Великанов Владимир Феодосьевич

Стригунки

Владимир Великанов

Стригунки

События, о которых пойдет повествование, происходили на окраине Москвы в конце 1953 года. Учителей, рабочих, колхозников, ученых, артистов, офицеров, домашних хозяек, государственных деятелей, милиционеров, партийных работников, врачей, инженеров, продавцов, пенсионеров, шоферов, грузчиков — самых разных людей коснулись они. Но главная роль в этих событиях принадлежала пионерам — мальчикам и девочкам, которые в этот памятный год перешли в седьмой класс.

Вас, возможно, удивило название повести — «Стригунки». Стригунки — это… Но не будем забегать вперед.

Глава первая

Во дворе кто-то загремел ведрами, потом послышалось, как тугая, тяжелая струя из колонки ударила по дну ведра, захлопали двери, где-то зашумел примус. Коля проснулся. И, проснувшись, сразу же потянулся к окну: какая будет погода?

День обещал быть солнечным и теплым.

Коля Никифоров — тринадцатилетний крепкий паренек. Не то чтоб чересчур бедовый, но и не тихоня. Растет мальчишка без отца. Отец, паровозный машинист, еще в начале прошедшей войны погиб на фронте. Мать работает. С ней Коля живет дружно и весело. Но без мужчины дома все же сиротливо.

Вот сегодня воскресенье. Последнее воскресенье перед отъездом в деревню. Надо купить учебники для седьмого класса, тетрадки. За покупками Коля с удовольствием пойдет вместе с мамой. Но вот для поездки на выставку изделий чехословацкой промышленности она уже не подходит. Что мама понимает в машинах?! Другое дело Иван Дмитриевич!

Иван Дмитриевич — отец его школьного закадычного дружка Васи Фатеева. Дядя Ваня работает на заводе. Дома он без конца что-то мастерит и изобретает. Ребята всегда вертятся около него, и Коля считает Ивана Дмитриевича чуть ли не своим отцом. Фатееву, правда, нелегко. Он инвалид, потерял на войне ногу.

Сегодня Ивану Дмитриевичу утром предстоит отправиться с ребятами на выставку.

И вот ни свет ни заря Коля уже возле дома Фатеевых.

— Ну, вот и он тут как тут! — сказал Иван Дмитриевич, когда Коля появился в дверях. — А со мной, Николай, видишь, какая петрушка приключилась, — продолжал Фатеев. — Одна нога у человека, и та заболела. Не пускает нас мать на выставку. Не пускает, и все!

Иван Дмитриевич весело подмигнул ребятам.

— А ты не расстраивайся, Николай. Мы сейчас другим делом займемся. Я вам с Васюткой такую интересную штуку покажу, почище всякой выставки. А ну, Василий, доставай-ка мои пожитки!

Вася открыл крышку чемоданчика, с которым Иван Дмитриевич обычно ходил на работу, и достал оттуда кирпич, обмотанный медным проводом.

Дядя Ваня работал на кирпичном заводе, и появление кирпича ничего интересного пока не предвещало. Вася недовольно протянул:

Кирпич… А ты нам интересную штуку обещал…

— Давай, давай-ка его сюда, — улыбнулся Иван Дмитриевич. — Доставай-ка провода. А ты, Николай, неси из кухни электроплитку.

Иван Дмитриевич поставил плитку на подоконник и включил штепсель в розетку. Потом он приладил к кирпичу два тоненьких проводка и соединил их с лампочкой от карманного фонаря. Ребята недоумевали: для чего к кирпичу присоединять лампочку?

— Внимание! Смотрите! — весело сказал Иван Дмитриевич и положил кирпич на плитку.

Но ничего удивительного не произошло: ничего не взорвалось, не вспыхнуло, не затрещало.

— Подождите, граждане, не волнуйтесь! Не сразу, — лукаво поглядывая на ребят, сказал Иван Дмитриевич и протянул лампочку Коле. — Ладонями от солнца заслони.

Прошла минута, вторая, третья, пятая, десятая, но сколько ни глядели ребята на лампочку, как ни затеняли ее, никаких чудес с ней не происходило.

И вдруг Коля закричал:

— Горит! Васька, смотри, горит! — Коля передал лампочку товарищу. Вася посмотрел и тоже не удержался от восклицания:

— Горит!

Да, тоненькая коротенькая нить лампочки налилась огнем.

— А теперь сядьте, ребята, и послушайте, — предложил Иван Дмитриевич. — Нынешней весной один паренек с нашего завода, Петр, принес в цех интереснейшую штуковину. Радиоприемник «Тула», обыкновенную керосиновую лампу «Молния» и этакое тяжелое ребристое кольцо с проводами. Подарок, говорит, своим в деревню посылаю. Поставил Петр на стол приемник, подключил к нему провода от ребристого кольца, зажег лампу, подвесил над стеклом это самое кольцо и говорит: «Слушайте». И вдруг, представьте, через некоторое время приемник заговорил! Мы тоже тогда, как вы сейчас, став свидетелями такого чуда, закричали. Еще бы, обыкновенная керосиновая лампа дает электрический ток!

Осмотрел я коробку, в которой это приспособление было упаковано. На ней написано: «ТГК-3» — термоэлектрогенератор. Завод «Металлоламп», станция Пушкино Ярославской железной дороги».

«Да это же величайшее открытие!» — думаю. Ведь вы понимаете, ребята, с тех пор, как люди научились пользоваться электричеством, они получали его очень сложно: жгли в печах уголь, торф или нефть, в котлах нагревали воду, водяной пар вращал турбины, турбины вращали якоря электрогенераторов, и уж тут только электричество. И вдруг — бах! — тепло сразу становится электрическим током! Как же это получается? Пошел я в библиотеку. Полистал книги, специальные журналы и вот что узнал: если спаять концы пластинок из разных металлов или, еще лучше, из специальных веществ — полупроводников — вот так, в виде буквы «Л», а потом спай сильно нагреть, то получится термоэлемент. Присоединишь к свободным концам пластинок прибор, и он покажет, что есть электрический ток. Правда, очень, очень слабенький. Заводские термобатарейки устроены по-другому, посложнее.

Иван Дмитриевич достал из своего чемоданчика несколько довольно странных предметов. Один предмет, сделанный из какого-то белого материала, — хрупкая ажурная коробочка продолговатой формы — был разделен поперек десятком перегородок. Фатеев перевернул коробочку донышком вверх. Донышко было наискосок прошито витой белой проволокой.

— Это основа термобатареи, — чувствуя, что вот-вот посыплются вопросы, поспешил объяснить Иван Дмитриевич. — Сделана она из асбеста — вещества, которое не пропускает ни тепла, ни электричества. Эти ячейки на заводе засыпают порошком, обладающим свойством полупроводника, и кладут под пресс. Удар — и получается вот что.

Фатеев показал мальчикам тяжелую коричневую пластинку, от которой с двух сторон отходили проводки.

— Вот вам и готовая термобатарейка. Каждая ячеечка здесь — один термоэлемент. Подробнее я расскажу позже… На заводе, куда я съездил, мне рассказали вот еще что, — продолжал Иван Дмитриевич. — Термоэлемент обладает и еще одним замечательным свойством — обратным действием. Если к его свободным концам подключить источник электрического тока, то место спая нагреется, а свободные концы останутся холодными. Видели холодильники? Так вот, некоторые из них устроены как раз по этому принципу.

— Здорово! — не удержался Коля.

— Слушайте дальше, — продолжал Иван Дмитриевич. — На заводе главный инженер сказал мне, что всеми этими самыми полупроводниками и термоэлементами занимается специальный институт Академии наук — Институт полупроводников. Хотел поехать туда, но оказалось, что он находится не в Москве, а в Ленинграде. Мне посоветовали познакомиться с его работами по книгам. Ну, здесь чистая фантастика! Ученые думают, как построить термоэлектрическую атомную электростанцию. Или, например, солнечную электростанцию в доме! Крыша обычного дома покрывается специальным составом. Очень, очень тонким слоем. Днем крыша собирает солнечное тепло и превращает его в электрический ток. Электричество накопляется в аккумуляторах и потом используется для освещения и отопления. Аккумуляторы дают энергию для холодильников, радиоприемников, телевизоров и пылесосов.

И вот слушайте, что я придумал. А что, если термоэлектрическим — маленькой электростанцией — будет каждый кирпич, выпускаемый на нашем заводе? Вы представляете? Каменщики строят дом и, прежде чем заливать кладку цементом, специальными крючочками-проводничками соединяют каждый кирпич. Дом построен. К электрической цепи, образовавшейся в стенах, мы подключаем ток. Зима. Ток идет в одном направлении. Нагреваются внутренние стены и охлаждаются внешние! К черту паровое отопление! Или лето. Тридцатиградусная жара. Переключаем направление тока. Прохладно теперь внутри дома.

Глаза ребят загорелись.

— Или вот, — продолжал Фатеев, — из электрических кирпичей мы складываем обычную печку в самом отдаленном колхозе. Печка топится. На ней кипятится чай, варятся суп и каша. Но, кроме того, печка питает электрические лампочки, радиоприемник, электродоильный аппарат!

А если в селе есть другой источник постоянного электрического тока, то летом печка — холодильник!

И мало того. Из специальных электрических кирпичей мы строим домну. Домна варит чугун, и домна — электростанция! Ведь это же все, ребята, можно сделать? Можно. Глядите! Горит моя лампочка? Горит!

— Светлая голова у тебя, Иван! — Василиса Федоровна обняла мужа и поцеловала в лоб.

— Ну, а когда же мы такие кирпичи делать будем? — протянул Коля.

Иван Дмитриевич обнял мальчика.

— Уж больно быстрый ты, Колька! Когда ж мне этим заниматься? Бывает свободное время — ковыряюсь, вымудриваю. Главное же для меня — работа, завод. Я ж не свободный кустарь: хочу — зажигалки делаю, хочу — кирпичи. Я организованный рабочий. Вот так!

Фатеев провел пальцем по Колиному носу.

— А кирпичи как же?

— Подлечу ногу и тогда… — Фатеев подмигнул ребятам.

— Мальчики! — донеслось из кухни. — А ну, живенько гулять! Хватит отцу надоедать!

Глава вторая

Сначала ребята шли молча. Потом Коля сказал:

— Что, у отца нога сильно болит?

— Сильно, — подтвердил Вася. — Слышал я, как отец сегодня ночью мучался.

Вечером, после ужина, у Ивана Дмитриевича заныла коленка единственной уцелевшей правой ноги. «И с чего бы то? — думал Фатеев, растирая коленную чашечку. — Может, застудил?»

Стиснув зубы, Иван Дмитриевич приподнялся, надел протез на ногу, закурил и вышел во двор. Иван Дмитриевич ходил по освещенному луной двору и старался найти причину внезапной боли: «Похоже на то, как у меня было после ранения, после того как отрезали левую».

Ивану Дмитриевичу вспомнился фронт, госпиталь, расположенный в имении богатого польского помещика, врачи, сестры, санитарки. Он вспомнил, как после ампутации левой ноги у него заболела правая. Эту болезнь врачи называли «остеомиелит».

Иван Дмитриевич с трудом поднялся на крылечко, держась за стенку, проковылял по коридору и вошел в комнату.

«Лучше лечь. Может, стихнет». Фатеев тихонько поставил костыли, присел на кровать, но, неловко повернув правую ногу, застонал. Василиса Федоровна спит чутко. Она быстро поднялась и села на стул рядом с кроватью мужа.

— Я же вижу, что ты места себе не находишь. Что болит? Нога?

— Заныла.

— Ты, Ваня, с этим не шути. Болезнь у тебя была дрянная. Остерегайся последствий.

В этот момент проснулся Вася. Родители говорили шепотом, но из обрывков фраз Вася понял, что болезнь у отца нешуточная.

Утром, во время испытания электрического кирпича, Вася приглядывался к отцу. Он видел: нет-нет да и пробежит по его лицу едва уловимая болезненная гримаса.

— Болезнь у отца серьезная. Боюсь я за него, — сказал Вася.

Друзья помолчали. Коля вдруг оживился.

— Ты знаешь, Фатей, мне мать трешницу дала. Мы сейчас мороженое на нее купим.

— А Надежда Григорьевна не заругается?

— Что ж ей ругаться? Она насовсем дала.

— Тогда давай. Люблю мороженое. Я бы каждый день по три пачки ел.

Заглянув внутрь тележки мороженщицы и увидев там горку искусственного льда, Вася заметил:

— И эту тележку тоже можно электрическими кирпичами внутри обложить. Правда? Никакого льда не надо. Включил электричество — и пожалуйста.

В этот момент мороженщица пошла разменять у соседней продавщицы сторублевую бумажку, которую ей дал какой-то солидный мужчина. Вася озорно взглянул на Колю, потом на мужчину и взял небольшой кусочек сухого льда, лежавший на коробке с тортом-мороженым.

Мужчина погрозил ребятам пальцем. Вася подмигнул ему, мол, не выдавайте, и ребята как ни в чем не бывало пошли по улице.

Вася достал из кармана записную книжку, вырвал оттуда два листка, свернул из них трубочки, в каждую положил по кусочку льда.

— Закурим.

Ребята дули в трубочки, а из них шел парок. Прохожие стыдили «курильщиков», и это доставляло ребятам немалое удовольствие.

Потом Вася опять стал развивать идею об электрической тележке для продажи мороженого:

— Все можно сделать, Васька. Только мать меня опять к бабке в Уварово отправляет.

— Там здорово. Сам говорил…

— А электрические кирпичи как же? Без меня делать будете?

— Мы тебя подождем, Колька. Обязательно подождем!

Глава третья

— Коля! Коля! Николашка! — летит по деревне.

Голос у Евдокии Семеновны не по возрасту звонкий, молодой.

— Николашка!

«Николашка…» отвечает из дальнего леса эхо.

Но внук не слышит бабушку. Он далеко-далеко, за оврагом, за березовым мелколесьем, за колючим, щетинистым жнивьем шагает по пыльному проселку.

Дней двадцать назад, рано утром, когда бабушка уже ушла на работу, а Коля проснулся, но еще не одевался, в избу постучала Катя-почтальонша.

— Письмо! — крикнула она и, положив конверт на подоконник, пошла дальше.

Почерк, которым был написан на конверте обратный адрес: «Одесса, санаторий № 5, палата № 3, Климов Поликарп Александрович», — Коле был хорошо знаком.

