, неброские достоинства. Ну, пусть не жар-птица, бог с ней! Пусть такой вот пингвин в погонах. Так нет же! И пингвин приписан к другому ведомству! – она всплеснула руками. Полина засмеялась. – У него, видишь ли, траектория! И как тебе эта бредовая теория?

– Не такая уж она бредовая. Даже довольно изысканно для полковника, – хладнокровно заметила подруга.

– Нет, но почему мы не можем жить, как они – скучно, но безошибочно? Нудно, но стабильно? – Ольге хотелось увериться, что Саша, в сущности, живет плохо, только не решается себе в этом признаться. – И почему ж это моя траектория не ведет к цели?

– Да ты ее имеешь – цель-то? – огорошила Полина. – У тебя ж, Оленька, не цели, а мечты, и самые бесформенные. А мечта что? – дым! Вот полковник зацепился за почтенное место, звездочки на погонах отращивает. А ты всю жизнь желаешь мир удивить, но до сих пор даже не придумала, чем бы именно. Никак не определишься. А реальная-то цель, хоть одна, у тебя имеется?

Оля недобро посмотрела на подругу, вдруг принявшую сторону этих зануд с их правильными траекториями.

– Отсюда вот и уши растут! – подвела итог Полина. – Нет цели-то, нет! Полковник идет коротким путем, потому что знает куда. А ты не знаешь – вот и блуждаешь, как в потемках.

– А ты, интересно?

– Да та же фигня! – Полина беззлобно отмахнулась.

Оля обмякла и погрустнела.

– В последнее время, – сказала потерянно, – угнетает чувство бессмысленности… всего… Понимаешь? Вот в чем, например, смысл этого пересечения? Ну в чем?

– Да черт его знает! – задумчиво отвечала Полина. – Ну, может, Провидение ему такую награду послало… За благонравие, за терпение… Молодец, мол, Сашок, давай так и дальше.

– А я у Провидения что – падчерица, что ли? Почему оно обо мне не печется?

– Видать, не заслужила… Да еще заслужишь! Брось расстраиваться, ты ж его не любишь.

– Нет, конечно, – согласилась Оля. – Но, знаешь, обидно как-то: вроде вариант этот уже и подошел бы – в постели, и вообще… Я как-то даже и настроилась. А с другой стороны, – размышляла вслух, – будь он свободен – это был бы не он: не бывают такие холостыми. А занятый он безнадежен, тоже ясно… То есть что получается? Теперь я согласна – так он не может, а раньше он бы всей душой – да я ни за что на свете… Ну и зачем тогда все?

Она грустно смотрела мимо подруги, не ожидая ответа.

– Понимаешь, в школе-то я в принципе не могла оценить его преимуществ. Ну, не очень они заметные, что ли, – заговорила снова, точно извиняясь в собственной близорукости. – А я была девушкой яркой, многим нравилась… Вроде мезальянс получался. Что ж? До осознания ведь тоже дожить надо! Попробовать более привлекательные варианты, разромантизировать их, нахлебаться, остаться одной – тогда уж все переоценить.

– Да, может, еще получится у вас, – осторожно предположила Полина, утешая.

– Вряд ли! – вяло отмахнулась Оля. – Говорю же: теперь это почти так же невозможно, как тогда: такие не бросают жен и не якорят себя долгими связями. Чтоб никто на ногах не вис, когда они бодро к цели топают, – добавила желчно, вместе с тем понимая, что ей, в сущности, обижаться не на что.

…Ольга брела домой и думала все о том же: о бессмысленности пересечения траекторий. По крайней мере, для нее. Она чувствовала, что силы небесные ее как будто потеряли на земле. А может, она сама давным-давно сбилась с пути. Увлеклась, наверное, радостью бытия. Увлеклась, как тетерев на току, – да и попалась. Забыла, что вечной радости не бывает, забыла, что судьба потребует расплаты… Оказалась не готова.

В юности почему-то кажется, что жизнь обещает непрерывный праздник. А потом становится ясно, что никто тебе, собственно, ничего не обещал. И тот аванс в виде молодости, красоты, ничего не стоящего успеха нужно было вложить в дело. А если ты его промотал жалким образом – твои проблемы.

– …Наконец-то, – обрадовалась мама ее возвращению. – Тебе какой-то парень обзвонился, Саша, кажется. Из вашего класса. Ты позвони ему сама-то.

– Да поздно уже, мам, – зевая, сказала Оля. И пошла раздеваться, чтобы скорее уснуть.

Но раздался звонок.

– Ой! Да это какие же мы отважные сегодня! – воскликнула она язвительно. – Такой, значит, маленький отважный Пшеницын! Пшеницын такой бесстрашный! Это мы что же, значит, звоним прямо из супружеской постельки, да?

Саша хохотнул нехотя, маскируя всегдашнее отсутствие находчивости. Потом сосредоточился и сказал:

– Я-то из супружеской, хотя жена, в общем, на даче. А вот ты где была? Просто удивляюсь, что домой вернулась, думал, там уж и останешься.

– Где это там?

– Тебе лучше знать – где. Небось умоталась, бедняжка! Ты бы поберегла б себя, Оль, а то все ж таки возраст…

– Пшеницын, а что ты несешь, – перебила она его. – Твое-то какое дело? Да где бы я ни была… – Оля собиралась выступить принципиально, с вызовом подтвердить его подозрения. Но почему-то вдруг сменила лейтмотив на противоположный и возмущенно воскликнула: – Я что ж, по-твоему, – девочка по вызову?! – «Впрочем, давно я уже не девочка, а баба под сорок, и вызывать меня, увы, некому», – додумала про себя и вдруг произнесла опять другим, неожиданно задушевным тоном: – Пшеничкин, а ты бы мог бросить все и на мне жениться? – Внутри у нее похолодело. Она и сама не ожидала от себя такого ва-банка.

На том конце тоже повисло мучительное молчание. В голове полковника, словно в темном тумане, пронеслись новая сантехника, почти достроенная дачка, суровые брови тестя-генерала, битком набитая парковка, лица жены и детей, золотые погоны и семейный фотоальбом…

Первой не выдержала Ольга.

– Во дурачок, – сказала. – Ну, что напрягся-то? Я ж шучу! Просто на понт тебя брала, глупый. Расслабься, милый… – пропела нежно, потому что с того конца по-прежнему не доносилось ни звука. – Твоя траектория в безопасности! Ладно, поздно уже, – добавила, принужденно зевая. – Завтра позвони… Спать хочу – умираю! Просто умира-аю… – заключила, изнемогая от ставшей уже привычной жалости к себе, и уронила трубку.

На другой день Пшеницын ехал на дачу к семье, думал о сыновьях, думал о планах Светки строить сауну с бассейном… И гнал от себя мысли об Оле. Нет, он слишком расслабился, слишком… Это ж надо – до чего дошло! Вот так-то с пути и сбиваются, так и сойдешь с маршрута, петель нарежешь, а потом оглянешься – и концов не сыщешь, а уж наплел, напортил! Нет, нужно, нужно контролировать, в руках держать себя нужно и контролировать… И нельзя все время отвлекаться! – резко заключил он, осторожно выворачиваясь из-под неторопливо ползущего впереди широкоплечего рефрижератора.

И Оля ехала на дачу. В электричке удалось занять место на лавочке, и она, никем не толкаемая, тоже плыла по течению собственных мыслей. Оля думала, что это удивительно, как могла она всерьез размышлять об этом робком пингвине, об этом неуклюжем и тягучем семьянине, с которым разговор-то – сплошные паузы… И вообще… И, кстати, очень трудно все время подстраиваться, нет, все-таки нужно сходиться с себе подобными, а не… А на даче предстоит заняться огородом, и дочка, Юлька, заждалась, и хорошая погода – осень, но тихая, теплая, точно нежное лето… А лета-то и не было, считай, летом все хмурилось да текло, толком и не погрелись ничего… А зато вот осень балует. И вообще, так и бывает, так вот и бывает… – умиротворенно думала Оля, ничего толком не имея в виду и не пытаясь даже определить, что же именно так и бывает, но точно зная, что все бывает вот именно так.

Не было печали

«Господи, ну почему ты создал мужчин такими невообразимыми умниками, а мы у тебя – бабы – такие дуры?!»

Это я чуть ли не вслух бормотала, с отчаянием в душе бредя через парк к метро. «Ведь посмотри, как все нечестно устроено, Господи! У мужчины же что? Вот ему любовь, вот работа, вот футбол, вот друзья, вот пиво, вот рыбалка, вот, вот, вот… все ему… И это еще замечательно, если любовь где-то на первых позициях!.. Но как бы то ни было – у него и одно, и другое, и третье, и пятое, и десятое… Все разложено по параллельным полкам, все одинаково важно, всему достойное место. И что ему эта любовь? Ну потерял, допустим, – жаль, конечно, но не такая уж и беда – вон еще сколько всего!

Счастливцы! Они не впадают в любовную зависимость…

А у нас, у женщин? Вот тебе любовь – и… И все! Остальное под ней. Или в ней, как в коконе. Все ею накрыто. Потеряй ты ее – и ты все потеряла. Себя потеряла. А как жить? Господи, как же мне плохо! Почему он так со мной…»

Я опять завыла мысленно дурным воем, да что там мысленно – явно вслух и завыла, только тихо. Замычала скорее, и слезы брызнули. Но плакать на улице в голос не хотелось ужасно, так что опять, как всегда, скрепилась, понадеявшись дома, спрятавшись от мужа в ванной, всерьез оттянуться в хорошем, бесконтрольном рыдании.

«И как я работаю?! Абсолютно не понимаю. Мне ж сейчас не до того совершенно…»

Сегодня прошло четыре клиента – и я, как могла, эмпатировала. То есть втягивалась в их обстоятельства, подключалась к ситуации, но только без их эмоций. Так, чтобы и способность соображать не отваливалась. И слава богу, не было ни одного с проблемами, похожими на мои, а то бы собственные переживания накрыли – и прощай, психологическое консультирование: ничем уже и никому не смогла бы помочь.

Сегодня не было ни одного такого, как я… А завтра? Мне давно уже пора пойти к кому-то из коллег за тем же самым: пусть помогут, пусть разберут мою ситуацию без этой моей растерянности и обиды, без моего отчаяния, которое напрочь перекрывает способность что-то рационально обдумать, из чего-то сделать выводы, что-то исправить.

Пока шла к метро, в ритм надорванному шагу выбивалось:

Тонкая

в сердце

ссадина

Ноет,

как гул

струны.

Не по заслугам

дадено.

Отнято

без

вины.

Да-а… Еще недавно я думала – за что мне, мол, такое счастье! А теперь – ну за что? За что ж я так мучаюсь? Почему он вот так со мной: то был, был, и любовь была – и вдруг нет ничего. Ни с того ни с сего. Ну просто было – и вдруг нет. Да разве так бывает? Ну что ж я ему сделала-то?!

Мои ботинки не так грубы, чтобы казаться тинейджерскими. Но они основательны. Ботинки на толстой подошве выглядят основательно. Всего лишь деталь. Но подсознание ее воспринимает именно так. В моей профессии это важно – я психолог-консультант. Клиенты должны доверять уже одному моему виду. Они должны чувствовать, что вот именно здесь им помогут решить их застарелые проблемы.

Мне двадцать восемь. Не так уж и много для нашей специальности. А выгляжу я даже моложе. В моей профессии это плохо. Я стараюсь юность облика компенсировать. Черно-белой одеждой, например – черные джинсы, белая майка. Надеваю очки с простыми стеклами. Подкалываю волосы на затылке или затягиваю в хвост. Что там говорить – выгляжу я хорошо. У меня белая, нежная кожа. И очень ровный румянец. Мне не нужно ни пудры, ни тона – кожа как у младенца. У меня лучистые глаза и родинка над губой. Лицо безусловно привлекательное. И фигура ничего. Но я ее скрываю. Не паранджой или мешковатым платьем, а джинсами и просторными майками. Хотя все равно виден и рост, и осанка… Но женственность я не подчеркиваю, мне нельзя. И возраст желательно усугубить. Я – психолог-консультант.

Мой вид реально должен вызывать доверие. И он не может оставлять сомнений. Мне должны симпатизировать женщины. А для мужчин следует выглядеть так, чтобы они на меня не отвлекались. Вместе с тем мой облик ни в коем случае не должен быть отталкивающим, нет, он просто обязан привлекать – но привлекать так, как тянутся в случае чего к надежному врачу с хорошей репутацией. Моя улыбка должна греть, а спокойные уверенные интонации успокаивать и внушать веру в лучшее будущее.

Вот такая я, наверное, и есть. Вернее – была. Похоже, в данный момент мне уже не очень-то удается сохранять уверенность и спокойствие – могу ли я их внушать? Вопрос риторический… И доведись теперь столкнуться в работе с проблемой, похожей на мою, – едва ли у меня получится сохранить профессиональную рассудительность. Скорее всего, я рискую загрузиться чьими-то переживаниями по самую макушку, смешав их со своими. У нас это называется перенос… Я не смогу помочь разрулить ситуацию клиента, как не могу помочь сама себе. Потому что сильные эмоции буквально блокируют способность рационально решать проблемы. Собственно говоря, поэтому-то люди к нам и идут. Не оттого, что мы самые умные, а потому что мы их переживаниями не заморочены и смотрим на картинку их жизни чистым взглядом человека со стороны.

Сколько раз слышала: ну как у психолога могут быть какие-то проблемы в личной жизни?! Какой же он тогда психолог?.. Но это просто незнание нашей кухни. Часто люди думают, что психологи видят других насквозь и точно знают, как надо поступать в любой ситуации. Это не так. Мы, конечно, должны разбираться в людях, потому что, во-первых, нас этому пять лет учили, а во-вторых, мы этим занимаемся изо дня в день. Но жизнь так затейливо устроена, что каждая человеческая история, сколь ни будь она обыкновенна, в каком-то смысле все равно уникальная. Это потому что отношения людей почти никогда не бывают простыми линейными процессами. В них так много всего намешано, что свести все к А + В можно только условно. Вот почему в нашем деле популярен девиз: рецептов не выписываем, советов не даем. Ведь любой человек лучше всех знает свою собственную жизнь и правильнее будет, если порядок в ней наведет он сам. А мы только поможем ему восстановить способность быть логичным и рациональным. Поможем расставить акценты и структурировать груду событий с накрученными на них переживаниями в более-менее стройную схему, в которой уже наконец-то можно будет хоть как-то безболезненно существовать, двигаясь дальше, а не циклясь в проклятом замкнутом круге.

А в частной жизни всякий психолог – обычный человек. И, как любой человек, в шуме зашкаливающих эмоций он не слышит чистых нот благоразумия и рассудительности. Но как хирург не станет сам себе вырезать аппендицит, а парикмахер за стрижкой отправится к другому парикмахеру – так психолог должен обратиться за помощью к своему коллеге.

Видимо, это и мне теперь необходимо. Ведь я сама себе не принадлежу. Я попалась. Я зависима – и не вижу пока для себя подходящего выхода.

Господи! А давно ли сердце было свободным?! И вот… С Виталиком почти сразу все пошло не по правилам.

В их компании я работаю на полставки. Точнее, по договору, два-три раза в неделю провожу тренинги под разные задачи, которые ставит руководство. А он там трудится начальником отдела продаж. И один раз явился на мое занятие. Как же Вит смотрел на меня тогда – о, это реально задевало. Думаю, я ему сразу понравилась, как и он мне – но дело не в этом. Все время, пока я вела тренинг, он смотрел так, словно я его любимая полоумная тетушка, которая по тридцатому разу возбужденно пересказывает историю своей молодости. В этом взгляде читались и усталость, и терпеливая снисходительность. Он едва заметно улыбался уголками губ, будто раз и навсегда решился родственницу не огорчать, какую бы там чушь она ему ни загибала. Ни в чем практически не участвовал – а тренинг был по управлению конфликтами, – прикрывал чуть-чуть глаза и доброжелательно кивал, слегка отмахивая ладонью на соседа справа или слева, если я к нему обращалась, – стрелки переводил. Ясно было, что пришел он ко мне не потому, что не знал, как с конфликтами справляться, и не потому, что некуда время девать. Ну, может, руководство загоняет менеджеров на такие занятия, не знаю… В общем, почему-то он пришел, и мы познакомились.

После тренинга Вит задержался… Хотя нет, я сама его удержала, спросила, действительно ли ему все это было так тяжело и скучно. Он возразил, но так, как разуверяют маленького ребенка. Потом пошутил как-то удачно, потом проводить меня вызвался. Ну и понеслось. Впрочем, не то что сразу понеслось, но, говорю же, сразу друг другу понравились. А это ведь каждый знает, когда что-то такое начинается, ты при встрече с ним – или с ней – прямо вспыхиваешь радостью, и сталкивает вас – как разнозаряженные частицы, так вот и несет друг к другу. И вам кажется, что вы ведете себя очень естественно, совсем обычно, но просто вот так обрадовались встрече. Просто радость у вас – и только. А со стороны уже для всех все ясно: у людей намечается роман. Вы думаете, что у вас есть восхитительная, вас одних будоражащая тайна, а все вокруг уже в курсе, можно не сомневаться… Больше Виталик на мои тренинги не приходил. Но мы стали переписываться, потом перезваниваться, потом встречаться в кафе, устраиваться в холле поболтать, вместе обедать.

И я все чаще задумывалась, потому что уже видела, к чему дело идет. Даже не то что видела – тут и слепой догадался бы – я понимала и хотела этого. Всего с ним хотела. Да что там – я его уже обожала. И однажды, помню, проведя очередное занятие с его коллегами и с Витом слегка пообщавшись, спешила в свою консультацию и размышляла об этой порции счастья, которая мне, похоже, выпала. Что-то меня во всем этом смущало, и, кажется, даже не мое и его семейное положение… Какое-то предчувствие опасности… или беды…

Так чем же мне это счастье может грозить?

Ну, например, заразу какую-нибудь подхвачу. А? Красавцы, как он, имеют много соблазнов, много соблазнов – много и риска…

И что? Во-первых, не так уж и страшно. А во-вторых… Да зачем о такой ерунде заранее думать, даже придумывать на пустом месте!

Ладно. А вот, скажем, беременность… А? Тьфу-тьфу-тьфу!

Да нет, этого-то можно избежать. Шанс реальный… Нет, тут что-то другое пугает.

Вот, допустим, стали встречаться – и я влюбилась. А Вит – наоборот… Я страдаю… Причем сразу по двум причинам: от любовной тоски и от ущемленного самолюбия.

Тьфу ты! Ну вот откуда такие мысли?..

Ну хорошо. А если другая напасть? Все случилось – но мне не понравилось. Или быстро надоело… А он влюбился. Он страдает – стало быть, я виновата. Тоже, знаете, не клубника со сливками…

Да ладно. С чего это мне не понравится – я ж люблю его?.. Нет, тут другое. Допустим, поладили. И дальше что? Ну, поначалу о последствиях вообще не думаешь, понятно. Но раз уж я все-таки задумалась… Знаю ведь, чем все кончается. Допустим, затянуло – тут-то и попадаешь в безвыходность. Особенно если крепко прижмет. И что тогда? Я, например, не хочу ничего менять. Но если включаюсь – пропадаю с головой. А семьи куда? У него еще и дети. А кругом, так сказать, враги… Это ж сплетен не оберешься! Дойдет до моего мужа, до его жены… Да, вот что меня беспокоит, вот где опасность!

Так я прикидывала, когда у нас все только начиналось – но в то же время как была счастлива! А теперь? Теперь я ужасно несчастна.

Нет, не заразилась, не забеременела, не охладела. Не утащило нас в омут непреодолимого взаимного притяжения, где маячит развод и разрушения… Зато он, Виталик…

Но еще же совсем недавно, ну я же видела, чувствовала: любит, любит, это точно! И что сейчас?! Откуда? Господи, как мне быть? Получается, все-таки затянуло меня в эту воронку! Но только без него. Одну затянуло! Да, я вроде бы предвидела и такой конец. Вот только в свои будущие одинокие страдания как-то не верила. Ну не верилось мне.

Он изменился. Вдруг. Разлюбил меня? Но ведь это же не может быть! Так внезапно, так неожиданно… Или все-таки может? Вон у Марины Цветаевой: «Вчера еще в глаза глядел – а нынче все косится в сторону…» Вот так и он косится. Да разве же сама я не знаю, и без Цветаевой, и без всех, что все может быть?! Все бывает, знаю я! Но поверить не могу.

Если бы такое случилось не со мной! Если бы ко мне пришла на консультацию девушка и рассказала эту историю? О! Сколько рабочих гипотез я бы выдвинула и рассмотрела! Сколько выводящих из тупика вопросов перед ней бы поставила! Как я была бы рассудительна и как конструктивна! Как уравновешенна и трезва… Но нет. Не посторонняя девушка, а я сама героиня очередной трагедии под названием «Неразделенная любовь». И я места себе не нахожу, и не могу ни рассуждать, ни вести себя достойно. Я могу только плакать и спрашивать: почему?

Задумчиво смотрю на свою клиентку (у нас не принято называть клиентов пациентами, хотя сами они нередко обращаются к психологам словом «доктор». Но мы же не врачи. Мы – фасилитаторы. То есть облегчители. Мы облегчаем груз проблем. Мы помогаем разобраться в ситуации). Смотрю на Ларису, и мне снова хочется плакать от жалости. К ней, к себе.

Сегодня Лариса сидит вся подобранная. Она ко мне не первый раз приходит, и настроение у нее постоянно меняется: то воодушевится, то насторожится, то впадет в уныние. Мне не должно быть ее жалко. Жалость мешает думать, мешает анализировать. Жалость – это уже избыточная вовлеченность. Жалость – это слишком эмоционально, эмоции мешают работе. Наша жалость – во вред клиенту. Я беру себя в руки. Я не должна жалеть. Я должна эмпатировать. Сопереживать и чувствовать ее беду, не теряя способности к рацио. Поскулить с нею вместе может любая подруга. Я должна разложить перед ней ее реальность таким образом, чтобы она увидела ее как на ладони. Чтобы поняла, откуда что берется, где чего не хватает и что нужно сделать, чтобы все улучшить.

– Понимаете, – Лариса точно выжимает из себя слова, – я же тоже была подростком, да? Но я никогда не была такой, каким вырос мой сын.

Я киваю сочувственно, но сдержанно.

– Он же как с цепи сорвался. Я ведь вам рассказывала, что всегда была строгой матерью. И мальчик был как шелковый. А теперь я его не узнаю! Он грубит, он прогуливает занятия. Он курит! У него такая компания, что мне страшно мимо них проходить во дворе.

– Почему вам страшно? Чего именно вы боитесь?

– Вы бы видели эти рожи! А их гогот! И мой сын среди них! И представляете – мне же говорит, что я его достала, что со мной невозможно жить… Вот что, интересно, делать, когда тебе собственный сын так говорит?

– А вас беспокоит именно то, что он так говорит? Или то, что он так думает, чувствует?

– Понимаете, он очень изменился. Просто стал другим человеком, как будто это не мой сын.

– Для этого возраста он ведет себя достаточно типично. Тут и от вашего терпения многое зависит.

– Но я не могу выносить его хамства. А он стал постоянно мне хамить. Почему?

– По закону маятника.

– То есть?

– Вы своей строгостью, жесткой требовательностью и контролем слишком перетянули маятник ваших с сыном отношений в одну сторону, и теперь его с той же силой понесло в другую.

– Вы вот так думаете?

Я взяла со стола браслетку часов, подняла ее за кончик. Часы раскачивались в руке. Лариса наблюдала с тревожным непониманием.

– Если качнуть что-то вправо – оно потом обязательно устремится влево. Чем сильнее качать – тем сильнее будет отмашка в другую сторону.

Лариса напряженно следила за качающимися часами.

– Вот, – говорю ей, – видите? – Я качнула замирающие часики посильнее. – Понимаете? В вашей ситуации то же самое.

– Ну допустим. И что теперь?

– Ну вот смотрите. Если я не хочу, чтобы часы качались влево, есть два варианта. Первый: я должна продолжать удерживать их какой-то силой справа. Но это положение неустойчиво. Маятник согласно физическим законам все равно стремится уйти в противоположную сторону. – Лариса болезненно уставилась на кончик браслетки, который я так и держу оттянутым в правую сторону. – Есть у вас возможность силой удерживать сына в изоляции под своим контролем?

– С тех пор как он вырос – нет.

– Так. Но это ведь не должно было стать для вас совсем уж большой неожиданностью, Лариса, ведь правда? Дети растут… – Я улыбаюсь, вполне приветливо и немного сочувственно.

– Для меня неожиданность то, что он курит, хамит, грубит мне на каждом шагу, поздно приходит домой, игнорирует мои запреты…

– Лариса, дети в возрасте Антона вступают в конфликтный период своей жизни. На биохимическом уровне они переживают гормональную бурю – думаете, им легко? Конфликт происходит внутри организма, который полностью перестраивается, все это очень болезненно для самих детей в первую очередь.

– Да, я понимаю.

– Кроме того, вы слишком пережали «вправо». Но ребенок подрос и понесся «влево». Итак: ресурсов на удержание сына при себе у нас нет?

– Ну, я не знаю…

– Да они и не нужны. Человек меняется – естественно менять стиль отношений с ним. Вот представьте, что Антоша так и остается послушным мальчиком, каким он был для вас раньше. И что дальше? Учтите, что из послушного сына он превратится в послушного мужа! То есть, проще говоря, в подкаблучника. Вы этого хотите?

Сникнув, Лариса, отрицательно качает головой.

– Но почему именно в подкаблучника? В конце концов, он может продолжать слушать меня, я же его мама, я ему добра желаю… у меня жизненный опыт… Да и когда он еще женится…

– Ну когда-нибудь, по-видимому, женится.

– Но почему он именно должен стать «подкаблучником»?

– Потому что послушные взрослые дети суровых матерей чаще всего выбирают себе именно таких, как их матери, суровых, властных жен.

– Почему?

– Потому что им привит только один способ приспособления к внешнему миру – послушание. И они стремятся застабилизировать свое положение как ведомого. Для этого они находят партнера ведущего, с сильным характером, похожего на маму. Правда, есть и другой вариант: он не становится «подкаблучником», а остается «маменькиным сынком».

– Вот! И что в этом плохого?

– А то, что человек вырастает несамостоятельным. Он действительно продолжает слушаться маму. Но очень затрудняется принимать собственные решения, осознанно нести ответственность за все, что происходит в его жизни, и строить отношения с другими женщинами. И даже если мама такого вечного ребенка готова и способна всю жизнь руководить им, все равно она не вечна. И когда-нибудь он останется один. Вы понимаете? Один перед жизнью, в которой он не научился жить. Со всеми названными проблемами. Вы такой судьбы сыну хотите?

– Нет, конечно.

Я опять поднимаю часы за кончик, раскачиваю браслет.

– Итак, удержать в неустойчивом положении не можем. – Браслетка раскачивается с большой амплитудой. – Отмашка в обратную сторону нам тоже не подходит. Что же остается?

– Что? – спрашивает Лариса с надеждой. Я останавливаю браслет в вертикальном положении.

– Нормальное положение подвешенных часов – вот такое. Они просто стремятся сверху вниз, как и любой предмет, по законам притяжения. И если не тянуть вправо, они влево не полетят.

– Но сейчас-то уже улетели. В смысле – мой сын улетел. От меня. – Лариса кусает губы и ждет.

– Ситуация непростая. Но не катастрофическая.

– И что нужно делать?

– Нужно налаживать отношения не в воображаемых обстоятельствах, а в реальных. Если продолжить сравнение с маятником, то, так как часы уже раскачались, теперь нужно помочь им, уменьшая амплитуду движения, – я говорю медленно, а Лариса, не отрывая взгляда от затихающих часов, медленно кивает, – вернуться в их нормальное положение, понимаете?

– А как?

– Во-первых, набраться терпения – противодействие уже накоплено, нужно подождать. Ну и по возможности притормозить – то есть продумать и внедрить в ваши отношения новую стратегию, более продуктивную. Наш разговор начинался с того, что вы запретили сыну встречаться с друзьями под угрозой невыдачи ему карманных денег и…

Я делаю паузу, но Лариса молчит. Я продолжаю:

– …И отказа во встречах с отцом. Так?

– Ну да, – печально соглашается Лариса.

– По сути, вы объявили Антону войну. И он ваш запрет нарушил, следовательно, вызов принял. А теперь нам нужно обсудить конкретные моменты поведения мальчика и ваши реакции.

Лариса со вздохом кивает. Я улыбаюсь ободряюще.

– Вы развернули военные действия. Нужно подумать, как их свернуть, как наладить в вашей семье мирную жизнь.

Вечером я позвонила Виту. Не сдержалась. Но он не взял трубку.

Так бывало и раньше. Бывало, не удобно говорить, или не услышал сразу звонка… Потом всегда перезванивал. Я прождала до поздней ночи. Я не могла спать – все хватала телефон, надеясь увидеть эсэмэску. Он не перезвонил. И не написал. Эта тупая боль в груди, с которой я теперь живу, кажется, никогда уже не пройдет…

Проблема новой клиентки, слава богу, опять не выглядит похожей на мою.

– Ваша мама всегда плохо относилась к вашим друзьям? – уточняю по ходу беседы.

– Что касается мужчин – да. Она никогда не принимала моих парней. Из-за нее, мне кажется, я до сих пор и не замужем. Она как-то умеет вбить клин в любые мои отношения.

– А мама замужем?

– Она с отцом давно в разводе.

– Отношения родители поддерживают?

– Папа был бы рад. Но мама не хочет даже слышать о нем. Считает его предателем. У него другая семья.

– Сколько лет вам было, когда они развелись?

– Лет восемнадцать. Они не очень хорошо жили. Часто ругались. У мамы довольно жесткий характер. Она очень категоричная. А отец мягкий человек, терпеливый. Но вечно и он терпеть не захотел.

– Вы встречаетесь с отцом?

– Конечно. Он всегда говорил, что от меня не уходил. И кстати, уходил он не к другой женщине, а именно от мамы – с новой женой стали жить только через год… Он просто не смог больше жить с моей мамой.

– А как мама относится к тому, что вы общаетесь с отцом?

– Плохо, конечно. Раньше она вообще плакала и кричала на меня из-за этого. Теперь язвит. Но я стараюсь от нее скрывать. Мне ее жалко.

– Вы не думали о том, что ваша мама, возможно, сводит счеты с вашим отцом через неприятие ваших мужчин?

– Сейчас как раз об этом подумала. Но что же делать? Эти мои новые отношения слишком важны для меня. Я люблю Сашу и хочу, чтоб мы были вместе. Но и с мамой не могу же я пойти на разрыв! Ведь правда?.. Неужели нет выхода?

– Разумеется есть.

– Какой?

– Всегда есть варианты. Давайте искать…

Сегодня у них тренинг. То есть я опять там, у него в компании. Значит – будет встреча с Витом!

Бегом через парк. Сердце ноет. Тревога и радость – неужели увижу любимого?.. Если только он на месте. Господи! А вдруг нет… В последнее время Вит перестал меня информировать о своих перемещениях, не то что раньше. Может, например, отгул взять – а я и знать ничего не буду. Буду торопиться, с ума сходить от волнения, мечтать о встрече и бояться ее, вся на нервах, и – ничего. Приду – а там пустота! Потому что теперь для меня пустота везде, где нет его.

Раньше он звонил каждый день, даже по нескольку раз звонил. Я знала все о его планах. Или многое… Своей предупредительности, как и всего остального, он лишил меня внезапно. В общем, есть маленькая вероятность, что его в конторе не будет – вот отсюда и тревога моя, и страх, которые чувствую, пока бегу через парк к их офису. Нет, я вру. Не только отсюда. Есть еще нечто, которого так боюсь в последнее время… Мы встретимся – но он будет холоден, как лоб покойника. И безразличен, как могильная трава. Господи, вот откуда у меня такие образы?!. Господи, укрепи мой дух. Помоги! Помоги, мне ведь вечером еще клиентов в консультации принимать – а я уже с самого утра как тряпка застиранная!..

– Но вы же видите, как он мной постоянно манипулирует! – Ольга, кажется, собирается плакать.

Всякий раз с грустью отмечаю особенную бессмысленность наших встреч с ней. Я поражаюсь: и как ей не жалко собственных денег, которые она платит за эти сеансы. Совершенно не нацелена на результат. По крайней мере, на заявленный. Изначально считается, что Оля хотела бы улучшить отношения с мужем. Я, естественно, работаю с поведенческими паттернами, вскрываю устойчивые и неэффективные схемы общения. Пытаюсь выявить видимые для клиентки связи между ее поступками и особенностями семейных отношений. Но она, похоже, приходит просто поболтать. Может, например, попытаться обсудить со мной, кто мой парикмахер, или где я купила эту кофточку, или вот вдруг начать плакать и жаловаться на жизнь – тянет время. Обычно меня это очень напрягает, я хочу быть профессионалом и жажду результата для своих клиентов. Я не хочу быть просто сливным бачком для их психических отправлений. Но сейчас даже благодарна Ольге за передышку. Мне самой в пору тянуть время: я измотана своими проблемами – мне все труднее заставлять себя сосредотачиваться на чужих.

– Оля, постоянно манипулировать можно только тем, кто позволяет собой манипулировать, – пытаюсь внушать, игнорируя ее слезливые потуги. – Давайте посмотрим, как именно вы это допускаете, попробуем разобраться почему.

Консультирую на автомате. Хорошо – у сегодняшних клиентов ситуации в целом типичные. Некоторое время еще можно продержаться на опыте, на технологиях. Все-таки я не новичок в нашем деле. Но это пока. В какой-то момент наработок может и не хватить, а соображаю я все хуже. Пока выезжаю на опыте… Дальше-то что?

После тренинга заглянула к нему – вроде новый диск принесла. Еще недавно мы систематически обменивались музыкой – тогда Вит казался таким увлеченным… Теперь он долго пялился в комп, пока я сидела, умирая, рядом. Он не отрывался от экрана, и взгляд был такой, точно в мониторе заключены в этот момент все его надежды на счастливое будущее. Там типа все надежды – а тут я сижу… «Что-то хотела?» – спросил вяло, не поворачивая головы и не прекращая шарить мышью. «Новый альбом принесла». – Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы подавить очередной взрыв боли где-то над солнечным сплетением и ответить так скупо и спокойно. У меня было такое чувство, словно я публично оплевана с ног до головы. И вот представить только! Мне все равно не хотелось уходить с этого лобного места возле его рабочего стола – я болела и умирала, но и жила! Я только возле него теперь живая, только его хочу видеть и слышать. Он молча вставил мой диск в дисковод, пробежал глазами менюшку, что-то скопировал. Вернул диск. К нему зашел какой-то парень. Боже, как оживилось при мне совсем было окаменевшее лицо Виталика! Он прямо озарился весь готовностью общаться – не со мной, естественно. Они бодро заговорили о чем-то непонятном. Видимо это было продолжение каких-то производственных терок. «Ладно, пока», – я встала, направилась к выходу. «Давай, всего», – ответил он – и снова к тому парню потянулся. Меня никто не останавливал. Во мне тут явно не нуждались. В коридоре я еле-еле удержалась от слез, думаю, лицо все равно кривилось. Но я его сохраняла как могла. Встречая знакомых кивала, выдавливала подобие улыбки. А внутри бушевала самая разрушительная истерика. Мама дорогая! Как мне дальше жить?! Как работать?!.

– Просто посоветовали к вам зайти, – мямлит девушка. – Ну просто у меня отец умер. И он типа мне мерещится все время, снится… Я о нем думаю…

– Вы были очень близки с папой?

– Не очень… Точнее, не были близки. Понимаете, мой папа был лох. Мама его всегда презирала, смеялась над ним… Ну и я тоже.

– Вам тяжело оттого… что вы смеялись над отцом, пока он был жив?

– Ну типа да… Он мне мерещится. Он умер – а я его везде вижу. Он умер… Его убили. Бросили под поезд. Сначала избили… Мы с мамой всегда его презирали, а теперь вот…

Меня пробивает пот. Совершенно непрофессионально. Я разучилась держать удар. Вместо того чтобы помочь девушке, загружаюсь ее ситуацией сама. Мне страшно, мне больно, точно это кого-то из моих… из близких – Господи, не приведи!.. Вот это уже сигнал. Вот мне и не хватает технологий. И опыта как не бывало.

Пытаюсь собраться. Слушаю. Она долго рассказывает. Все про то, как они с мамой унижали и травили папу. Как он, очевидно, был несчастлив в семье. И как потом его жестоко убили. Много-много подробностей. Я пытаюсь держать равновесие. Я стараюсь изо всех сил. Нужно помочь ей ослабить чувство вины – оно всегда не конструктивно…

– Понимаете, – говорю, – в прошлом уже ничего поправить нельзя. Оно было и осталось у вас за спиной. Но в будущее мы можем взять из него наш жизненный опыт. С теми выводами, которые мы сделаем.

Я рисую схему. Луч и точка на нем, где-то ближе к началу.

– Вот это, – объясняю, – линия вашей жизни. Это отрезок, который вы уже прожили. Здесь точка, где вы теперь находитесь. А это – луч вашей будущей жизни. Видите? – Я делаю паузу, смотрю на нее, побуждая все это осознать. – Понимаете? Вот в этот отрезок уже хода нет. В то, что слева от точки сегодняшнего дня, мы уже вмешаться не можем.

Она недоверчиво смотрит на рисунок.

– Но почему я так с ним обращалась?

– Вы жалеете об этом?

– Я не знаю. Просто теперь он никак от меня не уходит.

– Вам это мешает?

– Да. Я все время мучаюсь, нет покоя.

– Люди совершают ошибки. Особенно в молодости… Говорят, на ошибках учатся…

– Папе это уже не поможет.

– Вы знаете, я думаю, ваш отец все равно был счастлив, что у него есть дочь – такая красивая.

– Да, я похожа на маму. Он маму любил.

– Вы все равно были для него радостью. Несмотря на ошибки. Может, даже злые… Но ведь все ошибаются. Важно свои ошибки осознать, чтобы не тащить их в будущее, понимаете?

– Угу.

– Однако если постоянно обдумывать, как нужно было поступить, что сделано, что не сделано в прошлом – то мы оттягиваем энергию из настоящего и будущего, понимаете? Оттягиваем вот отсюда. – И снова тычу ручкой в схему, в ту ее часть, где уже ничего и никогда не будет по-другому. А сама отбиваюсь от навязчивой мысли: «Ничего нельзя поправить, ничего!.. Все равно ничего не изменишь в прошлом, не изменишь…»

Мне страшно. Эта девчонка, Юля, ко мне, похоже, больше не придет. Уходя сказала, что ей полегчало. Но у меня такое впечатление, что она это сказала просто из вежливости, из какой-то неловкости, из желания эту возникшую между нами неловкость сгладить.

Нет. Все. Хватит. Нужно срочно посоветоваться с кем-то из коллег. Все это может плохо кончиться.

В буфет потащилась совершенно уже деморализованная. Похоже, Юля меня добила. Да чего там! Я и была добитая, своего хватает. Просто теперь еще последние силы ушли на это бесплодное консультирование. И тупо в голове крутится: ты чмо! Ты не профи! Вообще – правильно тебя бросили…

– О, Женька! – из-за столика в углу мне приглашающе махнул рукой коллега Сергей. Вот! Лучше и не придумаешь. Сам-то меня консультировать не сможет – мы приятели, почти друзья, а в нашем деле это железное противопоказание: полноценной работы в таких случаях не получается. Зато у него не считано знакомых психологов – порекомендует кого-нибудь.

Набрав на поднос еды, подсаживаюсь за Серегин столик. Он внимательно в меня всматривается.

– Женя?! – произносит с осторожно-вопросительной интонацией.

Я молчу. Борюсь с комком в горле.

– Слышал от Гальского о твоих успехах, – замечает он с расстановкой, бережно отслеживая обратную связь. А она все та же – потупившись, молчу. – Шеф тебя хвалит, сказал, что все твои клиенты возвращаются, сказал – ты настоящий профессионал.

Я подняла на Сережу полные слез глаза.

– Ну-ну, Женя, что случилось? Давай рассказывай. Давай, я тебя слушаю.

Я всхлипываю. И почему-то говорю:

– Ты не поверишь! У меня все нормально. Просто критические дни.

– Может, в отпуск пора? – предполагает он, пораздумав.

– Ну… может быть.

Чего испугалась? Почему не решилась?.. А может, и правда просто отдохнуть? Возьму больничный, на нашем участке в поликлинике бабушка добрая врачует – она всегда даст…

Неделю пробюллетенив, никакого отдыха не почувствовав, поплелась опять на свою теперь для меня изнурительную службу.

– …Ну и снова не выдержала, понимаете? – лопочет клиентка. – Она как посмотрит на меня своими озерными глазками – я просто не могу ей отказать. А что ж, разве нужно ребенку все время отказывать?

– Ни в коем случае.

– Ну вот.

– Просто, не надо устанавливать запреты, которые сами же не можете выдержать.

– Но тут еще, понимаете, у нас с мужем единодушия нет. Он может запретить то, что я собиралась разрешить.

– Договаривайтесь. Обязательно договаривайтесь. Совместное решение родителей, даже не самое разумное, все же лучше для ребенка, чем явные противоречия в родительских требованиях. В конце концов, как говаривал Бисмарк, любая политика хороша, если ее проводить последовательно…

Клиентка уважительно кивает.

В последнее время меня особенно выручают эти ссылки на авторитеты. В собственной измученной голове мысли родятся с трудом. Но я верю, что это временно. Это временно. Я справлюсь. Я же профи. Я настоящий профи! Просто сейчас чуть-чуть не в форме…

До обеда все вроде бы шло нормально.