Что могло случиться? Почему вдруг ему прислал письмо классный руководитель?!

Коля разорвал конверт и, присев на лавку около окна, стал читать:

«Дорогой Николай! Вот уже больше недели, как я отдыхаю в санатории, в Одессе. Соскучился я по вас, ребята, и вот решил тебе написать…»

Учитель подробно описывал новые железнодорожные вокзалы, Днепр перед Киевом, море, корабли, стоящие в порту. Учитель писал, что видел китобоев с флотилии «Слава» и поднимался на их огромный белый корабль, рассказывал, что он ходил по лестнице, на которой во время восстания матросов броненосца «Потемкин» была расстреляна демонстрация. Коля, который, кроме Москвы и Уварова, нигде не был, читал письмо как увлекательную книгу.

«Вот Сашке Быкову с Куйбышевгидростроя пишет отец. Он бульдозерист. Но разве сравнить его письма с письмом Поликарпа Александровича!»

Учитель просил Колю написать, как проводит лето, что читает. С кем Коля дружит в Уварове? Есть ли в деревне пионерский отряд?

Коля написал подробный ответ. Отряда в Уварове пока нет, но его можно организовать. Это может сделать их пионерская дружина. Для этого зимой, в каникулы, можно приехать сюда на лыжах. Места в Уварове замечательные. В Уваровской школе маленькая библиотека. Для нее можно собрать книги.

Коле очень хотелось рассказать учителю об электрическом кирпиче, который изобрел Иван Дмитриевич. Но, подумав, он решил: «А вдруг Фатеев не хочет, чтобы знали о его изобретении?!»

Написав учителю ответ, Коля побежал в соседнее село, чтобы отправить письмо.

Коля стоит около окошечка, где принимают заказную корреспонденцию. Он уже написал на конверте адрес и стал дуть на него, чтобы скорее высохли чернила, когда знакомая работница почты спросила:

— Кому это ты, Никифоров, в Одессу пишешь?

— Учителю нашему, Поликарпу Александровичу — ответил Коля, высунул язык и провел им по кромке конверта.

Девушка улыбнулась.

Подходя к своей деревне, Коля подумал: «Интересно, учитель всем ребятам или только мне одному писал?..»

— Коля! Николашка! — донесся до Никифорова голос бабушки, и мальчик во весь дух побежал домой.

Глава четвертая

Время тянулось мучительно долго. В который раз Вася поднимался со скамейки, чтобы взглянуть на часы, но стрелки, словно разомлев на горячей сковородке циферблата, еле-еле ползли. «Еще целых сорок минут ждать!»

Мимо Васи с веселыми криками проезжали мальчишки-велосипедисты, в песочнице копошились малыши; солнечные зайчики нежились на асфальте тенистой дорожки.

А мысли Васи Фатеева далеко-далеко. И вдруг по Васиному лицу скользнула улыбка: по аллее двигалась знакомая долговязая фигура Окунева. Вася встал, откинул назад выцветшие за лето и без того светлые волосы и сделал несколько шагов навстречу.

— Вернулся!

Окунев скучающе и снисходительно протянул руку:

— «Все прошло, как с белых яблонь дым…»

— Что? — невольно переспросил Вася.

— Есенин. Знать надо. Каникулы, говорю, кончились. Опять над книжками протухать! Летом — это жизнь! У нас такая компания была. В теннис резались. Дед для лодки мотор купил.

На Окуневе был спортивный костюм: гольфы, клетчатые носки, сандалеты, тенниска с молнией. Надень сейчас Рем пионерский галстук, он просто бы не вязался с его костюмом, таким необычным для семиклассника. На плече Рема болтался фотоаппарат.

— Давно купил? — спросил Вася.

— Дед недавно подарил.

— Снимать-то уже научился?

— Понимаешь, все как-то некогда…

Вася улыбнулся. Рем становился прежним Ремом, с которым в прошлые годы они делали модель гидростанции, к которому забегал он домой, если не решалась трудная задачка, который радовался и кричал на всю улицу, когда поток воздуха уносил в поднебесье змея.

Рем расстегнул футляр и выдвинул объектив:

— Давай я тебя сейчас сниму.

Вася стал у скамейки рядом с клумбой.

В видоискателе аппарата, куда смотрел Рем, виднелся мальчик в кургузом пиджачке с короткими рукавами.

Окунев нажал кнопку. Вася торопливо пожал руку Рема и сказал:

— Мне пора. У меня отец в больнице лежит.

Придерживая рукой аппарат, Рем широкими шагами пошел к площади. Но потом, вспомнив, что спешить ему, собственно, некуда, приостановился у газетной витрины.

С фотографии на него смотрели веселые каменщики. Подпись к снимку говорила о том, что эти каменщики — друзья, что они очень любят свою работу.

«И что интересного весь день ишачить, кирпичи таскать?» — Рем вспомнил о своих новых друзьях-студентах. Это их слово «ишачить». «Почему они не звонят? Ведь обещали».

Газета сообщала, что юный спортсмен, школьник-девятиклассник, установил новый рекорд: прыгнул в высоту на метр девяносто два сантиметра.

«Подумаешь, рекорд!»

Рем отошел от газетной витрины, разбежался по аллее и, подпрыгнув, сорвал с нижней ветки клена несколько листьев.

— Жених, а как козел прыгаешь, — донесся до Рема ворчливый голос старушки, которая с вязаньем в руках сидела на лавочке.

Рем сделал старухе гримасу и пошел по аллее подчеркнуто степенно.

А в это самое время Вася Фатеев входил в больничный парк, мучаясь мыслью: что скажут сейчас врачи об отце?

Глава пятая

Из Уварова Коля приехал один. Это было днем. Матери дома не было. Коля в дороге проголодался. Он поискал в комнате и на кухне, нет ли чего съестного, и ничего сготовленного не обнаружил. Мать сегодня его не ждала. Написав записку о своем приезде, Коля с куском хлеба выскочил на улицу и побежал к Васе.

«А вдруг кирпичи стали делать без меня?» — на бегу думал он.

Васи дома не было. На ступеньках соседнего крылечка грелся на солнышке дед Савельич.

— Иди-ка сюда, — поманил Савельич Колю. — Небось к Ваське прискакал? Нет их никого. А Иван Дмитриевич захворал, в больницу свезли. Сказывают, здоровая нога гноиться стала. Свищи пошли. Вроде как старые ранения открылись.

— А давно увезли?

— Намедни. Машина приезжала. Свезли в ту больницу, где его Василиса Федоровна работает. Я тоже годов пять назад там с почками лежал.

— А Васька-то где?

— Васька за лимонами побежал. Лимонов Иван Дмитриевич запросил. Васька из магазина прямо туда, в больницу, отправится.

Коля скороговоркой попрощался и побежал в больницу. Обежав несколько корпусов, он, наконец, нашел хирургическое отделение.

— Куда это ты разогнался?! Как будто не знает, что с четырех прием, — остановила его в дверях санитарка.

— Тетя, мне нужно насчет Фатеева узнать, у которого нога гноится, — взмолился мальчик.

— Фатеева? Это насчет мужа нашей сестры из инфекционного, Василисы Федоровны?

— Да.

— Так вроде у нее посветлее мальчишка был. Здесь она. Худо отцу-то стало. Совсем худо. Операцию ему сделали… Ну, пойду мать позову.

Колю зазнобило.

Вдруг в глубине коридора послышался стук каблуков. В халате, наброшенном на плечи, в вестибюль вбежала Василиса Федоровна. Увидев Колю, она бросилась к нему, обняла и зарыдала.

Коля почувствовал, как несколько горячих капель упали ему на шею.

— Это ты, Коленька? А где же Вася? Плохо, очень плохо дяде Ване…

— Не плачьте, тетя Ася, — прошептал Коля.

— Придет Вася, вы, миленькая Мария Ильинична, дайте ему халат и покажите, куда идти, — попросила Василиса Федоровна санитарку.

Каблуки Фатеевой застучали по кафелю коридора. Неожиданно для себя Коля всхлипнул:

— Дядя Ваня умрет… Умрет…

Приоткрылась дверь, и робко вошел Вася. Коля быстро отвернулся, чтобы друг не видел его слез, и пробурчал:

— Васька, возьми халат, иди к отцу… Мать велела. Вот она тебя отведет.

Вася покорно последовал за сиделкой, Коля остался один.

Вернулась сиделка.

— Чего-то не разберусь, — сказала она. — Двое вас у Василисы Федоровны, что ли?

Коля не ответил. Ему представилось, как стоит сейчас Вася около умирающего отца и плачет.

И вот в коридоре раздаются быстрые шаги. В вестибюль вбегает Вася и, всхлипывая, падает на деревянный диван. Плечи его вздрагивают.

— Умрет, умрет папа! — всхлипывает он. — Нет у них в больнице какой-то нулевой группы. А «Скорая помощь» никак не едет. Я им говорил: у меня кровь берите!

— А они?

— Говорят, законом запрещено у ребят брать.

— Значит, из-за этого закона твой отец умирать должен?

Коля гневно смотрит в глубину коридора. Потом хватает друга за плечи, встряхивает и говорит:

— Фатей! Не имеют права! У тебя не хотят брать, у меня пусть берут! Я здоровый! Пойдем, Фатей!

— Пойдем, Колька, — шепчет Фатеев. — Ты даже не знаешь, что я тебе за это сделаю. Я… Я подарю тебе всего Жюль Верна, хочешь, самокат…

Когда мальчики вошли в ординаторскую, Василиса Федоровна сидела, опустив голову на стол, и беззвучно плакала. Рядом стояла какая-то женщина, видимо врач, и кричала в телефонную трубку:

— Вы понимаете? Первое переливание вызвало шок. Больной при смерти. Я не могу рисковать. Мне нужны свежие ампулы. Немедленно!

Врач увидела ребят.

— Вы у меня возьмите. У меня кровь здоровая. Подойдет, — прошептал Коля.

К Коле кинулась Василиса Федоровна.

— Коленька, миленький, родной мой! — шептала она, целуя смущенного Никифорова.

— Ну, берите, — просил Коля, засучив рукав.

Врач погладила Колю по голове, вздохнула и сказала:

— Добрая душа у тебя, мальчик. Но кровь я у тебя брать не стану. Ни у тебя, ни у Васи. Ни у одного мальчика, ни у одной девочки. Для этого существуют сильные люди — доноры… А вы идите домой. Сейчас приедет «Скорая помощь», привезет кровь. Все будет в порядке.

— Папа выздоровеет? — спросил Вася.

Врач не ответила. За окном послышался шум автомобильного мотора, и Василиса Федоровна бросилась к окну.

— Приехали! — воскликнула она, затем обернулась и сказала: — Вам, ребятки, сейчас здесь делать нечего. Я останусь на всю ночь. Поезжай, Вася, к Коле. Переночуй у него. А ты, Коля, объясни все маме.

В ординаторскую вошли работники «Скорой помощи».

Глава шестая

Поеживаясь от холода, мальчики быстро шли по аллее больничного парка. Проснулись они рано, раньше Надежды Григорьевны, и тихонько, чтобы не разбудить ее, стали собираться в больницу. Они съели оставшийся от ужина винегрет, захватили с собой по ломтю хлеба и вышли на улицу.

Окраина перекликалась заводскими гудками. По тому, в какую сторону шли люди, на какую улицу, в какой переулок сворачивали, ребята знали, кто они. Вот идут металлисты, вот стеклодувы, вот авторемонтники.

— Вон отец и брат нашей Сорокиной пошли, — показал Коля. — Они на чугунолитейном работают. Там батареи для парового отопления делают.

Ребята вышли на шумный перекресток. Мимо, терпеливо соблюдая очередь, ползли припудренные серой пылью цистерны с надписью «Цемент»; ворчливые, окутанные синим дымом семитонные «МАЗы» на огромных прицепах тащили облепленные глиной бульдозеры. Прогромыхал прицеп с маслянистыми стальными прутьями, «ЯАЗ» повез станок. Потом дорогу ребятам преградила целая колонна грузовиков с кирпичными контейнерами.

«С папиного завода везут», — подумал Вася.

— Видишь, Фатей, какой кирпич? С дырочками, — заметил Коля. — В такой эти самые пластиночки можно даже не запрессовывать, а прямо вставлять.

— Ну и провозишься целый месяц с одним кирпичом! Тут надо так придумать, чтобы все делалось автоматически. Специальную машину изобрести надо, — возразил Вася.

Светофор перекрыл дорогу машинам, и ребята побежали дальше.

— Я, Фатей, вот что думаю. Выпишется дядя Ваня из больницы, выйдет на работу и сделает на заводе хотя бы пятьдесят электрических кирпичей. Мы из них у тебя дома для пробы печку сложим. Представляешь!

— И отцу веселее поправляться будет!

…В больничном парке было пустынно. В вестибюле хирургического отделения сидел какой-то вредный старикан, который наотрез отказался пустить ребят.

— Вы бы еще в четыре часа ночи пришли, — пробурчал он и выпроводил их во двор.

Рассчитывая в каком-нибудь из окон увидеть Василису Федоровну, ребята решили обойти вокруг корпуса.

Деревья медленно роняли желтые листья. К ногам Коли опустился большой красивый кленовый лист. Он не удержался, чтобы не поднять его. Едва поспевая за Васей, который шумел ногами по листопаду, Коля любовался тоненькими жилками, разбегавшимися по листу.

В окнах никого не было видно.

— Рано мы примчались, — сокрушался Вася. — Хоть бы скорей вчерашняя врачиха пришла. Она бы показала этому усатому, как нас не пускать!

Напрасно думали ребята, что врач не знает об их приходе.

Сейчас она, усталая, разбитая, стоит у окна рядом с высоким плечистым хирургом и, глядя на ребят, которые, прижавшись друг к другу, сидят на лавочке, говорит:

— Матвей Илларионович, это бесчеловечно! Ну, как сказать это детям? Как?! Я сказать им не могу…

— Тяжело. Очень тяжело! Но надо. Надо! — вздохнув, отвечает ее собеседник. — Знаете, я выйду к ним и поговорю… Вообще-то это не в моих правилах…

Вася продолжал посматривать на окно, а Коля палочкой рисовал на дорожке домик с трубой, когда из хирургического корпуса вышел рослый, плечистый человек с еще молодым лицом. Поверх больничного халата на нем было накинуто пальто.

Да, без сомнения, он направлялся к ним.

Человек подошел к лавочке, жестом попросил Колю отодвинуться и сел между ним и Васей.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал он. — Кто из вас сын нашей медицинской сестры Василисы Федоровны Фатеевой? Я профессор Никольский. Я хочу говорить с ним как мужчина с мужчиной.

— Это я сын. Я. А что случилось? Что?! — вскрикнул Вася.

— Сегодня ночью отцу твоему было очень плохо. Начиналось заражение крови, или, как мы говорим, сепсис. Заражение шло от ступни ноги и распространялось все выше и выше.

— Значит, не помогло переливание?! — Коля схватил профессора за руку.

— Нет… помогло. Если бы не переливание, больной бы уже умер. — Профессор обнял Васю. — Для спасения твоего отца, мальчик, врачи сделали все. Но зараженная кровь распространялась по организму очень быстро, и был только один и очень тяжелый выход. И я сказал ассистентам: «Приготовьте инструмент для ампутации».

— Для чего? — с тревогой спросил Коля.

— Для ампутации ноги. И сегодня ночью, в четыре часа, я сделал эту операцию.

— Отрезали ногу! — Вася уронил голову на колени профессора и зарыдал. — Последнюю! Последнюю ногу!..

Профессор встал.

— Василиса Федоровна останется, а вы идите домой. Ногу отцу не вернешь. Но я тебе ручаюсь, что он будет жив. Ступайте-ка.

Профессор похлопал Васю по плечу и, вздохнув, зашагал к хирургическому корпусу.

Вася вытер слезы рукавом и предложил:

— Пойдем к нам.

— Пойдем.

Шли молча. Двор дома № 27 уже проснулся. Сидевший на крылечке Савельич, увидев ребят, спросил:

— Ну как?

Мальчики не ответили.

— Тут к Ивану Дмитриевичу с кирпичного завода приходили, про здоровье справлялись, в больницу пойти хотели, — продолжал Савельич.

Ребята, и на это ничего не ответив, вошли в дом.

В комнате было пустынно и холодно. На отцовской кровати лежал костюм Ивана Дмитриевича. На полу валялся протез. Очевидно, Василиса Федоровна привезла его из больницы.

Вася упал лицом на костюм и плакал долго, неутешно.

Коля сел рядом и задумался. Его взгляд упал на обмотанный проводами кирпич. Он по-прежнему лежал на подоконнике. Никифоров взял его, повертел и опустил на колени.

— Ну, что, Фатей, сделаешь? Что? — сказал другу Коля. — Вот у Маресьева тоже нет ног. А он летает. Или, помнишь, Николай Островский. Он не только лежал, но и ничего не видел. А отец твой, он тоже будет работать. Он у тебя сильный, смелый. Недаром ему на фронте ордена дали. Сделают отцу второй протез, и он научится ходить…

Коля по-хозяйски упаковал в чемоданчик кирпич, проводки, лампочку и за руку стянул Васю с кровати.

— Пойдем, Васька, покажем ребятам кирпич, объясним, что к чему. Пойдем к Зимину…

Пройдя два квартала, ребята вошли в подъезд нового дома. Лифт поднял их на пятый этаж. На двери тридцатой квартиры, где жил Зимин, была прикреплена записка. Коля нажал кнопку звонка, а Вася вслух прочитал записку: «Здесь нужна домработница. Обращаться с 1 сентября».

— Зимину няньку нанимают, — улыбнулся Коля.

На звонок никто не приходил.

Глава седьмая

В Ростове по легкой лесенке из самолета на бетонированную площадку аэродрома сошли грузный, сравнительно молодой мужчина с чемоданом в руках, полная женщина и довольно плотный мальчик лет четырнадцати в коротких штанишках. Это была возвращавшаяся с курорта семья заведующего небольшим промтоварно-продовольственным магазином на станции Лианозово под Москвой: Кузьма Кузьмич Зимин, его супруга Ольга Константиновна и их сын Олег, или Олик, как нежно называла его мать.

Зимины прошли в ресторан аэропорта и заказали обед. Обедали молча. Олег поел раньше всех, достал из кармана коробку и стал разглядывать лежавшие в ней предметы.

— Олик, ты большой мальчик, а как младенец возишься с какими-то камешками, — недовольно сказала сыну Ольга Константиновна.

— Я же говорил тебе, мама, что это задание Поликарпа Александровича, — ответил тот. — Выдавая нам табели, он сказал, чтобы мы собирали все, что нам покажется ценным и нужным для школы.

— Чудаковатый человек ваш Поликарп Александрович. До седых волос дожил, а все в игрушки играет.

Олег не стал возражать. Он знал: мать ему не переубедить.

Между Ольгой Константиновной и Поликарпом Александровичем давно существовала взаимная неприязнь. Учитель считал, что Ольга Константиновна неправильно, по-барски воспитывает сына. А Ольга Константиновна упрекала Поликарпа Александровича за то, что тот излишне нянчится с плохими учениками, а не исключает их из школы.

— Ваш знаменитый Птаха этими камешками из рогатки стрелять будет, — сказала Ольга Константиновна, наблюдая, как сын бережно перебирает камешки в коробке.

«Птаха… Никифор… Инна…» — Мысленно Олег в последние дни почти постоянно был в Москве. Уже несколько раз он ловил себя на том, что ему очень хочется увидеть Инну Евстратову.

«Приехал ли с дачи и что делает Рем Окунев? На каком этаже мы будем теперь учиться? Хорошо бы на четвертом, где десятые классы. Солиднее».

Тревожило Олега также и то, будет ли у них опять классным руководителем Поликарп Александрович. «А то пришлют какую-нибудь…» — с ревностью и раздражением думал Олег.

…Диспетчер объявил по радио, что пассажиры, отправляющиеся на Москву, могут занять места в самолете. Олег вслед за родителями вышел на летное поле и пошел к самолету.

Минут через двадцать самолет, принявший на свой борт семью Зиминых, пробежал по бетонированной дорожке и оторвался от земли. Кузьма Кузьмич развернул сочинскую курортную газету и углубился в чтение происшествий.

Олег напряженно покосился на отца. Уже давно, класса, должно быть, с четвертого, Олега тяготило, что его отец не инженер, не геолог, не шофер, а завмаг. Ребята подтрунивали по этому поводу над Олегом. Когда Птаха узнал, что семья Зиминых едет на курорт, он прямо сказал: «Интересно! Форс на все десять!»

Во время поездки по югу Олег нет-нет да и задумывался над этими словами Птахи.

…Через несколько часов на московском аэродроме шофер такси раскрыл перед Зимиными дверцы машины. «Победа» прошуршала шинами по автостраде и влилась в бесконечный поток городского транспорта.

Олега радовали и привычные вывески «Мосодежда», и театральные афиши со знакомыми эмблемками МХАТа, и буквы «М» над станциями метрополитена. Олегу хотелось немедленно обежать всех школьных товарищей, заглянуть в школу…

Машина подъезжала к дому, когда Олег вдруг вскочил с сиденья, высунул голову в окно и закричал:

— Фатей! Колька! Ребята! Подождите!

Но Вася с Колей не слышали его. Не застав Зимина дома, они направлялись к Птахе.

Ольга Константиновна дернула сына за пиджак и сказала:

— Олик, не кричи! Ты же интеллигентный мальчик! Это неприлично.

Глава восьмая

Задержанный шел независимо и непринужденно разговаривал с сержантом. Он всячески старался показать милиционеру, что происшедшее не особенно волнует его, а для прохожих делал вид, что идет просто со знакомым сержантом.

— Сержант, что ты меня как барышню под руку держишь? — вполголоса возмущался задержанный. — Я сказал, не сбегу. Можешь не волноваться.

Сержант решил, что и правда его предосторожность излишняя. Остаток пути он шел рядом с задержанным, ни на секунду, однако, не упуская его из виду.

Когда сержант и задержанный вошли в детскую комнату отделения милиции, там, кроме дежурного, никого не было. Старшина-дежурный, подперев голову руками, сидел за столом и читал книжку. На этажерке в углу стоял мохнатый мишка, лежали кубики и несколько ярких пирамидок. Большой с золоченой гривой конь скучал, уткнувшись мордой в угол. Все было в образцовом порядке, потому что со дня приобретения еще не побывало в неспокойных ребячьих руках. Самые маленькие граждане предпочитали сюда не попадать и играли во дворах и садиках под наблюдением мам и бабушек.

Старшина-дежурный досадливо поморщился. Ему, видимо, не хотелось отрываться от книги и приступать к своим невеселым обязанностям. Но, узнав вошедшего, старшина смягчился.

— Здравствуй, Птаха. Опять что-нибудь с голубями?

— Задержан у кинотеатра. Спекулировал билетами, — доложил сержант. — Попытки к бегству не было.

— Птаха не побежит. Я его знаю. Так, значит, снова за билеты взялся? Деньги понадобились?

— Деньги всегда нужны. У меня отца нету. Сам зарабатываю…

— Разве это заработок? Это обман. Ты пользуешься тем, что картина интересная, народ на нее

валом валит… — начал было сержант, но Птаха отрезал:

— Нечего агитировать. Что дальше делать будете?

Хорошо знавший Птаху дежурный сказал:

— Сержант, возьми адрес и сходи за матерью.

— Домой ходить нечего. Мать сегодня в вечернюю пошла. Действуйте через школу. Да там сейчас тоже никого нет. Отпустили бы меня…

Старшина достал из письменного стола алфавит, нашел телефон школы и принялся звонить. Никто не отвечал.

Птаха осмелел:

— Пустым делом, старшина, занимаешься. Из школы меня, сам знаешь, не исключат. Всеобуч! А что я такого сделал? Бить никого не бил, даже не ругался… Кто их, людей, заставляет у меня билеты по десятке брать? Сами. Добровольно…

В школе, наконец, кто-то взял трубку.

Старшина сказал кому-то из школьных работников, что милицией за спекуляцию билетами у кино задержан ученик седьмого класса Михаил Птаха, что сейчас он находится в детской комнате отделения милиции.

Миша лихорадочно прикидывал: с кем мог говорить старшина? То, что у телефона не директор, Птаха понял сразу. «В милиции директора знают по имени и отчеству. Значит, это не директор. И потом, говорят, он в Китай в командировку уехал. Сейчас поздно. Может, это уборщица? Но она в такие дела никогда не вмешивается. А старшина разговаривает с кем-то долго. Кто это может быть?»

Старшина повесил трубку.

— Жди, сейчас придут, — сказал он Мише Птахе.

Дверь распахнулась, и вошел капитан — заместитель начальника милиции, Птахе он тоже был знаком.

— А я-то думал, что ты, Миша, исправился, — удивился капитан. — А ты снова здесь?

— Билеты около кино продавал. Вот и придрался сержант…

— Эх ты, парень! Завтра первое сентября. Праздник у вас. А ты здесь… Учиться-то будешь?

— Надоело. В ремесленное хочу пойти…

— А ты думаешь, ремесленникам разрешается спекулировать билетами? Разве думал твой отец, — продолжал капитан, — что сына будут в милицию приводить?..

— Вы, товарищ капитан, отца не трогайте, — голос Птахи стал глухим и требовательным. — А насчет ремесленного я твердо решил.

В кабинет начальника вошла Варвара Леонидовна — завуч школы. Этого Миша не ожидал. Птаха сидел у стены, и завуч его не сразу заметила.

— Где же Птаха? — тяжело дыша, спросила Варвара Леонидовна.

Она была уже не молодая, полная и, видимо, страдала сердечной слабостью. Варвара Леонидовна брезгливо осматривала комнату. Пребывание в милиции ее явно унижало.

— Хорош! Нечего сказать! — процедила она сквозь зубы.

Когда Миша Птаха и Варвара Леонидовна вышли на улицу, завуч сказала:

— Вот попробуй с таким зверенышем школу в образцовую вывести…

— Звереныши в зоопарке находятся, — независимо ответил ей Птаха. — Вы, Варвара Леонидовна, с учеником разговариваете. Можно сделать замечание. Но зверенышем обзывать…

— Ну как же еще тебя назвать? Сам подумай. Просто беда с тобой, и в кого ты только уродился, Птаха? Мать как будто тихая женщина. Отец, что ли, хулиганом был?

Миша побледнел, сжал кулаки и остановился.

— Мой… мой отец кавалером ордена Славы был! А вы… Вы — дура!

Выпалив это, Птаха несколько секунд в упор смотрел на завуча, потом повернулся и пошел прочь.

Растерянная Варвара Леонидовна стояла посреди тротуара. Она прекрасно понимала, что сама была виновата, сказала не подумав — вот и результат. И в то же время она знала, что эту выходку Птахи так оставить нельзя.

Глава девятая

— А ну, давай, давай! — наступал на ребят вихрастый паренек лет пятнадцати. — Сказал, Птахи нет, — значит, проваливайте!

— Ну, чего ты? Чего? Нам Мишка очень нужен, — говорил Коля, на всякий случай держа руки на уровне груди. — Небось думаешь, что нас из школы прислали? А вот и нет!

— Все равно проваливайте с нашего двора.

Друзья с достоинством отступили за ворота.

— Говорил тебе, не за чем сюда ходить, — сказал Вася, — очень нужны Птахе твои кирпичи. Был бы он дома, он бы еще сам нам по синяку подвесил. Ну чего ты, Колька, из-за меня мучаешься? По дворам ходишь. Никому этот кирпич теперь не нужен… И отцу тоже.

— Эх, Фатей! Такие разговорчики ты брось. Я за тебя теперь отвечаю. Понимаешь? Отвечаю. И кирпичи мы делать будем! Идем-ка к Женьке Мухину.

Мухина они застали во дворе около отцовского гаража. Это был не гараж, а целая мастерская. На полках в строгом порядке был разложен столярный и слесарный инструмент. Под одной из полок стояла аккуратная наковаленка для мелких поковок. В углу в полном блеске и порядке стоял токарный станочек.

Женя, сын Виктора Андреевича Мухина, был влюблен в отцовскую мастерскую, в стоящего в гараже «Москвича», влюблен в отца, который все может и все умеет делать своими руками. Прибежав из школы и приготовив уроки, Женя начинал обычно томиться в ожидании отца.

Женя любит работать с отцом и уже многому от него научился. Два года назад, когда он был еще пятиклассником, отец разрешил ему обточить на станке первую деталь.