В три часа пришел мужчина, который измочалил меня, как тузик тряпку. Жаловался на жену. Не может найти общего языка. Вообще ни в чем. Спрашивал – надо ли сохранять семью. Вот тут я и поплыла. Нет, сначала-то реагировала более-менее адекватно. Типа с этим торопиться никогда не следует, семья – это всегда работа над отношениями, климат в семье нужно создавать и бла-бла-бла. Он слушал, вопросики задавал. Потом вдруг говорит:

– Понимаете, я вот все думаю – а зачем? Ну зачем мне все это нужно – отношения строить, терпение проявлять… Я ж ее просто не люблю больше, не нужна она мне.

«И меняяяяяяяяяяяя! – закричало мое травмированное сознание, выпадая из психотерапевтического процесса. – Меня тоже не любят! Я не нужна! Не нужнаааааааааа!»

Тут ведь как следует? В ситуациях, как у этого мужчины, надо расспросить человека грамотно, так, чтобы он сам понял, чего именно хочет и какие перед ним в связи с этим задачи стоят. К тому же изначально-то заявлено, что проблема в невозможности договориться с женой. А получается, что вроде бы это уже и вообще не нужно… Что на самом деле актуально для клиента? И что для него важно, если отбросить наслоения второстепенных обстоятельств?..

Но структурировать беседу правильным образом я не смогла. У меня были только два вопроса: «почему?!» и «за что?!». И не к клиенту, а к Виту. Я просто не могла уже помыслить ни о чем другом. Этот дядька вдруг стал для меня воплощением моего горя. Его так просто высказанная нелюбовь к жене символизировала мои собственные нелюбимость и покинутость…

Стоп! Нужно же как-то выходить из положения!

Мне нужно закончить консультацию.

Я же профессионал…

…Что я ему говорила? Что он мне говорил? Ничего не помню. Как-то на тот раз выкрутилась. Сразу побежала к начальству, попросила отгулы… Хоть день-два… Минуту передышки!

Вечером позвонила Сереге.

– Привет.

– О, привет, Жек.

– Сережа, у меня, кажется, проблемы.

– Да. Я слушаю тебя, Женя. Ты хочешь встретиться?

– Сережка, я всегда с тобой рада встретиться. Но сейчас мне нужна профессиональная помощь. Мне плохо, Сереж, – заскулила, не сдержавшись. – Найди кого-нибудь мне для консультаций, а, пожа-алуйста.

– Конечно, Жек, не волнуйся. Что-то серьезное?

– Да нет… – И почему вдруг опять засбоила?! Ведь все серьезнее некуда! – Ну так, обычная рабочая чисточка, – сказала с фальшивой улыбкой, зачем-то беря себя в руки.

– Но ты сказала: «у меня проблемы».

– Ну, немножко преувеличила. Какие там проблемы! Так, проблемки…

– Ну хорошо. Стало быть, не горит?

– Не-ет. Не горит. Подбери кого-нибудь посвободнее из приличных. Это не срочно…

Сегодняшние сеансы проходят хорошо. Я уж даже думаю, не поторопилась ли загрузить Сережку. Ну, потерпела бы еще. Все-таки я ж профи! Я ж не первый день в нашем деле подвизаюсь… Ну собралась бы как-нибудь, сконцентрировалась. Вот сегодня же – все у меня получается! А когда-нибудь пройдет и боль, и паника… Да нет, что я! У меня просто все наладится. Виталик… Он же даже не разъяснил мне ничего. А тут явное недоразумение!.. И все еще может быть хорошо.

– Нет, ну зачем же так! – оптимистично возражает моя клиентка. – А вот я верю, что все еще будет хорошо, и даже очень!

– Конечно, – я радостно соглашаюсь.

– Так что же вы тогда говорите, что ничего не изменится?

– Знаете, еще Альберт Эйнштейн заметил, что нельзя решить проблему, оставаясь в рамках той же системы мышления, которая к ней привела…

– Да что вы!

– Ну да…

– И что?

– А вы хотите теми же средствами, которые уже много раз применяли, добиться совершенно новых результатов.

– Не получится?

– Сами-то как думаете?

– Неужели не получится?

– Маловероятно.

Тискаю в кулаке телефон, готовлюсь к разговору. С тяжело бьющимся сердцем набираю заветный номер – мы должны объясниться!

– Привет. – Сердце мое того гляди ребра пробьет. «Тудух-тудух-тудух…» В ответ быстрое «привет», видимо, в смысле «ты знаешь, как я занят». – Виталь, а я по нашему парку иду… – преодолевая подступающую уже привычную истерику, пытаюсь звучать беззаботно.

– А-а… Ну хорошо. – Типа – и че дальше?

– Вит, мне кажется… – я стараюсь говорить медленно-медленно, – ты стал ко мне… как-то плохо относиться…

– С чего – ты это – взяла?! – с жуткой расстановкой, зло выдавливает мой любимый.

– Так я ошиблась? – спрашиваю резко, едва удерживаясь, чтобы не заистерить вслух.

– Слушай, у меня нет времени на выяснение отношений, – режет он безжалостно.

– Тогда давай просто поговорим, – сдаюсь я в последней надежде.

– О чем? – он вздыхает.

– Все равно. Я скучаю по тебе. – Голос мой звучит жалобно. Но надежда крепнет.

– Жень, у меня сейчас срочная работа. Я тебе перезвоню, ладно?

– Хорошо, – отвечаю тепло и почти счастливо.

Он не перезвонил. Ни через час. Ни вечером. Ни утром…

Я брела на работу, и на душе было черно, как внутри дымовой шашки. И так же взрывоопасно.

Но нужно было принимать клиентов.

В принципе – я могу… Ну что я – не профи, что ли? Что я – первый день в нашем деле?..

Первый клиент прошел.

Второй, слава богу, прошел.

Все, кажется, пока неплохо. Держусь. Включаюсь в проблемы. Ну – вроде бы включаюсь. Молодец я…

Моя третья клиентка вошла с совершенно деревянным лицом. Я указала на кресло, улыбнулась.

– Здравствуйте, как мне вас называть?

– Таня…

– А меня зовут Женя. – Я очень, очень приветлива. – О чем бы вы хотели поговорить, Таня?

Она открывает рот, но вместо того, чтобы начать говорить, закусывает губу, ерзает на стуле, смотрит себе на коленки… Явно не знает, как приступить.

– Попробуйте начать с чего угодно, – предлагаю дружелюбно. – В вашей жизни что-то произошло?

– Да. То есть уже давно происходит. Понимаете, я люблю одного человека.

Чувствую укол в сердце. Но креплюсь.

– Вы любите, – отзываюсь профессиональным эхом и киваю.

– Д-да… И, понимаете, я не знаю, любит ли он меня или нет. А я… Ну я просто больше не могу… – Таня еще недолго сдерживается, но лицо ее кривится, и она начинает рыдать. Плачет в голос. Я с ужасом смотрю на нее, пытаясь собраться.

– Танечка, – начинаю осторожно, – выпейте воды.

Она пробует пить, но чуть не роняет стакан и не может успокоиться.

– Он… он просто… – кричит сквозь слезы, – он вообще не хочет со мной говорить, он меня избегает! Я не понимаю, что случилось, почему! Ну что это все значит?! Разве так может быть, так вот вдруг?! Он же сам говорил… у-у-у…

Я чувствую, как на меня накатывает паника, но бормочу знакомые слова, пытаясь вытянуть ситуацию:

– Таня, понимаю, вам тяжело. Но давайте попробуем разобраться…

– Давайте! – Она вскидывает красное мокрое лицо с несомненной надеждой в глазах и голосе.

– Вот… вы сейчас успокоитесь – и мы поговорим. – Ее надежда еще усугубляет мое смятение. Тяну время, но уже понимаю, что ничего у меня сегодня не получится и этой девочке я не помогу, да и сама уже, кажется, без помощи не выплыву.

Я все же подсаживаюсь к Тане, глажу ее по плечу, стараясь успокоить, но с трудом сдерживаю собственные слезы.

– Мы обсудим вашу ситуацию, – обещаю автоматически, но успеваю подумать: «И что? Ну обсудим. Но что мы можем сделать?!» – Мы все обсудим, – продолжаю тем не менее, – подумаем, как лучше поступить… – «Подумаем… Только тут ничего не придумаешь. Он… просто… не любит. И все!!!»

Я заливаюсь слезами не хуже Тани. Она ошеломленно смотрит на меня.

– Ну что вы, – говорит, – спасибо за сочувствие… У вас что… то же самое?

Я только кивать могу.

– Сережа! – кричу в телефонную трубку. – Сережа! Ты мне кого-нибудь нашел, кто мне поможет? Мне очень нужно, Сережа! – Я кричу и плачу.

– Да я пока что… Ты сказала, это не срочно… Женька, ну успокойся!

– Сережа, это очень срочно! Это нужно немедленно. Сережа, я завалила консультирование! Сережка, мне просто ужасно! Умоляю тебя!..

– Жень, держись! Ты в кабинете?

– Я в туалете.

– Женька, иди в кабинет, я сейчас приду.

Я довсхлипывала. Посмотрела в зеркало – у меня детское, совсем беззащитное, заплаканное лицо. У меня очень, очень мокрые глаза, у меня дрожит подбородок, а в кулаке комок зареванного платка. Белая просторная футболка, скрывающая фигуру, запачкана на груди. Я деморализована как человек. И в настоящий момент совершенно не состоятельна как специалист. Довериться мне невозможно. Я и сама себе больше не доверяю… Чертова любовь! Чертова зависимость! Чертов Виталик!

– У меня любовная зависимость, – сказала я своему отражению. – Мне нужна помощь. – И с последней надеждой побрела к своему кабинету.

– …Так скучаю по нему…

Я сидела на очередном сеансе психотерапии и, глотая слезы, без удержу жаловалась своему психологу Олегу. После четырех занятий немного полегчало, но о собственном приеме клиентов по-прежнему нечего было и думать. Да и жить нормально пока тоже не получалось.

– Вся душа изболелась, – ныла я, раскачиваясь всем корпусом. – Все время думаю, вспоминаю, каким он был нежным. Невыносимо больно.

Я без тормозов вываливала на Олега все, что обычно мои клиенты вываливают на меня. И это занятие приносило мне горькое, но отчетливое удовлетворение.

– На днях проснулась как от удара. Приснилось, что мы в машине, уже прощаемся, и он раскрывает ладонь, таким как бы требовательным жестом, и я кладу свою руку сверху – такой ритуал у нас был, – но слышу как будто крик у себя в голове: «Больше ни-ког-да!..» – и в этот момент просыпаюсь. От ужаса. От паники. И с таким чувством, что готова на все, на все, что угодно. С мыслью бежать к нему, кричать, что я на все согласна, что стану служить ему как пес, только бы он позволил хоть иногда его видеть, быть рядом… ну перезваниваться хотя бы… Да что угодно – лишь бы знать, что с ним происходит, только не это страшное «никогда» и «ничего».

Олег кивает.

– А вы действительно уверены, Женя, что на все готовы?

– Я не знаю… Ну нет, наверное. Возможно, какие-то ошметки достоинства еще сохранились… Но мне просто необходимо любой ценой избежать этого полного разрыва, понимаете? Не могу я так сразу остаться без него, не могу! Вот к этому – совершенно не готова, точно.

– Ваша беда, Женя, в том, что вы сейчас совсем себя не любите. И цену себе определяете ничтожную. А ценник в таких случаях всегда прямо на лбу болтается. И по этому мелкому прайсу, который вы сами себе назначили и на лоб вывесили, вас оценивают окружающие. И он – в том числе. Да что я вам говорю – вы же профессионал и все понимаете.

– Знаете, Олег, я даже не подозревала, до чего легко стать непрофессионалом в нашем деле.

– Не думаю, что это так уж легко. Вы слегка затянули с обращением за помощью, это да. Но могу сказать, что если есть путь из профессии, то есть и обратный путь. В вашем случае ничего необратимого не вижу. Будем работать.

– Конечно…

– Итак, вы утверждаете, что не готовы к внезапному разрыву с вашим возлюбленным. Я правильно понял?

– Да. Я ничего, кроме него, не вижу. Для меня просто ничего больше не существует. Если оторвать меня от него – останусь в пустоте. Да еще с огромной раной, с жуткой болью.

– Вам сейчас кажется, что ничего, кроме вашей любви, у вас нет. Это потому, что вы ушли в зависимость и потеряли границы себя.

Я послушно киваю. Олег продолжает.

– Вы слились с вашим любимым. А он, между тем, существует отдельно. И судя по вашим рассказам, тяготится этим слиянием. И он вас отторгает, защищает собственные границы.

– А раньше почему не тяготился?

– По-разному может быть. Думаю, нам это только предстоит выяснить.

– Но я просто хочу быть рядом… хотя бы иногда…

– Вы уверены, в таком случае, что он вас правильно понимает? Что он знает, что вы хотите только быть иногда рядом?

– Я не знаю. Вообще ничего не понимаю. Я не поняла, что произошло, когда это началось и почему. Было же все по-другому.

– Так. Непонятно, почему и как произошло, да? А что произошло? Что именно?

– Ну… Он как-то вдруг перестал мне звонить так часто, как раньше. А сейчас вообще не звонит. Разговаривает раздраженно… Смотрит по-другому, ну… тоже в общем с раздражением.

– И вы не помните начала, так? Не можете понять причину?

– Да. И это меня мучает больше всего. Наверное.

– А вы его об этом спрашивали?

– Спрашивала, конечно.

– Расскажите, как это было.

– Я, например, недавно специально позвонила ему и спросила: почему ты стал ко мне плохо относиться? И он, все с тем же раздражением, ответил: с чего ты это взяла?! То есть не сознался ни в чем, ничего не стал объяснять. Но интонацией снова дал мне понять, что я его достала… В том-то и дело, что прямо он никаких претензий не предъявляет. Просто меня как бы вычеркивает, а почему – неизвестно.

– Неизвестность действительно очень стрессогенное состояние. Всегда желательно разъяснить ситуацию неопределенности. Но вы уверены, что готовы выслушать любой его ответ? Какую-нибудь, например, горькую правду? Иногда нам кажется, что неизвестность – самое худшее. Но ведь она дает все же какую-то надежду. Полная определенность может эту надежду и убить.

– Да, это страшно… Нет, я не уверена, хочу ли знать что-то такое… Хотя…

– Иногда удар может оказаться слишком сильным. Но плюс тут в том, что психика уже получит всю отрицательную информацию и сразу начнет ее обрабатывать.

– Да, конечно.

– Мы постепенно как бы привыкаем к плохой информации. И уже без этой изнурительной перспективы получать дурные вести частями, напрасно надеясь на лучшее и потому не пытаясь справиться с худшим.

– Да, конечно… Вы правы. Нужна все-таки определенность.

– Нужна. Ведь, получив плохие вести, наша психика сразу же начинает создавать защитные структуры. А когда человек надеется, что все еще может быть хорошо, эти структуры не формируются… Женя, первый шаг к выходу из зависимости вы уже сделали: это признание вашей зависимости как таковой. Второй шаг – принятие себя и принятие ситуации как она есть.

– Все так. Но я не могу этого принять. Я думаю о нем. Мне его не хватает. Вернее, мне кажется, что у меня отняли всё! Ничего не осталось, – я заплакала. В который уже раз на этих сеансах.

– Женя, не мне вам объяснять, что вы не управляете вашей ситуацией, а она управляет вами. Вас это не устраивает, иначе вы не пришли бы ко мне. Вы не можете работать, и ваше поведение в личной жизни тоже не приносит желаемых результатов, так?

– Именно так. Я все понимаю. Просто… меня мучает, что еще недавно у нас все было по-другому. Мне это покоя не дает. Что случилось? Почему? Он же ничего не объясняет.

– Жень, правильно я понимаю, что вы думаете, если он объяснится, вам станет легче?

– Я не просто думаю, я уверена. Ну вы же знаете, сами же говорите: самое разрушительное – неизвестность. Ничто так не пробивает, как она. У меня сейчас все развинчено, и думать ни о чем не могу, кроме как о «почему?». Ну пусть он объяснит! Пусть он мне…

– Хорошо. Значит, по-вашему, вам нужна информация, так?

– Конечно. Тогда я буду знать, как себя вести. Не буду тупить и смогу что-то сделать для себя наконец правильное, полезное.

– Женя, а кто, по-вашему, владеет нужной вам информацией?

– Ну разумеется он, Виталик. Но в том-то и дело, что он ее не говорит.

– А я так думаю, Женя, что вы на самом деле по-настоящему не спрашивали. Ведь вы боитесь услышать нежелательный ответ. Все ваши вопросы наверняка вы интуитивно ставили таким образом, чтобы такой ответ не прозвучал.

– Да… Возможно… Хотя мне казалось, иногда я задавала вопрос вполне определенно. Олег, так вы думаете, мне не на что рассчитывать? Вы думаете, между нами все кончено?

– Я думаю, Женя, что вы так думаете. Я это только считываю с вас. И по-видимому, у вас есть причины так думать. А еще я думаю, что вам действительно нужно серьезно поговорить с Виталием. И вот этот-то будущий разговор нам сейчас и нужно обсудить.

Я быстро вошла в кабинет Вита с бешено колотящимся сердцем. Но помня все наставления Олега. Мне нужна была информация. Пора было расставить все на свои места. Хотя в глубине души оставалась надежда, что все еще можно исправить.

Мне повезло. Он был один. Я придвинула кресло поближе к столу.

– Могу с тобой поговорить?

– Ты все можешь, дорогая, – сказал он насмешливо.

– Вот это твое «дорогая» – это просто фигура речи, или я могу считать, что все еще дорога тебе?

– Ты можешь считать все, что тебе угодно, дорогая.

– Так ты готов со мной поговорить?

– О чем?

– О нас.

Он откинулся в кресле, сложив руки на животе, и молчал.

– Понимаешь, мне бы хотелось определенности.

– Какой тебе еще нужно определенности?

– Это значит, ты считаешь, что у нас полная ясность?

– Да.

– То есть ты хочешь сказать… что вот эти сейчас отношения… То есть то, что мы сейчас имеем с тобой, вот эта враждебность – все это то, к чему мы пришли?

– Нет никакой враждебности.

– Ты можешь поговорить со мной по-человечески?

– Я стараюсь.

– Я тебя чем-то обидела?

– Нет.

– Ты изменился ко мне.

Он не ответил. Я не выдержала молчания:

– Да?

– Да.

– Почему?

– Ко мне вернулась жена.

– И что?

– И все. У меня семья. У нас дети.

– Я не нужна?

Он вздохнул. Посмотрел немного мягче.

– Жень, извини. Так получилось. Это очень важно для меня. – Он опять замолчал.

– Что? – Я упорствовала в попытке не понять.

– Семья. И вообще… Я… любил этого человека… Я и сейчас еще… В общем – ты понимаешь.

– Почему ты не захотел сказать мне сразу? – Я сдерживалась, чтобы не заплакать, не закричать на него, не ударить. – Почему не объяснил?

– Мне казалось, все и так понятно.

– Ты же видел мои страдания. Зачем тебе нужно было мое унижение, эти все муки?

– Жень, ну какие страдания? Ты замужем, в конце концов.

– По-моему, тебя это не задевало.

– Вот именно – по-твоему. А меня ты не спрашивала. Жень, давай это бросим все. У меня семья – вот самое главное. Прости, если что не так, и живи счастливо.

– Мы… не сможем быть друзьями? – Мне нужна была хоть какая-то надежда. Хоть что-нибудь, только не полный разрыв.

– По-моему, ты не сможешь.

– Почему ты так думаешь? Ты ошибаешься, – заговорила я горячо. – Я как раз-то… совсем не так к этому… – Необходимо было разубедить его, получить хоть какие-то гарантии, что мы не совсем расстаемся, что еще будем видеться.

– Жень. А ты сама-то веришь в то, что говоришь? Ты себя сейчас слышишь?

Я сникла.

– Не хочу так расставаться, – сказала. – Ты мне делаешь очень больно.

– Я понимаю. Но так будет лучше.

«Козел, он еще пожалеет!»

Я шла на сеанс к Олегу в тот же вечер и про себя бормотала проклятия Виталику. Я клокотала злобой. И в то же время чувствовала некоторое странное облегчение. «Как он мог так со мной! Зачем, зачем он вообще все это начал тогда, после тренинга?! Зачем он меня увлек, если теперь бросил?..» Гнев переполнял меня вместе с отчаянием.

… – Он сказал, что нам не нужно общаться. Сказал, что так будет лучше.

Олег помолчал, задумчиво кивая.

– А вы как думаете, Женя?

– Я готова разорвать его! Почему он не сказал этого раньше?

– А что бы изменилось?

– Не знаю! Он морочил мне голову.

– Женя, вы сейчас несправедливы. У вас было столько же возможностей, чтобы поговорить с ним прямо. Вы же ими не воспользовались. У вас были свои причины. У него, видимо, тоже есть свои.

– Какие, например?

– А вы поставьте себя на его место. Вот вы говорили на одной из наших встреч, что с мужем вам стало трудно общаться, да? А легко вам было бы сказать ему, то есть вашему мужу, обо всем, что с вами происходит? Ведь все же это надо как-то объяснить. Ну разве легко?

– Да нет, конечно. Муж – человек хороший. Раньше я думала, что он у меня сам по себе, а Виталик сам по себе. Думала, что все это как-то отдельно и одно другому не мешает. А теперь мне так тяжело, а от мужа приходится скрывать, конечно, свое состояние. Ведь он не заслужил такой правды. И от этого еще тяжелее. Не могу быть собой. Хочу прийти домой – и орать, и плакать в голос, хочу лежать часами молча лицом к стене… Ничего нельзя. Потому что муж…

– Ну вот. Вот примерно так и Виталий может думать на ваш счет.

– Но почему он не выбрал меня, почему предпочел жену?! – крикнула я. – Он что, меня не любил?

– Совсем не обязательно. Просто для многих людей брак в приоритете. Дети – в приоритете.

– Да, на него это похоже.

– Ну вот. Женя, что вы чувствуете, когда думаете о нем?

– Боль. Все время боль. И когда злюсь, и когда люблю.

– А что чаще – злитесь или любите?

– Раньше больше было любви и отчаяния из-за этой любви. А сейчас, когда мы поговорили окончательно, у меня больше злости…

– Ну что ж, это совсем неплохо. Это поможет все пережить быстрее.

– Но как мне смириться, что у меня его больше нет? – Глаза мои наполнились слезами, когда я с трудом произнесла эти слова.

– Жень, на это по-любому нужно время, ты же знаешь, – сказал Олег, просто переходя на «ты». – Будешь постепенно растить в себе свободного человека. Вернешься к себе – и все увидишь по-другому.

– И мне не будет жаль, что у меня больше нет этого счастья?

– А что ты называешь «этим счастьем», Женя?

– Это когда у нас все было хорошо. Когда мы любили друг друга. И лучше этого ничего в жизни не бывало.

Олег грустно смотрел на меня. Наверное, ему меня было жалко.

– Женя, ну хочешь, все-таки займемся немножко гипнозом. В принципе, это очень мягко, в общем-то точечно. Будешь потом вспоминать своего Виталика как далекое прошлое, уйдут страдания.

– Техника гипнотического отрыва? Нет, пожалуй, не хочу. Хочется, конечно, поскорее вернуться к норме, но… Знаешь, у меня многие клиенты, которые приходят с переживаниями смерти близких, не хотят принимать транквилизаторы. Просто отказываются, ничего не объясняя.

– Знаю, конечно. Это действительно бывает не так уж редко.

– Не хотят, чтобы их избавляли от страданий. Может, им кажется, что страдания – единственное, что продолжает их связывать с умершими.

– Да-да.

– Вот и я что-то в этом роде чувствую. Мне мешает эта любовь, но чем-то она все же дорога. Давай без гипноза. Пусть будет естественный отрыв. Я потерплю, давай работать с сознанием.

– Ну давай. Тогда попробуем технику «пустого стула», – сказал Олег, вставая и направляясь к ряду стульев, стоящих возле стены. Он взял один из них и поставил посередине комнаты прямо напротив моего кресла. – Так удобно? – спросил. Я кивнула.

Олег вернулся на свое место.

– Понимаешь, Женечка, что еще важно, – начал он, – ведь вот ты в целом человек независимый, да?

– Ну да… Была.

– Ты с юности сама зарабатываешь, у тебя хорошая профессия, живешь отдельно от родителей, по характеру вполне самостоятельная. То есть это не тот случай, когда зависимость ребенка от мамы и папы проецируется во взрослую жизнь. Эта твоя болезненность в привязанности явно имеет другие корни.

– Ну да. Я сама удивляюсь, что меня так заколбасило.

– А удивляться, Женечка, наверное, нечему, потому что в твоем случае имеет место резкий и на первый взгляд немотивированный разрыв отношений с любимым, так?

– Так. Именно так. Но сейчас я уже не настолько остро это чувствую, потому что кое-что поняла после нашей с ним последней встречи.

– Вот именно. Ты получила информацию. Ты как бы получила новый шанс эту тему переработать, и какие-то ее существенные аспекты тебе удалось закрыть. Однако очень важно именно то, что ваши отношения с Виталиком были разорваны как бы в разгаре. По крайней мере, у тебя осталось такое впечатление. И вот он, незавершенный гештальт, понимаешь? – Я киваю. – Который нужно, как ты опять же понимаешь, завершить.

Я киваю – а что мне остается?

– И давай мы эту незавершенную ситуацию перенесем в плоскость «здесь и теперь». У тебя накопились неотреагированные эмоции и очень много невысказанных переживаний… Женя, я бы хотел, чтобы ты сконцентрировала свое внимание на этом стуле. И представила на нем Виталия. Представила как можно яснее.

Я постаралась сосредоточиться. Олег заговорил тише и медленнее.

– Виталий сидит напротив тебя, и ты наконец можешь с ним поговорить обо всем, что для тебя важно… Скажи мне, насколько ясный образ тебе удается представить?

– Сейчас… – Я всматриваюсь в пустой стул и думаю о своем жестоком любимом. О его лице, фигуре, о том, в какой позе он мог бы сидеть здесь. Образ Вита то появляется, то исчезает в моем воображении. Его не очень просто удерживать. Помогает то, что передо мной находится вполне реальный стул, с которым я уже связала свои представления о Виталике. – В общем-то представила, – говорю я Олегу.

– Теперь ты можешь сказать ему все, что хочешь сказать. Спросить о чем-нибудь.

– Вит, мне очень плохо, – выпаливаю я, обращаясь к стулу, и действительно вполне ясно представляю на нем ненавистного и обожаемого своего любимого. – Мне так плохо без тебя. И я не понимаю, почему ты так со мной. Ну вернулась жена. Это понятно. Но почему мы не можем встречаться как раньше? Или хотя бы дружить?.. Почему ты прямо не объяснился со мной как с другом, а безжалостно мучил меня? Ты что, совсем меня не любишь? А когда ты меня разлюбил? За что?

– Женя, как ты думаешь, что он тебе отвечает?

Я пересела на пустой стул и сказала, обращаясь к оставленному мною креслу:

– Жень, ну дело же не в любви. Просто это семья. Это слишком важно. – Так сказала я самой себе, чувствуя, что, наверное, именно так должен был ответить Вит.

Олег подошел к креслу, с которого я ушла, сел в него и осторожно спросил с нейтральной интонацией:

– Ты меня совсем не любишь?

– Я уже сказал тебе, Женя, – откликнулась я, глядя в пол, – дело не в любви. Есть другие важные вещи.

– Какие?

– Ответственность перед семьей. Годы жизни, прожитые вместе. Дети. – Не знаю почему, в голове моей всплывали эти ответы. Я чувствовала, что понимаю Виталика.

Олег пересел на прежнее свое место.

– Женя, – сказал он, – что ты чувствуешь сейчас?

– Мне грустно.

– Тебе грустно.

– Да.

– Это больно?

– Нет… Просто грустно. И пусто как-то.

– Пусто. Откуда эта пустота?

– Мы не можем быть вместе.

– Когда ты это поняла?

– Только что.

И на следующей встрече, и на следующей за ней мы снова использовали технику «пустого стула». Я проговаривала все свои больные мысли. И больные чувства. Задавала вопросы, на которые, оказывается, уже знала ответы. Моделировала реакцию Виталика. Плакала. Лечилась. В голове потихоньку все вставало на свои места.

Олег помогал. Он часто «играл роль» моего любимого. Сидел напротив на том самом стуле, слушал мои излияния, говорил сам – собственно, озвучивал мои же мысли, которые до того успела проговорить я сама. Иногда мне это было смешно – я смеялась из-за театральности ситуации. Но это, наверное, тоже было хорошо… Складывалось впечатление, что с Виталиком мы обсудили все темы, все самое важное между нами. О чем не получилось поговорить в действительности.

Я стала спокойнее. Острота ситуации как будто притупилась – так, словно прошли годы.

– Слушай, Олег, я ведь ни психодраму, ни гештальтпсихологию сама не практикую. Может, зря… Скажи, а почему это получается, что я вот так уверенно со стулом разговариваю? Это потому, что на самом деле я знаю, что именно происходит, только не осознаю, потому что не хочу этого знать?

– И это тоже. И потом, ты ведь тщательно вспоминаешь все в деталях, стимулируешь гиппокамп. Проживаешь ситуацию еще раз, и гораздо продуктивнее, чем когда просто страдаешь из-за нее. Информация структурируется. У тебя формируется более определенная и точная картина реальности. Ты по ней как бы читаешь.

– Да. Полезная штука…

– Женя, скажи, тебе еще нужен Виталик?

– Как тебе ответить… Я помню, как с ним было хорошо. Это же такое счастье! Тяжело лишаться. Но, с другой стороны…

– То есть одна часть тебя, Женя, хочет быть с Виталиком, так?

– Ну да… Я не знаю.

– То есть другая часть – сомневается?

– Кажется, да…

– Женя, нам нужно разобраться с этими твоими частями.

– Ты прав. Давай попробуем.

Олег снова выдвинул на середину комнаты стул.

– Пусть твои две части поговорят между собой. Посмотрим, что из этого получится. Ты сейчас какая часть – та, что хочет быть с Виталиком или та, что сомневается, нужно ли это тебе?

– Я сомневаюсь.

– Хорошо, Женя. Поговори с собой об этом.

Между прочим, это не так-то просто – говорить о том, что особенно важно. Тебя распирает от ощущений, но не от слов. Говорить о больном, о загнанном глубоко внутрь очень трудно. Вот эту всю кашу из противоречивых эмоций внутри упорядочить – тяжелая работа. «Олег, помоги…»

Олег видит мое замешательство.

– Женя, чего ты действительно хочешь? Чего ты хочешь, зная все как оно есть, а не только то, что тебе хотелось бы знать? Нужен ли тебе Виталик? И если да, то зачем? И какая ты нужна сама себе?

А какая я нужна сама себе? Ну конечно, сильная. Я нужна себе цельной, не распавшейся на фрагменты из-за растерянности перед бедой. Я нужна себе профессиональной. И я хочу быть довольной жизнью. Да, это так.

Все это я проговариваю медленно, с трудом подбирая слова, не глядя на Олега, то ли себе, то ли ему адресуясь.

– Женя, поговори с собой об этом, – снова предлагает он.

Я смотрю на пустой стул.

– Привет, стул, – говорю ему. – Ты сейчас – это я. Ты та моя часть, которая хочет Виталика… Слушай, а зачем он тебе? Он чужой муж, понимаешь? Он, видимо, любит другую и хочет быть с ней!

– Женя, – тихо вклинивается Олег. – Что она тебе отвечает.

Я пересаживаюсь на стул, к которому обращалась.

– Он не то чтобы ее любит, но это для него важнее любви. А меня он любил! Ну я же чувствовала! И это было так прекрасно, что отказаться просто сил нет. Хотя что значит «нет»? Кто меня спрашивал? Ведь это от меня отказались, хочу я этого или не хочу… Мне просто трудно это принять.

Я помолчала. Олег посмотрел вопросительно. Я опять пересела на свое прежнее кресло.

– А если бы он остался с тобой? – спросила. – Ты ведь замужем и не собиралась ничего менять, вспомни. Ты же не бросишь Костю, вы все-таки шесть лет вместе. И потом, Костя не заслужил предательства. И, собственно, – говорила я медленно, потому что мысли приходили не сразу, – собственно… Эта тоска и такая острая потребность в Виталике – это все зашкалило именно после того, как он переменился к тебе. Это все растерянность. Это потому что непонятно… Теперь ты все понимаешь. Можешь по-новому оценить, насколько тебе Виталик действительно нужен. Да, с ним было хорошо. Но такое хорошо бывает только в самом начале отношений. А что потом?

«Другая я» молчала.

– Мы могли бы попробовать с ним ничего не менять… – наконец неуверенно сказала «другая я»…

Через две недели терапии было очевидно, что моя самооценка выросла. Я перестала чувствовать себя побитой собакой и снова начала вести тренинги. Я выздоравливала. И уже чувствовала, что скоро, вероятно, смогу проводить и индивидуальные консультации. Единственное, что меня еще мучило, – это жгучая нелюбовь к нему. Я возненавидела своего переменчивого возлюбленного и понимала, что эта ненависть – продолжение любви, продолжение зависимости. Я все еще не была свободна.

Часто думала о нем. Не могла отвязаться от болезненных мыслей. Вспоминала себя бегающей затравленной мышью, ищущей выхода из ловушки, с телефонной трубой у пунцового уха, взмокшей от потрясения, когда он после какой-то ничтожной размолвки, которые раньше разрешались у нас на раз, совершенно неожиданно для меня членораздельно произнес на том конце телефонной связи:

– НАМ НЕ НАДО БОЛЬШЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ.

«Сволочь… ненавижу…» – скрипела я зубами, прокручивая в голове свои тогдашние беспомощные вопросы и растерянные уточнения. Нужно было коротко ответить – каким-нибудь холодным принятием, дескать, как скажешь, дорогой. Или: окей, я тебя поняла. И отключиться, закончить разговор. Закончить! Немедленно поставить точку. И – что бы ни было! – перетерпеть. Перетерпеть все, что предстояло – все равно ведь придется! Только тот момент утраченного достоинства уже будет не вернуть… И, кстати, неизвестно еще, как бы он реагировал дальше, если бы я проявила силу и независимость, а не растеклась утратившей форму лужей. Неизвестно…

Но когда разбивают сердце, а ты всего лишь женщина, разнежившаяся в любви… Но когда удар – как короткий тычок под дых… Я не знаю, кто бы смог – я нет, не смогла сохранить презрительную немногословность. Нет, глупые вопросы, путаные слова так и сыпались из меня – нарезающей круги по коридору офиса со все разраставшейся болью в груди, судорожно пытающейся что-то понять, что-то срочно изменить и поправить…

И этого я тоже не могла ему простить. И в этом моем малодушии он тоже был теперь виноват передо мной. И меня это мучило. «Господи, – молилась я мысленно всякий раз, когда за душу меня кусала ненависть, – позволь мне относиться к нему равнодушно! Позволь не испытать ничего, когда я встречусь с ним нечаянно».

Снова от метро через парк. Опять, опять этот парк. И сегодня тренинг. В том самом офисе. И, наверное, увижу его. Но мое сердце пусто.

Наконец-то, наконец оно пусто. Я так устала от ненависти, а еще раньше от горькой любви – что эта пустота – моя отдушина. Я должна испытать ее, эту пустоту, этот покой. Если случайной встречи не получится – сама к нему зайду. Просто проведать. То есть ему скажу, что проведать. А на самом деле – чтобы проверить! Проверить свое равнодушие. И надеюсь, оно достаточно безмятежно.

До тренинга час, специально вышла пораньше. На испытание равнодушия много времени не нужно. Да, лучше сразу зайду. А то буду еще на тренинге об этом думать, стану отвлекаться – оно мне надо?..

Я вхожу в офис. Подхожу к пропускной вертушке, касаюсь пропуском считывателя и иду к лифту, чуть-чуть волнуясь и с твердым намерением сразу подняться в его кабинет. Если он занят – просто поздороваюсь: мне главное ощутить, что пустота в душе никуда не делась, когда он предстанет прямо передо мной. Нужно убедиться, что ничего от его появления не изменится.

– Привет!

Виталик стоит у лифта и улыбается мне.

– Привет! – отвечаю ему – и понимаю, что в его лице сейчас больше растерянности, чем в моем. Отлично! Так я действительно равнодушна к нему наконец?!

– А ты что здесь… Я думал, ваши тренинги у нас кончились.

– Опять начались. С нами заключили договор на новую программу, пригласили именно меня.

– Здорово.

– Да. – Я улыбаюсь. И осознаю, что действительно прошлых чувств во мне не осталось. Но есть новое. Это чувство теплое, светлое – как издалека вспоминаешь о чем-то хорошем, но безусловно прошедшем и принадлежащем только прошлому, в сегодняшней жизни лишнем.

Подъехал лифт. Поднялись. Остановились в коридоре.

– У тебя время есть? – спросил он, кажется опасаясь, что придется сейчас расстаться.

– Совсем немножко.

Я улыбаюсь. Мне просто хорошо и спокойно. И все. И ничего не нужно.

– Заходи… Поболтаем. Давно тебя не видел. Как ты?

– Я хорошо…

Не стала я заходить к Виталику. Да, собственно, и не обещала – сказала: может быть, если получится. И не зашла.

Я почти бежала к метро – меня распирало от радости. На душе так было хорошо, как после долгой зимы, после тяжелой болезни. Свобода обнимала меня, я купалась в своей беззаботности. У меня нет любви. У меня нет ненависти. У МЕНЯ НЕТ ЗАВИСИМОСТИ! Я могу принимать любых пациентов. И пусть у них самих будет любовная зависимость – я сумею помочь им. И хорошо, что это все было со мной. Все-таки отрицательный опыт оставляет больше ценного жизненного багажа, чем положительный, больше дает… Но и больше отбирает. Он отбирает свежесть чувств – но дает устойчивость. Как прививка от болезни формирует невосприимчивость по отношению к возбудителям этой болезни.

Значит, я никогда больше не полюблю так ярко и счастливо.

Но и не окажусь впредь в такой чувственной пропасти. Не доведу себя до такого катастрофического непрофессионализма. Не разрушусь до таких руин.

Я решила попрощаться с Олегом.

Надеюсь, его консультации мне еще долго не понадобятся. И если ему самому потребуется помощь грамотного психолога – возможно, это буду я…

– Женя? – Олег с удивлением оторвался от монитора компьютера.

– Привет. Пришла сказать спасибо. Сегодня виделась с Виталиком.

Я выдержала паузу. Олег улыбался, ждал продолжения.

– Он мне понравился, – сказала я наконец. – Милый человек. И это все.

– И все? – ласково усмехнулся мой «гуру».

– Да. – Я устало опустилась на стул. – Признаться, это больше, чем я рассчитывала. Вообще-то надеялась, что удастся относиться к нему равнодушно, а получилось еще лучше. Он мне не нужен, но симпатичен. Просто по-человечески симпатичен, хотя и чуж. Правда, здорово?

– Угу. – Олег серьезно кивнул. И подтвердил мои собственные ощущения: – Вот ты и свободна.

Я вздохнула.

– Свободна. И пуста до гулкости. Знаешь, странно. У меня была такая эйфория по поводу этой свободы. А сейчас…

– Что?

– Грустно от пустоты. Чувство потери чего-то важного в себе.

– Это не настоящая пустота… Тебе аппендицит оперировали?

– Нет.

– Ну и хорошо. Просто хотел объяснить на примере. Когда удаляют какой-то воспаленный орган, вот хоть аппендикс, возникает временная полость. После ткани сходятся. Но сначала некоторое время продолжают держать старую форму. И поэтому шов немного втянут. А потом расправляется. Понимаешь?

– То есть это не пустота вызывает грусть, а…

– Привычка сильных переживаний. Которые мешали тебе и жить, и работать. Но очень тебя занимали. Ткани после аппендицита сходятся и заполняют образовавшуюся было полость. А пустоту в душе заполнят новые, более продуктивные переживания, чем те, от которых ты хотела избавиться и избавилась.

Я кивнула. Олег, как всегда, был прав.

Пожалуй, я еще не скоро смогу его консультировать…

А через два дня я наконец принимала клиентов в своем кабинете. Мое руководство, с готовностью обрушило на меня очень плотное расписание. Слава богу, добрая профессиональная слава, которая у меня была до срыва, еще не умерла среди наших клиентов. На меня опять стали записываться. Проблемы с детьми, с родителями, нелады с женами-мужьями, страхи, болезненная застенчивость, неудачные попытки создать или сохранить семью, нескладывающиеся отношения с противоположным полом – все это замелькало передо мной привычным хороводом…

– …Понимаете, – кусая губы, с трудом рассказывает девушка, – мой парень… он стал ко мне как-то… равнодушен, что ли… Понимаете, это невыносимо. Я не могу объяснить. Но… вижу огромную разницу… как раньше относился… а теперь он… А я уже совершенно не могу держать себя в руках, все время плачу. Не знаю, что мне делать.

Я киваю сочувственно – я все понимаю.

– Все время пытаюсь с ним как-то… объясниться, – продолжает она, с трудом подбирая и выдавливая слова, – но он… Звоню на работу – он вообще-то не любит, когда я его на работе отрываю… Вот. А я звоню – ну не могу не звонить, только о нем ведь и думаю. Вот… И сразу чуть не плачу – а он там жует, смеется с кем-то, потому что у него перерыв, у него хорошее настроение… У него всегда хорошее настроение, пока я не испорчу… И он болтает с товарищем. А я… Ну у меня сразу губы трясутся, комок в горле. Его это раздражает… В общем… ему как будто стало на меня наплевать… – Глаза девушки наполняются слезами. Она пробует сдержать их, но напрасно.