Женя закрепил заготовку, включил рубильник и слегка коснулся резцом бешено вращающегося металла. Брызнула стружка. Он нажал резцом чуть сильнее. Сверкающая стружка закудрявилась и потекла… У Жени захватило дух. Кусок меди превращался в блестящее колесико с желобком посредине ободка. Такое колесико они с отцом задумали поставить в машинку для перемотки ниток. Словно вынутый из печки пирожок, Женя с восторгом перекидывал с ладони на ладонь выточенное горячее колесико. Это была первая полезная вещь, сделанная собственными руками!

С тех пор все станки приобрели для Жени особое значение.

Два года прошло, как Женя выточил первое медное колесико. Теперь он умел уже ставить заклепки и шлифовать покрывшиеся ржавчиной детали, вулканизировать покрышки и паять. Ему казалось, что он почти такой же мастер, как отец.

Нередко Женя приносил в класс то выточенную из разных металлов пирамидку, то собственного изготовления крючок для дверей, то паровой котел и турбинку, которая быстро приходила в движение, лишь только под котлом он ставил спиртовку. Некоторые ребята, зная, что Женин отец работает на заводе и постоянно что-то мастерит дома, не верили, что все это Женя сделал своими руками.

— Хватит завирать, Муха! — похлопывая по плечу Женю, говорил в таких случаях Мишка Птаха. — Небось отец сделал.

А Женя по складу своего миролюбивого характера не обижался. «Ну и пусть не верит! Ну и пусть называет меня Мухой. Ведь отца у него нет. А фамилия у него Птаха, и у меня могла бы быть фамилия не Мухин, а Муха».

Женя с нетерпением ждал начала учебного года. Он скучал по товарищам и уже несколько раз бегал в школу.

И вдруг пришли Коля и Вася и предложили такое интересное дело! Женя внимательно осмотрел кирпич и с некоторым недоверием спросил:

— А вы видели сами, как этот кирпич дает ток?

— Своими глазами видели! — обиделся Коля.

Оглянувшись на Васю, который стоял к ним спиной несколько поодаль, Коля прошептал:

— Васькиному отцу вчера операцию сделали. Последнюю ногу отрезали.

— Что?! Отрезали?! — глаза Жени округлились.

— Да тише ты! Я его нарочно с собой вожу, чтобы не ревел. Хочешь, сейчас кирпич попробуем? — громко предложил Коля Жене и как можно веселее крикнул Васе:

— Пойдем, Фатей!

Вася присоединился к товарищам.

— У вас электрическая плитка есть? — спросил Коля.

— Нет, — мотнул головой Женя.

— Можно и на керосинке, — подсказал Вася.

Женя Мухин оправился от страшного известия о несчастье товарища лишь тогда, когда внутри лампочки, соединенной с кирпичом, засветилась красная точка.

— Горит, ребята! И правда горит! От простого кирпича горит!

Когда восторги утихли, ребята направились в школу. По дороге, проходя мимо одноэтажного аккуратного домика, Коля предложил зайти к Инне Евстратовой.

— К Евстратихе? К этой воображале? — воскликнул Женя. — Слышите, наигрывает? Ну уж нет!

Коля дернул Женю за рукав.

— Да тише ты! Услышит! Знаешь, они, девчонки, какие!

— Боялся я их!

Коля с удивлением посмотрел на Мухина: «Что это с ним за лето произошло? Такой тихоня был…»

Глава десятая

Тонкие пальцы Инны быстро бегали по клавишам рояля. По саду плыли легкие звуки «Вальса-фантазии» Глинки.

От порога веранды к калитке тянется ровная красно-желтая дорожка. По бокам ряды астр. Фиолетовые, розовые, белые звездочки…

«Осенние цветы… — играет и думает Инна. — Вот и кончилось лето. Завтра в школу. Не хочется! Конечно, интересно увидеть Олега. Конечно, хочется его увидеть просто как товарища. И, конечно, Сорокина просто придумала, что он ко мне неравнодушен. Начнутся занятия — снова всякие сборы, репетиции, заседания совета дружины».

Воспоминание о совете дружины омрачает хорошее настроение Инны.

«Все было бы хорошо, если бы не городской лагерь. Но разве я виновата, что он развалился? Виновата потому, что согласилась. Кто меня тянул за язык говорить, что на лето остаюсь в городе?»

Инна вспомнила, как перед окончанием учебного года на последнем заседании совета дружины ей, члену совета, поручили вести летом пионерскую работу в городском лагере…

…Торжественное открытие. На мачте медленно поднимается флаг. Звенит горн, бьют барабаны. Председатель совета лагеря Инна Евстратова рапортует вожатой, присланной райкомом комсомола с соседнего завода, что на линейку построено сто двадцать пионеров. Инна в центре внимания. Она распоряжается, она советует. «Инна! Инна!» — слышится со всех сторон.

…Потом Зина, так звали вожатую, с делегацией заводской молодежи на две недели поехала в Ленинград. Прощаясь с ребятами, она сказала, что уезжает со спокойной душой, потому что Инна хотя и семиклассница, но умелый организатор. «Работа у нас налажена, все знают свои обязанности, — говорила Зина. — Остается лишь придерживаться заведенного порядка и каждому быть активным».

Но… через несколько дней после отъезда вожатой на линейке присутствовало сто человек, потом только семьдесят… И, наконец, — это было за несколько дней до возвращения Зины — в городском лагере уже перестали раздаваться по утрам сигналы горна.

А получилось это так. То Инне вдруг не захотелось идти проводить утреннюю зарядку, то однажды она забыла проследить за тем, чтобы на всех пионеров были куплены билеты в кино, и многие пионеры ушли из лагеря ни с чем. А потом мама поехала на гастроли и предложила ей ехать с ней. «Не могла же я не поехать!» — оправдывала теперь себя Инна.

Инна вспомнила возвращение домой из гастрольной поездки, свое удивление утром, когда со стороны школы, из городского лагеря, призывно запел горн. «Значит, обошлись без меня. Вот и хорошо!» — подумала тогда Инна. Но теперь, когда предстояла встреча с одноклассниками, эти воспоминания были неприятны.

Инна закрыла крышку рояля и подошла к буфету.

«Конфеты! Хм!» Но мама, уходя, сказала: «Я знаю, Инка, ты, как люди, не станешь разогревать обед, а будешь таскать конфеты. Мне их не жалко. Это, конечно, противно, но шоколадные батончики я пересчитала. Их двадцать три. Не предупреди тебя, ты их переполовинишь!» — «И переполовиню. Я умею! Комар носа не подточит».

Инна лукаво улыбнулась, достала из буфета вазочку и отнесла на письменный стол. Вооружившись безопасной бритвой, она развертывала каждую конфетку и отрезала кончик… «Абсолютно незаметно!»

Настроение улучшилось. «Ай да я, молодец! Ай да я, удалец!» И Инна снова села за рояль и стала музицировать.

Глава одиннадцатая

Школьный сторож Антон Иванович человек наблюдательный. Когда все хозяйственные дела закончены, он садится на табуретку в вестибюле или перед входом в школу и, покуривая, посматривает, что делается вокруг, прислушивается, что говорят ребята. Ребята сторожа любят. Какую бы шалость ни заметил Антон Иванович, никогда, как выражается Птаха, «не накапает». Младшего он может небольно подергать за уши, старшего отчитает. Отчитывая, не грозит, не говорит прописных истин, а просто стыдит, но как-то по-своему, не надоедливо. Вспоминает разные истории, которых он знает множество. Кто-то из ребят уверял, что однажды, в День Победы, видел у Антона Ивановича на груди георгиевский крест. И вполне возможно. Сторож нередко рассказывает, как «сражался с германцем, когда в казаках служил».

Как и ребята, Антон Иванович в этот теплый августовский вечер доживал последний день каникул. Сидя на табуретке у входа в школу, он почитывал учебник астрономии, взятый недавно у Серафимы Павловны, библиотекарши. Изредка бросая из-под очков взгляды на школьный двор, он не упускал ни одного события, происходящего вокруг.

Вот в вестибюль прошел паренек из восьмого «Б». Антон Иванович запамятовал его фамилию, но знает, что идет он в канцелярию, потому что уезжает в деревню, где отец будет работать председателем колхоза.

А две девчонки, что сидят под липами на лавочке и болтают ногами, дожидаются Веру Ильиничну, биолога. Ежиху ей принесли.

Какие-то коробки поволок в школу, а обратно без них вышел Олег Зимин. Паренек-то он хороший. Ну, а мать у него барыня. Хотя активная. В родительском комитете состоит. Все с Варварой Леонидовной шушукается, а с Поликарпом Александровичем спорит.

Во двор вошли Никифоров, Фатеев и Мухин. Они побродили по спортивной площадке, покачали мачту городского лагеря, осмотрели деревца, которые сажали весной, и пошли в школу.

В воротах появился черноглазый плотный паренек, Антон Иванович узнал его сразу: Желтков Валька — второгодник. Мать у него худущая, издерганная. Уж как она просила директора, чтоб сына не оставляли, а переэкзаменовку дали! Куда там! Разве пять предметов пересдашь? Небось Валька узнать хочет, в какой класс завтра идти: в седьмой «А» к Поликарпу Александровичу или в седьмой «Б».

Антон Иванович насторожился. Желтков остановился посреди двора и, глядя на макушку тополя, достал из кармана рогатку. Желтков уже прицелился в воробья, сидящего на ветке, как услышал за спиной:

— Это что ж ты, балбес здоровый, делаешь?

Желтков попытался сделать невинное лицо.

— Я? Ничего особенного.

— А рогатка-то для чего?

— Рогатка? Какая рогатка?

Антон Иванович погрозил пальцем.

— В сажень скоро вымахает, в солдаты отдавать в пору, а все озорство на уме?

Желтков прошел в школу.

В вестибюле пахло побелкой и масляной краской. В сторонке смирно сидели две девчонки-второклассницы. Старших ребят не было видно. Валя подошел к спискам седьмых классов и стал искать свою фамилию. Ему хотелось поскорее навести справку и убежать из школы, чтобы не встретиться с кем-нибудь из бывших одноклассников.

Коля, Вася и Женя стояли в коридоре, за углом. Увидев, что в вестибюль вошел какой-то мальчишка и читает список их класса, ребята заинтересовались.

— Смотри, смотри! — зашептал Мухин. — Может, в нашем классе учиться будет? Как раз у нас двое новеньких записаны. Какой-то Желтков и еще девчонка.

— Значит, это Желтков, — с уверенностью сказал Коля. — А ничего вроде парень.

— Если Желтков — значит, второгодник. В прошлом году в седьмом какой-то Желтков был. Его на педсовете обсуждали, — пояснил Вася.

Разыскав свою фамилию, Желтков собрался было отойти от списков, но его окликнули:

— Что, Валька, в седьмой пришел записываться?

Желтков обернулся и увидел Нину Строеву, ехиднейшую девчонку, ябеду и подлизу. Некрасивая, длинная, угловатая, она всегда всем завидовала и не упускала возможности сказать неприятное.

— А хотя бы в седьмой! — огрызнулся Валя. — Твое-то какое дело?

— Слышите, точно второгодник, — шепнул Вася.

— Догулялся? — продолжала Нинка.

Валя не ответил. Он сделал безразличное лицо и опять стал читать список седьмого «А». Из ребят знакомы ему были только Миша Птаха — кто его не знает во всем районе! — Инна Евстратова, эта всегда с речами выступает, да Рем Окунев — ничего себе парень.

— Я вчера видела, как твоего пьяного отца милиционер вел, — опять раздался голос Нинки сзади.

Валька уже хотел дать ей затрещину, как увидел, что в вестибюль вошел — легок на помине — его новый одноклассник, Окунев.

— Вырядился-то как! — кивнул Женя Мухин на Рема.

— Давайте спросим, чего это он вдруг таким пижоном стал, — предложил Коля.

Намерение друзей опередил Желтков. Не удостаивая взглядом Нинку, Валентин подошел к Окуневу и, протянув ему, как старому знакомому, руку, сказал:

— Ты, кажется, Окунев? Я на второй год остался. В вашем классе учиться буду. Желтков Валентин.

— Меня Ремом зовут, — улыбнулся Окунев. — Как же это тебя угораздило на второй год остаться?

— Бывает… — неопределенно ответил Желтков и перевел разговор на футбольные новости.

Из школы Рем и Желтков вышли вместе.

— Есть такой человек, который нам поможет. Пошли, ребята, к Поликарпу Александровичу, — предложил Коля.

В школьных воротах ребята столкнулись с Варварой Леонидовной. Она сухо ответила на «здравствуйте» и прошествовала в школу.

— Ну и злющая она сегодня! — отметил Мухин.

— Ей Поликарп дает прикурить, — сказал Коля. — Я однажды около кабинета директора проходил, слышал, как он ей сказал: «Вы формалист, Варвара Леонидовна».

Дома у Поликарпа Александровича друзей ждало разочарование.

— Не приехал он еще, мальчики. Жду. Вот-вот должен быть, — сказала его жена. — Где-то в дороге находится.

Глава двенадцатая

После Малоярославца проводницы начали собирать постели.

Наташа сложила в чемоданчик стакан с маслом, полбуханки домашнего хлеба, баночку варенья, ножик, салфетку и недочитанную «Военную тайну» Гайдара.

«Чем бы теперь заняться? — томилась она, глядя в окно. — Километров сто осталось. Еще два часа езды, не меньше».

Наступал рассвет. В вагоне погасли матовые лампочки. За окнами на фоне посветлевшего неба все четче и четче вырисовывались контуры пробегавших мимо деревьев. В низинках, над болотцами, потревоженный набежавшим ветерком, колыхался предрассветный туман. Облетающие покрасневшие осинки словно топтались в этих молочных лужах.

— Люблю эту пору. И у вас горячее время… — протирая очки, неопределенно сказал седеющий сухощавый мужчина, стоявший рядом с Наташей. — Самый интересный возраст у вас. Стригунки, вот кто вы сейчас, — пошутил он и спросил: — Ты в каком классе учишься?

— Буду в седьмом.

«Стригунки!» Наташе очень понравилось это сравнение. Это самые хорошие жеребята. Они уже не сосунки-несмышленыши и не взрослые кони. Даже не пристяжные.

— Ты домой, путешественница, или из дому? — спросил спутник.

— В Москву, к папе. Он на курсах председателей колхозов учится.

— И давно?

— Второй год. В Москве при Тимирязевской академии ему комнату дали.