Вот и оно.

Передо мной агония отношений и любовная зависимость. И как я реагирую? Ничего личного. Только интересы клиентки.

– Понимаю, Аня, – говорю ей с сочувствием и твердостью. – Постарайтесь успокоиться и давайте обо всем поговорим подробно.

– Вы поможете мне? – Аня поднимает измученные глаза.

– Давайте лучше поработаем так, чтобы вы смогли помочь себе сами. Это будет надежнее…

Я чувствую себя сильной как никогда. И то, что еще недавно казалось неразрешимой бедой – стало бесценным жизненным опытом.

Аня ушла чуть ободренная, а на меня накатила усталость. Слава богу, ближайший час не занят. Я включила чайник, поставила музыку… Нет, это не усталость. Это скука. Мне скучно. Была я наполненной, но зависимой. Стала свободная. И пустая, как барабан.

Вот все вроде есть – а чего-то не хватает.

Ну хорошо. Понятно, чего не хватает-то… У Ани драма – да это ведь и жизнь. Буря эмоций, ни одного пустого миллиметрика в душе – все заполнено чувствами, надеждами, переживаниями. Вот только спросить меня: хочу ли я обратно туда, в ту бурю, которая есть беспросветность тоски и ожидания, зависимость, одинокий любовный бред? Господи, да не дай бог!

Ну и вот. Что и требовалось доказать.

Я отпила из кружки глоток – остывающий чай показался противным. Подошла к окну… Нет, не может быть! Кровь ударила в голову. Возле входа с краю парковки притулился его внедорожник. Нет, мне это мерещится… Да какое – мерещится! Что я – номеров его не знаю? Значит, явился… Я улыбалась бессмысленно, сердце стучало в мозгу гулкими ударами. Прислушалась к себе. Хорошо? Хорошо. Но, в общем, голова на месте. Не то что два месяца назад.

Спокойно собралась и вышла на улицу. Не буду его замечать сразу, посмотрю, что он собирается делать… Вит выбрался из машины. Заметил меня – я видела краем глаза. И… прошел мимо.

Я отошла подальше, прежде чем обернуться. А может, все же не заметил?.. Вернулась к проходной. Вит как раз получал гостевой пропуск. Два месяца назад я бы уже брела отсюда вон, с сердцем, в очередной раз пробитым острой болью. Я бы безутешно плакала от разочарования и обреченности. Возможно, затаилась бы в кустах, переживая адреналиновый шок, неотрывно глядя на двери офиса, пытаясь понять, что происходит. Или вернулась бы в офис, преодолев внутреннюю панику, – моих усилий хватило бы только на это, их не достало бы еще и на жизнерадостное лицо, беззаботную беседу. А сейчас…

– Телефон забыла, – улыбнулась я охраннику.

– Бывает, – улыбнулся он.

Виталик обернулся, пройдя через вертушку.

– Привет, – сказал ласково. – Ну что, потеряшка, опять где-то голову забыла? – Всегда любил подшучивать над моей якобы рассеянностью и мнимой наивностью.

– Телефон всего лишь, – отвечала я нежно, ему в тон. – А голова со мной. Ты-то что тут?

– А у меня дело к твоему боссу.

Возникла пауза. Два месяца назад для меня она была бы мучительной. А сейчас, даже с учетом легкого разочарования (ведь не такой причиной объяснила я себе его появление), ласково и спокойно улыбнулась.

– Приятно видеть тебя. Так неожиданно.

– Ну… – Он пожал плечами, состроил шутливую гримаску. – Если хочешь, подожди, я думаю, там быстро. Подвезу тебя немножко.

– А сколько ждать? – уточнила я нехотя.

– Минут пятнадцать, думаю. Хочешь, заедем куда-нибудь, посидим, поболтаем. Давно не виделись…

– Ну давай. Только не долго.

– Ага. – Он оживился. – Тогда я пошел…

– Хорошо. Я в холле посижу.

– Давай. Я быстренько.

Вит явно был обрадован.

Я тоже. Хотя и иначе, чем когда увидела его из окна и подумала, что приехал он ко мне… Но так тоже хорошо.

В общем – все хорошо у меня.

Даже здорово! Посидим, поболтаем… как раньше. С ним приятно говорить, он веселый… Смотреть на него приятно, он красивый… Правда, «как раньше» уже не получится.

И не надо! И слава богу!

А что, если уйти прямо сейчас?

Я быстро шла к проходной и хихикала себе под нос. Почему-то мне казалось очень забавным, что Виталик выйдет, а меня нет.

– Извини, дорогой, – ласково пропела я в трубку, подавляя смех. – Меня тут вызвонили… Не получится посидеть.

– Да, хорошо, – сказал он отрывисто. – Может, подвезти куда? – добавил поспешно.

– Спасибо, я уже далеко.

– Все нормально? – Он, похоже, тянул время.

– Все очень хорошо.

– Ну пока.

– Пока, – я чмокнула трубку и отключилась.

Отель «Рабини»

(О пользе знания иностранных языков)

Катя ворвалась в салон самолета, вылетавшего рейсом «Москва-Римини», в последнюю минуту. Снова испытав эту жутковатую радость спасения (она всюду опаздывала и еще минуту назад в очередной раз успела подумать, что все пропало), едва переводя дух, рухнула в кресло с забавной мыслью, что чуть было не поставила крест на сокровенных надеждах родной тетки.

– Вот даст бог в Италии… – бормотала та, провожая племянницу в отпуск и не договаривая из суеверия. – А то здесь тебе, Катюха, ровни нет.

К вечеру она добралась до своего отеля в небольшом курортном городке и неловко протиснулась в холл, толкнув бедром стеклянную дверь. Навстречу ей кинулся сухощавый мужчина, легко подхватил массивную сумку багажа.

– Бон… жур, – пролепетала Катя, смущаясь.

– Бон суар! Парле ву франсэ? – оживился итальянец.

– Жо парль… маль, тре маль. Же нэ парль па… в целом.

– Ду ю спик инглиш? – не унимался мужчина, видимо, портье.

– Ноу… Вери бэд… – снова призналась Катерина.

– Я могу русски, – сообщил он, поднимаясь на лифте. – Прега, – добавил, пропуская гостью в номер. – По-жа-лус-та!

«С русского бы и начал», – фыркнула та про себя, не одобряя лингвистического снобизма итальянца. Служащий вообще держался очень важно. «Может, какой-нибудь распорядитель здесь», – мельком думала девушка, возвращаясь в холл и с интересом осматриваясь.

– Нрависа? – с достоинством спросил провожатый, описав рукой широкую, величественную дугу. – «Рабини»! – произнес гордо. – Роберто Рабини, – добавил, ткнув себя пальцем в грудь. – Ио соно. Я есть!

– Очень приятно. Май нэймз Катя… А-а! – догадалась она. – Вы – хозяин! Ваш отель!

– Си, – важно подтвердил итальянец. – Мио.

Возраст синьора, как и его статус, на глаз не определялся: тело подтянутое, сильное, а лицо серое, потухшее, да еще увенчано просторной лысиной, блестевшей, точно полированная мебель.

Изнуренная путешествием, Катерина долго заполняла бланки, едва понимая, что от нее требуется. Неожиданно процесс был ускорен появлением симпатичной русской блондинки средних лет, представившейся Ниной.

– Каждый год приезжаю, – похвасталась та простодушно, помогая Кате с регистрацией. – Специально итальянский выучила.

– Хозяин какой любезный, – заметила Катя, направляясь к лифту с новой знакомой. – Сам таскал чемоданы.

– Ничего удивительного, – с охотой объяснила Нина. – Он ведь получил этот отель в наследство, когда здесь только двадцать мест было, а теперь – двести! И все своими руками! Между прочим, у Роби три ресторана в городе, винодельный завод, виноградники, автопарк, – дружелюбная дама информировала Катю столь заинтересованно и горделиво, будто речь шла о ее близком родственнике. – В общем, богатый человек, по нашим меркам, во всяком случае. И отель этот – вот уж точно не единственный источник дохода. Но он его детище! А это – как первая любовь! – добавила мечтательно. – Так что Роби здесь вкалывает день и ночь вместе с женой и сыном. Ой, а сын-то у него – ну это вообще! Красавец! Юрист, между прочим, в адвокатской конторе служит, но все свободное время тоже тут, помогает родителям…

Наконец-то Катерина оказалась в номере, включила кондиционер и растянулась на кровати, вздохнув с облегчением.

А утром на ресепшене ей слегка поклонился молодой человек весьма аристократической наружности. Она почему-то смутилась, произнесла шепотом: «Бон джорна, синьор!» – и, опустив глаза, вильнула от стойки к выходу. Парня этого Катя потом встречала много раз, выражение лица у него всегда было деловым и официально-любезным. И она робела в его присутствии. То ли эта неизменная официальность… То ли наружность молодого итальянца заставляла трепетать впечатлительную девушку. Он был высок и породист. Длинные, гибкие пальцы, идеально прямой нос, золотистые волосы волнами и темные вразлет брови…

По утрам Катя ходила на пляж (загорать не любила, но на курортах считала это своим долгом). Она оплачивала шезлонг, натягивала козырек бейсболки на глаза и из-под него с любопытством поглядывала на отдыхающих европейцев. Один раз принялась подсчитывать женщин, загорающих без бюстгальтеров, – но сбилась со счету. Кажется, любительницы топ-лесс в основном были приезжими. За местными парочками, расположившимися поблизости, Катя наблюдала с особым интересом. Девушки изумляли некрасивостью и неопрятностью. В этом итальянском городке они казались все похожими друг на друга – полноватые, с бесформенными фигурами, густо лохматыми ногами и небритыми подмышками, с тяжелыми носами и полным отсутствием косметики. Было очевидно, что вопросы внешности, столь животрепещущие для девушек в России, совершенно не интересовали местных девчонок. Между тем их парни неизменно с ними бывали нежны и любовны, вечно обнимающиеся парочки на пляже и на улицах выглядели веселыми и счастливыми. «Неужели внешность у них тут ничего не значит? – думала Катя с удивлением. – А у нас-то дома – сколько сил, сколько времени, денег, сколько нервов отнимают заботы о ней…»

Зато здесь, в провинциальной Италии, она чувствовала себя настоящей красавицей, в то время как в России любая красавица легко терялась на фоне других красавиц – такова уж Россия. Здесь на Катю постоянно заглядывались, она видела, что местные мужчины любуются ею, и это было очень лестно. Она привыкла, что на нее оборачивались, и не раз вслед ей летело: «Белла донна». Притом абсолютно никто не приставал, даже ни о чем не заговаривали. Не то что на курорте в Сочи, где прямо за руки хватают горячие кавказские парни (Катя морщилась, вспоминая). В этом городе, высказав на ходу между делом это «белла», красивая, – человек шел себе дальше по своим делам. Похвала была совершенно бескорыстной – и потому вдвойне приятной.

Вообще здесь царили благожелательность и спокойствие. А в сиесту город словно вымирал. Катя тоже днем скрывалась от жары в номере, а вечером гуляла. Как-то, возвращаясь с моря, увидела в холле Нину с хозяином. «Мяу-мяу, – пела сладкоголосая блондинка, – мур-мур, Роби, мур…» Итальянец урчал в ответ очень нежно.

– О! Катя! – Нина радостно окликнула ее. – Тебя совсем не видно! А мы могли бы ходить вместе в бар, на дискотеку… Две красивые русские женщины, – мурлыкнула в сторону Роберто и кокетливо добавила: – Блондиночка и брюнеточка – очень пикантно.

– Ла-ла-ла… – залопотал синьор оживленно. – Домани, домани…

– Он говорит, – перевела Нина, удовлетворенно кивая, – что в отеле будет праздник с оркестром. Домани, то есть – завтра.

На другой день в летнем саду «Рабини» с обеда суетились официанты, музыканты настраивали инструменты. Сам хозяин приготовлял коктейль. Перед ним стоял длинный ряд бутылок, содержимое которых он вдохновенно сливал в круглый сосуд, похожий на небольшой аквариум, сосредоточенно помешивая свое зелье половником. Этикетки пугали разнообразием, трудно было поверить в совместимость всех задействованных напитков, но синьор Рабини священнодействовал абсолютно невозмутимо.

– Сколько помню, – сказала Нина, – он всегда это готовит.

Заиграла музыка – ровесница молодости почтенного синьора. Хозяин подошел к столику Нины и Кати со стеклянным кувшином, где оранжево плескался его коктейль, который он не без гордости именовал бальзамом.

– Грацци, грацци, – благодарила Нина нежно и застенчиво. – Пей, все равно не отвяжется, – почти не артикулируя, бормотала в сторону Кати, сияя сладчайшей улыбкой, обращенной к итальянцу.

– Не принести ли пирожных? – беспокоился синьор.

– Ах, разумеется! Перфавора… Грацци… – благодарила Нина с таким восхищением, как будто Роберто обещал ей пожизненный пенсион.

– А кто этот молодой человек? – спросила Катя, указав на давно запримеченного ею красавца.

– Вот тебе и раз! Да сын же его, Адриано! Ты что, не знала?

В разгар веселья синьор Рабини, переходивший от столика к столику и, видимо, ослабленный фирменным бальзамом, споткнувшись о ступеньку, растянул ногу. Подперев рукой подбородок, он уселся возле новоявленных подруг, огорченный и рассерженный. Весь вид его, казалось, говорил: «Раз так – делайте что хотите, а мне уже все равно». Нина принялась утешать пострадавшего, то поглаживая по коленке, то нежно касаясь плеча, и видно было, что ее участие небезразлично синьору: досадливое кряхтение смягчилось, Роберто улыбался.

– Ла-ла-ла… – щедро изливала Нина итальянские слова сочувствия. В то же время, почти не меняя выражения лица, по-русски бубнила в сторону Катерины: – Ишь ты, разлакомился, старый котяра, так бы вот нас и проглотил обеих, разбойник.

– Да что ты! – изумлялась та. – А что он говорит?

– Говорит, русские женщины – красавицы… О, грацци, грацци, Роби, – с приятным смущением отвечала на комплименты. – Говорит, приедет зимой в Москву – учить русский язык, – и тут же добавляла сквозь застывшую улыбку: – Каждый год свистит. Хрен он приедет.

Нину позвали знакомые. Роберто уныло отхлебнул коктейль.

– Ту белла донна! – печально произнес итальянец, глядя на Катю, и его обширная лысина задумчиво закачалась.

– Ну, уж и прекрасная! – недоверчиво откликнулась она. – Ком си, ком са… Так себе в общем.

– Но-о! – убежденно опроверг итальянец. – Ту бэлла! Ту голливуд! – Его скуластое, постное лицо выглядело усталым и огорченным.

Кате стало жаль старого синьора. «Угораздило же беднягу упасть!.. А тут еще я, – подумала с неожиданным превосходством, – для него, может, и правда слишком красивая и молодая».

– …А Роби-то наш, между прочим, уже планирует новое мероприятие, – сообщила Нина за завтраком.

Синьор Роберто издали помахал им рукой.

– Ишь ты, машет лапкой, наш котик… шалунишка, – усмехнулась Катя. Она скептически хмыкнула, а Нина продолжала: – Повезет гостей в горы, на виноградники. Ужин в деревенском ресторане. Ой, ой, мой сладкий! – замурлыкала умильно и махнула в ответ. – Жаль, женат, мне бы очень подошел.

– Брось ты, – отмахнулась Катерина. – Нашла тоже жениха!

– Уж поверь, Катюш. Но… – она прищелкнула языком как о деле проигранном, – Роби ни за что не оставит семью. А вот, кстати, и мадам Рабини! – указала на пожилую женщину, вышедшую из кухни. Синьора что-то объясняла, тыча пальцем в меню, муж слушал с суровой деловитостью и коротко кивал. – Так что, видишь, – вздохнула Нина, – тут все серьезно, общий бизнес. Это тебе не любовь-морковь. Придется искать другого итальяшку.

– Но почему именно… итальянца? А наши мужчины что – не подходят?

– Да где ты у нас вообще мужиков-то видела?! Не-ет, – протянула Нина задумчиво, – в Италии совершенно другое отношение к женщине.

– Ну, не знаю, – с сомнением произнесла Катя. – Я лично русских мужчин ценю.

– Сочувствую, – сухо отреагировала Нина, сразу возвращаясь к своим грезам: – На меня, Кать, местные знаешь как западают – не то слово! Но тут весь фокус в том, чтобы подцепить неженатого, понимаешь? Мне ж уже сорок пять, и нужно срочно что-то решать. Роби был бы идеальным вариантом, но он не разведется, нечего и думать.

Катерина издали смотрела на почтенного синьора, завтракающего в обществе сына, и недоумевала: ну какой он вариант? Другое дело – Адриано… Но об этом она не любила думать: молодой человек казался совершенно неприступным.

На следующий день после обеда постояльцы отеля «Рабини» потянулись к микроавтобусам – предстояла обещанная вылазка в горы.

– Катиа! Нина! Прэго! По-жа-лус-та, – празднично воскликнул синьор Рабини, распахивая дверцы собственного авто.

Итальянец хорошо, даже лихо, вел свой «Фольксваген». Дорога широким винтом поднималась в гору.

– Катиа бэлла! – заметил Роберто среди беседы.

– Си, – с удовольствием согласилась добрая Нина. – И правда красавица!

– Кра-са-ви-са, – прилежно повторил Роберто. – Руссо боно… Еду Моска…

Караван поднимался все выше, машины сбросили скорость. Наконец остановились. Покинув автомобили, туристы с наслаждением вдыхали густые сладкие запахи фруктов – Роберто горделиво демонстрировал свои сады и виноградники.

– Си, си, – кивала Катя, с искренним восторгом озирая восходящие плодородные терраски, усаженные деревьями и лозами, и радуясь, что можно сказать приятные слова доброму старому Рабини. – Это чудесно, синьор… это просто чудесно… – Она вдыхала расточительные ароматы богатой средиземноморской природы, закрывая глаза от избытка впечатлений, и от всей души восхищалась опять: – Здесь так замечательно, синьор, так замечательно!

– Но-о синьор! – протестовал тот, смеясь и пугаясь. – Роберто!

– Си, синьор Роберто, – не понимала Катя.

– Но синьор! Катиа! Соло Роберто!

– Не хочет, чтобы ты называла его синьором, – вмешалась Нина. – Он же тебе не господин, правда?

– Но мне так нравится это произносить, – объяснила Катерина и торжественно повторила, с улыбкой глядя в глаза хозяина отеля: – Синьор Рабини! Красиво звучит.

Нина сорвала с дерева круглый плод.

– Вот эту хрень они «фики» называют, – сообщила, надкусывая, – по-нашему инжир. Верят, что он повышает потенцию. Кстати, нам с тобой тоже не помешает, – шепнула интимно, – будем горячими и сладкими.

Но Катя подумала, что, даже если фики донельзя изощрят ее либидо, применить его здесь будет не к кому. Да и дома, вообще-то, тоже…

Длинные столы горного ресторана протянулись прямо под деревьями. Сумерки быстро становились темнотой, на ветках зажглись огни иллюминации. Подали первое угощение. Нина, страстная любительница мяса, была разочарована.

– Паста, – растерянно сказала она, глядя на традиционное блюдо итальянской кухни. – Опять эти макароны! Ну ладно, для разминки… – И ретиво затыкала вилкой в спагетти с каким-то красным соусом.

Принесли новое кушанье.

– Паста… – подумав, сказала Нина, созерцая нарядные бантики с сыром и спаржей. – Отведаю. – И съела всю гигантскую порцию.

Снова принесли огромные тарелки.

– Паста! – простонала Нина, не переставая жевать.

– По-моему, ты слишком много ешь, – предупредила Катя, принимая от официанта блюдо с пиццей. – Супер! – оценила, попробовав, и посмотрела на подругу.

Нина, ослабленная чревоугодием, тоскуя, завязала зубами в сыре. Так что, когда внесли громадные куски долгожданного жареного мяса, несчастная поняла, что окончательно ненавидит еду. Держась за живот, она жалобно твердила: «Паста… паста», – прямо указывая на виновника своей погибели. Роберто что-то объяснял, кажется, божился в добротности продуктов. Больная попросилась в машину.

– Мне бы только прилечь, – кряхтела, устраиваясь.

А праздник итальянского гостеприимства продолжился без нее.

– Вот из ит? – интересовалась Катя, пытаясь понюхать содержимое бутылки через пробку.

– Граппа! – воскликнул Роберто, помогая ей открыть. – Водка! Прэго!

Через пол часа хозяин встал из-за стола, взял Катерину за руку, повел к стоянке машин, что-то лопоча на родном своем языке. «Синьора Нина…» – только и поняла она.

Нина мирно спала на заднем сиденье просторного автомобиля.

– Катиа, – Роберто все не отпускал ее руку, – хочешь гулять? – И, не дожидаясь ответа, повлек девушку в сад на скамейку.

– Здесь так красиво, – заметила она, семеня за синьором и всей душой желая сделать ему приятное. Послушно опустилась на скамью. Роберто печальными старыми глазами смотрел ей в лицо.

– Бэлла, – сказал проникновенно. – Бэлла донна… Катиа, хэв ю бойфренд ин Моску? Друг? Есть друг?

– Ну… конечно, – соврала она, сама не зная почему.

– М-м… – промычал он смиренно. – Аморе миа.

Совсем близко от них мелькнули тени гуляющих. Сентиментальность исчезла из глаз итальянца. Он снова крепко схватил Катю за руку железной рукой и быстро повел в глубь сада.

«Видите ли, синьор Рабини, – тем временем складывалось у нее в голове (она готовилась к учтивому, выдержанному в духе дружбы народов, но решительному отказу), – видите ли, дорогой синьор, я – верующая женщина… хотя вы, конечно… и если бы не… но мои убеждения…»

«Вот сейчас мы остановимся, и я объяснюсь». Катерина открыла рот и… закрыла его, затрудняясь перевести свой благонамеренный, полный достоинства спич на какой-нибудь иностранный язык.

– Катиа, – снова начал итальянец. – Аморе миа… Ла-ла-ла-ла… – потекла его тихая романская речь.

– Не понимаю, – прошептала она беспомощно. – Нон каписко.

«И почему я не знаю языков, – думала с тоской, пока он страстно целовал ее руки. – Сейчас бы отказала, не задевая самолюбия, а так…»

– Ио соно… Я… я… – бессмысленно бормотала, не зная, что сказать дальше, но более всего опасаясь обидеть доброго старика.

«Уж не свалить ли, как говорится, не прощаясь?.. Бедненький, – тут же подумала жалостливо, – ведь старался всем угодить – и такая неблагодарность! А вдруг его охватила неодолимая страсть? Вдруг это лебединая песня? Вдруг…»

С такими мыслями она покорилась «последним», но неожиданно требовательным желаниям синьора Рабини, слегка удивляясь мощи его тела, силе рук и совсем не старческому напору.

«И что такого? – думала Катя через четверть часа, направляясь к накрытым столам. – Это просто… гуманитарная помощь – и все… Самоотверженный поступок, тимуровский рейд». Ей было весело от сознания того, что она пожертвовала собой ради утешения столь почтенной старости. Итальянец тоже необычайно развеселился. С многократно возросшим энтузиазмом развлекал гостей, подливая вино и граппу. На Катю смотрел преданными глазами и с отеческой заботливостью позволил себе остановить ее, когда она в очередной раз легкомысленно потянулась к рюмке.

На обратном пути, несмотря на выпитое вино, Роберто вел машину точно так же безупречно, как днем. Нина проснулась поздоровевшая, и вдвоем с Катей они до самого отеля пели протяжные русские песни. А засыпая в своем номере, Катерина не без приятности вспомнила «доброе дело», сделанное ею для пожилого джентльмена, и сны к ней пришли бодрые, ясные, умиротворенные.

Утром, когда она встретилась с синьором Рабини в ресторане, лицо его просияло, а ее приметно потухло. «Катиа…» – произнес итальянец благоговейно, и встревоженной Катерине впервые подумалось, что, возможно, Роберто и не расценил ее поступок в качестве гуманитарного пособия, а воспринял его как доказательство взаимности своих чувств.

Опасения подтверждались. Многозначительные взгляды, «случайные» прикосновения и даже записка, которую ловкий итальянец сумел ей незаметно подбросить, – все говорило о том, что они совершенно по-разному смотрят на вчерашний эпизод. В записке были только цифры. Подумав, она сообразила, что это номер комнаты и время, в которое он будет ждать.

Нина чувствовала себя превосходно, решительно объясняя вчерашнее недомогание перепадами атмосферного давления. Она собиралась в гости к итальянским знакомым и очень спешила. Катерина же, поколебавшись, явилась-таки в номер, где уже томился в нетерпении распаленный собственным воображением пылкий, как юноша, старый синьор. В его глазах было столько ласки и обожания, что ей сделалось не по себе, а от трепетного итальянского поцелуя Катю просто передернуло. Нет, сегодня она определенно не находила в себе вчерашней склонности к «добрым делам». «Ишь, подготовился», – думала неприязненно, решительно отказавшись от шампанского и не притрагиваясь к фруктам. Кое-как объяснилась, сославшись на обычное женское недомогание. «О! Просто посидеть, ио каписко. Я понимать», – закивал Роберто.

– Мне нужно к морю, – сказала Катя жестко, испытывая все меньше сочувствия к нему и все больше жалости к себе. – Я ведь для этого приехала. «А не для ублажения итальянских старичков, – додумала про себя. – И вас, уважаемый, между прочим, ждет ваш бизнес, так что нечего отвлекаться!» Он вздохнул и, поцеловав Катю в лоб, попросил быть осторожней на солнце.

Ей пришлось скрываться – она боялась страсти старого Роберто, как боятся сумасшедших. Дольше обычного пробыла на пляже, точно мышь, проскочила в свою комнату, к обеду вообще не вышла, а на ужин явилась вместе с Ниной. Однако синьор Роберто как ни в чем не бывало сидел уже за их столиком. Воскликнув: «Бон аппетит!», Катин воздыхатель набросился на еду. Растерзанная пища стремительно исчезала в его поджаром теле. «Вот то же и со мной будет», – мистически подумала Катя.

– Говорит, любит вкусно покушать, – Нина добросовестно переводила прорывавшиеся сквозь процесс пищепоглощения реплики итальянца. – Говорит, что форму сохраняет благодаря боксу и бегу.

Роберто изобразил жестами, как именно он бежит и боксирует, похоже, всерьез надеясь похвальными привычками заслужить любовь. Потом ушел, что-то шепнув Нине и кинув на Катю многозначительный взгляд.

– Предложил собраться у меня. В одиннадцать, – сообщила Нина, улыбаясь, – посидим, шампанского выпьем… Ой, шалун, шалун, – она ласково качала головой, точно отзывалась о маленьком сынишке-баловнике. – Уж не соблазнить ли мне его, в самом деле? – протянула задумчиво. – Знаешь, пойдем пока в бар, а то до одиннадцати далеко.

Из-за стойки улыбнулся Адриано, прекрасный как никогда.

– Ох и хорош парень, – от души похвалила Нина. – Слушай, Кать, а давай их вместе соблазним: я – старого, ты – молодого.

– Я не смогу, – смутилась Катя. – Лучше давай так: ты соблазнишь Роберто – и все.

Адриано между тем подошел, заговорил с Ниной.

– О тебе, между прочим, спрашивает, – сообщила та многозначительно. – Замужем или нет, чем занимаешься.

Потрясенная Катерина машинально отпила водку, не почувствовав вкуса.

– Говорит, красивая девушка, слышь, Кать?

Прекрасный Адриано присел рядом, и Катюша, сама себе безмерно удивляясь, вдруг защебетала на довольно бойком английском.

– Катиа, – заметил он с опаской, – водка… Очень круто!

– Ничего, – пробормотала она, счастливая, – в самый раз.

И они втроем принялись весело болтать на трех языках, отлично понимая друг друга. Зашел его приятель, стало еще веселее. Мужчины старались произвести впечатление, женщины благодарно смеялись… Как вдруг перед их столиком во всей своей грубой реальности предстал почтенный синьор Рабини.

– О… бениссимо… – сказал он, оглядев четверых острым взглядом. – В одиннадцать! – значительно шепнул Нине, подсаживаясь к компании пожилых итальянцев по соседству и делая вид, что принимает участие в беседе.

Чуткая Катя видела, что Роберто вовсе не занят беседой, а ревниво прислушивается к их разговору, что скулы у него напрягаются и бледнеют. И, когда влюбленный синьор наконец-то покинул бар, она с грустью подумала, что нельзя, никак нельзя не ходить на эту встречу в одиннадцать. Ведь, конечно, очень просто – остаться с юным, красивым, веселым принцем, который ясно смотрит в глаза и не хочет отпускать. А ты попробуй уйти от принца к старому, грустному, лысому королю!

Но счастье не покинуло Катерину в этот вечер: едва лишь старый король откупорил в номере Нины шампанское, как раздался стук в дверь, и голос принца заставил ее замереть от радости.

– Нина, открой, это Адриано, – громко требовал он, не переставая барабанить. – Открой, пожалуйста, очень нужно.

Нина пошла отпирать, не слушая свирепого шепота Роберто.

– Заходи, – сказала дружелюбно, подавая Адриано бокал и указав на место рядом с Катей. – Чудесный вечер, Ади! Присоединяйся!

Роберто спросил сына о делах, тот почтительно отвечал. А Катя с изумлением заметила, что в присутствии Ади не только легко общается по-английски, но начинает понимать и итальянский язык.

«Почему так должно было случиться?! – думала она с грустью. – Надежда появилась именно тогда, когда все стало невозможным. Если бы раньше! А теперь… Теперь это почти кровосмесительство! Господи, зачем же так вышло и… И зачем об этом думать сейчас?! Ведь мне хорошо – разве этого мало?»

– Чудный у тебя парень, Роберто, – умиленно вздохнула Нина.

– Си, – важно согласился старший Рабини, и отцовская гордость на время вытеснила в нем ревнивое недовольство.

– Ох-ох-ох, – снова вздохнула Нина, грустно и ласково глядя на Катю с Адриано. – Молодость!

– Молодость! – неожиданно громко воскликнул Роберто, усмехнувшись презрительно. – Был я молод – был нищ: что хорошего?!

Юную Катерину рассмешило его благоразумие, а синьор Рабини, ободренный ее улыбкой, продолжил, указав на Адриано:

– Он вот молод, да что у него есть? А я богат! О! Я очень богат.

Теперь рассмеялась Нина. А Катя возмутилась, робко взглянула на Ади: не очень ли обижен? К ее удивлению, тот совсем не обиделся, а важно, как и его отец, кивал, подтверждая справедливость сказанного. Нина, подмигнув подруге, нежно обвила рукой шею Роберто, замурлыкала на ухо. Тот задергался, испуганно оглядываясь, но Нина еще крепче притиснула синьора к себе. «О если бы ей удалось! – замирая, подумала Катерина. – Но, боже мой, как грубо…» В ту же секунду Роберто вывернулся из объятий и, отдав распоряжения сыну, отослал того прочь.

– В таком случае и мне пора, – мстительно заявила Катя.

– О да! – воскликнул несносный итальянец, поспешно вскакивая. – Не будем злоупотреблять гостеприимством хозяйки.

Нина посмотрела внимательно, ничего не сказала. «Скорее сваливать, – думала Катерина, выбегая в коридор. – Без меня легче договорятся». Но за спиной снова открылась и захлопнулась дверь.

– Катиа! – окликнул Роберто совершенно предсмертным зовом. – Ништо, ништо не нада. Только говорить!

Она покорно поплелась в знакомый номер, отведенный хозяином для интимных радостей, да так и не оправдавший надежд. Только чем она могла помочь старому королю? Ей было не до него.

– Голова болит. Жё маль а ля тэт… – твердила монотонно.

– Ио каписко, – вздохнул Роберто, в конце концов осознав, что ему ничего не светит. – Я понимать, Катиа, все понимать. Цяо, Катиа, бон нюи. Да-заф-тра…

– Бон нюи, – повторила она, и впервые за весь вечер Роберто мог прочитать в ее глазах что-то похожее на нежность. Но это была лишь признательность за то, что отстал. Она стремительно скрылась, радуясь возможности скорее остаться одной и, засыпая, думать, думать, думать об Адриано.

Следующий день был похож на предыдущие. Но море, пляж, адриатическое солнце и призрачная жизнь европейского курортного городка – все теперь отошло для влюбленной Кати на дальний план. Наступил вечер. Снова бар – и счастье, как во сне. Адриано обнимал ее за талию и пил водку из солидарности с нею…

Она ушла рано, опасаясь встречи с пылким старым синьором. (Еще днем жаловалась на сильную головную боль, и удалось даже исторгнуть сочувствие из глаз Роберто.) Вся надежда была на Нину: вдруг сегодня у нее получится соблазнить Роби, и, быть может, тогда… Катерина закрыла глаза, перебирая бесценные подробности этого вечера. Зазвонил телефон. Она вздрогнула от резкого звука.

– Катиа, – мягко прозвучал в трубке неподражаемый голос Ади. – Ты не спишь? Катиа, послушай, мы выпили очень много. Ты не сможешь уснуть! Послушай меня, пойдем гулять. Будет лучше.

«Ну нет, – подумала она суеверно, – это было бы слишком хорошо. Как раз и столкнемся с Роберто нос к носу».

– Не волнуйся, Ади, я хорошо себя чувствую, – прошуршала, изнемогая от нежности и умиления. – Спасибо. Завтра пойдем.

– До завтра, Катиа. Я буду мечтать о тебе.

«И откуда я знаю столько английских слов?!» – думала она, блаженно улыбаясь… Всю ночь ей снился Адриано, и пустая комната с огромной кроватью. И поцелуи, и медленная, дивная любовь… Она проснулась с чувством немыслимого счастья.

Еще издали увидела синюю рубашку Ади. Только ее и видела, точно любимый один был в огромном ресторанном зале. Ослепительно сияла глазами, а он казался бледнее обыкновенного.

– Катиа, – вздохнул измученно, заговорив по-русски, – водка – это кошмар! Я очень долго не мог спать. Было плохо…

Зато Нина выглядела свежей как роза.

– Ну что?! – Катерина так и бросилась к ней. – Удалось?

– Что? А… Да нет пока, – пропела беспечно. – Он как-то все ни то ни се… Слушай, я тут зато вчера с одним итальяшкой познакомилась – ой, это что-то! Бывший военный, живет по нашим меркам шикарно и хоть сейчас готов жениться! Представляешь? – она хихикнула, то ли от радости, то ли над простодушием нового знакомого. – Правда, такой смешной: маленький, ушастый, личико как засохший орех. На летучую мышу очень похож.

Катя вздохнула. Эх, Нинка! Ничего доверить нельзя.

Ни днем, ни вечером Адриано нигде не было видно, зато Роберто попадался на каждом шагу. Катерина надеялась на бар. После ужина пошли с Ниной гулять, она кинула «нечаянный» взгляд на рабочее место Ади – за стойкой стояли две девушки, любимого не было.

Нина болтала, без умолку рассказывая о «мыше».

– А что это Адриано весь день не видно? – вставила Катя, стараясь, чтобы голос звучал беспечно.

– Да его Роберто услал в Римини по каким-то делам. Слушай, Кать, Ади, по-моему, так в тебя влюблен! Ей-богу…

– Надолго? – перебила Катя, уже не заботясь о голосе.

– Да, думаю, не вернется сегодня.

Кате стало все равно. Она послушно догуляла, безропотно позволила отвести себя на очередную «пирушку». Автоматически глотала шампанское, закусывая чем велят, сидела смирно, тихая и кроткая, так что Роберто поинтересовался участливо, не болит ли голова. Она с готовностью кивнула. И потом только все кивала, соглашаясь с длинным рассуждением итальянца о вреде долгого пребывания на солнце. Когда ее наконец отпустили, пошла к себе и легла, смутно надеясь на завтрашнее возвращение Адриано.

И вдруг он позвонил.

– Катиа, я вернулся. Пойдем гулять…

Она вскочила, ошпаренная счастьем. Не заметила, как оделась, вылетела из комнаты, легче тени сбежала по лестнице, почти не думая о возможной встрече с Роберто, – и наконец-то увидела его… И было блуждание под звездами, поцелуи – лучше, чем во сне, любовный шепот…

Катя вспомнила вдруг, как еще недавно в такую же романтическую ночь совершенно по-собачьи перепихнулась с Роберто (теперь казалось, что именно так – по-собачьи). А с Адриано все могло бы быть сказочно, если бы… Если бы не этот невероятный (теперь казалось – невероятный!) эпизод. Какой дьявол его подстроил?! И вот нужно останавливаться, сдерживать себя и его, потому что… Потому что теперь… Нет, теперь это безнравственно, невозможно! Неужели невозможно? Но до чего же близко, оказывается, было счастье!

Вечером следующего дня Ади был прикован к бару. Он готовил коктейли и улыбался гостям. Иногда выбегал в холл, где на бархатном диване сидела нетерпеливая Катя, нервно кусая губы и то и дело поглядывая на часы: умирал ее последний вечер в Италии.

Нина укладывала чемоданы и не показывалась. Зато синьор Роберто шнырял туда-сюда, как казалось Катерине, без всякого дела, и с подозрением поглядывал на «болтающегося» тут же сынка.

– Ты, Ади, все-таки юрист, а не халдей, – осторожно напоминала Катя. И добавляла про себя: «Повернулся же у папаши язык говорить, что он богат, а ты беден! Вот бы и вкалывал сам в своем баре».

– Я должен помогать семье, – серьезно возражал Ади. – Самый сезон! Если бы ты зна-ала, – всхрипывал он нарочито придушенным голосом, дурачась и падая головой ей на руки, – как мне не хочется работать!

Она гладила его светлые волосы и улыбалась. Но тут же отдергивала руку, потому что вокруг рыскал бледно-серый, как ржаная мука, «старый король», стреляя глазами и напряженно играя скулами. Адриано снова исчезал в баре. А Роберто, казалось, наблюдал за ней через открытую дверь своего офиса, выходящего в холл.

Наконец сел рядом. Долго молчал, печально качая головой.

– Ты завтра уезжаешь, – сказал по-английски. Катерина поняла. – Домани, – добавил по-итальянски, и его скулы задергались. – Оставайся, – предложил по-русски.

– Нельзя, – она снова почувствовала, что понимает и жалеет его. – Виза кончается.

– Виза… каписко, – кивнул Рабини. – Я все сделаю. Останься!

Она отрицательно покачала головой.

– Катиа… Аморе миа… – Роберто полез в карман. – Я хотел…

Он достал коробочку. Катя сердито тряхнула головой.

– Не нужно! – сказала. – Не нужно подарков.

– Посмотри! – возразил он, открывая футляр с кольцом. – Красиво.

– Не надо! – процедила Катя.

Роби спрятал подарок. Смотрел сурово.

– Мэ… парфюм? – сказал наконец. – Я хотел…

Она отрицательно покачала головой. Лицо Роберто стало еще жестче.

– Си, – сказал он твердо, вручая пакет. – Да.

Она подумала и взяла сверток, который он, как факир, вытащил откуда-то из-за спины. Из лифта вышла Нина, и Роберто скрылся в кабинете.

– Катюш, – Нина принялась упрашивать, – ты же знаешь, я мечтаю закадрить Роби, а без тебя мне неловко. Давай посидим последний разок, ладно? – Но Катя и сама уже чувствовала, что не в силах будет окончательно плюнуть в старую любящую итальянскую душу…

В номере Нины Роберто угрюмо молчал, напряженно барабаня пальцами по столу. Наконец без церемоний отправил хозяйку в бар за вином. Взял Катерину за руку, помолчал опять, точно ожидая чего-то от нее, и произнес тоном приговора, выносимого самому себе:

– Ты уезжаешь.

– Ничего не поделаешь, – она взглянула с досадой: проходит, проходит последний вечер! – но сжалась, заметив влажный блеск в его тоскливых глазах. У Роберто дрожал подбородок. «Эк тебя, бедный, зацепило, – вздохнула Катерина. – И со мной такое бывало».

Вернулась Нина.

– Кать, тебя там твой Ади дожидается, – сообщила весело. – Сказал, чтоб выходила! Но мы еще выпьем, да? Не зря ж я бегала!

Стали разливать вино, потом пить, что-то ели… Роби кисло улыбался. Каждую минуту Катя порывалась уйти – и не могла. В дверь постучали. Постучали снова, громче… Раздался голос Адриано. Катя не понимала, что он говорит. Счастливый клапан, прежде позволявший ей узнавать чужую речь, закрылся.

Роберто отрицательно затряс головой и так страшно взглянул на Нину, что та, привстав было, опустилась на место. Адриано стучал еще и еще… Наконец все стихло. Катя поняла, что их роман закончен. Разумеется, она могла бы наплевать на чувства Роберто, но финал был бы тем же: ей не изменить хода прошлых событий – а значит, не стоит и плевать. Потом она сидела со старым синьором вдвоем, безучастно слушая его излияния, жалея и ненавидя его. Ничем не смягчила прощания и ушла, почти равнодушная к его тоске и боли.

Решила не выходить к Адриано, даже если он позвонит. Если он позвонит, то она… Если позвонит… Но он не звонил. «На его месте я бы тоже не звонила, – думала Катя, все-таки невольно вся превращаясь в слух. – А счастье было так возможно…» – крутилось в голове. Долго-долго ждала она звонка, прекрасно понимая, что его не будет, и уснула в слезах.