— А сами-то вы откуда?

— Из Домодедова, из Брянской области. Отец один в Москве живет. Вот я к нему и еду, чтобы ему не так скучно было. Когда сготовлю, когда постираю…

— Мама, значит, одна осталась?

— Нет у нас мамы, — Наташа вздохнула. — Маленькой я была, когда она умерла.

Спутник подосадовал, что задал последний вопрос, и, секунду помолчав, чтобы смягчить неловкость, спросил:

— Ну, а отметки как? Приличные?

— Хорошие.

— Это самое главное. На душе, значит, спокойно.

И от этой самой фразы на душе у Наташи вдруг стало, наоборот, неспокойно: «Зачем я соврала, что хорошие? Ведь есть же одна тройка, по алгебре…»

Поезд подходил к Наро-Фоминску. Справа показались фабричные корпуса. Слева за деревьями виднелась небольшая речушка Нара.

Мужчина в очках прильнул к окну.

— Вот здесь был передний край обороны Москвы, — задумчиво сказал он. — Вот там на окраине города стоял наш полк.

Поезд прогромыхал по мосту.

— Вот ту ветлу видишь, у которой макушка срублена? — продолжал он. — Так эту макушку миной срубило. Под ветлой мой окопчик был. Видишь, там?

Поезд сбавлял скорость.

«Что он за человек?» — думала Наташа о спутнике.

Очки, седые волосы так не вязались с миной, с боевым окопчиком, с рассказом о срубленной миной ветле.

— Пойду посмотрю станцию, — сказал мужчина в очках и накинул на плечи пиджак.

На левом борту пиджака девочка заметила лесенку орденских лент и медаль «За взятие Берлина».

…Дальше до Москвы поезд шел без остановок.

Мимо окон уже мелькали дачные платформы. На них было еще пустынно. Вот-вот собиралось выглянуть солнце.

Человек в очках вдруг повернулся и позвал Наташу:

— Иди-ка сюда. Посмотрим восход солнца.

Наташа подошла к окну.

На горизонте загорелась золотая точка. И, словно из-под земли, стало расти бело-розовое в лучах восходящего солнца сказочно воздушное здание, увенчанное золотым шпилем.

— Как красиво! — не удержалась Наташа.

— Это университет. Его издалека видно. Представляешь, какой он высокий?

— Вы, наверно, ученый?

— Учитель.

В репродукторе щелкнуло, и диктор объявил:

— Внимание! Наш поезд прибывает в столицу нашей Родины, ордена Ленина город Москву!

Наташа подъезжала к Москве впервые. Учитель был коренным москвичом, но, подъезжая к Москве, волновался не меньше Наташи.

По радио загремел марш:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля…

Поезд входил под высокий свод вокзала. На подножки уже вскакивали носильщики.

На перроне среди многочисленных встречающих стоял высокий мужчина в сером костюме со значком депутата Верховного Совета РСФСР на борту пиджака.

— Папа! — закричала Наташа, увидев его. — До свидания! — поспешно сказала она учителю, схватила чемоданчик и стала пробираться к выходу.

Отец с дочерью вышли на привокзальную площадь. Губин открыл дверцу такси и сказал шоферу:

— Дмитровское шоссе.

Несколько минут спустя к стоянке такси вышел и учитель. Он аккуратно сложил в багажник такси ящички, в которых, судя по всему, был виноград, и сел рядом с шофером.

— Дмитровское шоссе, — сказал он, и машина тронулась.

Глава тринадцатая

Вася стоял в дверях с чемоданчиком в руках и думал: «Почему так тихо?» И догадался: «Часы! Остановились часы».

На столе стоял прокисший суп, лежал засохший батон. А на полу, разметав в стороны шнурки, лежал большой отцовский ботинок.

Горький комок снова подкатил к горлу. Вася, швырнув на диван чемоданчик, бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку. Выплакавшись, он сел на кровать.

«Если протез нельзя сделать, сделаем ему тележку», — подумал он и представил все, как отец сидит на тележке с подшипниковыми колесами и, отталкиваясь деревяшками, катится по асфальту.

После полудня, когда солнце спряталось за соседний двухэтажный дом, пришла мать Васи. Глаза ее были красные, припухшие, но она весело сказала:

— Василий, что это у тебя за беспорядок? Как один день недосмотришь, вы всегда ералаш устроите!

«Веселая! Неужели ей ничего про ногу не сказали? — подумал Вася и решил: — Раз ей в больнице не сказали, и я ничего не скажу. Значит, ее нельзя расстраивать…»

— Суп прокис, хлеб зачерствел, — говорила Василиса Федоровна, прибирая со стола. — Давай-ка, Васенька, повесь в шкаф папин костюм, подмети пол.

Вася достал из шкафа вешалку с перекладиной и стал вешать на перекладину брюки.

Василиса Федоровна с полотенцем в руках стояла около стола и не спускала глаз с сына. Потом взгляд ее упал на брюки. Она подумала: «Надо бы подшить обтрепавшиеся обшлага. Хоть и рабочие это брюки». И вдруг пронзила другая мысль: «Зачем теперь? Зачем?!»

И вот только теперь, дома, она вдруг поняла всю глубину семейной трагедии. Взгляд Василисы Федоровны упал на ботинок. Она выбежала в коридор и, уткнув лицо в Васино пальто, висевшее около двери, разрыдалась: «Как же об этом сказать сыну? Как?»

Наконец Василиса Федоровна взяла себя в руки, умылась и вошла в комнату.

Вася подметал веником пол, поднимая тучи пыли.

Василиса Федоровна принялась готовить Васю к первому дню занятий в школе: почистила брюки, погладила рубашку, галстук.

В доме стало веселее.

— Принеси-ка водички, — попросила Василиса Федоровна.

Вася пошел на кухню, загремел ведрами и, хлопнув дверью, вышел во двор.

Лицо Василисы Федоровны сразу осунулось. Она опустилась на стул, уронила голову на стол и зарыдала.

Открылась тихо дверь. Вошел Вася. Он подошел к матери, обнял ее и сказал:

— Мама, не надо. Я все знаю. Мы будем ухаживать за папой. Будем делать ему электрические кирпичи. Не плачь, мамочка.

Василиса Федоровна молча прижала к себе сына.

От утюга, который стоял на старых выцветших Васиных трусиках, тянулся голубоватый дымок. Но мать и сын этого не замечали.

Глава четырнадцатая

Когда Наташа вошла во двор школы, он уже был полон ребят. Многие из них были с цветами.

Перед школьными дверями толпились мамаши, которые привели смирных и робких «первачков». Около забора, под липами, солидно беседовали десятиклассники. Ученики третьих и четвертых классов приветствовали друг друга своеобразно: они толкались, боролись, возились. Девочки при встрече обнимались.

А Наташа в этой сутолоке так и не добилась ответа, где разыскать седьмой «А». Она стояла в сторонке, неподалеку от ребят примерно своего возраста, и ожидала, когда, наконец, звонок, призывающий учеников построиться по классам, наведет порядок.

Школьники, собравшиеся во дворе, отличались от деревенских ребят, с которыми Наташа проучилась шесть лет в домодедовской школе. Старшие девочки были в туфельках на небольших каблучках. Многие надели белые парадные фартуки из шелка. Некоторые десятиклассницы были затейливо причесаны.

Как хотелось Наташе поскорее узнать всех этих ребят, разобраться в их взаимоотношениях, найти свое место среди них!

Вася Фатеев искал Колю Никифорова.

— Здорово, Фатей! — вдруг услышал Вася и почувствовал на плече чью-то сильную руку.

— Птаха? Ты!

— Я. А куда же мне деться? Птаха полетает, полетает и прилетит. Решил семь классов кончить. Теперь без культуры ни за грош пропадешь.

— У моего отца вторую ногу отрезали, — тяжело вздохнул Вася. — Гноиться стала. Вот и отрезали.

— Да как они смели? Последнюю-то!

— Нужно было, вот и отрезали… — и Вася Фатеев показал на свою ногу повыше колена.

— С культяпками остался? Дело дрянь, Васька.

— Чего уж хуже. И протеза не сделаешь…

— Мало что батьку твоего жалко, мало что за ним, как за дитем, уход нужен: заработка отцовского лишились!

— Деньги-то у нас пока есть. Перед болезнью отец за рационализаторское предложение получил.

— Ты не стесняйся. Скажи, когда нужно будет. Хорошее дело посоветую.

Вася решил, что сейчас самый подходящий момент предложить Птахе участвовать в осуществлении отцовского изобретения.

— Знаешь что, Птаха, — взволнованно начал Фатеев, — мой отец изобрел электрический кирпич…

Птаха положил руку на плечо Васи и снисходительно сказал:

— Чудило же ты, Фатей! Это когда-то отец изобрел. А теперь эти кирпичи нужны ему, как рыбе зонтик. Если бы тебе ноги оттяпали, посмотрел бы я, как ты стал бы изобретать.

Птаха хотел что-то еще сказать Фатееву, но вдруг осекся и юркнул в толпу. Шагах в трех, здороваясь с ребятами, проходила Варвара Леонидовна. Миша не хотел попадаться ей на глаза.

«Пропыхтела!» — подумал Птаха.

— Мишка! Мишка! Куда же ты?

Птаха не откликнулся.

Фатеев растерянно заморгал: «Вот тебе и на! А Колька-то думал…»

Постояв с минуту в недоумении, Вася в расчете встретить Никифорова пошел к воротам.

А Коля, не заметив друга, только что пробежал мимо.

— Где Фатей? Не видели Фатея? — спрашивал он ребят.

Наташа слышала разговор Васи и Птахи, и оба мальчишки ей очень понравились. Потом Наташа обратила свое внимание на красивую девочку с пышными золотистыми волосами. Вокруг нее было много подруг, и она им о чем-то оживленно рассказывала.

— Здравствуйте, девочки! Здравствуй, Инна! — приветливо сказал проходивший мимо мальчик.

— Здравствуй, Олег! — ответила ему девочка с золотистыми волосами, и лицо ее вспыхнуло.

Как ни хотелось Олегу остановиться около Инны, он не решился: «Если бы она стояла одна — другое дело». Он протолкался через толпу ребят и остановился около Коли Никифорова.

Вместо приветствия Коля Никифоров сказал Олегу Зимину:

— Ты знаешь, Васькиному отцу вторую ногу отрезали. Выше коленки.

— Трамваем?

— Каким трамваем? Врачи отрезали.

Олег побледнел. Потом, помолчав, спросил:

— Значит, и работать отцу Фатеева нельзя будет?

— Как же ты без двух ног на работу пойдешь? А одному, знаешь, как сидеть… — он недоговорил, вдруг заулыбался и сказал: — Поликарп Александрович идет.

И тут Наташа увидела, как от дверей школы — в этом не было сомнения — шел ее недавний спутник в поезде.

«Неужели ко мне?» — подумала Наташа.

Но учитель, не заметив ее, прошел мимо.

Поликарп Александрович подошел к девочке с золотистыми волосами.

— Построй-ка, Евстратова, ребят по старой памяти. Весь ли народ у нас в сборе?

Класс начал строиться. Фатеев подбежал к Зимину и Никифорову и стал рядом с ними.

Строились и другие классы. Наташа и еще несколько мальчиков и девочек разных возрастов — тоже, видимо, новички — сиротливо стояли в стороне.

Учитель вышел на середину и, держа перед глазами листок, начал перекличку.

— Губина Наталья, — услышала Наташа свою фамилию и обрадовалась: она попала в класс Поликарпа Александровича!

— Я здесь, — нерешительно отозвалась Наташа и сделала несколько шагов вперед.

— Так это, значит, ты и есть? — тоже обрадовался Поликарп Александрович. — Очень рад, что ты будешь в нашем коллективе. Рад хорошей ученице.

«Хорошая ученица… А тройка по алгебре?» — пронеслось у Наташи в голове.

Чтобы стать в строй, Наташе пришлось пройти мимо всех учеников класса. Ее очень смущало, что в этот момент все смотрели на нее.

«Откуда новенькую Губину знает Поликарп Александрович?» — терялись в догадках ученики.

Поликарп Александрович продолжил перекличку, бегло двигаясь вниз по столбику фамилий. Между тем класс за классом входил в истосковавшееся по шуму школьное здание. Вошел в школу и седьмой «А».

Первую парту в правом ряду к тому времени, когда Наташа вошла в класс, никто не занял, и Наташа села за нее.

«Кто сядет со мной?» — подумала она при этом.

Как всегда, Мишка Птаха по дороге где-то задержался и вошел в класс, когда все уже сидели на местах. Пустовало только место рядом с Наташей. Не раздумывая, Птаха сел рядом с ней.

— Ну что, рядом сидеть будем? — сказал он. — Не волнуйся. Я девочек не трогаю.

— А если и тронешь, не испугаюсь.

Птаха смерил Наташу удивленным взглядом.

В это время раздался звонок, и в класс вошел Поликарп Александрович.

Глава пятнадцатая

Класс стих. Ребята знали, что Поликарп Александрович приступит к уроку только тогда, когда не будет слышно ни единого шороха.

— Недавно, — начал учитель, — в журнале «Знание — сила» я прочитал статью одного из наших академиков — Владимира Афанасьевича Обручева, знакомого вам по книге «Земля Санникова» и другим увлекательным книгам. Эта статья написана для вас — для юношества.

Поликарп Александрович на мгновение замолчал, и от его зоркого глаза не ускользнула улыбка благодарности на лицах Олега Зимина, Жени Мухина, Инны Евстратовой и других учеников. Даже скептик Рем Окунев и тот не удержался от довольной улыбки: впервые учитель назвал ребят юношами.

— Да, да, для вас, дорогие друзья, — продолжал учитель, — «Путешественникам в третье тысячелетие» назвал Владимир Афанасьевич свою статью. Мне, признаться, стало немного грустно, что не ко мне обращены эти строки. Что мне не придется поднять бокал за праздничным столом за Новый, 2000 год! Мне стало обидно, что я не смогу быть даже свидетелем тех величественных событий, которые будет переживать человечество, вы, мои друзья, в третьем тысячелетии.

Поликарп Александрович перелистал журнал.

— Итак, давайте послушаем академика, — сказал он. — Быть может, вы, Зимин, прочитаете статью? У вас хорошая дикция.

Олег был очень смущен обращением на «вы», и все ребята поняли, что с сегодняшнего дня Поликарп Александрович будет обращаться к ним так.

— «Путешественникам в третье тысячелетие», — прочитал Олег заголовок статьи.

Учитель отошел к окну и стал там, сложив на груди руки.

Академик рассказывал читателям, что, будучи мальчиком, играл в робинзонов, мечтал о далеких морских путешествиях и грезил себя открывателем новых земель. Но уже тогда будущего академика тревожило то, что человечеством почти все открыто, что на карте земного шара уже не осталось «белых пятен». Однако в те годы не было еще открыто радио, в небо не поднялся еще ни один самолет, неведомыми культурному человеку оставались чащи Центральной Африки и еще многое, многое другое.

В каком же положении находятся сегодняшние мальчики и девочки, когда самолеты летают со скоростью звука, когда человек готов отправиться в межпланетном корабле на Луну, когда в самых глухих районах на карты нанесены даже мельчайшие ручейки!

Поликарп Александрович, как чуткий барометр, уловил, как по мере чтения падало настроение его учеников. «Почему мы не родились раньше?» — сожалели они.

— «Не огорчайтесь, друзья, — читал Олег, — не отдельные «белые пятна», а океан неизведанного лежит перед вами.

Что же предстоит сделать, где можно применить свои силы и заслужить славу себе и Родине?

На карту нанесено все, что есть на поверхности Земли, но человек не проник в недра своей планеты. Действительно, прорытые людьми шахты — это лишь булавочные уколы на огромном теле Земли…»

Наташа взглянула на Птаху. Миша поджал губы, и было видно, что сосредоточенно думает.

А Олег между тем продолжал читать о том, что беспомощны еще люди и перед погодой, что не подвластны им дожди, грозы и засуха.

Мысли ребят то уносились в еще не изведанные пространства стратосферы, то проникали в бешеную карусель атома, то погружались в непроглядную пучину океана.

«Счастливого пути в третье тысячелетие!» — так заканчивал свою статью академик Обручев.

Олег положил журнал на стол.

Позвонил звонок. Класс безмолвствовал.

— Следующий урок — физика, — сказал учитель и вышел из класса.

Глава шестнадцатая

После ухода Поликарпа Александровича одна за другой захлопали крышки парт, и ребята, переговариваясь, направились в коридор. У двери Наташу остановил Птаха.

— Как зовут-то тебя?

Вопрос был задан грубовато, но доброжелательно.

— Наташей. А что?

— Как что?! Просто хочу знать, с кем за партой сижу… Или стесняешься, что парень с тобой заговорил?

— Вот уж нет!

По натуре Птаха был человеком общительным и даже бесцеремонным. Он мог дружить и с мальчишками и с девчонками, его не смущало, если приятель был на пять лет младше или уже носил усы.

Знакомство или дружбу он заводил в первую очередь с теми, кого считал стоящими людьми, кто ему мог быть полезен. С временными знакомыми Птаха расставался честно, никогда не делая человеку подлости даже в том случае, если с ним поступали не совсем порядочно.

Наташа и Птаха вместе вышли в коридор. Одноклассники проводили их любопытными взглядами. Кто-то из мальчишек съехидничал:

— Птаха-то! Присмотрел…

В коридоре Птаха продолжал допытываться:

— А ты откуда?

— Из Брянской области.

— Значит, ты не из Москвы? То-то я вижу, что на наших кукол не похожа.

— Я к отцу приехала. Он у нас председатель колхоза, а сейчас в Москве на курсах учится.

— Хорошо, что у нас хоть одна колхозница будет. А то все музыкантши, вроде Евстратовой. Все двумя пальчиками делают, замараться боятся.

— Я тоже музыку люблю.

— Кто ж против того, чтобы повеселиться! У нас и мальчишки такие есть. Вон, смотри, — Миша кивнул на Олега Зимина. — Как-то он увидел меня около моего двора, когда я голубей гонял, и попросил, чтоб я ему голубятню показал. Что ж, думаю, жалко, что ли? Полезли на сарай. Мое заведение ему понравилось. Говорит: «Помоги мне голубей завести. Завтра на рынок поедем». В общем на другой день купили мы ему двух шпанцерей. А на следующий день примчалась его мамаша с криком, что ее мальчика в школе голубей гонять приучают. А мамаша-то его в родительском комитете. Поняла? Пойду покурить, а то переменка кончается.

Наташа ничуть не удивилась тому, что Птаха курит, и только серьезно заметила:

— Ты б здоровье пожалел. Смотри, желтый какой!

— Не волнуйся! Не чахоточный. — Птаха сжал кулак и покрутил им перед своей грудью. — Кого хочешь скрутить могу.

Птаха ушел, и мысли Наташи вновь вернулись к Поликарпу Александровичу. Ей очень хотелось поговорить с учителем.

Несколько раз мимо Наташи прошла Инна Евстратова. Она внимательно и, видимо, критически осматривала новенькую. Заметила Наташа, что часто в ее сторону посматривает и Олег Зимин. Перемена, к счастью, была маленькой, прозвонил звонок, Наташа вернулась в класс и села за свою парту.

Пришел Птаха. От него сильно пахло табаком.

На следующей перемене, словно почувствовав горячее желание Наташи, к ней подошел Поликарп Александрович. Все одноклассники были заинтересованы этим событием, но держались поодаль.

— Видите, Наташа, как случается! Оказались в одной школе и даже в одном классе. Думаю, что в грязь лицом не ударите. Вы покажите моим москвичам, что учиться везде умеют. Ну, а как тебе наши ребята?

— Хорошие. Я, правда, только Птаху знаю. Он, например, хороший.

— И вот тоже неплохой, Никифоров, — Поликарп Александрович положил руку на плечо Коле, который проходил мимо. — Ну, так вы, Губина, осваивайтесь. А мне вот с этим товарищем поговорить надо.

Взяв под руку Никифорова, Поликарп Александрович отошел в сторону. А к Наташе подошла улыбающаяся Инна Евстратова.

— Смотрю, ты одна стоишь, — непринужденно сказала она. — Мне девочки говорят: «Ты смелее всех. Подойди познакомься». Ты откуда приехала?

Инна говорила приветливо, но всем своим видом давала понять, что снизошла до знакомства. И Наташа нарочно ответила:

— Из колхоза.

Инна внутренне торжествовала: «Я же говорила, что деревенская! Сразу видно». Однако, близко рассмотрев Наташу, Инна убедилась, что подруги сказали правду: новенькая была красивая.

Над большими карими глазами Наташи, будто прочерченные угольками, изогнулись красивые дуги бровей. Носик небольшой, точеный. Губы яркие, слегка пухлые. А коса! Такой тяжелой, длинной пепельно-серого цвета косы не было во всей школе!

Наташа любила красиво одеться и знала, что форменное платье, которое купил ей отец накануне приезда, сидело мешковато. «Папа не виноват, — подумала она. — В нарядах он не понимает. А эта зазнайка еще увидит, как будет сидеть на мне платье, когда я сама перешью его».

Инна задала еще несколько незначительных вопросов и отошла. Наташа заметила, что Инну тотчас же окружили подруги.

Когда Инна осталась одна, к ней подошел Олег Зимин и будто между прочим спросил:

— Откуда новенькая?

Инна не могла понять, то ли это повод, чтобы заговорить с ней, то ли Олега заинтересовала Наташа. И, сделав вид, что новенькая ей совершенно безразлична, она ответила:

— Из колхоза приехала…

Глава семнадцатая

Поликарп Александрович и Коля остановились около окна. Никифоров не хотел, чтобы его разговор с учителем слышали одноклассники, и поэтому говорил очень тихо. Учитель с трудом разбирал слова мальчика. Коридор шумел. Крики ребят доносились и из открытого окна, со двора.

— Я на ваше второе письмо ответ написал, — говорил Коля. — Только так его и не послал. Вот оно, письмо. — Никифоров достал из кармана помятый конверт и показал его учителю. — Теперь-то уж неинтересно читать. Я лучше всего сам расскажу.

И Коля рассказал Поликарпу Александровичу об Уварове, о своих деревенских товарищах, о своем плане создать в селе пионерский отряд.

Все это Поликарпу Александровичу очень нравилось. Он похвалил Никифорова и сказал, что о своем обещании уваровцам забывать нельзя.

Коля кивнул, а потом, вздохнув, приблизился к учителю и прошептал:

— Тут, Поликарп Александрович, еще вот какое дело… Отцу Фатеева вторую ногу отрезали. Васька сам не свой ходит. И я тоже…

— Ногу, говоришь, отрезали?

— Да. А он электрический кирпич изобрел…

Звонок прервал разговор.

— После уроков вы мне все подробно расскажете, — сказал учитель и поспешил в девятый «Б», где у него была геометрия.

…Не задерживаясь долго на изложении программы курса в девятом «Б», Поликарп Александрович сразу же приступил к объяснению нового материала. Девятиклассники к его системе уже привыкли и поэтому, несмотря на первый день занятий, слушали и записывали так, словно последний урок геометрии был только вчера.

— Итак, линия А^1 — В^1 при пересечении хорды будет к ней…

Учитель на секунду замолкал, и с парт слышалось сразу несколько голосов:

— Перпендикулярна.

— Совершенно правильно, — подтверждал Поликарп Александрович.

Стучал по доске мелок, прямые пересекали окружности, биссектрисы делили углы пополам. Учитель временами понижал голос, ожидая подсказки класса, который делал построение и мыслил вместе с учителем. Но в голове Поликарпа Александровича рядом с геометрическими суждениями неизменно присутствовала мысль об отце Васи Фатеева.

Стучал мелок. Геометрическое построение обрастало вспомогательными линиями, новыми буквами, новыми примами.

По коридору от класса к классу медленно шел сторож Антон Иванович. Услышав из-за двери голос Климова, он вполголоса сказал:

— Как, Поликарп Александрович, начались гипотенузы? И с чего твоего Птаху директорша потребовала?

Отовсюду слышались знакомые голоса учителей. За одной дверью речь шла о том, как древние впервые пришли к выводу об атомном строении вещества, за другой — о первых славянских поселениях на территории нашей страны, за третьей — о низшей ступени растительного и животного мира.

«Вот он теперь где, седьмой «А», — подумал Антон Иванович, посмотрев на табличку, прибитую к двери. Он открыл дверь и вошел в класс.

Кто встал, кто приподнялся на локте. Большинство ребят продолжали сидеть: «Ведь это же только сторож!»

Учительница строго сказала:

— Ребята, мне кажется, вы знаете: когда входят старшие, надо встать.

— Да сидите вы! Сидите! — Антон Иванович махнул рукой. — Евгения Павловна, — обратился он к учительнице, — Варвара Леонидовна послала меня вызвать Птаху. Можно?

— Если Варвара Леонидовна… Пожалуйста…

Миша встал и направился к двери. По классу пополз шепоток:

— За что это Птаху?

Глава восемнадцатая

Перед Варварой Леонидовной лежал счет за натирку полов. Она долго рассматривала косые упрямые цифры, выведенные рукой старательного бухгалтера полотерной артели, потом повернула счет наискосок и в левом верхнем углу красным карандашом написала: «Бух». Подчеркнув написанное жирной чертой, Варвара Леонидовна поставила дату и подписалась: «Фомичева».

Варваре Леонидовне нравилось подписывать бумаги, нравилось слушать мягкий бой старинных часов, неизвестно откуда и когда привезенных в директорский кабинет, нравилось, что в окна заглядывали желтые ветки старого клена.

Отъезд директора в долгосрочную командировку в Китай и назначение ее исполняющей обязанности директора радовали Фомичеву не только потому, что она сидела теперь в тихом и уютном кабинете, могла в любую минуту вызвать к себе секретаря Катю и потребовать отпечатать справку. Нет! Теперь представлялась возможность по-новому руководить школой. Директор вечно носился с идеями индивидуального воспитания, нянчился с хулиганами, устраивал какие-то сумасшедшие кроссы. По школе ходили ребята, гремя лыжами, таская в коридор снег… «Теперь я поверну по-другому! Только вот Климов… Как бы не помешал парторг…» Поликарпа Александровича Фомичева побаивалась.

Скрипнула дверь. Варвара Леонидовна обернулась.

— Ольга Константиновна, миленькая! — воскликнула она, направляясь навстречу Зиминой. — А я-то думаю, почему ее нет?

В коридоре задребезжал звонок. Варвара Леонидовна встала.

— Вы уж извините меня, — сказала она гостье. — Посидите, а я по этажам пройду. Хозяйский глаз требуется.

Ольга Константиновна понимающе кивнула.

В школе все было в порядке. Первоклассники робко стояли у стенки, в буфете ребята соблюдали очередь, водопроводчики заканчивали осмотр батарей парового отопления.

Прозвенел звонок. Варвара Леонидовна уже направлялась в кабинет, когда в коридоре третьего этажа на нее налетел Птаха. В лицо Фомичевой пахнуло табаком. Варвара Леонидовна побледнела: «Опять Птаха!»

Не поздоровавшись с директором, Миша побежал в класс.

«Остановить его? Нет! Он может и не остановиться».

Варвара Леонидовна думала, что после того как Птаха оскорбил ее, в школу он прийти побоится. Зная, что Поликарп Александрович начнет его разыскивать, Фомичева рассчитывала: к тому времени Птаха от школы совсем отобьется, и, слава богу, одним хулиганом меньше. И вдруг Птаха в школе. Он не здоровается, от него пахнет табаком!

Варвара Леонидовна зашла в канцелярию.

— Антон Иванович, сходите в седьмой «А» и вызовите ко мне ученика Птаху, — сказала она сторожу и ушла в свой кабинет.

По дороге сторож спросил Птаху:

— За что это тебя директор приглашает? Набедокурил небось?

Рассматривая галерею репродукций, развешанных по стенам коридора, Птаха ответил:

— Как говорят, кровная месть.

Варвара Леонидовна встретила Птаху приветливой улыбкой:

— Здравствуй, Миша.

Ольга Константиновна внимательно рассматривала вошедшего. Она еще ничего не знала о том, что произошло между Варварой Леонидовной и Птахой и зачем он сюда вызван.

— Здравствуйте, — выдавил из себя Птаха, ожидая, как Варвара Леонидовна поведет дальше разговор.

— А я думала, что ты сам ко мне придешь. Нам есть о чем поговорить.

— Я на уроки пришел, — глядя в потолок, ответил Миша.