День отъезда начался, как все дни, с завтрака. Нина рассудительно прикидывала плюсы и минусы брака с «летучим мышем». Для нее завершался очередной рабочий приезд, предстоял обычный отъезд, за которым маячил новый приезд в Италию.

– Так вот и таскаюсь туда-сюда… на последние сбережения. Нужно же как-то судьбу-то устраивать, – делилась она.

Катя не могла себе позволить частых вояжей за границу, хотя зарабатывала, по мнению многих, неплохо. И было странно, что Нина, учившая детей рисованию в школе искусств, все «таскалась» и «таскалась» сюда на последние сбережения. Впрочем, это мало занимало Катерину, она с грустью подводила итоги всех переворотов последних дней и убеждалась, что их результат закономерен. «И выходит, вчера я все сделала правильно. Вот только с Ади… вышло не по-человечески… Неужели нельзя было иначе?»

– …А может, и другой какой итальяшка, – доносилось рассудительное бормотание Нины. – А может, еще и Роби раскручу.

Они пошли прощаться с морем. Катерина вспомнила свои первые дни здесь. Каким неприступным красавцем выглядел Адриано, каким безобидным и почтенным – Роберто… Комок подкатил к горлу, слезы потекли сами собой.

– Да ты что, Катенька, – Нина, как всегда сердобольная, бросилась ее утешать, выхватила из сумки платок. – Маленький мой, что с тобой? Так не хочется уезжать? Да перестань ты плакать! Приедешь еще сюда, обязательно приедешь! Нашла из-за чего…

«Нет, не приеду, – про себя твердила Катя. – Незачем».

Потом эта суета в отеле, Роберто провожал отъезжающих. Вид у него был мужественный, только скулы напрягались и белели, когда он украдкой сжимал руку Кати, шепча еле слышно: «Катиа… аморе миа…» А ей до смерти хотелось увидеть Адриано – хоть разок перед отъездом. Может быть, сделать то же самое: сжать руку, сказать: «Ади, аморе миа… любовь моя…»

Наконец он появился за стойкой бара. Она чуть в обморок не упала, различив любимую синюю рубашку. Не то что взять за руку и шептать признания – слова не могла вымолвить.

– Катиа, бон джорна! Водка, прэго? – воскликнул он с отменной любезностью, и по лицу его пробежала словно судорога.

Она смотрела, не отрываясь, взглядом прося прощения. Ей хотелось его поцеловать, но осмелилась только коснуться пальцев и тут же сделала вид, что случайно. В горле защемило, она отошла.

Подошел микроавтобус. Роберто приглашал гостей приезжать еще, Адриано вежливо улыбался с крыльца. Синьор Рабини легко, как в первый день, подхватил Катины вещи, поставил в багажник. В последний раз стиснул ей руку.

Она посмотрела на Ади. «Поцелую… не могу…» – и, не дав себе опомниться, прикоснулась губами к любимой щеке. Он улыбнулся, любезно и почтительно, слегка склонив голову. А Катя, чтобы сгладить выходку, прильнула так же и к старшему Рабини. Роберто засмеялся фальшиво, смущенно оглядываясь, как бы приглашая присутствующих быть снисходительными к юной непосредственности отбывающей русской особы…

Самолет приближался к Москве. Нина беззаботно лопотала рядом с Катериной, поменявшись местами с ее соседом… В Римини она представила подруге своего «итальяшку». «Ой, – про себя изумилась Катя, – действительно похож на летучую «мышу». Кандидат в мужья был крошечным, огромные пергаментные уши напоминали прозрачные крылья, личико походило на мордочку грызуна.

– Да-а… – сказала Катерина, собственно, не зная, что сказать.

– Такой страшненький, – вздохнула невеста.

– Н-ну, почему же, – возразила было Катя, но так и не нашла во внешности жениха ничего, что можно было бы положительно отметить. – А важно ли это, если ты рвешься в Италию, и он готов все устроить? – только и сумела придумать в ответ.

– …Не знаю, не знаю, – томилась Нина в самолете. – С другой стороны, Роби на мне никогда не женится. Нет, нет! Хотя он и говорит, что если б не был женат, то тогда, но… Я уж по-всякому пыталась – полный облом!

Она вдруг умолкла. Катерина ошеломленно смотрела на нее.

– Ой, Кать! Ну ты прям как маленькая! Да мы с ним уже четыре года живем! А на какие же шиши я, по-твоему, по нескольку раз в год в Италию летаю? А в Москве на что существую? Все он, кормилец!

– Но… зачем же ты тогда комедию ломала? «Закадрить хочу…»

– Ну… как-то неудобно было… сразу-то рассекречиваться…

Катя закрыла глаза – ей неприятно было видеть Нину.

– Тошнит, – сказала. – Я посплю.

– Поспи, деточка. Тебя накрыть моей кофтой, не холодно?

Катя погрузилась в воспоминания. Прокручивала в памяти свою странную историю, и получалось, что если бы с самого начала она знала об отношениях Нины и Роберто, то того эпизода в саду ресторана никак не могло бы произойти! Не опасаясь обидеть щедрого итальянца, и без нее уже обласканного соотечественницей, она сумела бы объясниться с синьором и на родном своем языке. Тогда и с Адриано все могло устроиться по-другому… И кто знает? Не ее ли судьба осталась там, в зазеркалье? Ведь все фрагменты пазла, возможно, легли бы на свои места, сложившись в красивую картинку.

Она представила, как возвращается домой с потрясающей новостью, как ликует тетка, плачет мама… Потом воротилась бы к любимому. На пээмжэ?.. «Катюша, хочешь жить в Италии? – спросила она себя определенно, и определенно ответила: – Не хочу. А как же мама? И подружки… и первая любовь… и все мое здесь…» «Но тогда не желаешь ли иметь возлюбленного за тридевять земель, чтобы после каждой встречи душа отрывалась с мясом? А долгие промежутки между свиданиями становились провалами, заполненными одним лишь мучительным ожиданием? – Нет, не желаю. – И правильно. А то оглянешься на молодость – а там вспомнить нечего: только ждала, все ждала, время торопила, ждала – не жила…»

Она открыла глаза, посмотрела на Нину.

– Тебе нехорошо? Что-нибудь нужно? – забеспокоилась та.

– Нет-нет, нормально, тебе-то как?

– Да вот, все не знаю, на что решиться, – Нина озабоченно вздохнула. – Жених мой ушастый ждет ответа. Я, пожалуй, откажусь.

– Ну и откажись, если ломает, другого найдешь.

– И то правда, – весело согласилась Нина.

– А зря ты, – с чувством добавила Катя, превозмогая боль в груди. – Русские-то лучше, ей-богу… Нет, не то что лучше, но итальянцы не такие. Чужие они какие-то. А ты ведь совсем, совсем русская – и как ты там будешь?

– Господи! А здесь-то я как буду? Мне ж, Кать, сто лет уже! Пора о старости думать. У нас ведь как завтра жить не знаешь, не то что через сколько-то лет, – а там и знать ничего не нужно, все устроено – живи! Поэтому мне хоть за мышу, хоть за кого – лишь бы уехать.

– Ну, смотри, – сказала Катя, опять вспоминая об Адриано. Теплая волна пошла по телу, душа сжалась. «Ничего, пройдет и это, – подумала болезненно. – Видать, не судьба».

«И разве трудно было догадаться? – мелькнуло мучительное. – Все же прозрачно было…» Теперь ей казалось, что связь Нины с Роберто была очевидной. Теперь казалось, что и Нина знала про их эпизод со старым Рабини… Катя стала смотреть в окно – самолет снижался. Вспомнила, как в отчаянии ругала черта, который все подстроил. «А может, не черт, а ангел? Ангел-хранитель… Знает, что мне нужно – и все сам срежиссировал, только я этого пока не понимаю».

– До чего ж ты, Катька, девчонка замечательная! – неожиданно произнесла Нина. – Хочется для тебя что-нибудь хорошее сделать!

– Да ты уж сделала, – улыбнулась Катерина, с интересом глядя на орудие Провидения. – И ты хорошая… А чего так мужчин ненавидишь? Нет, вообще-то, я тебе, Нин, благодарна.

– За что?

– За все. И знаешь, Нин, я тебя уважаю. Ты даже язык выучила! Ты ради своей мечты – даже за «мышу»… Я другая. Не могу я жертвовать всем, и перемен никаких кардинальных не хочу.

– Ну, что ты, – отмахнулась польщенная Нина. – Да любая баба на моем месте…

– Нет, не любая. И дай тебе бог, Нинок! И мне дай бог, и чтоб нам потом ни в чем не раскаяться.

«Дамы и господа! Наш самолет пошел на посадку… Пристегните ремни, приведите ваши кресла в вертикальное положение…» – донеслось с потолка. Нина озабоченно пристегнулась и принялась рыться в сумке, перебирая подарки Роберто. Катя машинально нащупала пряжку ремня, закрыла глаза и беззвучно заплакала, не чувствуя боли, просто потому, что слезы уже были заказаны и столпились в глазах, ожидая выхода.

Счастье без потерь

Мне только то и впрок в обители мирской,

Что добывается не потом и тоской,

А так, из милости, задаром, от избытка…

Д. Быков. Басня

Расхожая пословица про волка, которого не судьба приучить смотреть в противоположную от леса сторону, корит переметливого хищника за неблагодарность: сколько, дескать, ни корми, а тот все за свое… Но так ли уж виноват волк? Да может, он и сам с содроганием глядит на этот равнодушный, заснеженный лес? Может, он всей душой и рад бы разделить идеалы тех, для кого сытая жизнь означает жизнь удавшуюся. Но что делать, если по-другому этот зверь устроен и смотрит в лес вопреки отличной кормежке и бежит, когда случай представится, не владея собой? А вот найдет ли еще в лесу счастье, нет ли… Ну так хоть поищет.

Чего только не наговорят о счастье! И в борьбе-то оно, и в семье, и в труде-то оно, и в богатстве… Разноголосица доказывает, что счастье бывает разное.

…Аля с самого детства чувствовала себя счастливой, а почему – не особенно задумывалась. Но поводов было достаточно. Например, она всегда мечтала стать врачом, не сомневалась, что станет им, и была счастлива уже от этого. Причем медицину любила не столько в альтруистическом или научном, сколько в лингвистическом смысле: больше всего ей нравились слова, всякие околомедицинские термины. Она читала журналы, специально выписанные для нее мамой, и замирала от распиравшего ее восторга.

– Дэ-эН-Ка… Вау! – восклицала Аля-шестиклассница, вникая в популярные статьи. – Де-зо-кси-ри-бо-ну-кле-ино-вая кислота, – прочитывала по слогам. – Дезокси-рибо-нуклеиновая, – медленно произносила вслух, запоминая. Отрывалась от журнала и смотрела в окно невидящими глазами. Звуки дивного слова потрясали ее, волновали воображение и чувства. – Только в мед, – шептала Аля в восторге. – Только врачом! И всегда, всегда вот так… Дезокси-рибо-нуклеиновая!

И в самом деле, какая она была счастливая, все, все ей дано было авансом: красота, обаяние, прелестная смешливость, отличные способности, достаток в семье и комплект образцовых родителей.

Аля словно родилась таким человеком, которому все позволено. Даже если ее поступки не нравились, все равно ей все всё прощали, по-другому было просто невозможно: эти ясные глаза, эти ямочки на щеках, эта трогательная, милая рассудительность – Аля с рождения умела проникать и западать людям в души. Потому ее редко покидало пронзительное счастье избранника, баловня судьбы, которого в будущем, уж конечно, ожидают еще большие чудеса избранности. Лишь иногда накатывали словно бы приступы какой-то неудовлетворенности, особенно когда она тщетно искала близости со слишком занятыми родителями. Но тоска очень быстро проходила.

– Не вешай нос! – нежно командовала мама, проносясь мимо дочки в вихре напряженной деловой и светской жизни.

– Мам, но мне скучно одной, – робко скулила девочка.

– Тогда не будь одна! – мать на секунду присаживалась рядом. – Не нравится одной – найди себе компанию. Не можем же мы с папой жить только твоими интересами! У нас еще и свои есть, так или нет?

– Да, конечно… – Аля вяло соглашалась, уступая маминым ожиданиям.

– И вообще, – поучала мать ласково, но твердо, – в жизни все так устроено, что никто тебе всего сразу не даст. Неглупый человек сам о себе печется, а не ждет подачек от других. И ты будь умницей! – звучало как призыв. Мама целовала Альку и проносилась мимо.

Но это частности. В целом Аля почти постоянно чувствовала себя счастливой. Счастливой вообще. А были и минуты особого восторга, например когда мать брала ее с собой, в свой взрослый мир (всегда с условием, что дочь «будет умницей» и в мамином мире не нарушит благонравной молчаливой созерцательности).

Хорошо, конечно, было бы, если бы мама долго-долго посидела с ней, пошушукалась интимно, пожалела бы ее – пусть и не из-за чего! Все равно… Но у той совсем не было времени на пустяки, да и не умела она этого. Зато у Альки были самые красивые наряды, самые умопомрачительные игрушки, самые редкие книжки… Блестящие подарки и разовые светские выходы волновали, как ослепительные вспышки. В принципе, она привыкла воспринимать материальную компенсацию в качестве полноценной замены душевности. Утешаясь ею в будничной заброшенности, девочка привычно ожидала новых вспышек.

Переживания особенного счастья с детства ассоциировались у Али с преодолением законов гравитации. Ей казалось – она летает, казалось – она парит. Со временем прибавились и метафоры экстремального характера: ураган, пожар, сумасшествие… Но это позже, когда ее впервые серьезно поразила любовь.

Альбина влюбилась до умопомрачения, а ей только-только исполнилось семнадцать. Тут-то и родились сравнения с пожаром и наводнением.

Он был взрослым, совсем взрослым мужчиной, старше Альки на целых десять лет, и она смотрела ему в рот, что бы он ни сказал. Обычно насмешливая и самоуверенная, с ним Аля становилась восторженной и самозабвенно послушной. Когда ей исполнилось восемнадцать, они поженились. И надежды на счастливое будущее, в ее годы равные абсолютной уверенности, оправдались на все сто процентов.

Но только для первых трех-четырех месяцев.

Через полгода молодая жена утратила последние сомнения в том, что ее спутник – далеко не идеал мужчины. Все изменилось к худшему и продолжало меняться на глазах.

Ее раздражали грязные носки, которые, снимая, он швырял под стулья. И то, что, возвращаясь с работы, муж садился перед телевизором и часами щелкал пультом, бездумно перескакивая с программы на программу. И в постели всегда начинал одинаково: те же слова, те же движения… И долго брился по утрам, занимая ванную; и норовил командовать Алей, как солдатом; и вечно, как ей казалось, успевал схватить и съесть с общего блюда лучший кусок, пока она, со своей склонностью к эстетизму во всем, разглаживала какой-нибудь замявшийся уголок на скатерти или в погоне за симметрией переставляла солонку… Альбина попробовала жаловаться маме, но та только посмеялась над ней и, нежно поцеловав, покинула дочку ради каких-то дел быстрее, чем собиралась.

Конечно, были и хорошие минуты, дни, даже недели, однако чем дальше, тем больше Альбина чувствовала разочарование, невольно сравнивая впечатления, ежедневно приносимые браком, с захватывающим дух сумасшествием, владевшим ею в начале любви.

Ни упоение, ни апатия не помешали ей легко поступить в Медицинский вуз и сделаться примерной студенткой. Точно так же и погоня за похвальной успеваемостью не стала препятствием для новой любви. Счастливец учился на одном с ней курсе и был хорошеньким и добродушным, как ангел.

Роман начался в патанатомическом отделении. Стоял теплый май, окна анатомички на первом этаже были распахнуты настежь, и студенты Педагогического института, расположившегося с Медицинским по соседству, проходя мимо, забегали во дворик морга, чтобы бросить в зиявшие проемы окон полные любопытства и ужаса взгляды. Там, в зловещей глубине, на длинном столе, как на эшафоте, безучастный ко всему, лежал серо-бледный проформалиненный человечий остов, волей судьбы не преданный земле или огню, а ставший учебным пособием.

Будущие педагоги, едва взглянув, шарахались от этого зрелища, торопясь заменить болезненное впечатление на более жизнеутверждающие, а будущие медики сидели на столах, в двух метрах от экспоната, равнодушно болтали ногами, отхлебывая кофе из термосов и жуя бутерброды. У них был перерыв.

Ангел сел возле Али, уставясь на ее профиль, на руку с обручальным кольцом, держащую слоеный пирожок. Она лениво повернула голову и замерла с недожеванным куском во рту: вдруг с замиранием сердца почувствовала, что ее накрывает новой волной… Вскоре Аля собрала свои вещи и переехала от мужа к возлюбленному.

Их счастье длилось долго. Ее устраивал гражданский брак. Новый избранник ничем не напоминал своего предшественника, и этим особенно восхищал Алю. Он ловил каждое ее слово и с благодушным легкомыслием во всем с ней соглашался. Года полтора ей это нравилось. Потом начались жестокие ссоры. Но главное, примирения, возвращавшие покой их союзу, уже не приносили прежнего восторга, когда-то так переполнявшего душу. Размолвки происходили все чаще и чаще, семейные же радости становились все более скучными… Наконец Аля снова собрала вещи и вернулась к родителям.

Следующая полоса ее жизни заполнилась ожиданием и поиском. Вихрем пронеслись пара новых романов. Поначалу и они казались захватывающими. Но чувство новизны притуплялось быстро, радость испарялась, а то, что оказывалось сухим остатком, не имело смысла сохранять. Да и накала эмоций такого, какие довелось ей испытать в первой и второй любовной истории, уже не выпадало. Поклонники роились возле, не иссякая, предложения поступали бесперебойно. Только Аля-то знала теперь, чего хочет: привлекала лишь отчаянная любовь, ее ни с чем не сравнимое начальное, сладкое сумасшествие.

Однако новое безумие не приходило. И она ждала.

Годы студенчества остались позади. Аля училась в аспирантуре, писала кандидатскую по ревматологии. Она по-прежнему любила профессиональные слова, но уже не заходилась так от загадочной содержательности звучных слоговых сочетаний. Интерес к специальности поддерживался больше заманчивостью научных лабиринтов, встречавшихся в ее профессии на каждом шагу. А еще обожанием, которое расточали ей клинические больные. Всякий раз, когда она входила к своим подопечным в белоснежном коротком халатике, свежая и ясная, слишком ослепительная для унылой больничной палаты, ее появление вызывало благоговейный восторг пациентов. Она не была с ними приторно ласковой, держалась товарищески-суховато, но общение как бы на равных и абсолютная самоуверенность, ставшая частью профессионального стиля, оказывались неотразимо убедительны.

Какое-то время наука и врачевание приносили Альбине почти полное удовлетворение. Однако, защитив диссертацию и выдержав конкурс на престижную должность менеджера в солидной медицинской компании, она вдруг почувствовала привычность, даже банальность профессиональных успехов. Пустота изголодавшихся по любви души и плоти заставила ее на мгновение остановиться, замереть и оглянуться по сторонам. Она всегда получала то, что хотела, главное – нужно было определиться.

И Аля увидела своего нового героя, увидела совсем близко и затрепетала от предчувствия любви.

На первый и на второй, и на третий взгляд очередной избранник превосходил предыдущих, удивительным образом сочетая моральную силу и уверенность первого мужа с тактом и уважительным отношением второго.

Герой был так хорош, что, когда его впервые представляли на утренней летучке и он улыбнулся, пленительно и скромно, у Али зарябило в глазах от его очевидных и подразумеваемых достоинств.

– А это, господа энд товарищи, – осклабился главврач, – наш новый коллега, Андрей Сергеевич Ширский, прошу любить да жаловать. – Главный выдержал многозначительную паузу, гордясь приобретением. – Доктор широкого профиля… Так что оправдывает, так сказать, свою фамилию, хе-хе… Будущей, так сказать, формации врач… Кандидат наук… ну, это понятно, других и не берем, – пробормотал автоматически. – По основной специальности – хирург, стажировался в Германии… Суперспециалист! Что еще? Практиковал в качестве семейного врача – вот это для нас особенно важно. Диагност экстра-класса! – подчеркнул, снова учтиво склонившись.

Потом погрузился в кресло, а новый красавец доктор держал ответную речь, краткую, но достойную. Речь эта обнаружила основательность оратора, его обаяние, чувство юмора и легкую, почти декоративную застенчивость. «Чуть-чуть, то, что надо», – подумала Аля, оценив трогательное смущение в глазах и внезапный туманный румянец на мужественном лице. Она залюбовалась Ширским, забывая о привычном профессионализме, требующем совершенно другого внимания на планерках. С нежным интересом всматривалась в красивое лицо доктора и уже предвидела новую полосу в своей жизни. И, как всегда, ее совершенно не тревожила гипотетическая безответность чувства: в ее случае этого быть не могло. Ну просто не могло этого быть – и всё!

Конечно, Аля не ошиблась: любовь явилась взаимная и стремительная. Не прошло и двух месяцев, как она поселилась у Андрея, почти уверенная, что это навсегда, что она нашла наконец своего мужчину. Его тоже устраивал гражданский брак: незадолго до их знакомства он развелся с женой и не торопился украсить паспорт новой записью.

Теперь семейные будни выглядели точь-в-точь как праздники. Аля гордилась и восхищалась Андреем. Он умел совсем незаметно внести в их быт спланированность и комфорт, в то же время разделяя ее потребность в фантазии. Собственно, быта в унылом, обременительном смысле у них не водилось. Первый муж был занудой, второй разгильдяем – а в новом союзе царила гармония.

Они совпадали практически во всем. Обоих обуревала жажда разнообразия: они стремились в театры, на выставки, в клубы, равно любили энергичное воодушевление спортивных занятий, интимные вечеринки и веселые компании. Но главным для Али оставалось то, что ее сердце вздрагивало и счастливо билось всякий раз, когда она видела Андрея. Восторг любви не иссякал, сказка не кончалась.

Между тем в медицинском центре под названием «Эскулап» на прием к удивительному доктору Ширскому заструилась нескончаемая очередь пациентов. И он врачевал их недуги с серьезностью профессионала, энтузиазмом оптимиста и самоотверженностью хорошего человека. Запись к нему время от времени приходилось замораживать, так как страждущих оказывалось запредельно много. Девушки-регистраторши привычно объясняли взволнованным больным, что в их учреждении трудится много других высокопрофессиональных врачей, но слава Ширского распространялась как эпидемия, и поток желающих быть принятыми именно Андреем Сергеевичем нарастал.

Иногда Андрей возвращался домой совсем усталым, сразу валился в постель. Обычно, поспав часа полтора, вскакивал веселый, посветлевший, и они с Алей проводили вместе чудесный вечер. Но бывало и так, что просил не будить, проваливался до утра. Тогда Аля только тихо целовала своего бога и, в общем-то, даже рада была побыть одна: почитать, помокнуть дольше обычного в ванне, расслабиться у телевизора.

Лишь изредка она испытывала досаду. Особенно если вечером или в выходной ее неотразимый Андрей, потирая руки в предвкушении профессиональных озарений, уединялся не с ней, а с историями болезней, ультразвуковыми снимками, кардиограммами, заключениями специалистов и результатами анализов. Не замечая времени, Ширский самозабвенно чах над этими грудами, рассматривая, прикидывая, записывая, роясь в публикациях и находя, а Альбина должна была коротать часы, а то и дни в одиночку. Тогда она не чувствовала себя врачом: медицина отнимала у нее любимого и была виновата перед ней.

Но не только работа отвлекала Андрея от Али. Незримой, но плотной тенью между ними стояла его бывшая жена. В сущности, – считала Аля, – это нелепость. Ну, пожили люди вместе, не сошлись в чем-то или надоели друг другу – ничего страшного, бывает. Ну, расстались – обычное дело. Только зачем же уже после развода тянуть и тянуть какие-то странные отношения, зачем давать повод думать, что не все еще кончено?! У Натальи то одно, то другое, она без всяких церемоний звонит Андрюше на мобильный, словно в службу спасения. А Андрей-то теперь не ее, он Алин! Но сердобольный доктор хоть и ворчит, однако бросает после этих звонков и Алю, и все дела, сдвигает планы – и несется соколом к покинутой супруге.

– Как же иначе? – вздыхал Ширский. – Я виноват перед ней. Вот устроится Наташка, дай бог, замуж выйдет – тогда и успокоюсь.

– Ценю твою порядочность, – совершенно несентиментально реагировала Альбина, – но только так она никогда не устроится. И никогда от тебя не оторвется, не жди! И не начнет никакую новую жизнь, а все будет грезить о старой. Ты же сам ей и мешаешь: маячишь как флаг перед глазами!

Андрей кивал, но не переставал опекать Наташу, иногда теряя терпение от скверного характера бывшей жены, однако не считая возможным что-то изменить.

– Да как ты вообще мог на ней жениться?! – изумлялась Аля, полагая, что ошибки, которые она сама совершала в жизни, не могли быть свойственны ее проницательному другу.

– Ничего оригинального. – И Ширский ссылался на горячность незрелого возраста.

– Но у вас вообще ничего общего! То есть абсолютно разные люди, – возражала Аля, отказываясь верить, что возраст Ширского когда-либо мог быть незрелым. – Ну ты хоть любил ее?

– Да не знаю, Алюнь. Когда я об этом задумался, у нее как раз возникли подозрения, что беременна.

– И?..

– Состоялась свадьба.

– А беременность?

– Вскоре рассосалась.

Альбина не ревновала к Наташе, а досадовала на нее как на помеху.

Зато Андреем она постоянно восхищалась. И сердце у нее все время пульсировало горячей радостью.

– Не знаю, что будет дальше, Андрюша, – говорила задумчиво, словно боясь спугнуть свое яркое счастье, – но лучше, чем сейчас, просто не бывает!

– А я знаю, что будет дальше, – таинственно возразил однажды Ширский.

Аля поцеловала своего бесподобного друга с восторженной нежностью и спросила, не ожидая ответа:

– Ну как это можно знать?!

Андрей принес портфель и положил перед ней папку-файл.

«Договор…» – прочла Аля и, скользнув глазами по листу, различила название турагентства: «Интертур-альфа».

– Полетим в Италию, – пояснил Андрей. – На две недели. Ведь ты хотела в Венецию? И пусть все и всегда у нас будет так, как хочет моя любимая Алюня.

Последние дни Ширский был особенно занят, и Аля все отчетливее ощущала себя покинутой. В детстве недостаток родительского внимания компенсировался подарками и обилием впечатлений. И сейчас, видимо, лучшим выходом было бы отправиться куда-нибудь развлечься. Но, как назло, ничего не хотелось. Она давно привыкла, что всюду ее сопровождал Андрей – внимательный, красивый, веселый спутник, изобретательный и нежный, заводной и рассудительный. Развлечение без него уже казалось неинтересным.

Аля слонялась по дому, и все валилось у нее из рук. «Надо же, – думала она, – никогда не впадала в такую апатию по столь ничтожному поводу. Может, гормональный кризис?..» Нащупав эту утешительную в своей закономерности причину, она сняла с полки книгу по эндокринологии. Но тут же отложила ее. «Лучше что-нибудь душевное», – решила, беря, почти не глядя, Фицжеральда. Однако и попытка погрузиться в чужие переживания не имела успеха. «Все не то, – вздохнула Аля. – И все это происходит со мной потому, что Андрюша слишком хорош! Скорей бы в Италию!» – Она побежала в комнату, где работал Андрей.

Прекрасный душой и телом доктор сидел за столом, откинувшись на крутящемся стуле, и задумчиво постукивал ручкой по краю столешницы. Он не казался слишком увлеченным.

– Андрюш, – ласково прижалась к нему Аля, обнимая за шею, потерлась щекой о густые волосы. – Мне грустно. Ты скоро? Все-таки воскресенье.

– Знаешь, – заметил Андрей, не выходя из задумчивости, – тут случай… Ну, точно по моей теме. Если у меня получится, это будет… Будет кое-что! – заключил убежденно.

– Солнце ты мое! – воскликнула Аля, привычно гордясь Андреем и в то же время испытав разочарование. – А скоро? – спросила.

– Что? – не понял Ширский.

– Освободишься скоро?

– А… Не знаю. Нет… Ты пока иди, Алюш, иди, – добавил скороговоркой, и, бросив ручку, застучал по клавишам компа.

– Гений ты мой, – сказала Аля, стараясь быть веселой, но выходя из комнаты с тем же двойственным чувством восхищения и ущемленности.

«Дело не только в работе, – подумала грустно. – То, что мы уже три года вместе, само по себе не способствует горячности в любви. Это-то мне понятно… Но вот что не понятно, так это то, чего ж я сама-то сижу как повязанная?!» – воскликнула она с досадой и решительно набрала номер подруги.

– Привет, Машка! Свободна сегодня? Тогда такая программа: погуляем, зайдем куда-нибудь, а вечером в клуб – идет?

И день, начавшийся хмуро, продолжился и завершился очень весело. Вечером она вдохновенно кокетничала со знакомыми в клубе, много танцевала, выпила больше обычного и вернулась домой совершенно довольная собой, своей жизнью и ученым доктором Ширским.

В понедельник главврач пригласил Алю в кабинет и, вставая ей навстречу, пропел, обращаясь к незнакомому мужчине:

– А вот и наша Альбина Владимировна, прошу, стало быть, любить да жаловать. Контактировать по всем вопросам будете с ней. Ну, как? Не в обиде?

И он подмигнул гостю, горделиво любуясь Алей. Посетитель встал и кивнул, вяло промычав нечто лестное, дескать, нет слов. А главврач добавил:

– Лучшую девушку вам командируем, первую красавицу и умницу! – И обернулся к Але: – А вам, дорогая Альбина Владимировна, лучшего потенциального партнера. Знакомьтесь: Игорь Сергеевич Былов. «Леда», вы знаете, – фирма солиднейшая! Да и с самим Игорем Сергеевичем, я замечаю, работать – одно удовольствие. Так что вы уж там поласковей, – хихикнул по-стариковски.

– Уж не сомневайтесь, – хмыкнула Аля, протягивая гостю руку.

– …Слышал про контракт с «Ледой»? – спросила она Ширского в кафе, облюбованном ими для дневных перекусов. Андрей кивнул с набитым ртом. – Сумасшедшая польза для нас может получиться! Если, конечно, мы им понравимся.

– Ну разве ты можешь не понравиться? – улыбнулся Ширский.

– Надеюсь.

– Не сомневаюсь… Что у нас вечером?

– Пока не знаю, – отвечала Аля возбужденно, не переставая думать о «Леде». – Да ты обо мне не беспокойся, – добавила великодушно. Ей приятно было возвращавшееся чувство независимости. – Если занят, я тоже займусь чем-нибудь. А может, еще придется Былова охмурять.

– Смотри не переусердствуй, – посоветовал Андрей. – А то разобьешь бедняге сердце и будет на твоей душе одним грехом больше.

Аля задумчиво покачала головой.

– Нет, – заметила наконец, – он какой-то не такой, знаешь… Не по этому делу, в общем.

Первое ее впечатление от Игоря Сергеевича было скорее приятным: суховат, но взгляд теплый, не отталкивающий. Вероятно, ему еще не было сорока, хотя склонность к полноте и «ботанские» очки придавали Былову вид человека без возраста. Он не выразил особого восхищения Альбиной, несмотря на простодушные ожидания главврача. Но, во-первых, Аля разбиралась в деле, которым занималась. Во-вторых, ее коньком в любом, в том числе и деловом, общении была пленительная искренность, весьма, впрочем, продуманная. И в-третьих, всегда, а особенно когда хотела, она излучала такое жизнелюбие, такую заразительную уверенность и ясную, обаятельную энергию, что очарованный собеседник стремился снова и снова иметь с ней дело.

Подходя к кабинету, Аля включила свет в глазах, призывая вдохновение, и вошла, привычно сияя.

– А вот и наша красавица, – умиленно пропел впечатлительный главврач. – Ну, Игорь Сергеевич, поручаю вас Альбине Владимировне с легким сердцем. А вы уж, Альбина Владимировна, окучивайте нежно… Условия для нас исключительные, – пробормотал озабоченно, – так уж постарайтесь и господина президента фирмы удовлетворить стопроцентно.

Она кивнула главврачу и улыбнулась Былову.

– Вы где предпочитаете работать, – спросила, выходя из кабинета, – в конференц-зале или в релакс-комплексе?

Это был простейший тест. Некоторые партнеры и клиенты действительно сразу выбирали «релакс», обнаруживая явную склонность к отдыху и развлечениям. Для таких существовал более-менее отработанный контакт-план, состоящий из простых, но верных завлекательных ходов. Успешность переговоров в этих случаях оказывалась чаще всего механически просчитанной. Но Аля предпочитала работать с более деловыми.

Былов развел руками.

– Да где хотите. Меня, собственно, больше интересует все, что касается лечебного процесса. Но поговорить для начала можно где угодно. «Значит, в зале, – подумала Альбина. – Прекрасно».

Несколько следующих дней они провели почти неразлучно. Былов долго и въедливо входил во все тонкости, дотошно изучал материальную базу и финансовую отчетность, знакомился с персоналом, беседовал с пациентами. В конце концов состояние дел в «Эскулапе» окончательно удовлетворило президента «Леды». В свою очередь, условия, которые выдвинула «Леда», были с готовностью приняты. И через несколько дней стороны подписали договор о долгосрочном сотрудничестве, скрепленный взаимной приязнью в лице подружившихся Игоря Сергеевича и Альбины Владимировны.

– А теперь, коллега, договорчик бы следовало обмыть! – подытожил Былов. – Какие рестораны предпочитаете?

– Ну уж нет, – запротестовала Аля, – угощать в этом случае – наша забота. Можете не сомневаться, руководство уже этим занимается, так что завтра обмоем.

– Окей, – кивнул он. – А пока ваше руководство определяется с официальным банкетом, я готов для начала пригласить лично вас. Так какая кухня нравится?

Альбина улыбнулась своей фирменной улыбкой – с неотразимой, теплой искренностью.

– Рискну довериться вашему вкусу, – сказала с милой ужимкой, словно предназначенной исключительно близкому другу. И, не переставая светиться улыбкой, подумала: «Какая на фиг разница! Договор подписан – это главное!»

– Вот и ладненько, – отвечал Былов с неожиданно пошловатой ухмылочкой, мельком удивившей Альбину. – Надеюсь, не разочарую. – Он даже руку положил на ее ладонь каким-то безвкусным, игриво-покровительственным жестом и бровями задвигал со значением. «Уже разочаровал! – мысленно прокомментировала свои впечатления Аля. – Дался тебе этот ресторан, разошлись бы по-хорошему – и чмоки».

– Значит, дважды отметим, – согласилась она весело, подавляя внезапную неприязнь…

– …В общем, как-то снизил впечатление, – рассказывала потом Ширскому. – Даже не пойму чем. Сразу словно дешевкой потянуло. А вроде душевно сработались, казался симпатягой… Да ладно, после подписания с ними в основном младшие менеджеры возятся. Вообще, все это ерунда, – заключила она, пересаживаясь к Ширскому на колени и обнимая его. – Главное, для меня все закончилось наилучшим образом! – Альбина смотрела на него с ликованием, не размыкая рук. – Так что завтра, Андрюшка, гуляем в «Сакуре»? – Она прижалась к прекрасному Ширскому в радостном порыве, и на сей раз ее внутреннее состояние вполне соответствовало счастливому выражению ее лица.

Андрей вдруг сморщился, застучал кулаком себя по лбу.

– Черт! Пустая голова! – воскликнул он. – Совсем забыл, Алька! У начальства отметился, а тебе… Хотел еще днем, да вот закрутился. Я ж завтра с вами не гуляю, никак не выходит. Понимаешь, у Натальи совершенно особые обстоятельства: ей необходимо срочно переехать. Кроме меня помочь, естественно, некому. Понимаешь?

– Как переехать? Куда? Ночью?

– Не ночью, а вечером. На новую квартиру. Я тебе говорил, у нее там соседи ужасные, она поменялась. А днем у меня прием, да и Наташка работает… Ну, вот… поэтому только вечером, да…

– Понятно… – сказала Аля и замолчала. Вся независимость куда-то испарилась. И вся радость тоже. – Значит, я должна идти без тебя? – спросила подавленно. – Но почему? Я заключила удачный договор, по этому случаю будет банкет – и ты не считаешь для себя обязательным принять участие? Чуть не полфирмы идет – а тебе недосуг, Наталья, как всегда, важнее. Слушай, я все понимаю, – сказала она, стараясь сдержать возмущение. – Я понимаю, ей нужно помогать. Но этот вечер – именно этот вечер, ты-то это понимаешь? – у тебя занят! – произнесла подчеркнуто внятно.

– Да что же мне делать? Я и сам не рад, но не могу ей отказать.

– Не знаю, что именно делать! А только знаю, что дело выеденного яйца не стоит. Можно, например, перенести переезд, можно попросить кого-то другого… Можно… вообще отлипнуть уже от тебя, перестать наконец трясти как грушу! Вот так я думаю! А тебе почему-то легче все время жертвовать мной ради нее – и никогда наоборот!

– Ну-у… ты не права, Алька… Ты не права. Она ж одна осталась! По моей вине, между прочим, по моей вине, – бормотал Андрей.

Они поссорились. Аля почти не разговаривала с Ширским весь вечер и на другой день была угрюма. Ее мучила тоска: опять она болезненно зависела от Андрея, ей его не хватало.

«С этим пора кончать, – решила. – Очень хорошо, что он не идет на банкет. Я должна вернуть себе нормальное самочувствие. Должна снова стать самодостаточной».

Игорь Сергеевич встретил ее в ординаторской.

– Надеюсь, позволите подвезти до ресторана?

– Конечно, – ответила Аля устало. – Я без машины и собираюсь сегодня напиться. – Почувствовав неуместность своей откровенности, она тут же поправилась: – Ну, то есть, естественно, хотела бы выпить с вами за наш договор. Повод такой… особенный…

– Отличный нахожу у вас настрой, Альбина Владимировна, – подхватил Былов. – Я тоже сегодня выпью с удовольствием. По этому случаю и шофера не отпускал. И знаете, – добавил, немного помявшись и, видимо, несколько развязнее, чем хотел: – Думал предложить это в ресторане, но лучше прямо сейчас: а не перестать ли нам отягощать отчествами имена друг друга? Что скажете?

– Пожалуй, – скучно согласилась Альбина. «Уж лучше сразу, – подумала желчно. – А то еще, чего доброго, станет предлагать брудершафт! И слог-то какой дурацкий: перестанем отягощать! И манеры эти незатейливые… А впрочем, что мне за дело до его манер! Он для меня только нужный человек – и все. Вот и пусть чудит».

Банкет в «Цветущей сакуре» оказался очень представительным. Собрался весь цвет «Эскулапа», прибыли лучшие люди из «Леды». Первые обязательные тосты за плодотворное и долговременное сотрудничество двух славнейших компаний прозвучали кратко и жизнерадостно. Руководство «Эскулапа» выразило признательность руководству «Леды» и лично Игорю Сергеевичу Былову, пожелав фирме неслыханного процветания. «Леда» рассыпалась в ответных любезностях, пожелав «Эскулапу» невиданного благоденствия. Выпили за здоровье присутствующих. Затем, как водится, – «за прекрасных дам!»…

Аля пила шампанское и все ждала, что накатит приятная легкость. Но легкость – не то что приятная, а никакая – все не накатывала.

– Что с вами? – прошептал Былов, давно наблюдавший за ней. – Такое лицо, будто вас сильно обидели. Аленька, забудьте вы обо всем, посмотрите, как люди веселятся.

Женщины давно уже смеялись в голос, мужчины распустили узлы галстуков. Аля обернулась к Былову – его взгляд был серьезным.

– Никто меня не обижал, с чего вы взяли? – отвечала, как могла убедительно. – Так что-то, устала. Пройдет.

Он поторопился сменить тему:

– А вот почему, – спросил навскидку, – суши едят все, а сакэ почти никто не пьет?

– Ну а что тут удивительного? – вяло реагировала Аля. – Для мужчин не достаточно крепко, для женщин пресно. А суши – в моде. Социальный протокол, знаете ли, здоровый образ жизни… Вот все и демонстрируют… – Она замолчала угрюмо. «Что со мной? – подумала. – Совсем разучилась держать удар». И, с хищной улыбкой взглянув на Былова, сказала: – Хочу мяса. И побольше!

– Похвально, – закивал Былов, радуясь, что хоть немного разговорил Альбину, подозвал официанта, сделал заказ. – Знаете, у вас такая мимика разнообразная! – заметил осторожно.

– Что-то не так? – спросила она, в общем зная ответ.

– О нет! Что вы! Все просто потрясающе! – заверил он и предложил, надеясь закрепить успех: – А может, водочки? Или коньячку?

– Плесните, – кивнула она.

Подержала коньяк во рту, проникаясь его жалящим вкусом, проглотила. Почувствовала, что тоска отпускает, подступает долгожданная легкость.

Игорь Сергеевич, который уже не казался противным, увлек Альбину в толпу танцующих. Двигался он, несмотря на плотность телосложения, на редкость воздушно.

– О! Как у вас получается! – удивлялась Аля. – Вы кажетесь… флегматичным, а танцуете легко, и музыку чувствуете удивительно.

– Все оттого, что в детстве был послушным мальчиком. И в то время как мои сверстники радовались жизни, гоняя мяч на футбольных площадках, я, горько им завидуя, занимался, по желанию мамы, бальными танцами и музицированием.

– Стало быть, права была мама, заставляя вас. Теперь об этом не жалеете?

– И да, и нет. Я, видите ли, в танцах ловок, а в жизни мешковат. И в детстве от этого натерпелся. У всего на свете есть и плюс, и минус.

– Всего-всего? – спросила Аля, думая о другом.

– Ну да.

– А если, например, любовь уходит? Что хорошего?

– Одна уйдет – другая явится на освободившееся место.

– А если кто-то умер? – ядовито поинтересовалась Альбина. – Один усоп – другой родился, да?

– Вот именно!

Але стало смешно, последние остатки уныния покинули ее. «Какой он все-таки забавный, – подумала про Игоря. – Ни с кем здесь сегодня мне не было бы так комфортно, как с ним».

Дома нетерпеливо ждал Андрей. На столе прохладно благоухал гигантский букет махровой сирени, который, по его расчетам, должен был привести к желанному миру. Никогда они не ссорились на целых два дня! Аля и сама устала от мрачной обстановки в семье и от души поцеловала мужа, но видно было, что обида на Андрея ушла не совсем.

– Ты войди в мое положение, Альк, – старался объяснить Ширский. – Это же я бросил Наташу! Ведь если женился, – значит взял на себя определенные обязательства, ну так ведь?

– Хм! – вставила Альбина скептически.

– Ну так, так! – продолжал Андрей. – Я взял на себя вроде бы ответственность за нее. Но теперь эти обязательства не в состоянии выполнить. И поэтому у меня очень сильное чувство вины, понимаешь? Ведь, что бы там ни было, а, в сущности, она не провинилась передо мной ничем, просто наш брак с самого начала был ошибкой. И теперь я хочу сделать для нее все, что в моих силах. Почти все, кроме любви и семьи, я, наверное, и могу для нее сделать. Ну хоть попытайся меня понять!

– Хочу напомнить, – категорично заявила Аля, – что я тоже оставила двух мужей и считаю это нормальным ходом вещей. Да, так бывает, не нами придумано. Брак, знаешь ли, – не тюрьма. И они оба не маленькие и без меня не пропадут.

Андрей вздохнул. Ему тяжело было говорить об этом, разговор затрагивал больную тему, грубо педалировал его виноватость.

– Ну… может… они не демонстрируют так свое одиночество…

– Вот именно, не демонстрируют, как некоторые! – перебила Альбина.

– …свою несчастливость, – болезненно морщась, договорил Андрей. – Наташка, понимаешь, она…

– Да бог с ней, – примирительно сказала Аля. – Еще не хватало полночи проговорить о твоей Наташке, как будто больше заняться нечем. Только, знаешь, будь я на ее месте – не нужна бы мне была твоя жалость.

«А что я, собственно, обижаюсь, – подумала она. – Если бы мне самой нужно было что-то делать или не делать – я ведь точно поступала бы по-своему, ни с чем и ни с кем не считаясь».

Утром позвонил Игорь, напомнил об уговоре попраздновать вдвоем. Еще недавно Альбина, пожалуй, отказалась бы, с шутками да посулами, в общем ничего не обещающими, но оставляющими надежду. Но теперь ее главным желанием было бороться с зависимостью, в которую погрузила ее любовь к великолепному Андрею Ширскому. Изменять любимому Аля не собиралась, но всей душой стремилась снова обрести самостоятельность, почувствовать отдельность себя от него. «Буду гулять допоздна», – твердо решила, собираясь. Но, еще издали увидев Игоря Сергеевича, ощутила… скуку. Ну да, скуку и замешательство. И, когда они уже сидели в «Якоре», ожидая своего заказа, опять испытала что-то похожее, вздохнула, сама не зная о чем, и, взглянув на часы, сказала:

– Вообще-то я не надолго.

Официанты работали как детали точного механизма, бесшумно и быстро, с балетной безупречностью двигались между столиками, бесстрастно улыбаясь. Но их профессиональная ненавязчивость искупалась настырной суетливостью скрипача, бродящего по залу в обнимку с неумолкающей скрипицей. В унисон беспокойному смычку, в унисон своей нервной руке и плечу, музыкант, мелко встряхивал кудрями и почти прижимался к столикам, заглядывая в глаза клиентам надрывно тоскующим глазом – собирал взносы от меломанов. Скука у Альбины перешла в злость, она сама себя не понимала. То ли ее злила назойливость тапера, то ли эта бессмысленная встреча с Быловым.

Игорь Сергеевич молчал, слегка набычившись. Она понимала, что ждать заказанного ужина, не произнося ни слова, в их положении – неблизких, не очень даже знакомых людей, связанных скорее деловыми, чем личными отношениями, – не принято и неуютно. Но заводить обычную светскую беседу, всегда дававшуюся ей так живо и естественно, совершенно не хотелось. А Былов все молчал, смотрел на нее, сжав губы и сощурившись. И молчание его не было неловкостью неопытного человека, тем более оно не содержало ничего враждебного. Он как будто держал паузу. Але показалось, что его взгляд словно сканирует ее мысли. Она постаралась взять себя в руки, улыбнулась специальной «доброй» улыбкой, спросила:

– Развлекать меня не собираетесь?

– Обязательно собирался, да… Вот смотрю на вас и думаю: у девушки определенно сложности… может, даже неприятности. Кстати ли я выступил со своим приглашением? Аля, у вас проблемы какие-то, нет? Могу я чем-то помочь?

«Вдруг и правда мысли читает», – опасливо подумала Альбина и прикусила губу, сдержав выплеск опровержений. Она не принадлежала к тем людям, для которых всякое подозрение о наличии у них каких-либо проблем является оскорблением. Но, как правило, проблем у нее действительно не было.

– Знаете, ничего не случилось, – ответила, подумав, – просто день, видно, не мой, настроение снижено – вот и все. Но это сейчас пройдет, не обращайте внимания… А здесь очень мило. Вы тут бываете?

Тем временем непоседливый скрипач докатился до их столика и уже вибрировал над самым ухом, мученически улыбаясь. Алю это возмутило, а Былов, пошуршав бумажником, вложил купюру в карман концертного пиджака музыканта.

– Довольно противная цыганщина! – буркнула Альбина.

Игорь улыбался.

– Я вам, Алечка, рассказывал, с какими лишениями из-за музыкальных трудов протекло мое детство. А у этого работяги вся жизнь такая. Здешняя публика денег, может, и не пожалеет, но к эстраде чаще всего не побежит.

– Так вы здесь бываете? – снова поинтересовалась она.

– Случалось. Вообще не так часто хожу в рестораны с теми именно целями, как мы сейчас зашли: отдохнуть, пообщаться. Чаще это или деловая встреча, или спешный перекус, когда вообще не очень-то смотришь не только куда попал, но и что, собственно, ешь. Да я и не гурман в общем-то.

– А я гурман, – жизнелюбиво призналась Альбина, отмякая. С привычным наслаждением она отправила в рот кусочек рыбки.

Игорь смотрел весело.

– Вот знаете, что мне в вас очень нравится? – сказал. – Вот это ваше прямодушие.

«Прямодушие мое! – про себя улыбнулась Аля. – Нет, все-таки не читает он мыслей!»

– Очень органично у вас получается… почти все, что делаете.

«Почти! А может, и… Кто его знает», – додумала. И спросила:

– А сами-то вы – прямодушны?

– Нет. Потому, наверное, и ценю так это качество.

– Так ведь и я тоже ценю это качество!

Он помолчал и серьезно говорит:

– Вы самая чудесная девушка из всех, с кем приходилось общаться.

«Я знаю», – подумала Аля.

– Вы тоже неплохой, – улыбнулась она.

– Что ж, выпьем наконец за первый совместный успех?

«Он таки милый…» – подумала Аля, приветливо салютуя бокалом…

С Андреем она старалась не ссориться. Но отношения неуловимо изменились. А может, это случилось только с ее отношением к нему. Казалось, что-то отравляет любовную безоблачность их союза. Задумываясь об этом, Аля всякий раз мысленно натыкалась на бывшую его жену; получалось так, что все плохое у них происходит из-за Натальи – из-за нее так и не складывается устойчивого, незыблемого счастья, из-за ее незримого, но неотлучного присутствия. Аля надеялась, что, устав напрасно ожидать возвращения Андрея, отставленная супруга задумается наконец о собственном неопределенном будущем, вспомнит, в конце-то концов, что годы идут, и попробует все-таки присмотреть Андрею замену.

Она мечтала об отпуске, мечтала о Венеции, которой в отличие от многих европейских городов никогда еще не видела. В целом все эти надежды на сказочные полмесяца у теплого моря вдвоем с Андреем как-то смешивались в ее воображении со смутным упованием на вынужденное Наташкино благоразумие.

Вообще-то она не переставала восхищаться Андреем, его особым положением в медицинском мире, его профессиональной, творческой неординарностью, многогранностью и неотразимой мужской привлекательностью. Но чувства «полета» не удавалось в себе поддерживать постоянно, а ей это казалось необходимым; причем чувство это должно было являться само собой, не требуя от нее затрат и усилий, ибо так она понимала его природу, только в таком виде ценила этот подарок судьбы и нуждалась в нем.

Наконец Италия со всеми ее туристическими чудесами легла к их ногам. Еще в самолете Альбина обмирала от ликования, держала все время Ширского за руку и не сомневалась, что это только начало возвращения законного и, главное, непрерывного счастья. Восторг ее лишь чуть-чуть смущался легким першением в горле, самым-самым незначительным недомоганием, но она надеялась на солнце, благословенный климат и известную целительность положительных эмоций.

Городок, где они поселились, был обычным европейским курортом. Рестораны и пабы росли здесь, как грибы в муромских лесах, стараясь занять собой каждый свободный клочок земли. Магазины из кожи вон лезли, силясь привлечь покупателей. Бесчисленные бутики пытались зацепить щедрых на отдыхе туристов не столько высоким качеством товаров, сколько живописным их расположением в витринах и интерьерах. Радость хозяев при виде каждого прохожего казалась безграничной. Все было устроено с тем расчетом, чтобы покорять и манить праздных, отдыхающих людей, побуждая их раскошеливаться. И это несмотря на то, что вещи, выставленные на продажу, в целом оставляли желать лучшего, а порой и просто просились на паршивейшие московские барахолки.

Возле сурового, строгой архитектуры храма Аля почему-то вспомнила маму, как она обрадовалась ее звонку из аэропорта Римини. Ей даже показалось, что вечно занятая ее родительница была тронута как-то особенно, в голосе матери слышалась необычная заинтересованность, не свойственная ей плаксивая ласка.

– Что дома? – кстати спросил Андрей.

– Нормально, – отозвалась Аля, разглядывая церковь и простудно покашливая. – Стареет мамуля, на сентиментальность пробивает.

– Альк, а что это ты опять кашляешь?

Вернулись в отель, Андрей осмотрел жену, подтвердив простуду, сходил в аптеку. Она охотно выполнила все рекомендации любимого доктора, но лечь в постель отказалась – стоило для этого лететь в Европу! Помимо пляжного отдыха в ее планы входили поездка на несколько дней в Венецию, трехдневная экскурсия в Рим и автомобильное путешествие в Париж.

Отправились на отельную вечеринку. Музыка, общее праздничное настроение, гомон возбужденных туристов поначалу очень Але нравились. Но головная боль беспокоила все сильнее, а вместе с болью накатывало раздражение. Саднило в горле, и обычная пузырьковая воздушность от шампанского никак не приходила. Кругом хохотали, отчаянно шумели, расслаблялись от души. Многие постояльцы отеля пустились в пляс вокруг бассейна. Несколько раз Андрей пытался увести Алю в номер, но она упрямо отказывалась, надеясь, что болезнь отступит перед праздником.

– Эй, макаронники, глядите, как веселятся красивые русские девчонки! – взвизгнула хмельная соотечественница и, как была, в платье и с бокалом, прыгнула в бассейн. Несколько добровольцев последовали ее примеру. Иных покидали в воду без всяких церемоний.

– Ты прав, Андрюш, пойдем отсюда, – запаниковала Аля, но, оглянувшись, обнаружила, что Ширского рядом нет, потом заметила его возле барной стойки и в следующую же секунду почувствовала чьи-то руки на своей талии, а затем ощутила всем телом теплую воду.

Она захлебнулась, вынырнула, хватая ртом воздух и пытаясь отвести с лица намокшие длинные волосы. Возле нее хохотал, радуясь собственной шутке, нырнувший вместе с ней молодой немец. Андрей, улыбаясь, спешил на помощь, а кругом счастливо плескались, плавали под музыку и воодушевленно флиртовали друг с другом разноплеменные туристы. Аля вылезла на бортик, сошла на дорожку и, прислонившись к Андрею, заплакала. Он прижался губами к ее лбу, покачал головой. «Должно быть, после и я буду со смехом вспоминать эту чумовую вечеринку», – бодрилась заболевшая Аля, мокро топая в сторону лифта.

Проснулась она с ломотой во всем теле. Андрей раздернул занавески, комната наполнилась солнцем. Аля потянулась со стоном, но тут же осознала, что она в долгожданной Италии, встряхнулась, выскочила на балкон, увидела до странности синее небо и слепящее море.

«Хоть бы поправиться поскорее! Отче наш, иже еси на небесех… Ну, помоги мне выздороветь-то, сделай так, чтобы в Венецию послезавтра я поехала здоровая…»

В Венецию Альбина поехала больная. Часа три на автобусе – по сторонам дороги все тянулись и тянулись заболоченные рисовые поля; потом на катере… Женщина-экскурсовод неутомимо сообщала обширные сведения из венецианской истории. Аля старалась слушать внимательно, – в экскурсиях она всегда проявляла любознательность, – но головная боль очень отвлекала. Кроме того, ее почему-то сильно раздражал не расстававшийся с видеокамерой Ширский; захваченный операторским рвением, он, казалось, не интересовался ни вещанием экскурсовода, ни Алиным самочувствием.

– …Венеция, как вы видите, раскинулась в лагуне… Город разрушается от воды. Решением ЮНЕСКО… – вылавливала Аля отдельные реплики гида. – …Стрелка таможни… Санта Мария делла Салюте… Канал Джудекки остался позади, Большой канал – слева… – Аля послушно и осторожно крутила больной головой. – …Великолепного фасада Дворца дожей, построенного в девятом веке… Готический стиль четырнадцатого столетия… – приподнято повествовала экскурсовод, и Аля с усилием пялила глаза на дворец, поминутно упуская фрагменты рассказа. «Интересно, как ей удается из раза в раз четыре часа подряд бубнить одно и то же с таким воодушевлением?! – думала раздраженно. – Господи! Что ж мне так паршиво-то? А ведь я здесь с мужем-врачом! Хорош эскулап…»

Как назло, Венеция встречала туристов сорокаградусной жарой, воздух дрожал и расплывался перед глазами. Аля пила из бутылки минералку с растворенным в ней парацетамолом. Катер вплыл в акваторию Святого Марка и осторожно причалил у набережной.

– …А также нанять гондолы и покататься по каналам, – снова донесся до Али голос экскурсовода, подтверждавший реальность происходящего. – Сейчас будем заселяться в гостиницу, пообедаем, а потом осмотрим пьяцетту и площадь Святого Марка.

Опершись на руку Андрея, Аля спрыгнула на берег и наконец почувствовала радость. «Андрюша, – воскликнула она, – так, значит, Венеция действительно существует?!» Держась за руки, они бодро засеменили за гидом, стараясь не отставать ни на шаг.

…На площади хлопотали с хриплым гуканьем серые голуби, целые тьмы прожорливых птиц суетились под ногами и над головой. «Ух ты! – вздохнула Аля, заметив только после голубей собор Святого Марка. – Впечатляет…» Капелла показалась грандиозной, но вызывающей, полной излишеств, до странности игривой, чужой на геометрически строгой площади.

– Красота! – благодушно похвалил Андрей.

– Что-то не то, – откликнулась снова посмурневшая Альбина. – Посмотри, как он выскакивает из общего рисунка.

– …Церковь Святого Марка с самого начала служила опорой и отправной точкой архитектурного ансамбля, – сообщала между тем женщина-экскурсовод, уверенно противореча ее наблюдениям. – Площадь словно продолжает внутреннюю структуру собора.

Жара становилась невыносимой. Аля сжимала пальцами виски, стараясь ослабить приступ боли.

– Ну сколько можно снимать! – раздраженно накинулась она на Ширского. – Одно и то же снимаешь.

– Алька, тебе лечь нужно, – Андрей смотрел участливо и серьезно, – раньше двух дней ты не поправишься, поверь. Пойдем в гостиницу, легкий массажик сделаю, будет полегче.

– Не пойду! – заскулила она. – За этим мы сюда ехали, да? Мне просто неприятно, что ты на меня внимания не обращаешь, может, потому так и плохо.

– Ну все, все, – он засунул камеру в кофр, обнял Алю. – Что ты хочешь чтоб я делал?

– Хочу, чтоб снимал, как я птичек кормлю.

Андрей снова достал камеру и купил у разносчика пакет кукурузы.

– В жизни не видела таких облезлых голубей, – ворчала Аля, мрачно разбрасывая зерна. – Притом в одном месте и в таком количестве!

Глядя в камеру, Ширский пожал плечами, голуби казались ему обыкновенными. Она рассердилась:

– Ты что – слепой? Они абсолютно дохлые! В Москве толстые, гладкие, а здесь поголовно тощие, взъерошенные, какие-то больные, глаза у всех тусклые. И их еще кормит кукурузой вся Европа!

Группа разошлась по магазинам. Андрей снова прирос глазом к окуляру. Аля тихо опустилась на легкий стульчик открытого кафе, расположившегося прямо на исторических плитах площади Сан-Марко, но к ней тотчас метнулся служащий в темной жилетке поверх белой рубашки. Она с отвращением созерцала его душную жилетку, а венецианец выразительно махал руками, что-то резко выговаривая.

– Андрюш, – спросила Аля беспомощно. – Чего он от меня хочет?

– Сиди, – сказал Андрей, вынимая кошелек, – я его успокою.

Забрав пятьдесят долларов, официант хмуро принес две чашки кофе. «Ну и поганый же город!» – вздохнула Аля.

Потом они наняли гондолу. Их лодка почти не отличалась от других таких же: она не имела кормы, оба острых конца закручивались вверх и были украшены металлическими наконечниками с чеканкой, напоминавшими рукоятки кавказских кинжалов. Дно устилал ковер, бока сверкали густой добротной эмалью, а сиденья украшали чехлы из искусственного меха. Кроме того, по бортам гондолы красовались металлические фигурки коней. Судно казалось любимой дочерью, для которой нежные родители не пожалели нарядов. Приблизительно так оно и было: семьи Венеции, продолжавшие этот древний бизнес, ревностно холили каждая свою «кормилицу», стараясь как привлечь побольше туристов, так и выйти в лидеры в местном виде спорта: великолепием убранства лодки превзойти содержателей других гондол.

Аля снова почувствовала облегчение, любуясь баснословной итальянской экзотикой, восторженно разглядывая дворцы, подножия которых спускались прямо в воду. «Какая красота, боже мой! – восхищалась она, блаженствуя и отдыхая. – И какая роскошь! Просто не верится…»

Canal Grande показался ей чрезвычайно похожим на Неву в ее парадной части. Но хворь опять напомнила о себе. А гондола, свернув, заманеврировала по тесным улицам. Аля морщилась от головной боли, от запаха тухлой воды и сырой рыбы. Дома, растущие как будто из стоячих болот, имели гниющий вид, и черная, сырая плесень поднималась по их стенам почти до крыш, оправдывая озабоченность ЮНЕСКО, заявившего всему миру о необходимости спасать легендарный город. «Несчастная Венеция! – страдала Аля, болезненно сжимаясь. – Какую страшную болезненную дряхлость она прячет в этих затхлых переулках!»

Здесь ей тоже чудилось сходство с Питером. С его изнанкой. Когда зайдешь на смотровую площадку Исакия, под самый купол, и внизу вдруг открываются не пышные фасады, а колодцы дворов – копотные стены бывших доходных домов, тряпье на веревках, растрескавшиеся рамы и прогнившие крыши…

Назло болезненным впечатлениям Альбина бормотала стихи о Венеции, но черная плесень явно жила отдельной от поэзии жизнью и бессовестно ползла по стенам домов «в улицах, узких, как звук «люблю». И невыносимо несло разлагающейся рыбой. «Всё из-за болезни…» – понимала Аля, прижимаясь к Андрею. Но и он раздражал ее. Его вечно дружелюбная ко всем улыбчивость, и чрезмерный, в то время, когда ей так плохо, интерес к окружающему, и то, что он не расставался с камерой, и даже его к ней бесплодное участие… «Доктор тоже мне… – злилась она, кусая губы. – И что к нему больные ломятся, он же не может ничего…»

И на следующий день Аля чувствовала себя не многим лучше, однако валяться в гостинице снова отказалась. Отправились на прогулку по городу, и она с непонятным себе самой злорадством разоблачала «хваленую» Венецию.

Во-первых, это был город, в котором не было видно ни одной урны, ни одного мусорного бачка. Андрей так и ходил со смятыми бумажными стаканчиками и комками оберточной бумаги в руках. Во-вторых, присесть было некуда. И почти все пространство города-музея, которое им удалось осмотреть, было занято торговыми точками разной значимости. А дойдя до Моста Риальто, они и вовсе очутились на огромном базаре.

«Видно, конечно, что дома древние…» – иногда Аля уныло силилась настроить себя на почтительный лад, стараясь хоть немного осознать знаменательность прогулки. В то время как их поминутно толкали прохожие в тесноте неровных улиц, нырявших вниз и скакавших вверх. Их невероятная узость делала неизбежной толкотню, но никто не извинялся, как бывало в других итальянских городах. Лица были хмуры или высокомерны, голоса грубы. И даже продавцы здесь не считали своим долгом быть вежливее; они не улыбались, а смотрели жадными, злыми глазами. «Ну и ну! – удивлялась усталая Аля. – Какая романтика? Какая там сказка? Только миф… А на самом деле Венеция – злобный и мелочный город».

…Катер отплывал от набережной Сан-Марко. Русские туристы шумно делились впечатлениями. Отзывы были восторженными, иные хвалили магазины, в которых «дорого, но стоит того», другие мечтательно признавались, что могли бы вечно бродить в этой «застывшей музыке»… Хмурую Алю коробило от вылавливаемых из общего гула банальностей. Андрей всем улыбался.

– А вы заметили дом с балкончиком, где жил Моцарт? – громко благоговела совсем юная девочка с горящими от счастья и молодости глазами. – Я прямо думала, у меня сердце разорвется!

Как же, видела! – вспоминала Аля, кивая. – Домик совсем плох и долго не простоит. И потом… здесь действительно негде сесть… и некуда бросить мусор… и вообще… базар… базар…»

Только через два дня, как и предрекал Ширский, уже в Римини, Аля пошла на поправку. Она быстро и радостно выздоравливала, а вместе со здоровьем к ней вернулись любовь и восхищение Андреем.

Из-за этой вдруг снова зашкалившей любви она почти не увидела Рима. Все для Али слилось в одно счастливое впечатление, она то и дело тащила Андрея в гостиницу, а если все-таки они оказывались на экскурсии, то смотрела в основном на него. Если Венеция запечатлелась в сердце Али как зловещее место болезни, даже какой-то общей агонии, то Рим показался фантастическим пристанищем восторженной любви без границ. Теперь она думала, что раньше вообще не понимала Андрея, что только здесь ей вдруг открылось все его совершенство, здесь она получила счастье по-настоящему увидеть его и оценить.

Никакие сведения из римской истории и архитектуры, никакие живописные и скульптурные шедевры не оставили отдельного следа в ее душе и памяти, все стало сплошным фоном для любви и счастья. Даже в Париж они уже не поехали – не до него было, да и бывала Аля в Париже. Андрей хотя и удивлялся такому всплеску эмоций, но именно здесь он все чаще задумывался о законном браке с Алей, даже не о регистрации в загсе, а о венчании. Когда-нибудь, когда у Наташки наладится… Задумывался о редкой совместимости, о желанных детях и вечной жизни вдвоем.

До самого последнего дня в Италии наслаждались они своей любовной левитацией. Лишь в аэропорту Аля вспомнила о работе – и воспоминание это было тоже приятным.

– Андрюш, а ты домой хочешь? – спросила нежно.

– Конечно, Аль. Я уже так по работе соскучился.

– И я тоже, – вздохнула она счастливо.

Ей очевидно было, как Андрей и в самом деле рад вернуться к своим больным, к их сложным, волнующим его профессиональные мозги диагнозам, к новым целительским озарениям. И сама она всей душой стремилась к новым профессиональным достижениям, ей так хотелось не отставать от любимого ни в чем, чтобы вся их жизнь была бы непрерывным движением вперед и вверх, непрерывным счастьем, непрерывным успехом…

«Вот это гармония! – радовалась Аля, руля утром в «Эскулап» по Московским улицам. – Самая несомненная гармония: утром меня тянет на работу, а вечером потянет домой…»

Первым лицом, встреченным ею в холле любимого офиса, оказался их новый партнер Игорь Былов. И внезапная Алина радость от встречи уже настолько переполнила общую чашу положительных эмоций, что она даже испугалась, решив на всякий случай притормозить: нельзя же постоянно пребывать в эйфории, точно под кайфом! Перестанешь контролировать и себя и ситуацию… И, притушив вспышку восторженной приязни, Аля включила самоконтроль и обменялась с Быловым малозначащими репликами, замутив откровенную свою радость преувеличенной порцией светскости.

– Какой подарок! – воскликнула она, чуть гася взгляд и быстро меняя искреннюю, счастливую улыбку на очаровательно-гламурную. – Ужасно рада вас видеть, Игорь Сергеевич!

Былов тоже весь точно светился. И в отличие от Али нисколько этого не скрывал. Выходило, что расстались они деловыми партнерами, а встретились так, точно их соединяла интимная дружба. Аля ощущала знакомую, обожаемую ею легкость при взгляде на него и объясняла себе эту готовность к полету общим состоянием счастья, таким естественным в ее жизни.

Она заглянула в кабинет к Андрею в перерыве между его приемами, кивнула: ты как?

– Алька, занят, занят и, чувствую, что занят буду долго и осмысленно. Сегодня задержусь, нужно тут обсудить кое с кем…

– И у меня забот немыслимо! – отвечала она радостно. – Так что задерживайся, не сомневайся, мне тоже не до тебя будет.

…Рабочий день подходил к концу, дела, действительно накопившиеся во время отпуска, прекрасно расположились у Али в удобную схему для будущей продуктивной работы, ничего срочного на сегодня уже не просматривалось, и она вдруг вспомнила утреннюю свою мысль о гармонии: с утра – хочется на работу, а вечером… Нет, домой ее не тянуло. Чего-то не хватало. Зазвонил телефон.

– Слушаю… – И снова счастливо забилось сердце, и опять мелькнуло ощущение взлета. «Вот кого не хватало», – подумала сразу. – Да, Игорь, ну конечно же, – защебетала нежным-нежным голоском. – Нет-нет, надо – так надо, работа прежде всего! Да нет, я тоже буду рада видеть, и не только по работе. Хорошо! Вы за мной подъедете?

Через час они сидели в ресторане. Былов не сводил с нее глаз.

– А я скучал.

– Я, кажется, тоже…

Уже ночью, засыпая дома рядом с Андреем, Аля думала о том, как удивительно она устроена. «Андрюшку обожаю. Но и… вот и с Игорем… тоже… очень хорошо. Просто хорошо, ничего больше не нужно… И что замечательно: ничто – ничему – не мешает…»

На другой день Игорь пригласил Алю в театр, и она целый день мечтала об этой встрече. Ожидание было легким и радостным, оно не вредило работе. Наоборот, окрыленность, которую придало ей предстоящее свидание, сказывалась и в делах, она чувствовала себя победительницей, не знающей преград, – и ей очень нравилась эта легкость и это могущество.

А вечером, глядя на Андрея за поздним ужином, Аля вдруг с неудовольствием подумала, что муж выглядит каким-то уж слишком голодным, и лицо у него уж слишком утомленное… И вообще, разве таким он был в Риме? А где же тот неотразимый шарм, от которого у нее в Италии, бывало, голова шла кругом? Все-таки в обычной обстановке Андрей… Да нет, он точно изменился! Ну в самом деле, не она же изменилась…

Теперь они почти каждый день встречались с Быловым. Не по работе, просто так – ходили куда-нибудь вместе – в общем, дружили.

Андрей лихорадочно работал над докторской, одержимо практиковал – свободного времени было все меньше, Алиного охлаждения он, кажется, не замечал. Ее это не огорчало: занятость Ширского давала возможность спокойно встречаться с Игорем. Поздними вечерами она смотрела на усталое, воодушевленное творческим трудом лицо мужа, слушала его вдохновенные отчеты о достижениях и, восхищаясь талантом, профессионализмом, энергией Андрея, в то же время с грустью замечала, что былое восхищение куда-то испаряется. С ним была жизнь – просто жизнь, как у всех. Не вечный праздник с головокружением, не захватывающее дух ощущение, а вполне приземленная жизнь, пусть и с одаренным, пусть и с расчудесным человеком – но без восторга избранности, без свежести новизны, без столь любимого ею полета!

В то же время новый сюжет – отношения с Быловым – все затягивал глубже и глубже. Ей все труднее было расставаться с ним вечерами, расставаться с чувством праздника, обитавшим теперь только возле Игоря. Возвращаясь домой и находя мужа за письменным столом, она необъяснимо раздражалась. Но если Андрея дома не было, раздражалась тоже. Его внимание стало тяготить Алю, но и невнимание ей претило. И все чаще, все определеннее всплывал вопрос: зачем?

Зачем я живу с ним? И трудно было себе ответить, и страшно.

Она ничего не могла с собой поделать. На работе ей было весело, охватывал деятельностный зуд – она жила. Вечером, если встречалась с Быловым – то же самое, жизнь так и била в ней и вокруг нее фонтаном. А дома все замирало, Але становилось скучно, едва она переступала порог квартиры. Откуда это накатило и когда – она не знала. Но все было слишком очевидным.

– А посуду за собой убрать – никак? – набрасывалась она на Ширского. – Слушай, а в зеркало ты давно заглядывал, иногда ведь можно и причесаться!

– А что?

– Кудри дыбом. Как пацан, весь в вихрах непокорных.

Она сама понимала, что придирается к Андрею.

– Алечка, – Андрюша вдруг отодвигал диссертацию, подсаживался к ней, – ну виноват я, виноват. Совсем тебя забросил. Но ведь это временно! Ну все, все. На сегодня – кончаем работу, давай сходим куда-нибудь.

Аля пугалась, с ним ей уже никуда не хотелось.

– Господь с тобой, Ширский, работай, пожалуйста, я не в претензии. Просто… Ты все забросил, не только меня… Вот и волосы не расчесываешь…

Она понимала, догадывалась, что это конец истории. И понимала, что такого, как Андрей, наверное, больше не будет… Но, кажется, ничего не могла уже изменить.

«Ну и пусть все остается как сейчас», – решила Аля… Но чувствовала, что совмещать семейную жизнь с романом у нее уже не очень получается. «И как другие живут раздваиваясь?.. Наверное, они просто настоящей любви не испытывали. С рутиной оно ведь совершенно не совместимо».

Конечно, лучше Андрея – по всем объективным показателям – она никогда не встречала. Сильнее, чем его когда-то, – никого не любила. Но теперь, когда его близость не окрыляла, все это стало совершенно недостаточным. «Конечно, с Ширским нормальное, просчитанное будущее… И что? Ведь когда ты испытаешь уже то сумасшествие, все остальное после и пресно и ненужно». Только в «полете» был смысл для нее, только его она хотела отчетливо и постоянно.

Она понимала, что ее новые чувства к Игорю не такие восторженные, как было когда-то с Андреем. Но эти новые были ярче, наряднее, чем те, что она испытывала к Ширскому теперь, – и Аля не способна была от них отказаться.

Наконец она осталась у Былова – важный рубеж был перейден. В тот же вечер Игорь настойчиво предложил ей жить с ним вместе.

– Все, Альбина, – сказал твердо, хотя они и лежали, казалось, совсем обессиленные любовной нагрузкой. – Завтра едем за твоими вещами. А сейчас спим.

«Да, нужно наконец назвать вещи своими именами, – подумала она. – Я больше не люблю Андрея. А раз не люблю – бессмысленно тянуть всю эту ерунду… В конце концов, я никому и ничем не обязана. Ни-ко-му!»

– Нет, Игорь, – Альбина возразила намеренно резко, чтобы сразу определиться в позициях. – Я поеду домой сейчас. И объяснюсь с ним сама, а вещи… Ну, вещи можно забрать и потом.

Несмотря на довольно поздний час, дома она застала своих родителей. «Как же некстати, – подосадовала. – Мне б с Андреем хоть как-то…»

– Аленька, где ж ты ходишь? – мать поцеловала ее особенно чувствительно. – А мы весь вечер у вас, тебя нет и нет…

– Ну, дочь, – воскликнул отец, помогая матери надеть пальто, – не муж у тебя, а клад. Уходим и сыты, и пьяны.

– Да, доча, ты уж цени Андрюшеньку, – сказала мать в своей всегдашней манере – с очаровательной игривостью. – Такого джента не в каждом Лондоне встретишь.

Родители наконец ушли.

Альбина выдохнула и приступила к объяснению.

– Андрюш… – начала, собираясь с мыслями, – ты не хочешь спросить, почему я так поздно?

– Алечка, прости, что-то случилось?.. – забеспокоился Ширский. Он потер лоб, улыбнулся: – Извини, заяц, совсем я к тебе стал невнимателен. Но это временно!

– Да не в том дело. Просто так вышло… Ну, вернее, так все устроено… Ну, в общем, мы не сможем больше жить вместе, – выпалила она, стараясь быть жесткой и не размазывать.

Андрей опустился на диван.

– Ты все решила? – спросил он.

– У меня пока не было времени решать, но я знаю, что это так.

– Алька, я что-то ничего понять не могу. Откуда это? Что происходит?

– Ну так бывает, ты же знаешь… Ну не мне тебе объяснять, сам ведь влюблялся-перевлюблялся!

– Аля, я ничего понять не могу.

– Постарайся, Андрюша, меня понять. Все равно не получится так жить. В общем, я пришла только объясниться и завтра перееду.

Неожиданный звонок в дверь заставил обоих вздрогнуть.

– А это опять мы, – приподнято сообщили вернувшиеся Алины родители. – Сумочку забыли, верните сумочку, дорогие дети…

Из дома утром она забрала немного. За остальным собиралась заехать на днях. Мама позвонила ей на работу:

– Дочь, что случилось?! У вас были такие перевернутые лица, когда мы вчера вернулись… Слушай, давай пообедаем вместе, ты мне все расскажешь.

«А и пусть, – подумала Альбина, – и расскажу. Пусть уж всё сразу, одним махом. А то потом труднее будет отбиваться».

В маленьком кафе, где они и раньше встречались иногда за ланчем, Аля с матерью сидели у окна. Альбина рассеянно смотрела на улицу, ей хотелось поскорее обрубить все концы и начать новую жизнь с Быловым. Пусть на время. Да даже точно не на вечно, практика показывает… Но обязательно с той счастливой песней в душе, которая одна только и была ей нужна.

– Ну и что же, ты уж больше не любишь Андрея? – грустно и растерянно спрашивала мама.

– Не знаю. Может, что-то еще и осталось. Так тем более самое время расстаться.

– Но зачем? Сколько можно расставаться?

– Я не собираюсь сидеть и ждать, пока все станет окончательно плохо.

– Да ты хоть понимаешь, Аля, что такими мужчинами, как Андрей, не бросаются?

– Мам, я все понимаю. Но пойми и ты меня: потерять мужа я не боюсь. А вот страх остаться без любви чувствую отчетливо. Постарайся понять: мне сейчас хорошо НЕ с Андреем. И ты прими это как есть. Потому что я ничего не могу с этим поделать.

Ей действительно было хорошо. Иногда только жутковато. Но это оттого, что все вокруг отчаянно запугивали. Вот и родители недовольны разрывом. Только главное ведь – понимать, чего ты хочешь. И жить соответственно.

«Ну разве виновата я, что чувству срок не долог? – сама перед собой оправдывалась Аля. – А реанимировать его – все равно что бороться за долгую жизнь розы в вазе. Каждый день ты ее опрыскиваешь, каждую ночь она в ванной плавает, сахарок ей в водичку кидаешь, аспиринчик – еще денек, еще один… Зачем? Все равно только наблюдаешь ее умирание».

Сразу после работы они с Быловым отправились за покупками, предстояло обзавестись самым необходимым. Подъехали к какому-то магазинчику и нос к носу столкнулись с первым Алиным мужем. «Господи! – про себя воскликнула Альбина, оглядывая некогда любимого ею подполковника с невольным недоумением. – Ну точно любовь приходит от стрелы Амура. Как она была прекрасна! А объект, как теперь вижу, попался совершенно случайный. Другое дело Ширский – но вот и с ним все прошло… Закон жизни…»

– Никак снова смена состава? – весело изумился бывший муж. – А говорили, у тебя серьезно.

– Было – куда серьезнее.

– Ай-яй-яй, – запричитал бывший, – ай-яй-яй! Была любовь – и вот поди ж ты! – кивал он с фальшивым сочувствием.

– Ну видишь, как ты все хорошо понимаешь, лапа, – улыбнулась Аля. – Вот такое вот биение жизни.

– О как! Бурное оно у тебя.

– Завидуй молча.

– И не жалко?

– Чего же?

– Того же!

– Чего жалеть? Вчерашним обедом сыт не будешь.

– Фу! Как приземленно!

– Ну как-то так, да… Хотя причины приземленности самые возвышенные: летать хочется.

– Ну, летай, птичка, летай, пока крылья носят, – пожелал экс-супруг и, послав воздушный поцелуй, отправился восвояси.

– А знаешь, Игорь, я сейчас заберу все свои вещи – и закончу там все с Андреем сегодня же, – задумчиво сказала Аля. – Подвези меня к моей машине, я съезжу к Ширскому и потом вернусь к тебе.

– Поедем вместе, – предложил было Игорь.

– Поеду одна, – решила Аля.

…Разговор с Андреем не получался коротким. Але было тяжелее, чем она думала. Ее мучила жалость к нему и еще что-то, когда она на него смотрела.

– Я же не виновата, Андрюша, что у меня нет уже той любви к тебе, что она куда-то ушла.

– Заяц, чтобы сохранить любовь, нужно ведь трудиться. Это тяжелая работа. Но не мы ее придумали.

– Знаешь, для меня все, что является работой, в принципе не может быть любовью… – Она помолчала. – И вообще, может, не зря Толстой говорил, что всякое рассуждение о любви убивает любовь… Ну не могу я иначе, понимаешь? Мне нужно все время жить на пике ощущений, иначе не могу. Нужно купаться в счастье, все время чувствовать его остроту. А без этого ничего не надо. И другого счастья, кроме пикового, знать не хочу…

– Аля, это же иллюзия…

– Да понимаю я все, Андрюш, я ж ведь тоже все-таки медик, понимаю, что эта пиковость – вопрос биохимии, вопрос времени… Так я же и знаю, на что иду: отношения у меня никогда не будут долгими – пусть. Надежность в любви вообще не для меня, я ее не требую и не ожидаю – я просто не способна оценить этой популярной добродетели. И сама ничего такого обещать не могу.

– Никогда не думал, Алька, что наша любовь исчерпает себя этой первой фазой… самой бессознательной… Я-то ведь готов был и к потерям, и к жертвам… готов к терпению, к компромиссам. И все для того, чтобы удержать любовь. Как я ее понимаю. Но, оказывается… ты просто не можешь любить – я не знал… Биохимия – слишком мало для любви… Думал, вместе будем… всегда… Почему ты такая?

– Не знаю. Но другой и быть не хочу.

– Все это плохо кончится, Люша, – сказал он грустно. А ее передернуло от интимности этого имени.

– Там видно будет, – возразила хмуро. – А сейчас отпусти меня.

– Аль, нам ведь хорошо было вместе, страшно этим бросаться.

– Вот именно – было… Мне уже так с тобой не будет, Андрюша, я себя знаю. Ты прости, но я не могу ничего переделать. Когда пик проходит – я уже не вижу смысла.

– Но если все время гоняться только за остротой переживаний, в конце концов все в жизни покажется бессмысленным, и острота перестанет приходить вообще! Это же внешняя зависимость, ты загоняешь себя в тупик, ты это понимаешь? Нужно изнутри обновлять отношения, их нужно строить, Аля! Формировать способность к сохранению духовной, физической, энергетической связи… Ты потом просто перестанешь чувствовать, вообще. Ведь чувствительный аппарат надо настраивать. Господи, но что ж я тебе объясняю! Никогда не думал, что так будет… понять тебя не могу…

Она вздохнула и помолчала.

– Все так, – сказала, вздохнув. – Я даже понимаю, что лучше тебя вряд ли кто-то и будет у меня. До сих пор, во всяком случае, не было… Только ничего не могу с собой поделать.

– Не теряет тот, кто бережет, Аля. А так – так ты можешь потерять все. Подумай, что чего стоит. Менять стимулы до бесконечности… Но проблема выбора партнера с годами будет вставать все очевиднее, это же ясно… Ты… ты разрушишь себя, Аля, – добавил безнадежно, понимая, что в эту минуту она не слышит его и не услышит.

– Я все понимаю, Андрюша, – вздохнула Альбина устало. – Но иначе все равно не получится.