Запас выдержки у Варвары Леонидовны начал истощаться:

— Я думала, что ты не один, а с мамой ко мне явишься.

— Матери некогда в школе торчать. — Птаха бросил взгляд на Ольгу Константиновну. — Она с завода без задних ног приходит.

— Птаха, что это значит «без задних ног»?

— Обыкновенно. Слова.

— Я, Птаха, не собираюсь заниматься с тобой лексикой. Изволь завтра же привести мать! Без матери в школу можешь не приходить.

— Ну и не приду!..

И Птаха ушел.

Когда Миша вышел, Варвара Леонидовна растерянно сказала:

— Вот попробуйте с таким работать.

— Не хочет человеком вырасти — пусть уходит из школы, — подсказала Зимина.

Фомичева была вполне согласна с Зиминой. Однако она обеспокоилась: «Не так надо было действовать. Следовало поставить вопрос на педсовете, исключить как полагается. Все бы, безусловно, поддержали. Даже Климов. А теперь шум поднимется…»

— Не стоит переживать из-за этого Птахи, — вновь посоветовала Ольга Константиновна. — Он этого не заслуживает.

А Варвара Леонидовна переживала. Подойдя к окну, она увидела, как во двор вышел Птаха, поправил кепку и, закурив, решительно направился к выходу. «Даже портфель не взял», — отметила она.

Глава девятнадцатая

Идти домой было еще рано. До конца занятий в школе оставалось почти полтора часа, и мать, которая с утра была свободна, безусловно, поинтересовалась бы, почему так рано отпустили. «Конечно, — рассуждал Птаха, — можно прийти домой, рассказать все как есть; все равно больше ни за что в школу не пойду…» Но не хотелось огорчать мать. И Птаха решил погулять по городу.

Прошло не менее двух часов, когда он повернул к дому.

Навстречу ему бежали празднично одетые мальчики и девочки. Мелькали пионерские галстуки, пестрели букеты цветов. Машины у перекрестков притормаживали. Трамваи терпеливо ждали, когда пройдут малыши.

Вдруг Миша тревожно оглянулся и кинулся в подъезд. Мимо медленно шли Поликарп Александрович, Никифоров и Фатеев. Птаха застыл, вслушиваясь в их разговор.

Учитель и ребята остановились.

— Поликарп Александрович, — говорил Фатеев, — Колька папе кровь свою для переливания хотел дать. Я тоже хотел, да только у нас не взяли, — говорил Фатеев.

— Об этом ты мог бы не говорить, — услышал Птаха ответ Никифорова. — Если бы вы только видели, Поликарп Александрович, какой электрический кирпич изобрел Васькин отец! Когда этот кирпич нагреешь, он электрический ток дает. Мы своими глазами видели. Подключишь к кирпичу лампочку от карманного фонаря — и она горит!

— Погоди, не торопись, Никифоров, — остановил Колю учитель. — Объясни толком.

— Папа говорит, что его кирпич как термолампа для радиоприемника. Такие лампы в магазинах продают, — попытался объяснить Вася Фатеев.

— В кирпиче есть дырочки, — перебил его Коля. — В дырочки Иван Дмитриевич проволоку вставил: нихромовую и константановую. Получились термобатарейки.

— Это очень интересно.

— Конечно, интересно! — воскликнул Коля. — Из электрических кирпичей можно строить дома, и тогда не нужно никакого парового отопления. Включишь ток в кирпичи — и тепло. Поменял плюс на минус — на дворе жарко, а в комнате прохладно!

Потом Коля сказал, что надо собрать как можно больше ребят и приступить к изготовлению электрических кирпичей.

Поликарп Александрович положил руку на плечо Коли и улыбнулся.

— Хорошо, стригунки! Хорошо! Все понимаю. Но представьте себя на месте отца Фатеева. Даже очень сильный человек при таком страшном потрясении может упасть духом. Случись такое со мной, и я не ручаюсь, что стойко вынесу удар.

Вам, мальчики, надо сделать все, чтобы поднять у Ивана Дмитриевича настроение. А уж если он вспомнит о своем изобретении, то скажите ему, что не только вы, а все, все люди готовы ему помочь. Вот так!

— Мы всем классом работать будем, — горячо подтвердил Никифоров.

— Ты прав. Ребята у нас отзывчивые. Если им рассказать об изобретении, распалить их, что называется, они помогут. Конечно, некоторые, может, и не сразу. Ведь у каждого свои заботы, свои интересы. Вот Инна Евстратова вряд ли захочет пачкать руки о грязные кирпичи. Другим покажется неинтересно. Будут и такие, у которых не хватит пороху довести дело до конца.

— Поликарп Александрович! — страстно перебил Никифоров. — Когда ребята увидят кирпич, они все заинтересуются. Все! Это же такое изобретение!

«Интересно посмотреть, что это за кирпич такой», — подумал Птаха.

Глава двадцатая

В этот день врачи разрешили родственникам первое свидание с Иваном Дмитриевичем.

Когда Василиса Федоровна, Вася и Коля вошли в палату, Фатеев лежал без движения и смотрел в потолок.

Мальчики хотели броситься к больному, но мать удержала их. Она подошла к мужу и тихо сказала:

— Ванечка, это мы пришли.

— Вот видите… — только и ответил он.

— Ты не убивайся.

— Не надо, Ася. Знаю… Расскажите, что у вас там нового? Ты, Василий, расскажи, как у вас первый день занятий прошел.

Вася пододвинул стул поближе к постели отца и начал рассказывать. Говорил он сбивчиво, несвязно, не спуская глаз с отца, с его исхудавших рук, которые недвижно лежали поверх одеяла. Туда же, где должны были быть ноги отца, Вася смотреть боялся.

Выслушав рассказ сына о статье академика Обручева, о путешественниках в третье тысячелетие, Иван Дмитриевич задумчиво проговорил:

— А вот мне, ребята, не на чем идти в третье тысячелетие. Не дойду…

И Коля подумал: «Сдался Иван Дмитриевич. Прав был учитель». Никифорову стало досадно, что Фатеев не оказался ни Николаем Островским, ни Маресьевым. Однако тут же он вспомнил слова Поликарпа Александровича о том, что не у всякого человека найдется достаточно духовных сил, чтобы противостоять такому несчастью.

— Ну, что еще у вас там нового? — так же не глядя на ребят, спросил Иван Дмитриевич.

Вася задумался.

— Ты про Птаху расскажи, — подтолкнул его Никифоров.

Вася оживился. Он подробно рассказал о том, как Птаху утром вызвали к новой директорше и как он от нее не вернулся. Все думали, что Мишу послали за матерью и что после уроков он зайдет в класс за портфелем. Но утром новенькая, Губина, заглянула в Мишину парту и объявила всему классу, что портфель Птахи лежит как лежал.

Кто-то предположил, что Птаху выгнали из школы. И все его жалели и говорили: «Он ничего парень. Пусть бы учился». Кто-то предложил отдать Птахин портфель Поликарпу Александровичу. Но Губина сказала: «Я его сама ему отдам».

Волновался и Поликарп Александрович. Он ходил к Птахе домой, но дверь оказалась на замке.

— Это тот Птаха, у которого отец на фронте погиб? — перебил сына Иван Дмитриевич.

— Этот, этот Птаха! — поспешил подтвердить Вася.

Фатеев тихо проговорил:

— Хулиган он, конечно. А человеком мог бы стать. Жалко. — И добавил с укоризной: — А вы-то…

Фатеев, видимо, сильно утомился, замолчал. Все тоже замолчали. Каждый углубился в свои мысли.

Во время свидания Иван Дмитриевич ни разу не обмолвился о своем электрическом кирпиче.

«Ну, теперь все пропадет. Раз сам Фатеев от своего изобретения отказался, нам уже ничего не сделать. Кто у нас в электричестве понимает? Никто. Не сможем мы сами изобретать. А к Фатееву в таком положении даже стыдно привязываться… Так все и забудется…» — размышлял Коля Никифоров по дороге из больницы домой.

И действительно, шли дни… События школьной жизни захватывали ребят. Даже Никифорова.

Глава двадцать первая

День выдался ветреный, и по асфальту, обгоняя Варвару Леонидовну, шурша, катились желтые хрупкие листья.

Возвращаясь из роно, Фомичева на противоположной стороне улицы заметила Птаху. Шел он быстро, должно быть куда-то спешил, но по всему — и по сосредоточенному, насупленному лицу, и по поднятому вороту пиджачка, и по тому, как опустились плечи, — было видно, что ему невесело.

Фомичева остановилась и долго смотрела вслед удалявшейся ссутулившейся фигурке: «Куда, интересно, он идет?»

Птаха скрылся за поворотом.

На лестничной площадке второго этажа Варвара Леонидовна задержалась перед дверью своей квартиры, чтобы перевести дыхание и найти в портфеле ключ. Открывая дверь, она заметила, что в дырочках почтового ящика что-то белеет. «Газеты уже были. Значит, письмо».

В ящике действительно было письмо. По почерку Фомичева сразу поняла от кого. Писала племянница, дочь старшей сестры Веры — Галя. Галины письма всегда были грустными, полными будничных забот. Жила племянница с сыном Валеркой в Тамбове. Муж ее Сергей, танкист, погиб в сорок втором году под Сальском, и Гале нелегко было одной воспитывать сына.

Присев на диван, Варвара Леонидовна пробежала письмо. Многое, о чем рассказывала племянница, было уже известно по предыдущим письмам, но вот что остро кольнуло ее. Галочка писала, что теперь, повзрослев, четырнадцатилетний Валерка сильно затосковал по отцу.

«Представляете, милая тетя, как ему обидно, — писала племянница. — Собрались на днях у нас мальчишки, его товарищи. Что-то они мастерили, уже не помню. Один говорит: «Ну, это я попрошу отца на заводе выточить». Другой: «Мы с отцом это сделаем». А наш молчит. Вижу, глаза у него грустные-грустные стали. Когда мальчишки ушли, Валерка подошел к Сережиному портрету, ладонью по стеклу провел и утешил себя: «Зато у них орденов столько нет».

Варвара Леонидовна опустила письмо на колени и задумалась. Она силилась представить себе, каким стал теперь Валерка. В последний раз она видела его семь лет назад, короткоштанного, с челочкой. Но перед ее глазами вырастала почему-то фигурка Птахи, которая, удаляясь, скрылась за поворотом.

«Худо. Сколько ребят без отцов растет!.. Ишь, ордена вспомнил. Утешился».

И опять перед глазами зашагал Птаха. Только теперь он шел навстречу. Озлобленный, ершистый. Остановившись перед ней, он судорожно сжал кулаки, бросил до слез обидное оскорбление, а потом выпрямился и гордо, взволнованно сказал: «Мой… мой отец кавалером ордена Славы был!»

Но почему-то на этот раз Фомичеву не очень резануло вспомнившееся обидное слово «дура». Ей вдруг захотелось погладить по голове этого своенравного мальчугана.

Варвара Леонидовна встала, положила на тумбочку письмо и решительно направилась к двери.

Варвара Леонидовна застала Климова в учительской. Поликарп Александрович немного удивился ее взволнованному виду.

— Понимаете ли, Поликарп Александрович, — начала Фомичева, — в истории с Птахой я, кажется, была не права.

— И мне так кажется, — спокойно ответил Климов. — И я рад, что вы так думаете. Могу сообщить вам, что я был у Миши дома, но никого не застал. Думаю, что мальчишка прячется. Но мы вернем его в школу.

— Да, надо вернуть. Очень неприятный случай. И потом… Как бы не пропал человек…

Глава двадцать вторая

Инна вернулась домой поздно. Дома никого не было. Мама, видимо, уехала на концерт, а отец еще не возвращался с работы. Не зажигая света, Инна подошла к окну, открыла его и легла на тахту. В темноте поблескивала поднятая крышка рояля, отражая огоньки улицы. Настроение у Инны было подавленное. Но она старалась еще сильнее растравить обиду, внушая самой себе, что вот лежит одна в темной комнате, никому не нужная, всеми отвергнутая.

Все в жизни Инне давалось легко. Не прилагая больших усилий, она отлично училась, у нее была прекрасная музыкальная память, слух и даже голос. Ее внешности завидовали многие девочки. С Инной охотно дружили. Инна пользовалась авторитетом среди сверстников и всегда умела с блеском выполнить любое дело, которое поручал ей коллектив. Да, она именно любила дело, которое можно было выполнить с блеском. И вот первая неудача. Оказывается, не все уж так в жизни легко и просто.

Щелкнул дверной замок, и в комнате вспыхнул яркий свет. В дверях стоял отец. Обычно сдержанная с отцом, Инна вскочила с тахты и, как давно этого не делала, по-детски бросилась ему на шею.

— Что ж ты, доченька, в темноте сидишь?

Отец понял, что дочь чем-то взволнована, и нежно обнял ее.

Инна расплакалась.

— Ну, что случилось? Что с тобой?

— Папа, меня не выбрали!

— Постыдись, Инночка! Ну, не выбрали так не выбрали. — Отец нежно погладил дочь по голове. — Ты расскажи хоть, куда не выбрали?

— В совет дружины…

— Может быть, я хотел, чтобы меня выбрали в Московский Совет. А вот были выборы, и меня даже в кандидаты не выдвинули. В жизни не всегда получается так, как хочешь.

— Мне обидно, папочка…

— А что ж все-таки произошло? Как все было?

— Не важно! Так, чепуха!

Инна сказала неправду. Произошло вот что.

Инна пришла на сбор пионерской дружины. Прогуливаясь вместе с подругами по коридору, Инна слышала разговоры о том, кого нужно выбрать в совет и кого выбирать не стоит. Ее встревожило то, что она не слышала своей фамилии. Настроение ее еще больше испортилось, когда на четвертом этаже на одном из столов она увидела макет городского пионерского лагеря: «Даже макет сделали». Около макета толпились ребята, рассматривая миниатюрный флажок на мачте, клумбы, спортивную площадку.

Наконец горн позвал всех в зал. Отряд за отрядом поднимались пионеры на четвертый этаж. Младшие расселись поближе к сцене, старшие — подальше.

На сцену поднялись Варвара Леонидовна и председатель совета дружины Галя Полоцкая.

Варвара Леонидовна подняла руку. В зале стихло.

— Председатель совета дружины, сдать рапорт! — сказала она.

Галя стала сдавать рапорт.