Дверь за ней закрылась. Андрей еще долго сидел в оцепенении. Утешала только мысль, связанная с Наташей, с бывшей женой. Все справедливо, все правильно: я бросил – меня бросили… «Она – не вернется… не вернется. И что у меня есть? Есть работа… друзья…» – те усилия, с которыми он пытался нащупать почву под ногами, причиняли ему боль. Но он пытался, не желая поддаться беде даже на минуту. «Работа. Работы много, нужно время… Все равно нужно время! И… женщины – они всегда найдутся… В конце концов все будет хорошо».

А Аля летела к Былову, и ей-то уже было хорошо! Неслась легкими шагами, счастье переполняло ее. «В конце концов, – отмахивалась она от смутно пробивавшихся, слабых импульсов вины и страха, – никому я ничего не должна! Ни-ко-му! В конце концов, почему нужно смолоду готовиться к старости? В детстве же не готовилась к юности, а жила и радовалась жизни. Я и тогда упивалась счастьем, пришла юность – и принесла новое счастье, сама собой, без всякой подготовки. Главное знать, чего хочешь; а лучше начала любви – ничего нет! И пусть когда-то все это кончится… Зачем загадывать… Ну, пусть… Зато уж будет что вспомнить! Главное – знать, что ни одного мгновения не упущено!»

Она подбежала к машине, сияя внутри и снаружи. Неизвестно откуда взявшийся большой пес с облезлой спиной и сиплым, сорванным от привычного лая, психопатически злобным голосом кинулся к ней. От неожиданности Альбина вскрикнула, уронив ключи. Собака метнулась к ее ногам, схватила за брючину джинсов. Альбина пришла в себя, топнула кроссовкой, собачья морда мотнулась, выпустив ткань.

– Сидеть, – выкрикнула Альбина твердо и громко. И тем же тоном добавила: – Нормальная собака – а ведешь себя как свинья! Прочь! Пошла прочь.

Пес отшатнулся, рыча. Не отводя от него взгляда, Альбина быстро нагнулась за ключами.

– Прочь пошла! – еще раз строго и громко крикнула.

Пес отступил, но все поглядывал на Альбину и все порыкивал.

– Сидеть! – на всякий случай рявкнула снова Аля. Открыла дверь и оказалась наконец в машине.

Она опять взглянула на собаку – та уже семенила вдоль дома. Клочковатая шерсть и розоватая плешь на спине выглядели ужасно.

Заводя машину, Альбина заметила, что руки у нее дрожат. И ноги дрожали. Но чувствовала она не страх, а отвращение. А еще апатию. Только что была так счастлива – и вот. Ей не хотелось ехать к Былову. И не хотелось возвращаться к Ширскому. Пожалуй, впервые в жизни она уткнулась в вопрос: зачем всё? И еще в один – а может, в тот же, но с другой стороны: какая разница?

Возможно, это было первое предчувствие будущего опустошения. Или просто нервы растрепались в схватке с собакой.

Альбина потихоньку тронулась с места, стараясь собраться. И поехала туда, куда и собиралась, решив для начала ничего не решать.

Мы будем счастливы…

1

День не задался с самого начала. Боже мой! Я чуть не рехнулся!

Пробудился от какого-то кошмара, оказалось, к тому же проспал, будильник, что ли, забыл завести? Не помню. Вскочил, чертыхаясь, еще сон этот жуткий в голове варится… ногами в тапочки не попадаю. Собаку пнул – не полегчало. Брился – порезался, завтракал – обжегся. Шнурок порвал у ботинка. Машину не поймал, плюнул, нырнул в метро. Духота, толчея одуряющая, локтями затыкали, ноги отдавили, оборали последними словами. Сам оборал пару придурков, кажется, женского пола. Вырвался из вагона – шарф с левого плеча свесился, галстук за правое зацепился… На работу все-таки опоздал.

А тут еще позвонила моя бывшая. Ну, я ей сказал, от души разъяснил, чтоб она не вешала на меня свои проблемы и не смела трезвонить по пустякам ни на мобильник, ни, тем более, на службу. Она спросила так невинно: а что, мол, наши дети – тоже моя проблема? (Та еще мастерица задавать эти сучьи вопросики!) И голос! Боже, я уже слышать не могу этот тонкий, ноющий звук.

Не понимаю теперь, как вытерпел десять лет! Десять лет! Как я выжил? Почему не удавился? Она веревки из меня вила, а я как пес ей служил. И влип-то еще в детстве – мне пятнадцать, ей четырнадцать. Хороша была, что и говорить! Я как увидел – пропал. Сначала думал: невозможно… Потом понял: нет, это без нее невозможно. Ну, и полез на приступ.

Веревки из меня вила, натурально! А я и рад был. Мечтал: привяжу, необходимым стану. Черта с два! Хороша была, конечно, – не то слово. Сейчас-то… Да чего там, и сейчас она… Только теперь уже пусть это кого другого колышет, а меня тошнит от нее. Мне бы вот только кварцовку забрать – ну зачем она им? А тут поясница разламывается… Забрать! Сказать-то легко! Ведь это шуму не оберешься. Она ж разве что отдаст спокойно? За каждую дрянь зубами держится! Всегда была корыстной, сука. А! Все равно, заберу. В конце-то концов, достаточно она на мне поездила, плевал я на нее теперь.

2

Миша слонялся по неприбранной детской, то за одно, то за другое хватаясь и тут же роняя. Разбрасывая игрушки, он старался отогнать мучительную мысль, и даже не мысль, а смутное ощущение, вызывавшее в душе панический страх. Наконец, сев на стул, ссутулившись и свесив руки между худых коленок, Миша задал себе прямой и честный вопрос: «Что ж, я получаюсь – плохой мальчик?» «Да? – почти тут же язвительно ответил он сам себе. – А кто ж тогда танк нарисовал?» Миша бросился к письменному столу, слегка пометался, шаря по поверхности, нашел рисунок на тетрадном листе с замятыми уголками и, склонив голову, засмотрелся. Очень хорошо… Да, очень, очень похоже. «Я нарисовал!» – произнес победно и, высунув язык, старательно принялся обводить контуры танка.

«Просто папа не знает еще, – подумал радостно. – Вот посмотрит, тогда уж и сам увидит – плохой я мальчик или там какой. А что мама ругается, что мне уже почти семь лет, а я суп пролил… А я просто в окно… А на гнезде ж вороны… яички зелененькие… А долго сидеть, чтоб птенцы?.. А я папе скажу, что буду аккуратно…»

Он услышал скрежет поворачиваемого в дверном замке ключа и, схватив рисунок, выбежал в коридор. Глядя, как отец неловко раздевается в прихожей, точно в незнакомом месте, как ищет, куда повесить плащ, Миша осторожно прижимался спиной к стене, пряча рисунок и замирая от надежды, что папа заметит листок и спросит про него.

– А, Мишка… – сказал отец приглушенным голосом. Взгляд его заметался. – Папа-то вот, видишь, папа-то за лампой пришел, – зачастил жалобной скороговоркой, – спинка-то у папы болит, так что без кварцевой лампы уж никак, никак не обойтись.

Причитая, прокрался в спальню, засуетился, нервно свинчивая прибор со стены.

– Мама скоро придет, – сообщил Миша, размахивая рисунком возле самого отцовского носа.

– Мама?.. А… хорошо… – Отец на мгновение остановился. Потом продолжил работу спокойнее. Всматриваясь в крепление, пробормотал: – Да я, пожалуй, уж и не дождусь ее. Тороплюсь, знаешь ли.

Шуруп застрял в стене. Лампа косо свисала, но не поддавалась, точно, не желая покидать обжитое место, цеплялась за стену.

– Давай подержу, – Миша с готовностью схватился за повисший край, помогая отцу.

Наконец папина добыча, оторвавшись, исчезла в объемном пакете. И отец рванулся к выходу.

– Пап, я танк нарисовал. Во! – выпалил Миша вдогонку.

– А… Молодец… Ну пока.

Дверь за отцом закрылась. Миша постоял в прихожей, втянув голову в плечи, и побрел в комнату. «А кто ж тогда маме помогает… А кто в Новый год стих длинный выучил, что все удивились… А как я с Сашкой подрался, то он первый начал, а соседка на меня сказала… А я всегда здороваюсь со всеми… и делюсь… и все хорошо делаю…» Но в гуще доводов упорно всплывал убийственный контраргумент: от хороших мальчиков папы не уходят!

Мама все не шла, и Таня не шла. В комнате потихоньку темнело. Миша лежал поперек кровати, чувствуя непреодолимую лень и понимая, что отец ушел от него правильно. Правильно! Раз он такой… Валяется, делать ничего не хочет. Плохой!.. Да, плохой. Он уж почти не сомневался в этом, а все-таки снова и снова пытался припомнить и рассказать жестокому обвинителю, засевшему в голове и, бесспорно, уличившему его, обо всех хороших поступках, которые он, Миша, когда-либо совершал.

3

– Вот знаешь, что больше всего убивает? – Мишина мама сидела у подруги на кухне и плакала. – Я не понимаю. Ничего не понимаю… Почему? Что произошло? Необъяснимо! – Марина вытерла мокрое лицо платком и в который раз достала из сумочки письмо, полученное от бывшего мужа месяцев восемь назад, когда все еще было хорошо. Она тогда жила с детьми на даче, Сергей – в городе. – Вот, посмотри… – Она отыскивала нужные строчки, водя по бумаге пальцем. – Совсем же недавно писал: «Лапа моя, я так скучаю…» – Марина быстро пробегала по письму глазами, бормоча знакомый до мелочей текст. – Вот: «Не знаю, как дотяну до выходных…» Или… Постой… Где это? А, вот: «Без тебя пусто, ничего не хочется… Только ты и дети придаете смысл…» – она всхлипнула и уткнулась в платок.

Ира молчала.

– Да уж… беда… – прошептала наконец, понимая, что требуются какие-то слова. – Да, Мариш, действительно… Эту историю объяснить трудно, все как-то так внезапно… – замямлила было. Но вдруг ее прорвало: – Нет, я другого не пойму: ты-то о чем убиваешься?! Вот откуда такая мировая скорбь?! Добро бы любила – куда там, даже тяготилась! Ты вспомни, вспомни, сколько раз мне жаловалась, что у всех мужья как мужья, а у тебя – Костров, что он психованный… Говорила?

– Да, но…

– Ну вот… И что к собственным родителям плохо относится, и вообще человек неважный… Мол, никакого просвета. А теперь, глядя на твои мучения, можно подумать, ты сокровище потеряла, души в муже не чаяла! Нет, это я просто ничего не понимаю! Господи, да ведь когда ты сказала, что он от вас слинял, я же, грешным-то делом, подумала: наконец-то! Отмучилась девочка, освободилась. Сможет-таки нормальную жизнь начать. А получается, все тебе плохо: и с ним не так, и без него не эдак.

– Да, конечно, – оправдывалась Марина, – конечно, Костров имел свои недостатки. Но, понимаешь, только теперь я осознала, что Серега был мне родным человеком. Ведь, в сущности, никто, никто, кроме него, меня по-настоящему не любил. А главное…

– Да как это – по-настоящему? Это как?

– Ну, это – все для меня. В рот мне смотрел, каждое слово ловил, заботился, лишнего движения не давал сделать…

– А оно тебе надо? Ты же не инвалид! Ну в чем тут кайф, не понимаю, – никакой свободы, всюду он, постылый, на подхвате…

– Зато я знала, что все будет нормально, потому что Сережка за всем проследит.

– Понятно. Знаешь, к ответственности тоже привыкнешь. Зато человеком себя почувствуешь.

Марина зло отмахнулась:

– Да не в этом дело. Просто… Ну, необъяснимо, понимаешь? Это мучает. Почему он изменился? И так внезапно! Что случилось? Это-то и есть самое тяжелое… Тут мистика какая-то – сглаз, порча… ну не знаю… Или, может, в секту затянули… Ну необъяснимо же! То обожание, преклонение – а то вдруг ненависть! Именно ненависть – за что? Говорит – другая женщина, говорит, чтобы не приставала, а то детям помогать перестанет. При чем дети-то?

– Да… Странно. Как-то так вдруг… Может, и мистика… Нет, сволочь, конечно, слов нет… – Ира опять раздумывала, говорить ли… – Но вообще-то, Мариш, как вы жили – это ж не дай бог! Это… Да нет, мне-то кажется, так, как Костров, вообще не каждый согласился бы десять лет протянуть, – выдавила наконец. – Нет, послушай, ты вот говоришь: «никто не любил». Скажи лучше – никто так не прогибался! Только что это за семья, когда отношения до такой степени неравные? Ты ж об него ноги вытирала! И знаешь, он просто ненормальный человек: и любил ненормально, и разлюбил ненормально – вот так я думаю. Мне, например, как женщине, такой мужик на фиг не нужен. Какая радость: помыкать собственным мужем – а потом с ним в постель ложиться? Никогда не понимала, почему тебе нравится, когда слабый, когда под ногами стелется. Да как с ним потом… Ну какой интерес?.. Зато вполне могу понять, почему кажется, что никто Сережку не заменит: трудно найти другого такого, который сам бы себя добровольно размазал да еще и благодарил за это поминутно… Нет, может, конечно, и мистика – все может быть. Но я лично допускаю и то, что Костров уже просто дошел в своем самоунижении. Дошел до края. Терпел, терпел – и его, может, как психа, твое пренебрежение даже подстегивало – но все равно, наверно, где-то ломало. А тут случилось что-нибудь, пока вы на даче сидели, какой-нибудь толчок… Ну, не знаю, бабу какую встретил, ласковую, или… Хотя странно, – добавила, сомневаясь, – мне всегда казалось, он совсем не по этой части.

Ира замолчала. Маринка выглядела подавленной. И, кажется, ее совсем не слушала.

– Ну, ты извини, Мариш, я тут наговорила… Может, и ошибаюсь. Просто, знаешь, переживаю, и хочется тебя как-то встряхнуть. Сама подумай, не такая уж он потеря – твой Серега.

– Ладно, – сказала Марина хмуро, – у меня там Мишка один. И Таня вот-вот вернется из школы. Пойду я, – она вышла в прихожую, нехотя стала одеваться.

– Ну, ты не кисни, теперь себе получше найдешь. Ведь красавица, мужики всегда пачками заглядывались. – Ира криво улыбнулась. Несмотря на готовность поддержать глупую подругу, хвалить ее сейчас совсем не хотелось – ведь сама не знает, чего хочет! Но то, что Маринка была красива и привлекала внимание – было чистой правдой. – Только убиваться перестань, – посоветовала Ира. – Комплексушные настроения никого не красят, и народ от них, в общем-то, шарахается. Главное, эти дурацкие мысли о брошенности гони подальше, ладно? Просто освободилась, понимаешь? Ос-во-бо-ди-лась! Так и смотри на это. Свободная женщина, а не брошенная.

Пока шла домой, Марина все думала о себе и Сережке. В памяти всплывали, как лоскуты, обрывки прошлой жизни, казавшиеся теперь очень романтичными. Детские мечты о счастье, влюбленный Костров, потерявший голову, его ухаживания, уговоры о замужестве… И следующие десять лет… Вспоминалось, как пылинки сдувал, баловал подарками, потакал прихотям, как лечил, развлекал, баюкал… Недавние картины поездки по Испании вставали перед глазами, и Марине казалось, что она была счастлива тогда…

Но потом зароились впечатления последних встреч, его приходы за барахлом, равнодушие к сыну и дочери. «Говорят, детям тяжелее, – думала Марина. – Ну, не знаю. Они хоть не отвечают ни за что. А я… Все теперь на мне!.. Сволочь, как же я его ненавижу!» В прошлой жизни проблемы делились на двоих, и основная их тяжесть, само собой, ложилась на плечи Кострова. Теперь… «Ладно – я, но от детей отречься! Сволочь… Ненавижу!»

4

– А папа лампу забрал, – сказал Миша, чувствуя себя безнадежно плохим и опасаясь, что мама заговорит именно об этом.

Марина опустилась на диванчик в прихожей.

– Какую еще лампу? – спросила устало.

– У вас в спальне висела. Синюю такую лампу, – поспешно доложил мальчик. – А я тебя ждал и очень хорошо сидел… И папе помог лампу снимать. И он меня похвалил, – соврал Миша, с тревогой глядя на маму. – Я все хорошо делал и ничего не сломал. Я тебя ждал… А Таня не пришла…

Он не знал, что еще сказать, но чувствовал, что повел себя очень правильно, что удалось очень ловко отвлечь маму, и она на него не сердится. Только бы мама не сердилась! Тем более что на самом-то деле он ведь хороший… Он с завтрашнего дня уже будет хорошим мальчиком! Начнет новую жизнь, ничего не прольет, не подерется, и вообще… И папа вернется. Только бы мама не сердилась!

– Господи, что ж ты так сутулишься-то? Спина прям колесом стала! Что с тобой сделалось? – воскликнула мама, тихонько хлопая сына по лопаткам. Миша к ней прижался и затих, немножко успокаиваясь.

5

Таня не спешила домой: с некоторых пор там поселилась тоска. Дома было тревожно, но в школе не лучше. «Вдруг в классе узнают, что у нас творится…» – то и дело думала она в ужасе. Только на улице, между квартирой и школой, в отрадном одиночестве, Таня могла немножко расслабиться, отдохнуть от новых для нее горьких забот. Она нарочно удлинила маршрут, жадно цепляясь глазами за все предметы, возникавшие по дороге. «О, собака… Хвост такой твердый… смешной… Воробей… х-х, какой… издали невзрачный, а рассмотришь – красавец! Полосочки там всякие, пятнышки… Или вот камни: пыльные – и ничего не видно, некрасивые, как асфальт. А в луже, помоются – красные, зеленые… Гранит объявится… шпат еще полевой…» – размышляла Таня, подвигаясь к дому.

У подъезда вспомнила о беде и нахмурилась. «Вдруг девочки спросят в школе… Или учительница вызовет папу… И все узнают? Нет, только не это! Позор! Я не вытерплю… Я тогда умру!»

Она сразу заметила пропажу кварцевой лампы.

– Так и знала, – выдохнула всей накопившейся бедой, – просто уйти никуда нельзя, обязательно что-нибудь исчезнет!

– Папаша ваш унес, кто же еще! – сгоряча обрушилась на нее Марина. – Вот вы и скажите любимому папочке, что тоже болеете, между прочим, и вам кварцовка тоже не помешала бы! И музыка дома, кстати, никому не вредила, а музыкального центра у нас теперь нет! Только магнитофон старый, шипящий! И телевизор новый тоже он забрал… – «И книги вместе с полками, и посуда, и машина, и гараж… даже постельное белье…» – болезненно додумывала Марина, но решила все-таки не травить больше дочери душу.

– Я-то при чем! – огрызнулась Таня. – Чего ты на меня набрасываешься? Я, что ли, все унесла? И ничего не собираюсь говорить, я с ним вообще не разговариваю! – буркнула, скрываясь в детской. Даже спина дочери выражала сердитый протест и обиду.

Марина закусила губу, но слез не осилила. На душе скребли кошки. Вечно она срывается на детях! Выплескивает на них свою досаду, невыносимую с непривычки боль, совсем изъевшую разнеженную долгим благополучием душу. И ничего она не может с собой поделать: любимые сын и дочь стали куда большей обузой, чем раньше.

Таня вернулась, села рядом, глядя исподлобья.

– Мам, не плачь, – сказала, – обойдемся мы без этой лампы. И без магнитофона обойдемся. Может… он еще отдаст, – добавила жалобно. – Ну не плачь, а то я тоже заплачу.

Миша, уткнувшись в маму, ревел в голос. Таня смотрела хмуро.

– Обойдемся, – прошептала, стиснув зубы. «А как хорошо было…» – пронеслось в голове. «Теперь этот ушел и все забрал… И нет ничего…» – тягостные мысли всплывали, точно мусор со дна. Но тоска по вещам все-таки была переносимой, а больную любовь к папе Таня давила ненавистью. Она вздохнула и опять вспомнила про школу: «Девочек теперь нельзя пригласить…»

Она молчала, уставясь в пол, машинально поглаживая по плечу плачущую маму. «Ничего, – подумала с отчаяньем, – мама должна что-нибудь придумать!» Но, взглянув искоса, безнадежно вздохнула.

– Ничего, ничего… – забормотала вслух, глуша тревогу, – не плачь, не плачь…

6

Ну и денек сегодня выдался, прости господи!

Единственное светлое пятно – лампу наконец-то забрал! Слава богу, потихонечку отваливаю, развязываюсь с ними… Еще повезло – истерички этой не было. Добром ведь ничего не отдаст! А так – спокойненько, по-деловому, снял, уложил – до свидания! А то б она… Вспомнить только, как за книги меня крыла. Книги унес! Ей-то они зачем?! Смешно, ей-богу! Или музыкальный центр – ну, уела совсем! Можно подумать, в музыке чего-то смыслит! Центр ей нужен… Пыль в глаза пускать!

Да нет, повезло, просто повезло с этой лампой!

7

Марина достала альбом с фотографиями. С фоток смотрела она сама – яркая, роскошная, пленительная – настоящая красавица. На многих карточках с нею рядом улыбались муж и дети. На море… В зоопарке… Дома… Вот всей семьей на Пушкинской площади. Ну да, это в мае, потом еще в Макдоналдсе… еще так смеялись… На фоне Пушкина снимается семейство… Вспомнилось, как они вдвоем с Сережкой ходили на концерт Булата Окуджавы.

Мы будем счастливы (благодаренье снимку!).

Пусть жизнь короткая проносится и тает.

На веки вечные мы все теперь в обнимку

На фоне Пушкина! И птичка вылетает…

Ага, будем счастливы, как же! Просто обязательно!

Зазвонил телефон.

– Уложила детей? – спросила Ира. – Что делаешь?

– Фотки смотрю, – промямлила Марина.

– Понятно. Раны бередим, – заключила подруга. – Ой, Мариш, мне так их жалко – и Мишаню, и Танюшку. Ну не погружайся ты в эту хандру, ради бога, переключись на ребят! Когда очень кому-то сочувствуешь, о себе уже как-то меньше плачется, вроде оттягивает.

– Да детям-то как раз все более-менее по фигу, не волнуйся. Это меня лихорадит, а им-то что… Танька к отцу и не выходит, в детской отсиживается. А Мишка вообще не догоняет. Сегодня вот любимому папочке конфискацию имущества помогал производить, сам хвалился… Ну! Костров ведь у нас кварцевую лампу утырил… Ага, очередная контрибуция… Ну да, меня дома не было. Так Миха говорит: я, мол, папе помог! В общем, детки не то чтоб уж очень переживают, это я тут умираю, а они как жили – так примерно и живут, огорчений с гулькин нос, не более.

Ира повздыхала с сомнением и отстала.

«Мы будем счастливы…» Марина отыскала кассету Окуджавы. Старый магнитофончик, слегка пощелкивая, все-таки запустился, в комнате поплыл бередящий душу голос мэтра:

На фоне Пушкина снимается семейство.

Как обаятельны (для тех, кто понимает)

Все наши глупости и мелкие злодейства

На фоне Пушкина! И птичка вылетает.

Ничего себе – «мелкие злодейства»! Еще и обаятельны – как понять? Ну, ему виднее… «Мы будем счастливы…» Ага! Будем, будем! Кто ж нам это счастье устроит, интересно, Пушкин, что ли?

Все счеты кончены, и кончены все споры.

Тверская улица течет, куда не знает…

А хоть бы и Пушкин. Вообще, надо, конечно, как-то выбираться.

Снова позвонила Ира.

– Ну хочешь, я приду? – спросила.

– Не хочу. Я Пушкина хочу почитать.

– Да ну! А что вообще делаешь?

– Да так… Окуджаву слушаю…

– Не хандришь?

– Нет. Говорю же: развлекаюсь!

– Похвально, – одобрила Ира. – Гении облагораживают, тут уж не до маленьких драм – очищаешься.

– А знаешь, – сказала Марина, – может, они и правда переживают, зайцы-то мои. Танька вот учиться стала хуже. Учительница говорит: рассеянная, все думает о чем-то. А Мишаня, точно дурачок, только плачет да обнимается. И сутулый какой-то сделался, пришибленный какой-то, совсем горбун… Но ты пойми: тошно мне, как никогда еще не было. А с ними ведь и погоревать от души невозможно, не расслабишься. Хотя, если задуматься, конечно: детей еще как жалко! Совсем они у меня беззащитные.

– Я всегда знала, что ты прежде всего – отличная мать, – осторожно заметила Ира, опасаясь спугнуть этот приступ альтруизма. «Гении, конечно, очищают, – подумала недоверчиво, – но чтоб вот так, сразу…» – Ну, лови свой кайф, лови, – добавила на прощанье. – Не буду мешать.

«Бедный Мишутка, – вздохнула Марина, машинально покачиваясь в такт песне. – Бедный мой маленький мальчик! Танюха-то – боец… Уж вот девчонка с характером! И надо же, что б так с папашкой не повезло!.. Нет, ну почему, почему?!» – мысли встали, снова споткнувшись о безысходный рубеж.

Окуджава пел. Марина покачивалась. Жалость снова коснулась ее. «Бедные, бедные дети мои! Измучились, наверное. Ну, ничего… Слава господу, у них не только отец, а и мать имеется».

Музыка играла. Чувства сливались с музыкой. Мысли не причиняли боли, плыли где-то высоко, как облака. «Ничего… Ничего… – думала Марина. – Все еще устроится. Вот ведь… Пушкин… Окуджава… И потом… если бы при таком папочке и мать была бы тоже… Вот тогда уж – действительно… Тогда – и правда труба. А так… еще ничего, справимся».

Миша спал. Ему снилось, будто он скатился с ледяной горы, но сразу оказалось, что ни льда, ни снега, ни вообще зимы никакой нет, и он просто упал, изорвал штаны и разодрал коленки.

Таня тоже видела сон. В этом сне она будто проснулась утром и вспомнила, что у нее день рождения. И рядом с кроватью стоит мешок, полный подарков от мамы и папы, но она не торопится открывать, чтобы продлить удовольствие. А комната залита солнцем. И сама Таня будто бы сделалась вся позолоченная – и лицо, и руки, и волосы, и даже одеяло с подушкой – все позолоченное. И она чувствует, что так и нужно, что так теперь будет всегда, и что это и есть счастье.

А мэтр все пел – старый человек, в лоб поцелованный Богом, в который раз пел для Марины, для ее растерянной души:

Мы будем счастливы (благодаренье снимку!).

Пусть жизнь короткая проносится и тает…

«Да… снимка никто не отменит… С него никто не уйдет. А ведь я и не знала, что была тогда счастлива! Может, буду еще… – думала, почти засыпая, Марина. – Ведь справимся же мы? Справимся, да… Еще как… И будем… все счастливы…»

Мы будем счастливы! Будем счастливы… Будем счастливы.

Старые счеты

Эта ненормальная довела Алису до бешенства. Тогда она перестала сдерживаться и повысила голос, то есть, собственно говоря, перешла на крик.

– Что ты хочешь от меня! – рявкнула на покинутую жену своего возлюбленного. – Это его выбор!

– Но ты же женщина, – сдерживая плач, пыталась вызвать сочувствие совершенно подавленная горем Настя. – Неужели трудно меня понять?! У меня ребенок маленький, Миша его отец!

– Ну поняла – и что? Что я-то могу сделать? Обычное дело: любил – разлюбил. Так бывает. Даже если я устранюсь – он тебя уже не любит, понимаешь?! Зачем тебе такой муж?

– А хоть бы и так! Зато отец у ребенка будет.

– Да он и так будет! Я ему не запрещаю встречаться с сыном, пожалуйста! Господи!

– Но ты… ты… – заспешила Настя, прерываемая собственными рыданиями. – Ну войди в мое положение… Ма…мальчику… нужен отец…

– Все я понимаю! Но пойми и ты: это-просто-жизнь! Не ты первая, не ты последняя.

– А ты… ты разве не понимаешь, что на чужом несчастье счастья не построишь?

– Ой-ой-ой, – раздраженно откликнулась Алиса. – Типа штампы в ход пошли, да?

– Это не штампы, это житейская мудрость! Все твое зло к тебе и вернется, – всхлипнула Настя.

– Вот только не надо меня пугать – пуганая! Думаю, подобные присказки придумывают неудачники для собственного утешения. – Она помолчала, зло глядя себе под ноги, потом продолжила решительно: – С моей стороны ничего не будет глупее, чем начать руководствоваться такими банальностями. – Она чувствовала себя немного жестокой, но ненормальная Настя совсем достала ее своим нытьем. – Вот именно! Ничего глупее и трусливее! Когда речь идет о любви, между прочим!

Настя заливалась слезами и непонятно на что надеялась, не уходила.

– Знаешь, иди отсюда, – снова рявкнула раздраженная Алиса, нервно взглянув на часы. – Значит так! Сына он не бросит! Я не против их общения. Алименты какие-то тебе положены, не хнычь. И давай устраивай уже свою жизнь по-новому. А мне надо о своей заботиться.

– Но это же безнравственно – уводить человека из семьи! – взвыла Настя. – Это гре-ех…

– Безнравственно жить без любви! – отрезала Алиса. – Жить с нелюбимой женой безнравственно! Понятно тебе?! А любовь все оправдывает. Вот так! Все, я пошла, и так уже из-за тебя на работу опоздала.

Она развернулась и побежала к проходной бизнес-центра. Настя постояла, как в ступоре, и побрела домой.

Вечером муж собирал вещи и старался говорить скупо, чтобы снова не увязнуть в нудных разговорах с женой.

– Ну чем, чем она лучше? – ныла Настя. – Куда ты идешь? У тебя здесь дом… Тут твой сын… Миша, ну послушай, я же не знаю, как жить без тебя…

– Жила же как-то, пока замуж не вышла, – вяло бубнил Михаил.

– Миша, почему, почему ты нас броса-аешь? – плакала Настя.

– Никого я не бросаю. Просто ухожу.

– Не уходи-и! Я без тебя умру-у! Я с ума сойду! – Настя цеплялась за его рукав, мешая собираться.

– Заладила, – хмурился муж, сдерживаясь.

– Ну чем она лучше меня?

– Да скучно с тобой, – устало буркнул Михаил. – Скучно и нудно. А с ней я словно жить начал заново.

Настя села на кровать. Опять накатило оцепенение, как это часто бывало теперь после долгих слез. Пользуясь этой паузой, Миша ускорил сборы и поторопился покинуть квартиру, пока Настя не опомнилась и не затянула опять свой концерт.

Первое время Миша приходил к Саше, играл с ним и гулял. Приносил деньги. С бывшей женой почти не общался. Но встречи отца с сыном становились все более редкими. Пока наконец Михаил не исчез из жизни Насти и Саши совсем.

Пережив развод и затянувшийся морок, накрывший ее, когда ей казалось, что она осталась совсем одна, пережив волны паники и истеричного ужаса перед статусом матери-одиночки, потом месяцы депрессии и мрачной немоты, – в один прекрасный момент Настя вдруг почувствовала, что хочет жить. И жить хорошо. Профессиональная домохозяйка с когда-то полученным неплохим юридическим образованием, она принялась искать работу. Мама всегда была готова посидеть с внуком, и Настя в общем-то собой располагала. Но профессионального опыта не было, так что по специальности устроиться не получилось. Она, однако, не сдавалась. Вера в себя накатила вместе с желанием вырваться из круга беды и забыть обо всем, что ее связывало с прошлой жизнью.

Покрутившись по собеседованиям, Настя нашла более-менее подходящее место. Это была небольшая консалтинговая фирма с хорошей репутацией, где удалось получить должность помощника руководителя на испытательный срок. Начальник, с которым ей предстояло работать, оказался молодым, воспитанным и вполне симпатичным мужчиной. Но эти его свойства мало интересовали пережившую семейную катастрофу стажерку. Зато деловые качества руководителя Настю вполне устроили. Теперь, когда на личной жизни ею был поставлен жирный крест, девушку интересовали только профессионализм и, как его ожидаемое следствие, социальный успех. Она собиралась стать незаменимым специалистом и вытащить свою маленькую семью из прозябания, в которое та погрузилась после предательского исчезновения Миши и собственного ее долгого уныния.

Шеф Анастасии, Евгений Борисович, оценил серьезность и действительно достойное образование претендентки на место. Ему импонировали также ее возраст – молодая, но не девчонка, ее внешность – красивая, но очень сдержанная, ее семейное положение – не замужем, но есть шестилетний сын и еще нестарая мама, которая охотно возится с ребенком. И ко всей этой роскоши прилагался явный настрой отдать все силы работе, бросавшийся в глаза с самого начала их сотрудничества.

Настя оправдала все ожидания и, как и собиралась, сделала в фирме стремительную карьеру: через два года была уже штатным юристом, через три – начальником отдела и наконец – заместителем директора по юридическим вопросам.

В личной ее жизни за эти годы ничего не изменилось. Да она и не стремилась к изменениям. В сущности, ей было достаточно того, что имела. Ведь получалось, что у нее была даже не одна – а как бы две семьи. Первой, естественно, Настя считала сына и маму, а второй, по количеству уделяемого времени и сил, вполне можно было назвать любимую работу: энтузиастов коллег и, конечно, Евгения Борисовича – Женю.

Настя уже давно ни о чем не жалела и ничего другого не хотела кроме того, что давали ей работа и близкие. О замужестве не думала. Единственным мужчиной, с кем она постоянно имела дело по многу часов в день, с кем столько вместе пережито было разных событий, столько поставлено и решено общих задач, – был ее начальник и давно уже, собственно, приятель, даже друг.

В отличие от Насти Евгений Борисович в супружеских отношениях состоял. Детей в том браке не случилось, но законная жена имелась. И хотя он нравился Насте, для нее его семейное положение накладывало табу на дальнейшее развитие отношений.

Итак, Настя была не замужем, симпатизировала своему начальнику и другу, но не допускала возможности романа между ними. А Женя был женат, но, давным-давно влюбившись в Настю, все более и более погружался в свое чувство и все более отчаянно надеялся на сближение.

Как-то вечером, когда все дела на сегодня были переделаны и затянувшийся рабочий день следовало заканчивать, Настя в кабинете Евгения задумчиво тасовала бумаги. Сидя за столом заседаний, она неторопливо выравнивала край стопки, склонив голову и невидящими глазами глядя перед собой. Женя следил за ней грустным взглядом, не решаясь заговорить о том, что его занимало.

– Я думаю, по договору с «Алтаем» еще нужно будет внести уточнения, – сказала Настя, разгоняя собственные печальные размышления.

– Насть, давай об этом завтра, а? Знаешь, я давно хочу поговорить с тобой о другом… Насть, скажи, почему ты все время одна? Ты постоянно задерживаешься на работе, а выходные, насколько я знаю, проводишь исключительно с сыном. Ты… мужененавистница, Настя? – Он пытался шуткой сгладить неловкость, которую испытывал, задавая коллеге непривычный вопрос.

– Ну, можно и так сказать, – вздохнула она.

– Я вообще-то шутил.

– А я нет. Хотя присутствующие, разумеется, исключаются, – добавила поспешно.

– По тебе не заметно, чтобы ты как-то особенно плохо относилась к мужчинам. Просто… ты знаешь, мне все труднее смотреть на тебя только как на товарища по работе.

– Да? Почему?

– Потому что ты мне нравишься как женщина, – выдохнул Евгений.

– По-моему, тебе не стоит об этом думать. Ты ведь женат, – с упреком сказала она.

– А ты знаешь, – задумчиво реагировал Женя. – Я теперь как-то даже и в недоумении: неужели вот это самое, что у меня есть, и называется «женат».

– То есть?

– То есть теперь я вижу, что ошибся, когда женился. И в моих отношениях с ней нет ни радости, ни настоящей близости. И домой мне идти не хочется.

– Вот и мой муж когда-то решил, что ошибся… – пробормотала Настя, вставая и быстро убирая документы в папку. – Да ладно. – Она остановилась и в упор посмотрела на начальника. – Вообще-то мне жалеть не о чем. Но ты, Жень, пойми, пережив это в собственной жизни, я не могу причинить другой женщине такое же горе.

– Значит, по этой логике, я обречен. Если женился – то мотай срок до конца дней своих, да?

Настя смутилась.

– Я не знаю, – сказала, подумав. – Может, вам нужно попробовать что-то исправить.

– Ну может… Хотя не представляю, что тут можно исправить. Если я просто не люблю ее. И люблю другую.

– А она-то что обо всем этом думает?

– Не знаю. Не уверен, что она хочет развода. Собственно, я и сам об этом задумался совсем недавно. Так жили себе как-то по накатанной да и жили. Если бы не ты, еще б, может, сто лет так же прожили. Я бы пропадал сутками на работе и не задумывался особо о каких-то там семейных отношениях.

Настя молчала. Ей было неловко. И было жалко Женю. И жалко себя. И ту женщину – его жену – тоже было жалко.

В кабинете и во всем офисе, давно покинутом сотрудниками, стояла нерабочая тишина. Телефонная трель прозвучала громче обычного.

– Да! – рявкнул Евгений, снимая трубку.

На том конце связи что-то долго говорили. Его лицо стало холодным и жестким.

– Хорошо, – сказал он наконец. – У тебя все?

Настя почувствовала, что он говорит с женой. Было очевидно, что Женя тяготится и этим разговором, и этой женщиной в своей жизни.

– Хорошо. Я все понял, – снова ответил он, чуть мягче. И выслушав еще какие-то реплики, опять постальневшим голосом резал: – Это не обсуждается!.. Да!.. Да!.. Я на работе!.. Да! Такая работа! У тебя все?

Настя сидела, опустив голову. На нее нахлынули воспоминания. В голове проносились сцены последних дней с мужем, ее слезы и унижения… Евгений положил трубку и сел, уставившись на нее. Развел руками – сама, дескать, видишь.

– Зачем ты так с ней? – тихо спросила она.

– Достает… Раздражает. Сто раз говорил: не звони на работу с ерундой. Она сидит дома, ей скучно, она хочет, чтобы я скорее вернулся. Ужин стынет… – зло выцедил он, как будто это напоминание было особенно серьезной ее виной перед ним.

– Мне это все знакомо. – Настя грустно покачала головой. – Ты что, совсем уже не можешь сдерживаться с ней?

– Не знаю. Не могу, наверное. У нас не сложилось. Но не это главное… Понимаешь, я просто ее не люблю. Пока не задумываешься – живешь себе и живешь. А как поймешь, что жизнь проходит, а рядом с тобой не тот человек… А тот, который должен быть рядом – все время где-то в другом месте… Я понимаю, она не виновата. Ну просто не сошлись… не получилось… Но… Что мне делать, Настя? Я ж люблю тебя. – Он подошел к ней и взял за руку. Она напряглась, но не вырывалась. – А ты говоришь: женат – и все тут, – добавил мягко – он просто не умел никак иначе разговаривать с ней. – И получается, кто виноват в моем несчастье? Правильно, жена.

– Это что – шантаж?

– Нет, что ты! Тебя я тоже понимаю, ты хороший человек.

– А ты меня ставишь в тяжелое положение.

– Это ненамеренно.

– Ну да. Но мне все равно очень и очень тяжело осознавать себя причиной несчастья твоей жены.

– Ладно, Насть. Не бери на себя чужие проблемы… – Он вздохнул, с грустью признавая, что разговор ему ничем не помог. – Давай лучше я тебя домой отвезу и мы с тобой твою собаку выгуляем…

Выгуливать вместе Настиного корги стало у них обычаем. Это был добродушный и чрезвычайно обаятельный кобель по имени Плюш, обожаемый всей семьей.

– Плюшенька, Плюша, – набрасывался на пса с ласками Женя, как только они входили в квартиру и Настя снимала с вешалки поводок. – Как я по тебе соскучился, мальчик мой.

Женя привязался к собаке не только потому, что невозможно было равнодушно смотреть на забавное животное, но выходило еще и так, что корги давал ему почти ежедневный повод видеться с Настей в неформальной обстановке.

…Сегодня они медленно шли по двору в сторону небольшого пустыря за домом, где собирались собачники. Женя держал поводок в руках, освобожденный Плюш уверенно семенил впереди, весело мельтеша короткими лапами, тщательно обследуя носом детали маршрута. За разговором они не заметили, как с пустыря в их сторону бросился здоровенный ротвейлер. Неожиданно Настя закричала. Огромный черный пес валял на дорожке визжавшего Плюша. Женя рванулся к собачьему клубку, пытаясь отбить беспомощного корги. Почти сразу Настя увидела кровь на его руках. А к месту потасовки с площадки неторопливо приближался хозяин ротвейлера.

– Герой, ну куда ты полез, – без особых интонаций воскликнул парень, видимо, обращаясь к собаке. – Герой, оставь его!

– Сделайте что-нибудь, он же их покалечит! – вскинулась Настя. – Что вы смотрите?! Отзовите его!!

– Герой! – нехотя повысил голос парень. – Ко мне! – Он явно любовался бойцовскими качествами своей энергичной собачки, беспощадно трепавшей, как ветошь в пыли, маленького корги.

Пес не повиновался. Команда хозяина совершенно не соответствовала степени возбуждения собаки. Женя пытался вырвать почти обездвиженного потрясением Плюша из челюстей агрессивного ротвейлера, не замечая кровь на собственных пальцах, а Настя в отчаянии металась между этой свалкой и бессердечным хозяином Героя.

– Вы что, не видите, он же вас не слушается! – крикнула она. Замечание заставило парня нахмуриться.

– Герой! Ко мне!! – резко подал он команду, сделав шаг к дерущимся. Его собака насторожилась, но жертву из зубов не выпускала. Плюш, почуяв ослабление хватки, задергался с новым визгом. – Ко мне!!! – рявкнул хозяин, и Герой, бросив Плюша, ринулся к нему. Евгений подхватил истерзанного корги. Настя кинулась к ним, причитая.

Между тем хозяин ротвейлера хмуро постукивал по ноге ладонью, по-видимому, чем-то недовольный. Пристегнув пса на поводок, он, ни слова не говоря, повернулся спиной к ошарашенным Насте и Жене.

– Да вы… Да посмотрите, что ваша псина с нашей собакой сделала! – опомнилась Настя, прижимая окровавленного Плюша к себе.

Парень не ответил, медленно направляясь к собачьей площадке. Женя рванулся за ним, но Настя его удержала.

– Не надо, Жек, – приговаривала она, всхлипывая, – оставь. Видишь, оба неадекватны… Но что же мне делать?! Плюша нужно срочно к ветеринару, тебя к врачу… Как быть? Куда сначала?..

Женя видел, что ее трясет.

– Тебе сейчас за руль нельзя, – сказал, мягко обняв Настю. – Давай так. Пойдем мои дырки дома промоем, там, по-моему, просто ерунда. Заклеим… Пластырь-то есть?.. – Она молча кивала, стуча зубами. – И поедем с ним. Только машину я поведу. Все будет хорошо, не волнуйся… – Она кивала, привалившись к нему и прижимая к себе мелко дрожащего Плюша.

Через три часа они привезли забинтованного, измученного инъекциями пса домой. Женины раны в ветеринарке тоже промыли и заклеили по новой. «Останутся шрамы, – предупредил врач. – Лучше бы зашить. Да и укольчики от бешенства не помешали бы» Но Женя и на шрамы с готовностью согласился. А в том, что ротвейлер не был бешенным, а был лишь достойным воспитанником своего хозяина, они не сомневались.

Двое пили чай на кухне. Была глубокая ночь.

– Я так тебе благодарна, – сказала Настя, глядя на Женю как на спасителя.

– Не за что, как ты понимаешь, – отмахнулся он.

Ее взгляд был теплым – необычно теплым. В нем он уже мог бы прочесть то, на что так давно надеялся. Он мог бы прочесть: ты особенный. Он мог бы прочесть: я хочу быть с тобой. Но ему было неловко воспользоваться случаем, он не решался ни на что – просто пил чай и молчал.

– Женя, – тихо сказала Настя, – а ты жене звонил?

– Звонил.

– Тебе нужно домой?

– Нет.

– Тогда… оставайся со мной… сегодня.

– Это из-за Плюша? – уточнил он на всякий случай.

– Женя, к чему выяснять? – она смотрела исподлобья. – К чему нам что-то выяснять – только мучить друг друга… Ты оставайся – и все.

С той ночи начался их роман.

Настя встречалась с Евгением уже несколько месяцев. И эти отношения ее мучили своей, как она считала, противозаконностью.

– Очень хорошо, – соглашался Женя. – Я готов все это узаконить.

– Каким, интересно, образом? – скептически уточняла Анастасия.

– Обычным. Хоть сегодня поговорю с женой – все равно это уже не брак, а сплошная фальшивка. Объяснимся, договоримся. Разведемся. И я наконец сделаю тебе предложение. Мы поженимся – вот тебе и законность. Ты же знаешь, я только этого и хочу.

– А я не хочу, – вздыхала Настя. – Не хочу, чтобы по моей вине другая женщина испытала то, что когда-то пережила я. Это было просто ужасно. И я сама была ужасна, потому что ничего не соображала от горя и растерянности. Не могу я так, не могу. На чужом несчастье…

Женя разводил руками и думал, что не вечно же все это будет продолжаться. Он давал Насте время, но понимал, что жить с женой, с которой его давно ничего не связывает, все равно не сможет.

Настя не раз слышала его отрывочные, почти враждебные разговоры с ней по телефону и нервничала. «Ну что еще?.. Да!.. Нет!.. Спрашивала уже!.. Нет, не знаю, когда вернусь!..» Она как будто слышала не только его, но и ее реплики. Она ясно представляла себе те искусственные интонации, с которыми говорила разлюбленная жена, пытаясь скрыть горе и страх надвигающейся потери. Эта невольная фальшь загнанного человека вызывала еще большее раздражение у Женьки. Это был так знакомый Насте замкнутый круг, из которого не выбраться, не разорвав его. Ей казалось, она слышит не только слова той женщины, но и подавленный крик ее боли. И в эти минуты Настя вспоминала себя пятилетней давности – растоптанную, не умевшую ни смириться, ни защититься, униженную и добровольно унижающуюся, беспомощную и одинокую. Она понимала, что в результате жалеть ей не о чем. Разве что о том, что тогда не сумела вести себя достойно. За теперешнюю свою жизнь она могла только благодарить судьбу. Для нее, когда она научилась действовать и верить в себя, все сложилось куда лучше, чем было в браке. Но не сочувствовать, не сжиматься от чувства вины по отношению к той женщине, которую медленно и жестоко покидал Женя, Настя не могла…

Из мучительных размышлений ее выдернул призыв мамы.

– Настюш, к телефону, – говорила та, протягивая трубку. – Точно не уверена, но, по-моему, это твой бывший, – добавила мать, изумленно пожимая плечами.

– Какой бывший? – опешила Настя.

– Ну… Не знаю какой. Может, и не он. Ты трубку-то возьми.

Мишин голос она узнала сразу, хотя он звучал неуверенно. Миша сообщил, что находится неподалеку от ее дома и хотел бы увидеться с сыном. Сказал, что сожалеет… Объяснил, что жил в другом городе, что были проблемы…

Настя слушала равнодушно. Его смущение, его неприятности, о которых он успел упомянуть, не трогали ее и не вызывали никакого сочувствия. А от внезапно обострившихся родительских чувств бывшего мужа она даже испытала мгновенную досаду.

– Ты понимаешь… Мальчик ведь растет… Он же… Отец нужен, – бормотал Миша. И Настя вынуждена была с ним согласиться. Все-таки речь шла не о ней, а о сыне.

– Хорошо, – сказала она. – Нужен, так нужен. Только не сегодня.

Саша, по ее мнению, должен был сначала привыкнуть к самой мысли о вернувшемся в его жизнь папе. Да и не стоит перевозбуждать ребенка перед сном, – решила она, по привычке деловой женщины обдумывая уже практическую сторону вопроса.

– Сделаем так, – подытожила решительным тоном. – Завтра я с ним поговорю о тебе, и, если все пройдет гладко, и он тебя вспомнит, и не будет против… Ну тогда ладно, тогда придешь к нам вечером… в гости. Посмотрим, что из этого выйдет…

И Миша, трепеща от волнения и надежды, остался дожидаться завтрашнего Настиного звонка. А Настя… Настя думала о предстоящем визите Мишки как о неприятной, но неизбежной помехе в уже установившемся течении жизни. «И зачем ему вдруг понадобился сын? – размышляла мимоходом. – Но что поделаешь – родной отец. Пусть, раз уж так вышло…»

Михаил пришел с подарками для мальчика, с цветами и тортом.

– Хотел еще шампанское, – промямлил, вручая букет и торт. – Но не знал, как вы к этому отнесетесь.

– Да уж, – заметила Настя. – Случай, похоже, не тот.

Саша, страшно обрадованный возвращением отца и в нетерпении его ожидавший, выскочил в прихожую. Отец с сыном обнялись. И Настя, любуясь своим мальчиком, с облегчением подумала, что было правильно допустить Мишку к сыну, и что ее милый Саша сейчас явно выглядит счастливым. Он тянул отца за руку, не спуская радостных глаз с его лица. Настя даже удивилась, до чего еще не испорчен пубертатом ее двенадцатилетний ребенок. До чего он пока мягок и добр, и открыт всему хорошему, и чужд осуждения. Он так был раскован, он так был свободен в своей радости и возвращенной любви к отцу! А вот Мишка, ошеломленный горячим приемом, оказанным сыном, кажется, совершенно не знал, как себя вести. Он то и дело растерянно оборачивался к Насте, ища у нее не то поддержки, не то подсказки.

– Как же Сашка вырос, – заметил наконец, следуя за мальчиком в его комнату. – Даже не уверен… узнал бы его на улице или нет. – В интонациях Миши была виноватость, а в глазах надежда. Настя вздохнула, кивнув. – А молодец-то какой! – воскликнул Миша, тоже любуясь сыном. – Санька, ну, может, и маму с собой захватим?

– Да идите, поговорите, – равнодушно отправила их Настя. – Пока на стол накрою.

Наконец она позвала сына с отцом пить чай и со сложным чувством наблюдала радостное ликование, которым был переполнен ее ребенок. С одной стороны, невозможно было не радоваться вместе с ним. С другой – этот человек, его отец, вызывал в ней застарелые отрицательные эмоции, смешанные с неловкостью от непривычки общения с ним. Пять лет назад она силой отучала себя от мыслей о Мише. А сейчас…

«Господи, как же я хочу к Женьке! – томилась Настя, с недоумением разглядывая бывшего мужа, из-за которого когда-то столько слез проливала и так теряла лицо. – Что же я в нем находила такого привлекательного? Еще и держится как побитая собака».

Миша и сам чувствовал себя побитой собакой. Жизнь, с тех пор как он ушел от Насти, его не баловала. А сегодняшний свой визит он рассматривал как испытание, мечтая понравиться сыну и бывшей жене. И от этого жгучего желания держался неуверенно, сбивался и просительно засматривал в их глаза.

Когда Саша лег наконец спать, Михаил все не уходил, явно стремясь остаться с Настей наедине. Она стала мыть посуду, он топтался рядом, не решаясь начать разговор.

– Я так благодарен Сашке… – пробормотал наконец, не глядя на бывшую жену. – Он совсем на меня не сердится… – Миша взглянул на Настю: – Ну, мне так показалось…

Настя молчала.

– А ты?.. – спросил он робко. – Ты так и не простила меня за эти годы?

– Ой, Миш… – Настя поморщилась. – Да я как-то вообще об этом давно не думала. Понимаешь, у меня совершенно другая жизнь. Ну совсем. Но точно нет никакого зла на тебя, – поспешила добавить. – Все, знаешь, оказалось к лучшему. – Сказала Настя, вздохнув. И этот вздох почему-то дал Мише надежду. Он решил попробовать сменить тему:

– Ну, вижу, все у вас хорошо.

Она насмешливо улыбнулась в ответ.

– Насть, я все понимаю, – уже уверенней продолжил Миша, снова почему-то ободренный этой ее насмешкой – хоть какой-то определенностью в разговоре, дающей возможность оправдываться. – Я понимаю, что поступил с тобой… с вами… ну… ненормально. Ну, плохо… Очень… Да, все это так, конечно… Ну да, очень плохо у нас получилось… Только я уже, поверь, сто раз наказан. Давно все осознал и теперь только одного и хочу – чтобы вы были счастливы.

Он ждал, что она скажет. Она закрыла краны, вытерла руки и села за стол, но молчала, рассеянно глядя в сторону.

– Ты понимаешь, я тогда словно голову потерял. А потом… Ну она меня очень быстро бросила, встретила кого-то другого и за него замуж вышла. А я остался как дурак у разбитого корыта. Даже пить начал. С работой пошли неприятности… В общем, все как-то сразу навалилось. Я поэтому и к Сашке перестал приезжать. Но теперь у меня все нормально, Насть, – зачастил он убежденно. – Я в порядке, зарабатываю дай бог каждому, и вообще. И ничего так не хочу, как… быть снова с вами. – Последние слова Миша произнес скомканно и быстро взглянул на свою брошенную когда-то жену.

Настя тоже наконец прямо посмотрела на бывшего мужа. Ему удалось ее тронуть.

– Я понимаю, – сказала она. – Только быть с нами, конечно, уже не получится. Я давно всем тем переболела и совершенно тебя не люблю. А вот Сашка – другое дело… – Она смотрела с сочувствием. Миша кивнул.

– Ну да, – согласился грустно. – Что ж… В общем-то, тоже понятно. Конечно. – Он помолчал, примиряясь с неизбежным. – В любом случае я хочу общаться с сыном, помогать. Теперь уже никуда не исчезну, можешь не сомневаться. – Миша погладил Настю по руке – в его жесте не было ничего соблазняющего, не было попытки расположить ее – только дружеское участие.

– Это хорошо, Миш, – ласково сказала Настя. – Я очень рада за Сашку, ему ты, конечно, нужен. И чем дальше – тем больше, я думаю.

Она все чаще скучала по Жене, когда оставалась одна. И все мучительнее чувствовала, что выхода нет. Она больше и больше затягивалась в этот роман, в новую любовь. Женя не уставал говорить об их предполагаемом браке, но чем сильнее ей хотелось принять его предложение, тем меньше она была готова нанести этот окончательный удар его жене.

Настя не была с ней знакома и не видела ее. Терзания совести заставляли ее трусливо прятаться от всякой возможной встречи и даже целомудренно избегать любых о ней разговоров. Вместе с тем эти страхи заставляли ее чувствовать неизбежность встречи и болезненно опасаться ее…

– Анастасия! – Настя обернулась и увидела женщину в длинном черном пальто, рванувшуюся к ней. – Здравствуйте! Я…

Настя выходила с работы и завернула за угол здания, направляясь к парковке. Женщина подошла совсем близко. Анастасия близоруко всматривалась в ее лицо, пытаясь понять, кто к ней обратился и зачем.

– Настя… Это вы?! – Женщина смотрела изумленно.

– Я Настя. А вы… – Она начинала понимать, что страшная встреча, кажется, произошла. – Это вы?!! – Вдруг воскликнула с тем же изумлением, с каким смотрела на нее незнакомка. – Ты?!!! – Да нет, она не была незнакомкой. Это явно была известная Насте женщина, с ней она встречалась пять лет назад и ничуть не меньше не хотела бы видеть ее снова, чем неведомую ей и заочно пугающую ее несчастную жену Жени. – Алиса?.. – спросила она осторожно и замолчала, ожидая, что женщина сама объяснит, что ей надо.

Теперь Алиса выглядела совсем не так, как пять лет назад. Из ее облика совершенно ушли уверенность и агрессивная яркость, хотя макияж был далек от скромного. Она казалась уставшей от неприятностей, потухшей и неприкаянной.

– Не думала, что доведется снова встретиться, – сказала женщина, поежившись. – Так что же получается: та самая Настя – это ты?

– Не понимаю тебя, – ответила Настя, сбитая с толку. – А-а-а… – Она вдохнула это «а-а-а» в окончательном потрясении от собственной догадки и коснулась рукой рта. – Так ты…

– Женина жена, – подтвердила Алиса. – Я поговорить с тобой пришла. Все про вас знаю… Сейчас, конечно, немного в шоке… Не ожидала, что «она» – это ты. Глупо как получается. – Она примолкла, опустив глаза. – Ты на машине? – спросила.

– Ну да… – тихо согласилась Настя. И так как после этого повисла долгая пауза, спросила: – А почему ты спрашиваешь?

– Да я тоже за рулем, – нехотя кивнула на парковку Алиса. – Просто думаю, как бы нам с тобой поговорить-то.

«Господи! – в ужасе подумала Настя. – Ну о чем нам с тобой говорить?!»

– Может, ты ко мне сядешь, доедем до кафе, тут рядом… Или давай я к тебе, мне без разницы. Потом вернусь, заберу машину. Поедем?

– Ну садись, – обреченно кивнула Настя. Она посмотрела искоса на Алису. Видно было, что та очень напряжена. И вообще, похоже, бывшая счастливая ее соперница была близка к отчаянию и с трудом сдерживала слезы, может быть, даже истерику. – Садись, – тверже повторила Настя, понимая, что кем бы ни оказалась «та женщина», как она привыкла мысленно называть Женину жену в припадках раскаяния, а разрубать этот узел придется.

Они проехали немного до ближайшего кафе, Настя припарковалась, зашли в помещение.

– Куда сядем? – подавленно спросила Алиса.

– Давай сюда, – выбрала Настя, подумав, что можно будет смотреть в окно, а не все время в лицо друг другу.

Официант принес меню.

– Тебе что заказать? – поинтересовалась Алиса, явно приободренная возможностью отвлечься. Видно было, что она изо всех сил старается справиться с собой.

– Кофе латте, – заказала Настя, обращаясь к официанту, – и воду без газа.

– Мне эспрессо, – хмуро добавила Алиса. – Десерт будешь?

– Нет. – Настя и подумать не могла о том, чтобы начать сейчас что-то жевать. Тем более наслаждаться десертом!

– Тогда все, – Алиса со вздохом закрыла меню. Официант кивнул и удалился. Опять повисла пауза.

Настя молчала, сцепив руки в замок и глядя в стол.

– Ты помнишь, когда-то говорила… что на чужом несчастье счастья не построишь? – тихо начала Алиса, тоже глядя куда-то в угол стола.

– А ты-то помнишь, что сама мне говорила?

– Я только теперь понимаю, что права была ты, а не я.

– Ну да, – усмехнулась Настя.

– Да! Ты была права! – горячо сама себя поддержала Алиса. – Видишь, что со мной случилось? А все почему? Потому что не построишь счастья на чужом несчастье! Вот именно! Как ты и говорила! – Алиса смотрела на Настю округлившимися глазами и произносила слова с такой избыточной убежденностью, что Настя невольно вжалась спиной в стул. – Не разбивай семью, Настя, – театральным шепотом попросила Алиса. – Это все, что у меня есть. Я же даже с работы давно ушла, у меня ничего, ничего нет, кроме Жени, пойми, совсем ничего! – Она снова повысила голос: – Я люблю его! Ну что мне тогда делать, если ты заберешь его у меня, что?! Что со мной будет, я же не знаю, я просто не хочу жить без него, не хочу!!

– И я не хотела… тогда… но пришлось, – тоже шепотом возразила Настя.

– Вот!! – Алиса воскликнула так торжествующе, будто они с Анастасией только что пришли к удобному для обеих общему решению. – Ты же все понимаешь! Ты сама через это прошла. Кто меня поймет, если не ты?

Настя опустила голову, чтобы ослабить неприятное чувство, которое внушала ей Алиса. Она сидела молча, а Алиса уже стояла, тоже глядя в стол, словно забывшись после своей обессиливающе энергичной речи. Настя, напрягаясь с болезненным усилием, пыталась вспомнить, что именно говорила Алиса тогда, пять лет назад, когда сама Настя почти валялась у нее в ногах, умоляя не уводить из семьи мужа.

– Ты говорила, без любви жить безнравственно. Ты же не услышала меня тогда. Мне было не легче, чем тебе.

– Но права-то оказалась ты! – с каким-то мрачным торжеством возразила Алиса. – Ты сказала: зло к тебе вернется. И оно вернулось, еще как!

– А ты сказала, что любовь все оправдывает, разве нет?

– Дура была! Жизни не понимала. Теперь ты в порядке, у тебя карьера, сын, а я… Алиса отвернулась к окну, по ее щеке побежала слеза, потом еще и еще. Она плакала и всхлипывала, а Настя пыталась вспомнить, что еще тогда говорила Алиса, что-то о неудачниках, что-то о штампах. Память отказывала ей, она была слишком напугана и взволнована.

– Но ты говорила другое! – в отчаянии воскликнула Настя.

– Да, но ты, а не я, оказалась права. Ты же знаешь, что зло возвращается – посмотреть хотя бы на меня! Как же ты теперь поступаешь вот так, противно своим принципам, если знаешь, что за это тебе будет расплата?! Все что угодно может случиться! Может, даже не с тобой, может, с ребенком твоим!

– Хватит! – Настя вскочила.

Алиса осела, опасаясь, что перегнула палку. Она смотрела со страхом, слезы совсем высохли на ее лице, выражение тоски и привычной боли опять выступило на нем.

Подошел официант с их заказом. Настя достала кошелек, бросила деньги на стол.

– Подожди, – печально попросила Алиса. – Ну выпей хоть водички, поговори со мной еще. Мне ведь и поговорить даже не с кем…

– Если хочешь, отвезу тебя обратно к твоей машине, – сказала Анастасия. Отпила из стакана с водой, с раздражением отшвырнув соломинку.

– Пойдем, – ухватилась Алиса за последнюю возможность, тоже доставая кошелек.

Они ехали молча.

– Ты ничего мне не скажешь? – не выдержала наконец Алиса.

– Не знаю, что тебе сказать, – вяло реагировала Настя. – Сама ничего не знаю.

Она довезла Алису до парковки, остановилась и молча смотрела сквозь лобовое стекло в одну какую-то точку.

– Спасибо, что подбросила, – кротко обронила Алиса, открывая дверцу. И, уже выбравшись наружу, еще держась за ручку двери и глядя в землю, со страстью отчаяния добавила: – Ну ты подумай о том, что я сказала. Я теперь за все расплачиваюсь. Знаю, сама заслужила. Но если ты поступишь так же – тебя ведь то же и ждет… Пока. – Дверца машины хлопнула.

Настя не ответила. Дождавшись, когда Алиса отойдет от машины, она осторожно тронулась, потом быстро набрала скорость и помчалась домой с тоской в душе и неразберихой в голове. Пошел дождь, и на сердце у нее было так же темно, как в дождящем небе. Она чувствовала подвох в запугиваниях Алисы, но и правоту ее – тоже чувствовала.

Настя проплакала весь вечер, скрываясь от мамы то в ванной, то в туалете, отворачиваясь от Сашки, чтобы он не заметил ее мокрых покрасневших глаз. Поздно, когда уже Саша спал, позвонил Женя, как у них было заведено. Она совсем отупела от слез и впала в апатию.

– Как ты, зая? Голос какой-то убитый.

– Нормально, – печально протянула Настя. – А ты как?

– Да все хорошо, Настюш. Вот в бассейне был. Зря ты со мной не пошла, все-таки лучше себя чувствуешь, после того как поплаваешь.

«Зря не пошла, – подумала Настя с досадой. – Ничего бы тогда и не случилось. Хотя…» Она вздохнула. Все, конечно, оставалось бы таким же, каким оно было на самом деле, хоть пойди она в бассейн сегодня с Женькой, хоть вообще никогда туда не ходи. Жаль только, что позаниматься с сыном, как собиралась, тоже толком не получилось, в таком-то настроении…

– Что делаешь? – спросил Женя. – Сашка спит?

– Спит. Телевизор смотрю, – выдавила Настя. – Спать хочу, буду уже ложиться.

– А, ну молодец, зай, это правильно. Ложись скорей, надо хоть иногда высыпаться. – Все-таки его беспокоил ее голос. Какой-то он был совершенно неживой. – У тебя, может, болит что-нибудь?

– Ничего у меня не болит, – отвечала Настя механическим голосом, еще больше растревоживая своего чуткого друга.

– Ну хорошо. – Он вздохнул. – Давай ложись скорей, а завтра обо всем поговорим, да?

– Ну да. Хотя о чем тут говорить-то? Ладно, Жень, пошла я. Пока.

– Ну пока. Целую… – Он не успел договорить – его перебили короткие гудки из трубки.

Женя закрыл машину и поднялся домой. Алиса вышла в прихожую.

– Привет, – буркнул он сухо, проходя в комнату.

– Привет. Ужинать будешь? – привычно преодолевая боль от его холодности, спросила жена.

– Давай…

Она обрадовалась. В последнее время он обычно от ужина отказывался, его согласие обещало Алисе редкие теперь посиделки с мужем, может быть, какой-то разговор – какое-то подобие семейной жизни, хоть какое-то общение. Женя явно избегал ее. Это, собственно, началось уже очень давно, Алиса и не помнила начала. Она долго старалась не замечать охлаждения мужа, охотно списывая его на усталость, на случайности и на собственную глупую впечатлительность. Когда обманывать себя стало уже бессмысленно, Алиса не могла припомнить, в связи с чем все это приключилось с их семьей, не могла нащупать в памяти этого момента.

До встречи с Женей у нее никогда не было действительно серьезного чувства к мужчине. Никакой ее роман не цеплял так, как зацепила вдруг эта любовь. В предыдущем браке все было наоборот. Того мужа, Мишу, она увела из другой семьи, с ним жила не долго, но весело. Он ее обожал – Алиса не сомневалась – и, конечно, был в шоке, когда она сказала, что уходит и вообще подает на развод. Пытался удержать. Но разве можно что-то противопоставить любви, да еще такой, которая коснулась Алисы с Женей?! Ради Жени она ушла с работы – а раньше стремилась сделать карьеру! Ради него научилась готовить… Ради него пыталась забеременеть столько лет, лечилась – все напрасно… Желанная беременность так и не наступила. К тому же очень быстро Женина любовь куда-то подевалась. А вот теперь разваливалась и семья. Между тем Алисе так и не удалось разлюбить его. Она не могла с ним расстаться – она совершенно была к этому не готова.

Алиса села напротив мужа и тоже положила себе порцию, хотя не очень хотела есть.

– Какие новости? – спросила, стараясь не замечать его угрюмости.

– Да какие новости, – глядя в тарелку, отмахнулся Женя. Он продолжал жевать, но, взглядывая исподлобья на жену, ловил ее неотступные, словно полные мольбы взгляды и терял аппетит. С трудом проглатывал. Наконец положил вилку, уставясь в стол, спросил:

– Алис, что-то сказать хочешь?

– Нет, – испугалась она. – А почему ты спрашиваешь?

– Ты так смотришь на меня, что я есть не могу, – признался Женя.

– Да я просто смотрю, просто соскучилась… Мы редко видимся. Просто рада, что ты дома, – вот и смотрю.

Жене стало не по себе.

– Алис, я поговорить с тобой хотел… Ну вот ты говоришь – редко видимся… А по-моему – слишком часто.

– То есть? – глаза Алисы стали привычно наливаться слезами, она пыталась сдерживаться.

– Тебе мало, а мне слишком всего этого много, понимаешь? – Он прямо взглянул на нее. – Ну как мы живем? Нас же вообще уже ничего не связывает, Алис, зачем это все?

– Что все? – спросила она, и предательская слеза все-таки побежала по щеке. В этот момент ей казалось, что она не любит его, а ненавидит. Так ненавидит, что не хочет отпускать.

Он вздохнул и замычал, как от зубной боли.

– Зачем нам так жить? Мы могли бы освободить друг друга от этой жизни, где нет ни любви, ни радости. Зачем тебе ждать меня каждый вечер, чтоб потом плакать, Алиса?

– Не буду, не буду, – заторопилась она. – Просто ты… Я… Я не хочу плакать, это нервы.

Он опять вздохнул, понимая безнадежность разговора. Если бы Настя согласилась – он бы собрался и решил вопрос с Алисой, а не тянул бы эту бесконечную муку, словно отрубая собаке хвост по кусочку. Но Настя не хотела его развода – и это связывало Жене руки. Он понимал, что так жить нельзя, не сомневался, что разрыв с Алисой неизбежен, что вечно он так мучиться не сможет, и они рано или поздно расстанутся, – но Настя не хотела… И Женя ждал и мучился неопределенностью положения. И мучилась Алиса…

Женя с угрюмым видом разглядывал свою тарелку с недоеденным ужином. Алиса справилась с собой, перестала плакать, спросила ласково:

– Чаю налить? Есть зефир, пряники…

– Хорошо, – вздохнул Женя. – Пряники – это хорошо.

Алиса метнулась за сладостями, на ходу взглянула в зеркало, потерла щеки, стирая следы слез. Волосы Алиса уложила в конский хвост, потому что Женя как-то мельком сказал, что ему нравятся у женщин высокие прически. Алиса повернула голову в пол-оборота, вздернула подбородок, всмотрелась в свое отражение и в общем осталась довольна собой – выглядела она, как всегда, отлично. Хоть бы Женя посмотрел на нее. В последнее время взгляд его всегда был каким-то бегающим или же он был направлен куда-нибудь в сторону, мимо Алисы.

Жене действительно нравились высокие прически – ведь именно так чаще всего причесывалась Настя. Но когда они встречались у нее дома вечерами, Настя распускала волосы – и так тоже очень нравилась Жене. Да ему все нравилось в ней…

Алиса быстро сервировала чай, села за стол и взяла Женю за руку. Глаза ее с любовью и болью смотрели на мужа. Этот взгляд мог бы тронуть любого… Но только не Женю, который не видел больше в Алисе ничего, кроме помехи своему счастью с Настей. Он поднял на нее глаза. В них ничего не выражалось. Ему было плохо с ней – и это он чувствовал вполне отчетливо. Ему было, конечно, жалко ее, но, измученный отказами Насти, он слишком устал от разочарований и неопределенности, чтобы всерьез сочувствовать жене, виновнице, как он считал, его неприкаянного положения. Его взгляд соскользнул с ее лица, он отвернулся и осторожно вытянул свою руку из-под ее руки.

– Женя, – сказала она жалобно, – я так соскучилась по тебе.

– Алиса, что же ты меня не слышишь! – воскликнул он.

– Да, я тебя слышу! Но ты же мой муж, ну что же мне делать! Я ж люблю тебя! – она почти кричала.

– Ну а мне что делать?! Я ведь тебя не люблю!

– Но почему? Чем же я хуже этой твоей… Что во мне не так?! Скажи!

Он перевел дух и понурился.

– Все в тебе так, Алиса, – сказал тихо. – Просто это уже не важно.

– Посмотри на меня! – крикнула она, хватая его за руки. – Вот я же и причесалась как ты любишь… Ну я же красивая, я хорошая… Разве нет?

– Хорошая, – согласился он, не глядя на нее. – Красивая…

– Так что же тебе нужно, Женя? – Алиса была на грани какого-то страшного срыва.

Он молчал, понимая бессмысленность разговора. В сущности она кричала все время одно и то же: люби меня! будь со мной!.. А ему было просто тяжело и плохо с ней. И все в ней было так… Но он-то любил Настю. А от Алисы ему хотелось бежать без оглядки.

– Женечка, милый, – Алиса рыдала в голос, – ну пожалуйста, ну посмотри на меня, подумай, нам же хорошо было вместе… Женечка, я не могу без тебя, не хочу без тебя…

– У-у… – взвыл он. – Я тоже так больше не могу! – Он оторвал ее руки от себя. – Алиса, дорогая, ну ты же сама уходила от мужа! Ты вспомни, разве были какие-то слова, которые он мог бы тогда сказать тебе, чтобы ты передумала и с ним осталась?! Разве это возможно?!

– Ха-а! – задохнулась Алиса. – И ты можешь попрекать меня этим! – Она вскинула залитое слезами лицо. – Я же тогда ради тебя от него ушла! К тебе ушла – что ж тогда не попрекал?!

– Ушла ты ради себя, а теперь ради себя меня мучаешь. И его ты тогда не могла пожалеть, потому что не хотела с ним больше жить – и все тут! Тут ничего не поделаешь, понимаешь? Вот и я теперь так же… Знаешь, лучше всего мне сейчас уйти… – Он хотел сказать «прямо сейчас уйти», но удержался в последнюю секунду от этого окончательного слова, опасаясь добить ее. «Сейчас уйти» – все-таки еще могло звучать как временное решение. – Лучше мне уйти, а ты приди в себя, потом поговорим, когда ты хоть немного успокоишься.

– Нет! Нет! Женечка! – кинулась она к нему. – Не уходи, я успокоюсь, клянусь! Сейчас успокоюсь, давай поговорим, пожа-алуйста!!

– Алиса, – он взял ее за плечи. – Послушай! Выпей снотворного, поспи. Сейчас ни ты, ни я не способны к разговору. У меня все внутри болит. Я и сам сейчас не могу говорить.

– А куда ты пойдешь? – вдруг испугалась она. – Куда ты пойдешь? К ней? К ней?

– Нет, – через силу соврал он. – К матери поеду… Все, я пошел. А ты спать ложись, тебе в себя прийти нужно.

– Хорошо, хорошо, – лихорадочно кивала Алиса. – Поцелуй меня, Женя, мне страшно.

– Ну все, все, – успокаивал он, целуя ее в лоб. – Давай ложись. Я ж в любом случае тебе помогать буду… Без помощи не оставлю… Не пропадешь… Давай, отдохни… Ложись, я поехал. И так поздно уже, всполошу мать…

С дороги он позвонил Насте. Было действительно поздно, двенадцатый час.

– Я еду к тебе, – сказал.

– Зачем? – резко спросила она.

– Приеду – объясню. – Он почувствовал, конечно, что она совсем не обрадовалась. И сразу отключил связь. Подумал, что приедет все равно. И несмотря на ее странное сопротивление, будет бороться за свое счастье…

– Что случилось? – угрюмо спросила одетая в пижаму Настя, как только он вошел.

– Алиса… С ней стало совсем невозможно. Настя, я не могу так больше. Давай уже решать наконец.

– Что решать? – Настя была вся какая-то ощетинившаяся. Она привалилась к стене, пропуская его в свою комнату, и прошла следом. – Что произошло, Женя?

Он обнял ее, но Настя напряглась, не ответила ему, руки ее повисли как плети. Он поцеловал ее в висок, Настя смотрела в пол, молчала и хмурилась, как чужая.

– Ты мне совсем не рада?

– Женя, что случилось?

– Я даже объяснить не могу… В общем-то все как обычно. Но так больше нельзя. Я сам мучаюсь и ее мучаю. Она тоже уже на пределе, сейчас мне такой концерт устроила. Она же все понимает, но отпустить меня не хочет. А я ничем не могу ей помочь, ну ничем! Потому что ей нужна моя любовь, которой нет. И ей нужен я. Но я ее видеть не могу, хотя знаю, что она этого не заслужила. Господи, Настя! Как же все устроено в жизни… Сейчас просто вырвался оттуда, нет уже никаких сил вот так жить.

– И все-таки я не поняла, почему ты приехал.

– Что тут непонятного? Я должен быть с тобой. А еду к ней – это, по-твоему, нормально?

– Она твоя жена. Ты должен быть с женой.

– Жена… По-твоему, Настя, брак – это пожизненное заключение? И ничего нельзя исправить?

– А по-твоему, все очень просто, да? Любил, разлюбил… Не понравилось – ушел… И плевать вам, что чувствует женщина, когда ее выбрасывают на помойку, как надоевшую вещь… – Настя бормотала как в бреду.

– Настя! – Он встряхнул ее за плечи. – Ну не могу я там, пойми ты меня. Я люблю тебя, когда я с другой женщиной, мне плохо, ей плохо… Настя, да разве можно так фальшиво жить, как я с ней?

– А раньше о чем ты думал?

– Когда – раньше? – вызверился он, теряя терпение.

– Когда ты на ней женился. Когда уводил ее от бывшего мужа, которому тоже было небось не сладко?! Может, он до сих пор не оправился, может…

– Настя, ну ведь так бывает! Ну что делать – это жизнь. Она тоже нами крутит, не все зависит от нас.

– Понятно! Жизнь крутит – а вы ни при чем!

– Кто это – вы?

– Вы! Мужики! Которые бегают от одной к другой! А у нас после вас остаются выжженые души!

– Да ты просто не любишь меня, вот и все! – сказал Женя, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Подожди! – Настя кинулась за ним. – Куда ты пойдешь?

– Не знаю. Только не домой.

– Женя, – Настя заплакала. – Ну я не знаю, что делать. Я не хочу, чтобы из-за меня… чтобы она…

– Я в любом случае не смогу с ней жить, – Женя устало опустился на диван в прихожей. – И ты тут тоже уже ничего не сможешь поделать… Проблема в том, что она живет у меня. Если бы жили у нее – давно ушел бы, и дело с концом. А так… Не понятно. Эта квартира мне нравится, я не хочу ее оставлять. А она не хочет уходить. Ладно… Решу как-то вопрос, ее не обижу, но жить с ней не стану только из-за того, что сделал когда-то ошибочный выбор.

– А может, у тебя сейчас тоже ошибочный выбор, – всхлипнула Настя. – Ты об этом не думал?

– Невозможно в это поверить, когда любишь человека, – сказал он.

– Ее ты тоже любил.

– Ладно. Понятно в целом. Пойду я. – Он открыл входную дверь.

– Куда, Женя?

– Не знаю. Не думал пока.

– Останься! Ну куда ты пойдешь посреди ночи?

– Придумаю что-нибудь. Ложись спать. – Он поцеловал ее в щеку и снова направился к выходу.

– Нет! – крикнула Настя. – Не хочу! – Она подбежала к Жене, обняла его, прижалась, закрыв мокрые от слез глаза. Слезы катились по Настиным щекам. Она всхлипывала, морщась, вытирая их ладонями. – Оставайся. Я дура. Я люблю тебя. Останься, останься!..

– Ну что ты? Что ты? – успокаивал он. – Ну конечно, останусь. Ну, ну, Настя, ну не плачь, я же здесь, не плачь.

Ночью Настя не хотела отпустить Женю ни на минуту. Уснула прижимаясь к нему. Изредка просыпаясь, крепче обнимала, вдыхая любимый запах.

Утром она проснулась первой. Села на кровати не глядя на спящего Женю, терла лоб, пытаясь разогнать тоскливую боль.

В зеркале в ванной отразилось ее опухшее от вчерашних слез лицо. Настя умылась и принялась за макияж. Начинался новый день. Мама и сын не должны были догадаться о ее переживаниях. Тем более – сотрудники на работе. А с Женей… Ну что – Женя? Она не может себе позволить разбивать чужую семью… Настя думала об Алисе. Вспоминала ее перевернутое лицо в кафе, слова об одиночестве и бессмысленности. Нет, она не создана для злодейства. Другие встречаются с чужими мужьями, женами – и ничего. Счастливы они, счастливы их семьи, счастливы все участники адюльтера… Или нет? Ну не счастливы – так все равно спокойны. А у Насти все по-другому.

В кухне хлопотала мама. Сын шебуршал у себя в комнате, собираясь в школу. Из спальни вышел Женя.

– Я поеду пораньше, у меня там дела, – сказала она, не глядя ему в глаза.

Мама засуетилась, предлагая завтрак. Настя, бормоча, что времени на еду нет, выскочила в прихожую. Женя растерянно наблюдал за ней.

– Что случилось? – спросил он наконец, беря ее за руку, пытаясь поймать взгляд. – Что опять случилось?

Настя отвернулась.

– Не могу я, – сказала она, чуть подумав. – Не могу так.

– Как?

– Как-как! – Настя взорвалась. – Сколько раз уже говорили – ты не хочешь меня понять!

– Как, похоже, и ты меня!

– Вот видишь, мы не понимаем друг друга. Это не шутки. Нам вместе быть нельзя.

– О-о! – взвыл Женя. – Опять! Настя, ну вчера же уже все обговорили, все было нормально – что ты снова за свое?

– Вот именно, я снова за свое. Сам видишь: не могу я так. У меня не получается. Не получается быть разлучницей.

– Это от тебя вообще не зависит, ну сколько тебе говорить! С Алисой я жить не собираюсь. В любом случае. И вопрос этот буду решать в самое ближайшее время. А наши с тобой отношения тут вообще ни при чем.

– Я так не думаю.

– Чего ты хочешь, в конце концов, – чтобы мы расстались?

– Да… Нет. Я не знаю!.. Да, хочу.

– Хорошо. Я тебя понял. – Женя повернулся и ушел в спальню, резко закрыв за собой дверь. Он был взбешен. Настя побрела на работу, кусая губы и глотая слезы.

Целый день она старалась избегать своего начальника. Он тоже ни разу не позвонил ей. К вечеру на Настю напало острое раскаяние. Она почувствовала себя ужасно, все валилось у нее из рук. Она просто не находила себе места. Теперь уже ей казалось, что ее обращение с Женей жестоко и несправедливо, что оно еще более преступно, чем вина ее перед Алисой. Наконец Настя не выдержала и, подавленная собственной вздорностью, побежала к Жене каяться. Она вошла в кабинет, прижимая к груди папку с документами. Женя оторвался от изучения каких-то бумаг.

– Я тебя слушаю, – сказал он ровным голосом.

Настя потупилась.

– Я вот тут пришла… – выдавила из себя, – потому что… потому что хочу сказать тебе… что я… Что по этому новому договору мы имеем даже преимущества… И составлен он грамотно, вопросов, думаю, не вызовет, – закончила она наконец свою мысль, которая родилась у нее в самую минуту произнесения.

– Хорошо. Это все?

– Жень, я дура, – призналась Настя. – Я сама себя не понимаю.

– Боюсь, в этом-то и суть проблемы, – вздохнул он. – Ты разберись в себе, Настя, подумай, нужен я тебе на самом деле или нет. Потому что в последнее время я, кажется, начинаю понимать, что не очень-то и нужен.

– Нет, Женя, нет! – запротестовала она. – Ты нужен. Я люблю тебя. Только… Никогда не думала, что поступлю с кем-то так, как со мной поступили когда-то. Уверена была, что это невозможно.

– Насть, ты это уже говорила. И не раз. Вот и подумай. Я просто не знаю уже, что делать. Если я нужен тебе – это один разговор. А если нет…

И тут Настя вдруг поняла, чего она хочет: она хотела, чтобы эти отношения, которые были в одно и то же время так важны и мучительны для нее, разорвал сам Женя. Да, это был бы лучший выход из ситуации.

Женя встал из-за стола, подошел к ней.

– Ты разберись в себе, Настя. Не нужно мучить себя и меня. Я уже на все готов. Если ты не хочешь – ладно, значит, не судьба нам вместе… – кивнул он сам себе, смиряясь со сказанным. – Только знай, что я-то тебя люблю и считаю, что лучше, чем с тобой, мне ни с кем не будет. А как тебе – ты решай сама. – Он вздохнул. – Я готов принять любое твое решение.

Настя выслушала молча, кивнула. Ясно было, что Женя не намерен сам разрывать отношения. Но получалось так, что он все-таки готов с ней расстаться. Это больно кольнуло. Вот она и теряет Женю… Ну а на что рассчитывать? Разве она хочет чего-то другого? Разве она готова наступить на поверженную Алису, сделать ее окончательно несчастной? Только не это. Как она тогда сможет жить? А как жить без Жени? Да так же, как жила. Это не то что навеки остаться с больной совестью…

Она ушла к себе, сидела опустошенная за рабочим столом. Наконец собралась и поехала домой. Женя позвонил поздно вечером.

– Настя, я пока у мамы поживу. А что ты мне скажешь?

– В смысле? – тупо уточнила она.

– Ты должна решить, нужен я тебе или нет.

– Чего ты от меня хочешь? Почему именно сейчас я должна что-то решать?

– Пойми меня, пожалуйста, Настя, – еще раз терпеливо объяснял Женя. – Я ушел от жены. Если мы вместе – я перебираюсь к тебе. Потом будем уточнять наш жилищный вопрос, сейчас не это главное… Но если я тебе не нужен – буду думать по поводу своего жилья уже сейчас. И вообще: хватит неопределенности.

– От тебя одни претензии. – Настя никак не могла решиться на окончательный разрыв и малодушно тянула время.

– Так, да? Хорошо. По-моему, все ясно, – рассвирепел наконец Женя. – Я понял тебя. Больше никаких претензий.

Короткие гудки в телефоне оглушили Настю. Она опять расплакалась, по-детски всхлипывая и размазывая слезы.

Проходили дни. Они общались урывками, только по работе, пряча глаза друг от друга. Она ловила себя на том, что, гуляя с собакой, все время осматривается, ища Женю. Ей казалось, он где-то рядом. Ни радости, ни облегчения этот разрыв ей не принес. Судя по слухам, Женя жил сначала с мамой, потом перебрался на съемную квартиру. Подыскивал себе постоянное жилье. Ту квартиру, в которой они жили с Алисой, он решил все-таки оставить бывшей жене. Настин приятель и сотрудник, юрист из ее отдела, сообщил, что Женя точно разводится. И ее все больше мучила очевидная бессмысленность их разрыва.

И однажды Женя не пришел на работу. Настя с утра почувствовала, что в офисе что-то не так. Легко придумав повод, явилась в приемную, где секретарша сообщила, что Евгений Федорович еще не приходил. И не звонил. И где он – она не знает. А звонить самой пока незачем, ничего срочного нет.

Настя не находила себе места. Прошло уже полдня – он не появлялся, телефон не соединял, диагностируя нахождение вне зоны действия сети. Она звонила сама, дергала секретаршу. Кинулась к коллеге, который был лучше всех осведомлен о Жениных делах – никто ничего не знал. Неужели с ним что-то случилось? Что угодно может случиться! Она вспомнила, как недавно ограбили и избили одного ее знакомого прямо у подъезда его дома… Она думала о ежедневных сводках дорожных происшествий…

Настя снова позвонила Жениному приятелю, выяснила, где он теперь снимает квартиру, собравшись в конце концов ехать по адресу.

Она стояла у окна, мучаясь страшными предчувствиями… Как вдруг почувствовала себя такой счастливой, какой не была уже много лет: на парковку возле их офиса подъехала машина с любимым номером – с его номером. Женя вышел, обернулся. Пискнул пульт сигнализации. Женя спокойно пошел к подъезду неторопливыми шагами.

Она ринулась в сторону его кабинета, перехватив любимого еще в коридоре. Прижалась к нему, не понимая, что делает, не обращая внимания на свидетелей этой неуместно нежной сцены.

– Господи! – воскликнул он. – Что за чудеса?

– Женька, я дура! Я такая дура!

– Ты уже говорила, – улыбаясь, согласился он. – Но что случилось-то?

– Ты потерялся, – пожаловалась она.

– Да? – усомнился он. – Но я нашелся?

– Слава богу! – воскликнула Настя, снова прижимаясь к нему.

Они сидели у Насти дома. Настя разогревала ужин и взахлеб рассказывала, как к ней приезжала Алиса. Рассказывала, что его жена оказалась той самой девушкой, которая когда-то увела у нее, у Насти, мужа. Рассказывала, как та была напугана и подавлена, как несчастна. И какой невозможной показалась самой Насте ее будущая жизнь, если придется вечно чувствовать себя причиной Алисиного горя.

– Ничего себе! – Женя смотрел на нее округлившимися от потрясения глазами. – Просто кино какое-то! А тебе не кажется, что это все… как-то неслучайно? На твоей памяти часто совершаются такие очевидные возмездия? Это же просто нереальная какая-то справедливость, по-моему. Я лично такого не припомню.

– А я не хочу быть орудием возмездия, – задумчиво сказала Настя. – Вот и в Евангелии сказано, что зло придет в мир, но горе тому, через кого оно придет…

– Но почему ты мне-то ничего не рассказала? Не объяснила? Просто стала меня избегать. Я был уверен, что ты меня разлюбила. Или даже не любила никогда и теперь поняла, что не любишь.

– Сама не знаю. А как бы ты отреагировал, если бы я тебе все рассказала и с тобой попрощалась? Ты бы сразу смирился?

– Ну нет, вряд ли. Я бы стал тебя уговаривать, обязательно постарался бы убедить, что тут все по заслугам и не нужно становиться на пути судьбы.

– Наверное, так я и подумала, что станешь уговаривать.

– Но, Настюш, это же фантастический какой-то случай, ты не вынашивала месть, ничего не сделала, чтобы отомстить. Просто так само устроилось.

– Не знаю я. Мне жутко думать об этом. Я ей тогда… ну тогда еще, когда пыталась… просила ее оставить мне мужа… – Настя смутилась, запнулась, потом продолжила: – Я как будто ей напророчила.

– Да ты просто правду сказала, это все знают: зло вернется к тому, кто его породил. Все знают, только все предпочитают об этом забывать и ни в чем себе не отказывать.

Настя села, обняла Женю.

– Я понимаю, что вела себя глупо. Я очень люблю тебя. Но все-таки боюсь. Теперь уже я приношу зло и оно, получается, тоже вернется ко мне.

– Не уверен. Алисино зло уже завершило круг. Наши с тобой отношения – это совсем другая история.

– Не факт.

– Не факт, конечно. Но я думаю, что ты уже, похоже, вперед расплатилась.

– А ты?

– А что я?

– Ты причинил теперь зло Алисе. И оно должно, выходит, вернуться к тебе? – она печально посмотрела на него.

– Насть, давай не будем об этом думать. Потому что тут ведь ничего не поделаешь. Я ж говорю: все всё знают, но обычно не отказываются от счастья. И потом, вот представь, допустим, я наплевал на свои чувства, на твои чувства… Во-первых, это ведь тоже зло. Как минимум я принесу его тебе. А во-вторых, я с Алисой все равно жить нормально не смогу. Ну я же тебя люблю, у меня не получится быть еще чьим-нибудь хорошим мужем. Я и так делаю ее несчастной – и так бы сделал. По-другому не получится, я не в силах тут что-то изменить.

– Теперь мне тоже так кажется, – задумчиво сказала Настя. – И мужа своего бывшего я теперь тоже лучше понимаю. Но тут меня опять пугает то, что с ним получилось. Ведь в результате он несчастлив. Он как-то неприкаян. Что он видел хорошего от того, что когда-то следовал за счастьем? В результате все равно остался один. А по дороге к этому одиночеству, получается, еще и нагрешил, через меня переступил, через сына… Вдруг и с нами так же получится. Мы же сейчас думаем только о себе.

– Ну так хоть какой-то смысл в наших поступках есть. А если бы я оставался с Алисой – никакого бы не было. Я же все равно не смогу ее любить, потому что люблю тебя. Да вообще-то жизнь у нас с Алиской почти сразу не получилась, мы оказались очень разными. Мне все время было тяжело. Я и дома бывать не стремился, все на работе, ты же знаешь… А тебя я люблю. И чувствую. И по-моему, просто безнравственно отказываться от такой любви, как моя к тебе, и жить с нелюбимой женщиной. Просто преступно. И никому не нужно.

Настя с грустью подумала, что в Жениной логике узнает логику Алисы пятилетней давности. Но и возразить ей было больше нечего. Она молчала, печально глядя на Женю. Понимала, что уже не откажется от него. И понимала, что это совсем не то, что она считает правильным.

– Жень, – спросила наконец. – Ну а что же нам делать?

– С чем?

– С Алисой. Что делать, чтобы ей не было так плохо?

– С Алисой, боюсь, ничего нам делать не придется. Насть, а ведь никогда так не бывает, чтобы все сразу было хорошо. У всего есть и обратная сторона. Ну давай попробуем просто следовать природе вещей.

– Я уже следую. Я не расстанусь с тобой. Но мне от этого не по себе.

– Видимо, это плата за выбор.

Она опять подумала, как все-таки нелепо: когда кажется, что теряешь человека, он становится дороже всего – всех принципов, всех важных взглядов на жизнь… А обретаешь его снова – и снова поехало: сомнения одолевают, претензии появляются… Настя обняла Женю, прижалась к нему.

– Как же хорошо, что ты есть.

«Нужно перестать ныть, – решила тут же. – Женя прав: это плата. Нормальная плата. Просто если я отказываюсь от него – то делаю плохо ему. Если не отказываюсь – плохо Алисе. Все равно придется выбрать между одним и другим плохо. А разница только в том, что в первом случае я причиняю зло самой себе непосредственно, а во втором – опосредованно, через чувство вины перед Алисой».

Они сидели обнявшись и молчали.

– Я выбираю тебя и чувство вины, – сказала Настя.

– Ну слава богу, – отозвался Женя. Он давно привык к тому, что Настя все усложняет. – А я выбираю то, что соответствует естественному ходу вещей.

Она посмотрела на него с уважением.

– Ты меня любишь? – спросила.

– Не без этого, – кивнул Женя. – И ты меня?

Она пожала плечами и в тон ему подтвердила:

– Похоже на то.

Онтологический сюжет

– Вы вот эту шишечку давно заметили?

– Да я ее вообще не замечала. А что это? – попробовала уточнить Таня. Но врач не ответила, неприятно и сильно надавив пальцами в ямку над ключицей.

– Не беспокоит?

– Н-нет… кажется.

К онкологу Татьяна попала случайно, приходила к хирургу посоветоваться насчет крупной родинки. И хирург, небрежно закрыв тему родинки («ну, мешает она вам – удаляйте»), строго поинтересовался, давно ли была у онколога. Что-то там ему не понравилось, какие-то уплотнения в груди.

– Да нет, – задумчиво растягивала слова пожилая докторица, пальпируя Танину грудь. – Молочные-то… у вас… не особенно… есть, конечно, мастопатийка диффузная, есть… Но это сейчас у каждой второй… Вот, пожалуй, и здесь вот тоже… узелочки… Не побаливает?.. Да нет, тут ничего такого особенного я не нахожу. Ну, в диспансер, конечно, на снимочек сходите… Верочка, выпиши на маммографию… Ох, не нравится мне у вас эта шишечка, – пробормотала доктор озабоченно; шустрые пальцы ее снова прощупывали плотность над правой ключицей. – Вот не нравится! И сразу после диспансера ко мне, слышите? Сразу же! Там посмотрим…

Беспокойство относительно какой-то там шишечки Тане не передалось. А вот направление на маммографию показалось зловещим. Спустившись в вестибюль, она повнимательнее рассмотрела профессиональные каракули на бланке, определенно разобрав в графе диагноза слово «систем.». За точкой, обозначавшей, вероятно, сокращение, стоял знак вопроса. И, в общем-то, неуверенный этот знак, да и само слово выглядели довольно безобидно…

Заведение, называвшееся маммологическим диспансером, подавляло густой атмосферой скорби. В голос тут никто не разговаривал, шуршали придушенно, некоторые даже плакали. Физиономии регистраторш в окошках казались суровыми, лица пациенток выражали уныние. Тихие, печально молчащие женщины заполняли просторный холл, и в каждой из них Тане виделась несчастная ампутантка, лишившаяся или готовящаяся лишиться груди на операционном столе. «Неужели такое может случиться и со мной?! – ужасалась она, невольно поддаваясь разлитому здесь повсюду настроению обреченности. – Но это же немыслимо! Как такое можно перенести? Как привыкнуть?..»

И в кабинет Таня вошла, уже совершенно изнемогая от страха. Разделась автоматически, попутно отвечая на вопросы о возрасте, родах, абортах, болезнях и жалобах. Медсестра, прикинув на глазок Танин рост, опустила сканер устройства пониже. Татьяна, как-то неловко от накатившей вдруг беспомощности, возложила правую грудь на гладкую пластиковую площадку, и сверху сразу же стал опускаться похожий на пресс рукав. Несколько мгновений она ощущала несильную боль, чувствуя грудь расплющенной. Потом тот же фокус проделали с левой – и процедура неожиданно быстро закончилась.

– Ну вот, – объявила доктор, – все у вас в норме! Всех вам благ и желаю больше у нас не появляться.

Таня летела домой осчастливленная. «Какая я все-таки впечатлительная! – думала она, улыбаясь. – Стоило посидеть пятнадцать минут в этом шелестящем холле – и погрузилась в отчаяние; а сказали, что здорова, – и сразу эйфория! Но что изменилось-то со вчерашнего дня? Ничего!»

Прошло лето, наступил сентябрь. После августа, наполовину проведенного в Греции с мужем и сыном, Татьяна чувствовала себя совершенно обновленной. Она загорела, как мулатка, и выглядела сногсшибательно. «Вот теперь не лишнее и полечиться, – решила, отправляясь к онкологу. – Теперь терять нечего».

– Да как же так можно! – шумно гневалась врач, ощупывая злополучную шишечку. – Что ж за дикость такая! Я направляла вас на снимок груди, потому что это нужно для консультации в диспансере – это было в мае! Сейчас сентябрь! Вы не понимаете, что все очень серьезно?

Вроде бы Татьяна понимала, но в то же время думала: «Слава богу, что не пришла летом: фиг бы она отпустила меня на юг! Запугала бы ответственностью – и пропал бы отдых».

– Боже мой, да где ж вы так загорели?! – вскричала докторша, едва она разделась. – Неужели еще и на солнце проторчали эти месяцы?

– В Греции, – виновато призналась Таня. – Всего две недели.

– Час от часу не легче! Быстро в онкодиспансер! Быстро!! Разве ж с такими диагнозами шутят?!

Таня побоялась уточнить, о каком именно диагнозе идет речь, но за дверью кабинета снова изучила направление. И снова обнаружила это, уже знакомое ей слово «систем». «Какой «систем»? – подумала грустно. – А все-таки хорошо, что съездили! Вдруг в последний раз?» Нет, уж в чем она не раскаивалась, так это в отпуске. «Мальчику-то какая память…» – неожиданно подумалось о сыне. На глаза навернулись слезы. Таня решила отныне пунктуально придерживаться всех предписаний врачей.

В диспансере, возле нужного кабинета сидела, скрючившись, сутулая женщина и что-то бормотала. Татьяна тоже присела на скамью, собираясь с мыслями. Внезапно дверь распахнулась, на пороге показалась перепуганная бабушка с влажными от страха глазами. За нею вывалился здоровенный мужичина в белом халате с абсолютно красным лицом.

– Сколько можно объяснять! – орал бело-красный. – Десять раз повторил! Десять раз! Идите и спрашивайте в регистратуре! Следующий!

Женщина, сидевшая перед Таней, ни жива ни мертва скользнула за ним, но, показалось, моментально оттуда выбежала, вытирая глаза платком.

– Следующий! – послышался рык из кабинета.

«Быстро принимает», – в смутном ужасе подумала Татьяна и открыла дверь, твердо решившись не поддаваться панике.

– Направление! – тут же гаркнул краснолицый.

Стараясь сохранять самообладание, она положила на стол бумаги.

– Р-раздевайтесь!

Хмуро потискал грудь и с ожесточением набросился на несчастную шишечку у ключицы.

– Результаты анализов – где? Пункция?

– Я… принесла все, что сказали, – тихо и взволнованно начала объяснять Татьяна. – Все, что мне участковый онколог…

– Пункцию делали?!

Таня растерянно молчала, пытаясь понять вопрос. Она догадывалась, как тяжело ей будет прийти сюда во второй раз, если свирепый доктор прогонит ее, не досчитавшись каких-то бумаг.

– Сюда? Вот сюда кололи? – нервозно выкрикивал доктор, тыча пальцем в Танину ключицу.

– Н-нет.

– Та-ак!.. Какого района? Фамилия участкового врача? Ага! Баба! Понятно. Никто не хочет заниматься делом! Всем по фигу, в особенности бабам! Евгения Пална, фамилию разгильдяйки запишите, будем разбираться!

Из окна потягивало сквозняком. Полуголая Татьяна дрожала от холода и напряжения. Краснолицый доктор, ругая баб, со звоном рылся в стеклянном шкафу.

– Все самому! Ник-кому ниче не надо! – орал он, с остервенением перебирая инструменты. Медсестра смотрела в окно.

Игла, в конце концов выбранная, показалась Тане чудовищной. «Хруп!» – послышался ей звук ломаемых хрящей, она сильно сжала кулаки, вонзая ногти в мякоть ладоней, чтобы отвлечься от боли и страха. Врач неистовствовал:

– Ч-черт! Не берет! З-зараза! Совершенно отвердела! Это они скоро умирающих к нам присылать начнут для первичного консультирования, дожили! А пораньше нельзя было направить больную?! Ох, бабы… Не идет, хоть лопни! – Свирепый лекарь с силой тянул поршень на себя, совершенно неудовлетворенный каплями сукровицы, попавшими в шприц. – Нет! Не идет! Окаменела совсем… Надо класть в стационар на биопсию.

– Что писать-то? – поинтересовалась сонная медсестра.

– Что! Системное, естественно! Что ж еще… Боли бывают? – обратился к одевающейся дрожащими руками, путающейся в одежде Тане. – Вот здесь? А здесь? По вечерам температура? Слабость? Зуд? Потливость?

Ну да, кое-что было… И температура иногда, и боли, а больше – слабость… Но она-то объясняла это акклиматизацией после Греции.

– Вот! – громко радовался доктор. – Вот, пожалуйста! Системное – что ж еще?

Таня наконец оделась.

– Значит так, – сказал врач неожиданно миролюбиво, – пойдете в свою поликлинику, соберете документы, вам там отметили на бланке, какие именно. Сейчас запишитесь там внизу, на первом этаже, в журнал самозаписи… недели через две, я думаю, как раз успеете справки собрать. Все ясно? Приезжайте уже со всеми документами. Но только с утра: будем госпитализировать.

Она обернулась у двери:

– А что у меня?

– Ничего определенно сказать нельзя, нужно делать биопсию! – отрезал врач. Но смягчился и добавил: – Предположительный диагноз – так называемое системное заболевание.

«Не рак», – подумала Таня.

– Это серьезно?

– У нас все серьезно.

– А что значит системное?

– Канцер лимфатической системы, – еще гуще нахмурился доктор. – Лимфогранулематоз.

«Канцер…» Только теперь Тане показалось, что ему жалко ее, что он сожалеет. Но привычка не вникать – на такой работе вникать – свихнешься! – заставляет быть формальным и жестким. «Спасибо на том», – подумала она грустно. Спустилась в вестибюль. Записалась в журнале, вышла на улицу и побрела к метро. «Заболела… заболела…» – твердила про себя машинально. И, очнувшись, вдруг изумлялась: «Да как это? Смерть?! Вот так… вдруг? Ничего не случилось – а я – умираю?..»

«Как это может быть, – думала Таня, – чтобы смерть подобралась так незаметно? Почти ничего не чувствую… Ну да, недомогания. Да разве же какие-то особенные? Ведь бывало и раньше – и ничего… Я ж думала, это после Греции, а оказывается – смерть?! Неужели умираю? И все? Действительно? Правда? Но так не бывает… Что – очень скоро, быть может, МОИ похороны?.. МОИ поминки?.. Поминки… В последний раз, об усопшем… только хорошее…

Татьяна представила себе лица потрясенных близких, заливаемые неудержимыми слезами. Их поминальные речи, сумбурные воспоминания… Бессильную немоту. «Такая молодая – невозможно поверить…»

Она заплакала, не сразу почувствовав, что заливается слезами прямо на улице. Было жалко себя, жалко их – родных, друзей, а особенно – осиротевших без нее сына и мужа. Как они станут жить? Костик еще маленький… А Алеша – он ведь даже не прописан в квартире, хотели-то как лучше, площадь выгадывали… И вообще… Она их так любила – кто ее заменит?!

«Нужно написать письмо, – придумала Таня. – Письмо им всем. Пусть прочитают, когда вернутся с кладбища… Или лучше звуковое, на магнитофон. Сама все скажу… Как будто живая…»

Она шла к метро и представляла собственный голос, ласковый и проникновенный. Голос уговаривал близких не убиваться по ней слишком сильно. «Костенька, сыночек, я была счастливой мамой… Ты у меня самый добрый, самый лучший… Алешенька, спасибо тебе… за любовь… за такую… Я… так была… сча… Нет, это не возможно!» – Таня прислонилась к забору, уткнулась в платок. «Ладно, – подумала, – все потом. Нужно домой доехать». Но мысли сами собой в голове крутились, не отпускали: скажу им, что умереть молодой – не так уж плохо… Скажу, что не пришлось зато дожить до беспомощной старости, до настоящих потерь… Не пришлось хоронить их самих, таких любимых…

Вернувшись домой, она кинулась к книжным полкам, достала справочник фельдшера 1958 года – единственную в доме медицинскую книгу – отыскала «лимфогранулематоз» и убедилась, что заболевание у нее злокачественное, что причины неизвестны, а лечат преимущественно облучением. «…Болезнь… длится 2–3 года…» – прочла. «Два-три… Костику будет двенадцать… или тринадцать… Нужно подготовить мальчика раньше… до того… Волосы выпадут… ресницы… Мучение и смерть – вот что мне осталось», – подвела итог, захлопывая справочник.

Таня постаралась отвлечься, занимаясь домашними делами, и это ей почти удалось, они довольно весело поужинали втроем. Только отправив Костика спать, дождавшись, когда он угомонится, она решилась наконец поговорить с мужем о главном.

– Алеш, я в диспансер ездила.

– Да-да. Рассказывай.

– Знаешь, ничего хорошего. У меня какой-то лимфогранулематоз. Это вроде бы… ну как бы… ну… рак, что ли… лимфатической системы… Предположительно, – объяснила, запинаясь, испытывая почему-то неловкость за серьезность диагноза.

Она стала рассказывать про визит в диспансер, не удержалась и заплакала, уткнувшись в мужнино плечо. Прошло несколько минут; они сидели обнявшись, почти не двигаясь. Тане полегчало. Она подняла глаза и испугалась – на щеках Алексея блестели бороздки слез.

– Алешенька, не надо меня оплакивать раньше времени.

Он вытер лицо рукой.

– Ну что ты! Нет!.. Просто так жалко тебя, все это вдруг навалилось… Но ты не думай, мы будем бороться! Сейчас знаешь как медицина шагнула. Мы справимся, не переживай.

…Таня проснулась посреди ночи с чувством, близким к панике. Ей показалось, кто-то стоит в темноте. Кто-то или что-то. Огромное – застыло у окна, распространяя ужас. Страх смерти стоял перед ней и одновременно был внутри, испуская наружу волны холода. Казалось, кожа у нее покрывается инеем, как извлеченная из морозилки и оставленная на столе курица. «Дальше будет хуже», – подумала Таня, всматриваясь во мрак. Меж тем по ковру мимо нее мирно прошествовала совершенно другая, явно жизнеутверждающая сущность на мягких лапах. И она протянула руки, как за своим спасением – схватила кошку, сунула под одеяло, прижимая к себе. Зверь напрягся, пробуя вырваться, но скоро размяк, засопел, наполняя хозяйку живым теплом. «Лёшик прав, – засыпая в обнимку с животным, успела подумать Таня, – будем бороться… Нельзя поддаваться… этому… этому…»

Проснувшись утром, она сразу вспомнила о победоносной борьбе кошки с небытием – и все показалось не таким уж страшным. Бодрый Леша тоже выглядел спокойным и уверенным.

– Ничего, Танюш, – поцеловал он ее, уходя на работу, – собирай пока справки. Мы тебя вылечим! У меня и знакомства среди онкологов есть. Все хорошо будет.

И Таня стала ходить в поликлинику как на службу, заодно пытаясь привыкать к новому для нее статусу «больной».

Она ожидала, что все здесь – весь медперсонал, – едва услышав о ее несчастье, едва взглянув на нее – молодую, красивую, кроткую, – так и замрут в скорбном оцепенении; и, подавленные виноватостью собственного благополучия, так и кинутся помогать, чем только можно. Но в каждый кабинет тянулась очередь, иногда на два, на три часа, врачи были труднодоступны, и с отзывчивостью все обстояло неважно.

В первый день поликлиничных мытарств Таня сунулась было в дверь, возле которой не увидела взволнованной толпы.

– Извините, – начала вкрадчиво, стараясь смягчить эффект, которым собиралась невольно поразить врача и медсестру. – Не дадите ли направления на кровь, ЭКГ и УЗИ? – Две женщины, видимо только что отсмеявшись чему-то, повернули к ней остывающие от веселья лица. – Участковый врач на выездной учебе, – объяснила Таня, – а мне срочно справки собрать… Для больницы… Лимфогранулематоз, – добавила как можно проще.

Выражения обращенных к ней лиц из оживленных сделались обреченно-усталыми.

– Адрес, – привычно буркнула медсестра и сразу перебила Танин ответ: – В сороковой.

– Да там очередь до горизонта, а мне ведь только направления…

– Девушка, – возмутилась доктор, – вам же ясно сказали: в сороковой кабинет. Что непонятного?

– Но у вас все равно тут пока никого, а… мне ведь не нужен осмотр, только бумаги срочно…

– Сейчас никого – потом набегут, – отчеканила медсестра.

Обе женщины смотрели раздраженно – вместо приятного, необязательного разговора им пытались навязать чужие проблемы.

– Девушка, идите уже, – устало предложила врач застывшей Татьяне. – Не тратьте свое время и наши нервы.

Она вышла чуть не плача. «Это что же? У меня же рак! А им – все равно?..» Спустилась вниз, заглянула в окошко регистратуры. «Понимаете, мне в больницу, онкология…» На лице регистраторши появилось выражение усталости и легкой досады, похожее на то, что она видела только что у бессердечных медичек.

– Адрес… Фамилия… – бесцветным голосом выясняла девица. – В сороковой. Но сегодня уже не успеете. Возьмите талончик на завтра и приходите пораньше.

Весь следующий день и следующий после него, и потом Татьяна почти исключительно провела в поликлинике. У терапевта, гинеколога, у медсестер процедурного кабинета она замечала на лицах все то же выражение усталой отстраненности, когда, надеясь вызвать к себе сочувствие, сообщала о своем диагнозе. «Почему все так равнодушны, чуть ли не враждебны? – расстраивалась Таня, переживая каждый случай как новый обман ожиданий. – Больные так беззащитны! Нам бы хоть немножко внимания…» А ее снова и снова окатывали холодностью, и, заглядывая в лица врачей, она видела только свое одинокое отражение.

«Просто мы несчастны, – решила Таня в конце концов. – А несчастные всем глаза колют. И тем более никто не хочет иметь дело с такой зловещей бедой, как моя».

Что ж, соглашалась она печально, ища опоры хотя бы в объяснимости происходящего, это ведь действительно страшно. Я бы, наверное, тоже стеснялась смотреть в глаза приговоренного. Да и вообще – все хороши, когда всё хорошо. А придави нас обстоятельствами – кто знает, какими мы станем. А может, как раз злыми, эгоистичными, никому ничем не обязанными… Может, тоже станем говорить, что зарплата мизерная, работа трудная, вас много, нас мало…

В Тане потихоньку прорастало что-то вроде примиренности с ее новым положением безнадежной больной, и от этого ей становилось легче. Никакие боли ее пока не беспокоили – и она не думала об ужасах недалекого будущего.

Зато, засматриваясь на тронутые осенними красками деревья в маленьком парке, через который шла домой, на траву, еще зеленую, на кусты, пеньки, поросшие какими-то тощими городскими грибами, она, как никогда раньше, умилялась и радовалась. Разве прежде все эти пустяки задевали ее внимание? Ну есть и есть – кто их видит?

Теперь то же самое, привычное до неразличимости дерево вдруг проявлялось, как в детстве проступала в неожиданной объемности переводная картинка из-под пелены полупрозрачной бумаги. Вдруг – ах! – дерево! Вся в бороздах кора, такая теплая на вид – живая до невероятности. Глаза словно стали не только видеть, но и осязать. «Это что, так бывает перед смертью?!» – изумлялась Таня.

Жизнь оказалась куда богаче, чем она думала всегда. Какая-нибудь травинка бодро топорщилась из ставшей вдруг живой и дышащей земли. Какой-нибудь пенек с хлопочущими муравьями, фрагмент листа, за который зацепился взгляд, всякое насекомое, мельтешащее на почве, – буквально все, что зовется «природой», приносило новую радость, вызывало непривычный прилив восторга и нежности. Это была и радость жизни, несравнимо более острая вблизи от смерти. И радость узнавания, словно спросонок, не замечаемых прежде простых проявлений вечно бодрствующего бытия. «Жизнь действительно прекрасна, – то и дело удивляясь, признавала Таня. – Почему я раньше ничего не видела?! Ведь все это существовало всегда…»

Она перестала пугать медперсонал упоминанием своего диагноза. Смирившись с тем, что никто не обязан делить с ней ее беду. Никто ни о чем и не спрашивал, а если спрашивали мельком, то, получив ответ, тут же отвлекались, переключались на что-то другое, инстинктивно защищаясь от могильного холода, суеверно улавливаемого в любых упоминаниях онкологии.

В один из дней подошла очередь на УЗИ, Таня вошла в кабинет, подала направление, разделась и легла на кушетку. Высокая, очень красивая женщина, белокурая и большеглазая, сделала необходимые отметки в регистрационном журнале, потом смазала Тане живот гелем и, улыбаясь, спросила:

– А, если не секрет, с чем в больницу? Честно говоря, на больную не очень похожи.

Татьяна объяснила сдержанно, стараясь по возможности не травмировать психику симпатичной докторши.

– Даже так? – озадачилась врач. – И как же это обнаружилось? Что-то болит?

– Шишку нашли. Опухоль лимфоузла.

– Вот как? – сочувственно бормотнула доктор и принялась сосредоточенно вглядываться в экран. Водила по скользкому от геля животу датчиком прибора, местами задерживалась, посильнее налегая на ручку, удовлетворенно мычала, покачивая головой, точно ведя с диагностическим аппаратом содержательный привычный диалог. – И что же, так вот сразу и поставили диагноз? – спросила ласково и недоверчиво. – Без полного обследования?

– Предположительный. Пока кладут на биопсию.

И Таня, до сих пор еще не встречавшая эмоциональной поддержки в мире бесплатной медицины, уже ничего такого и не ждавшая, старательно приучающая себя к замкнутой сосредоточенности, как-то размякла, расчувствовалась, заговорила быстро-быстро, торопясь поделиться с чуткой красавицей самым важным.

– Понимаете, я уже смотрела в справочнике, знаю, года два мне осталось… Или три… Я все понимаю, этим ведь всякая жизнь кончается… Просто неожиданно как-то получилось, но так ведь тоже бывает, почему не со мной? Я понимаю… Я только хочу, чтобы смерть, если уж она так неизбежна, не застала врасплох… Не хочу проявить малодушие, в отчаяние впасть, понимаете? Я же должна умереть достойно, как положено… Особенно мучает, как подготовить мальчика… Как так устроить, чтобы смягчить для него… потерю мамы… понимаете?

Доктор внимательно и мягко смотрела на Таню.

– Нет, не понимаю, – сказала серьезно. – Не понимаю вашего настроения. Как можно так вот сразу готовиться к концу, не бороться? Так сразу сдаваться? Знаете, по-моему, вам сейчас надо заботиться не о том, как сына оставить, а как болезнь победить.

– Нет-нет, вы меня не так поняли, – запротестовала Татьяна. – Не собираюсь я сразу в гроб ложиться, бороться буду, насколько возможно, но разве все от нас зависит? Я думаю, нужно быть готовой умереть достойно…

– Опять! Да откуда вы взяли? Да может, диагноз ложный, сколько таких случаев! Ну-ка, дайте-ка мне посмотреть эту вашу злополучную шишку! М-да… Действительно… образование на ощупь весьма заметное… И плотное… Но вот я смотрела сейчас ваши внутренние органы – там картина совершено другая. Да-да! Знаете, что страдает в первую очередь при лимфогранулематозе? Селезенка. А у вас она не увеличена. И никаких тревожных узлов ни в поджелудочной, ни в печени. Вообще, ничего настораживающего я у вас не отметила.

Таня жадно слушала, во все глаза смотрела, как дитя, обретшее нежданную защиту.

– И с чего вы взяли, что два года? Господи, дикость какая-то! Да сейчас этот вид рака вообще излечим! А у вас, может, справочник какой-нибудь совсем старый…

– Правда, – подтвердила Татьяна смущенно и радостно.

– Ну! Вот видите! А знаете, сколько случаев излечения даже куда более сложных вариантов? Вот у меня тут была одна бабушка. Я ее смотрела – ну, рак желудка, своими глазами видела, в последней стадии. И бабушка знала, что с ней происходит, но сказала так: «Христос сорок дней постился – и я попощусь». И пошла себе. Сорок дней ни крошки не ела, молилась да водичку пила. А когда пришла ко мне снова, я глазам не поверила – ну полное излечение! Никаких следов рака! Представляете себе? А вы говорите! Надо верить! Тем более в молодости бороться легче. Давайте так: вы все делаете как вам сказали, а если диагноз подтвердится – приходите снова ко мне. Чем-нибудь да помогу вам, посмотрим, что можно сделать. Есть очень хорошие целители, поверьте, очень помогают. Люди должны бороться! К тому же мальчик у вас еще маленький…

Топая домой, Татьяна опять чуть не плакала, теперь уже от счастья. «Это чудо, – думала она, – чудо! И какая красивая, боже мой! Настоящее солнце, солнце, а не врач!»

Ничьи слова поддержки не звучали для Тани так убедительно. Почти все, кому она пыталась объяснить свое желание умереть достойно, немедленно принимались ее «бодрить»; с фальшивой веселостью утверждали, что она говорит глупости: «О какой смерти может идти речь в твоем возрасте? И слушать не хочу!» – прятались от ее беды за обезличенным оптимизмом. Теперь и дома, и приходя в поликлинику, Таня то и дело вспоминала добрую фею из ультразвукового кабинета, и это придавало ей силы. «А все-таки не любой человек слаб, – думала она, воодушевляясь. – Вот же, есть и сильные. Их-то человечность не зависит от маленькой зарплаты, трудной жизни, общих настроений…»

Справки для госпитализации были собраны, но до срока, назначенного в диспансерном журнале самозаписи, оставалось еще три дня. Тане казалось, она подгоняет время, казалось, скорее бы лечь в больницу, окончательно определиться. Но, когда Алеша объявил, что договорился о консультации в институте Герцена прямо завтра, она растерялась. А вдруг уже завтра все и решится?.. Ей страшно было лишиться едва достигнутого зыбкого подобия покоя.

– Чем скорее начнем, тем лучше, – внушительно объяснил Алеша. – В этот институт вообще попасть трудно. У меня приятель в лучевом отделении работает, вместе когда-то дозиметры для облучающих пушек делали. Он нас представит хорошему доктору.

На другой день отправились вдвоем. По дороге шутили, шагали уж слишком решительно, преувеличенно ясно смотрели перед собой, спокойно улыбаясь; а украдкой все взглядывали друг на друга, проверяли настроение…

Нашли кабинет – навстречу кинулся бородатый инженер, Алешин коллега, мужчины обнялись. Состоялось знакомство с доктором. Таня ловко разделась, бойко отвечая на вопросы, привычно опустилась на кушетку в ожидании осмотра и подумала: «Пациентствую все профессиональнее». Врач просматривал бумаги, комментируя: «Так… Пока ничего особенного не вижу… Так… УЗИ внутренних органов… Тоже нормально… Кровь неплохая, общий анализ, правда, немного… Лейкоциты не очень… Но симптом не специфический». Подошел к Татьяне, сидевшей прямо, в напряженной позе готовности к приговору.

– Так, что тут у нас вызывает опасения, посмотрим… Ну-ка… Ага… Ага… Собственно это и все основания… да? – бормотал он, обследуя ключицу. При этом лицо его выражало все большее недоумение и сосредоточенность. – М-да… – заметил неопределенно, переходя к подмышкам.

Задавал вопросы, прощупывал лимфоузлы. Мычал недоверчиво… Опять возвращался к ключице…

– Ну что? – не выдержал Алексей. – Что-то неожиданное? – И кивнул Татьяне ободряюще, мол, не трусь, прорвемся.

– Да уж да-а… – молвил доктор. – Что-то непонятное… Но это не лимфогранулематоз. Я не нахожу.

– Но что?! – почти хором выкрикнули Татьяна и Алексей.

– Пока не знаю… По-моему… по-моему, это вообще не наша больная.

– А что, что это такое?

– Да, по-моему… Я не знаю, по-моему, это… кость.

– Кость?!

– Какая кость?

– Вот что, пойдем сейчас на компьютер, там увидим.

Втроем они поднялись на лифте в компьютерное отделение. Доктор быстро переговорил с коллегой. Таня легла на стол томографа, смотрела, как за стеклянной стеной, в соседней комнате два доктора и Леша прильнули к дисплею, переговариваясь. Столешница-лента, на которой она лежала, поплыла вперед, под мягкое шипение машины въехала в сканирующий тоннель, остановилась. «Какая-то кость… – раздумывала Таня. – Хорошо это или плохо? Говорит, не наша больная… Куда ж меня теперь?»

– Ну вот, – объявил наконец врач, – кость и есть!

– Опухоль на кости? – уточнил Алексей.

– Или кость вроде опухоли? – бессмысленно спросила Таня.

– Вот именно, – подтвердил врач победно-весело. – То, что принимали за опухоль, вовсе ею не является.

Татьяна с Алексеем переглянулись, не решаясь разделить радость доктора.

– Это что – болезнь такая? – робко уточнила Таня.

– Да нет, какая болезнь! Просто… Ну, есть одно предположение, только сначала давайте уж все до конца: сделаем снимок – напишем заключение.

«Кость это, кость», – шептались, подхихикивая, Леша с Таней, поспешая за бодро мчащимся в рентгеновский кабинет врачом.

Очередное раздевание… Тесная кабинка аппарата… Прижимание то грудью, то спиной, то боком к холодной гладкой стенке… И врач, торжествуя, рассматривает снимки.

– Это ж надо! – восхищается. – А симпатично! – И объясняет: – У вас Танечка, редкое строение участка грудной клетки: имеется так называемое развитое ребро. Смотрите, какая прелесть. Видите? Вот! Ну вот же, как бы отросток вверх.

На снимке нечетко просматривалась идущая от одного из ребер веточка. Отросток чуть изгибался по-женски, завершаясь острым изящным кончиком, напоминая стилизованный узкий листочек в орнаменте.

– Он что – торчит и упирается в ключицу?

– Ну да! Вроде как торчит. Стоит. Стоячее ребро.

– А почему на ощупь не остро? Там что-то гладкое, как камешек.

– А это он хрящом оброс, все как у нормальной кости.

– Надо же, – сказал Алеша, – такой красивый, и столько неприятностей! Но почему его раньше-то не обнаружили?

– А как его обнаружишь? – развел руками доктор. – Только если случайно.

…Они шли домой и хохотали как сумасшедшие. Едва взглянув друг на друга, без удержу заливались смехом. Хохот переполнял их. Вся тревога последних дней, вся готовность к худшему переплавились в смех, и смеха этого набралось столько, что он вскипал и выплескивался наружу каждую секунду.

Так и докатились до метро. И остановились.

– Вот, значит, почему говорится «поставить вопрос ребром», – важно заметил Алексей, отсмеявшись. – Нет, кто бы мог подумать, что у тебя ребра стоят дыбом!

– Знаешь, Лешка, – сказала Таня серьезно, резко выдохнув, точно готовясь к трудному шагу, – я решилась… Нет, ты только меня не отговаривай, я твердо решила… – Татьяна понизила голос до доверительного шепота: – Завещать свой скелет… х-хы… Академии наук, – договорила, с трудом подавляя распиравший ее смех, и залилась опять хохотом.

Алексей вторил ей, уже изнуренно, сквозь смех проговаривая по капле перековерканные на радостях хрестоматийные строчки:

– Нет, Танька, вся ты не умрешь… Скелет с заветной веткой… Нет, лучше так: скелет с грудною клеткой… твой прах переживет и тленья убежит…

Они обнялись, счастливо досмеиваясь. И так стояли, почти не замечая прохожих. А мимо сновали люди, по большей части озабоченные и хмурые. Люди не догадывались, как все они счастливы: живы – то есть причастны чуду! Но нет, они не догадывались.

«Неужели я стану когда-нибудь расстраиваться из-за пустяков? – подумала Таня с сомнением. – Неужели забуду, что жизнь прекрасна?!»

Но, как ни странно, она действительно очень скоро забыла о своем открытии. И стала жить как все. И по обыкновению, быт разросся, разогромнился, а бытие потеснилось и скукожилось…

Так что напрасно сомневалась.

Content

Наталья Симонова
Жизнь как цепочка обстоятельств (сборник)

Что было, что будет…

Из пункта А в пункт Б…

Не было печали

Отель «Рабини» (О пользе знания иностранных языков)

Счастье без потерь

Мы будем счастливы…

Старые счеты

Онтологический сюжет