Глядя на Варвару Леонидовну, которая, принимая рапорт, выглядела довольно смешно в положении «смирно», Поликарп Александрович размышлял о том, что все же неправильно оставлять пионерскую дружину без старшей пионерской вожатой.

«Целое лето просидеть в городе и не добиться от райкома комсомола штатной вожатой?» — думал Климов о Фомичевой. — Надо было мне хотя бы дней на пять раньше из санатория уехать. Может быть, удалось бы вместе с райкомом вожатую подобрать».

Как можно звонче Варвара Леонидовна скомандовала:

— К выносу знамени дружины имени Героя Советского Союза Александра Матросова… смирно!

В коридоре забили барабаны, и между пионерскими рядами поплыло знамя.

Потом Галя Полоцкая начала отчет о том, как работали дружина и ее совет в прошлом году.

Инну очень тревожило, что скажет Галя о городском лагере. Но, отметив его хорошую работу, Галя больше ничего не сказала. У Инны отлегло от сердца. «Это, наверно, Варвара Леонидовна сказала ей меня не критиковать. Она меня любит», — подумала Инна.

— Теперь, ребята, давайте подумаем, что нам надо сделать, чтобы дружина в этом году работала еще лучше, — предложила Варвара Леонидовна. — Выскажем свои пожелания совету, который мы сейчас выберем.

В зале стало очень тихо. Надо быть очень смелым человеком, чтобы выступить перед таким огромным собранием. И вдруг из заднего ряда потянулась чья-то рука.

— Ну, кто там? Пожалуйста, сюда!

На сцену поднялась Наташа. В углу, где расположился седьмой «А», приглушенно шумели.

— Я — Наташа Губина из седьмого «А». Новенькая, — начала Наташа и на секунду замолчала. — Может, потому, что я в школе недавно, мне заметнее. Сперва мне хочется сказать о пионерской комнате. В нашей домодедовской школе, где я училась, пионерская комната была лучше. Я думаю, что пионерская комната для того, чтобы в ней работать, мастерить. А подмести недолго. Надо, конечно, чтобы только там всегда дежурные были. Без хозяина порядка никогда не будет. Старшей вожатой совсем не обязательно все время в пионерской комнате сидеть и смотреть, чтобы никто не баловался. Дежурный член совета дружины за этим может следить. Мне не нравится, что плакаты, полочки и другие вещи в пионерской комнате сделали не сами ребята. Все в магазине куплено. Это неинтересно! Комната наша, и все в ней должно быть нашим! Сделано нашими руками.

«Эту девчонку из виду упускать нельзя, — думал Поликарп Александрович. — Хорошей помощницей мне будет».

Все нравилось учителю в Наташе: и смелость, с какой она поднялась на сцену, и простота, и прямота, и даже внешность.

Наташа между тем продолжала:

— И еще я вот о чем хочу сказать. Я сижу за партой с Мишей Птахой. Недавно его вызвали к директору, и он не вернулся. Все думают, что Птаху исключили. А за что, никто не знает. Поликарп Александрович сказал нам, — продолжала Наташа, — что на педсовете Мишу не исключали, что Птаха сам перестал ходить в школу. Я слышала, как Миша говорил: «Хочу семь классов кончить». Мы должны привести Птаху в школу.

На седьмой «А» выступление Наташи произвело большое впечатление, хотя реагировал каждый по-своему. Рем и Желтков комментировали каждую фразу Наташи. Желтков сбивался на грубые шутки. Олег не скрывал своего восторга. Евстратова, изредка поглядывая на Олега и видя его восторг, возненавидела новенькую. Тем более, что увлечение Олега заметила «ее свита», как она мысленно называла своих подруг.

В первые дни учебы Никифоров не обратил на Губину никакого внимания. Но теперь, слушая Наташу, он понял, что она за человек. «Эта не откажется от грязных кирпичей. Это не Евстратиха!» — думал он о Губиной.

За Наташей выступали другие ребята. Многие из них свои пожелания высказывали с места.

— Желающих, кажется, больше нет? — сказала, наконец, Варвара Леонидовна, обводя зал взглядом. — Кого же мы выберем в новый совет?

В зале стихло. Наконец из конца зала, где сидели шестиклассники, донесся мальчишеский голос:

— Северьянова Леонида!

Варвара Леонидовна записала фамилию кандидата и сказала:

— Северьянова, наверно, не все знают. Пусть тот, кто его выдвинул, скажет, хороший ли пионер Северьянов. Будет ли он полезен в совете дружины?

Пионер, выдвигавший Северьянова, вышел на сцену.

— Северьянова я знаю с первого класса, — начал он. — Леонид учится на пятерки, дисциплинированный, чуткий товарищ. Был у нас звеньевым, членом и председателем совета отряда.

— Как, ребята, ясно, кто такой Леня Северьянов? — спросила Варвара Леонидовна.

— Ясно, — загудели в зале.

Инна значительно обвела взглядом подруг, и одна из них, Нина Сорокина, подняла руку.

— Инну Евстратову! — крикнула она.

Инна внутренне торжествовала. Нина вышла на сцену и заученно сказала, что Инна отличница, чуткий, хороший товарищ, что всегда выполняет общественную работу.

Настроение Инны стало совсем хорошим после выступления Варвары Леонидовны, которая долго расхваливала ее и под конец властно сказала, что Инна Евстратова непременно должна быть в совете дружины.

Над головами седьмого «А» вытянулась чья-то рука. Варвара Леонидовна, уже внеся в список фамилию Инны, спросила:

— Что у тебя?

— Я хочу выступить.

На удивление всему седьмому «А», эти слова принадлежали тихоне Женьке Мухину.

Женя не торопясь поднялся на трибуну. Дождавшись, когда зал стихнет, он сказал:

— Я против того, чтобы избирать Евстратову в совет. Она много стала воображать. Это раз, — Женя на секунду умолк.

Инна больше всех на свете ненавидела сейчас этого мальчишку, осмелившегося подрывать ее авторитет.

— А два… — продолжал Женя. — Летом совет дружины поручил ей быть председателем совета городского лагеря. А она… что сделала? Она наплевала на поручение совета дружины и уехала. Разве мало у нас других хороших ребят?

Варвара Леонидовна смущенно улыбалась. Ребята были поражены: «Кто так здорово выступил? Тихоня Муха! Что с ним стряслось? Выступил, конечно, правильно».

Коля Никифоров посмотрел на Инну и почувствовал к ней жалость.

Евстратова заметила этот взгляд: «Жалеет!»

Дальнейшее Инну уже не интересовало. Не поднимая глаз, она с нетерпением ждала, когда кончится сбор. Словно во сне, Инна слышала, как кто-то выдвинул кандидатуру Губиной, как это предложение одобрил Поликарп Александрович. Потом приступили к голосованию. Число голосов, поданных за Инну, было невелико.

Глава двадцать третья

На скамейку кто-то набросал сырого песку. Видимо, малыши. Поликарп Александрович смахнул песок газетой и сел, положив рядом стопку тетрадок, взятых на проверку.

Приятно пригревало солнце. В демисезонном пальто становилось жарко, но Климову не хотелось уходить в тень. Да и тень-то на сквере найти было трудно. На голых тонких веточках вздрагивали одинокие желто-бурые листики. Некоторые из них отрывались и, лениво покружив, падали на дорожку. Здесь их подхватывал хлопотун-ветер, и листья пускались наперегонки.

«Какие разные люди! — размышлял Поликарп Александрович. — Вот Желткова минувшей весной плакала, упрашивала: дайте мальчишке пересдать осенью. А здесь: «Не беспокойтесь, товарищ учитель. Не пропадем. Руки-ноги есть. Не всем ученым быть». Какая гордость в человеке! Гордость и… обида… Одна… Работает… Муж жизнь за Родину отдал…

Чьи-то ребята учатся, а вот Миша Птаха на завод чернорабочим идет… И у его матери законная обида…»

…Когда Климов вошел во двор, где жил Птаха, бесчисленная ребятня встретила учителя как старого знакомого. Это была уже не первая попытка Поликарпа Александровича увидеть Птаху и выяснить, почему он бросил школу.

Поликарп Александрович пробежал глазами по головам мальчишек, по закоулкам двора и на крыше сарая около голубятни увидел Птаху.

Миша метнулся за голубятню и исчез. «Прячется от меня, избегает», — подумал учитель.

Мать Птахи встретила Поликарпа Александровича сдержанно и сказала, что пришел он напрасно: Миша уже устроился на завод. «Не беспокойтесь, товарищ учитель, не пропадем…» — и, сказав, что ей пора идти на работу, дала понять гостю, что пора уходить.

«И все-таки, я уверен, он еще нигде не работает, а лазает по голубятням», — размышлял Поликарп Александрович, сопоставляя события последних дней.

Учитель решил немедленно поговорить о Птахе с Зиминым. Олега Зимина Климов разыскал в пионерской комнате. Тот дежурил. В последнее время в школе ребята увлекались игрой в «балду». В нее играли в коридорах, в библиотеке, в пионерской комнате, в вестибюле, играли перед началом занятий и в перерыве между сменами, играли на переменах и тайком даже на уроках.

Когда Поликарп Александрович вошел в пионерскую комнату, Олег делал «балдой» какого-то пятиклассника. Увидев учителя, Зимин смутился. Он обыгрывал младшего.

— Я тебя, Зимин, о Птахе хочу расспросить. Ты его, говорят, видел? — спросил учитель.

Сейчас, вспоминая свой разговор с Зиминым, учитель улыбнулся.

«Иду это я по улице, навстречу мне — Мишка, — рассказал Зимин. — Я его спрашиваю: «Что это ты в школу ходить перестал?», а он мне и говорит: «Не твое это дело. А вообще-то ну вас всех к чертовой бабушке!»

…В конце аллейки появилось несколько девочек. Оживленно разговаривая между собой, они прошли мимо лавочки, на которой сидел Климов. Поликарп Александрович услышал обрывки фраз:

— Женька, не защищай, не защищай! Ты отличница и поэтому…

Второй голос:

— Блюмиха просто радуется, когда двойку ставит…

«Небось и обо мне так, чертенята, говорят, — подумал Климов, провожая взглядом девочек. — Конечно, говорят… Вот еще с Губиной эта история…»

Поликарп Александрович положил на колени стопку тетрадей, медленно развязал шпагат и достал тетрадку Наташи. На предпоследнем листе под контрольной работой его рукой была аккуратно выведена цифра «2».

«Отметка справедлива, — размышлял учитель. — Все в задачке перепутано, неправильно решен пример…»

Эту двойку Поликарп Александрович поставил часа три назад, в перерыве между третьим и пятым уроками, в час, который по расписанию у него был свободным. Третьим уроком в седьмом «А» была контрольная по алгебре. Поликарп Александрович внимательно следил, как ее писала Губина, и заметил, что девочка волновалась, кусала кончик ручки, вертелась.

Придя после контрольной в учительскую, Климов сразу же заинтересовался Наташиной тетрадкой.

«Нет, нет! Совершенно справедлива!» — думал Климов, отгоняя от себя смутное желание натянуть тройку.

Недели полторы назад был первый опрос по алгебре. Поликарп Александрович вызвал к доске Губину. Сначала она отвечала бойко, потом стала путать. Поликарп Александрович задал ей наводящие вопросы. Наташа ответ закончила неплохо. Но все же поставить Губиной четверку стоило Климову размышлений. «Может быть, она смущается новых товарищей?.. Эх ты, Наташка, Наташка, а ведь в поезде говорила, что учишься хорошо…» — думал теперь учитель, перелистывая тетрадку Губиной.

Климов сложил тетрадки, перевязал их бечевкой и поднялся со скамейки. Он неторопливо прошел по аллейке, задержался у стенда с газетой, понаблюдал, как, примостившись на лавочке, два старичка играют в шахматы, и уже направлялся к выходу из сквера, когда лицом к лицу столкнулся с Наташей Губиной.

Наташа держала сумку с продуктами.

— Простите, Поликарп Александрович, — извинилась девочка, — я чуть-чуть на вас не налетела.

— Ничего страшного. Бывает.

Наташа опустила голову. Вдруг она в упор посмотрела на учителя. Поликарп Александрович почувствовал, что она хочет сказать что-то чрезвычайно важное. Но глаза Наташи вдруг погасли, и она сказала:

— До свидания, Поликарп Александрович! — и быстро пошла дальше.

«Переживает девчонка!» — подумал Поликарп Александрович и, поправив очки, вышел из сквера на улицу.

Однако он ошибался. Наташу волновала не ее двойка.

Глава двадцать четвертая

Инне хотелось показать себя абсолютно хладнокровной. Когда ребята немного угомонились, она уверенно и спокойно, как это делала всегда, сказала:

— Начинаем перевыборный сбор отряда. Я сейчас расскажу о работе в прошлом году.

— Знаем, не надо! — послышалось с задней парты.

«Опять Мухин!» — подумала Инна. Надежда, что, может, ее выберут в совет отряда, поколебалась.

— Давайте сразу выбирать! — крикнул кто-то. — Предлагаю Кольку Никифорова в председатели.

Хотя ребята сидели, обхватив руками портфели, и не скрывали желания, чтобы сбор поскорее кончился, чувствовалось, что им вовсе не безразлично, кто будет избран в совет отряда.

Избранием в совет Коли Никифорова Поликарп Александрович остался доволен. Коля в прошлом году был прекрасным звеньевым. Он водил свое звено на каток. По воскресеньям ребята выезжали на лыжные прогулки за город, ходили в кино, помогали друг другу готовиться к экзаменам.

К Никифорову Поликарп Александрович питал слабость. Он всегда старался сделать мальчику что-нибудь приятное. Однажды Поликарп Александрович подарил Коле книжку о знаменитом математике Софье Ковалевской. В другой раз настоял, чтобы в зимние каникулы Никифорова, как сына погибшего фронтовика, послали в загородный лагерь. А летом, отдыхая в санатории, Климов писал Коле письма. «Никто ж ему не напишет», — рассуждал учитель.

Отчетно-выборный сбор отряда проходил вяло. После избрания совета отряда Поликарп Александрович предложил ребятам дать совету наказ: определить, чем заняться, какие провести сборы.

Ребята отмалчивались.

— Ну, что ж вы ничего не говорите?.. Давайте. Только время теряем, — пытался расшевелить отряд новый председатель. — Ты, Мухин, хотя бы скажи.

Женя встал.

— Я думаю, что надо организовать технический кружок.

— Хорошо. Запишем технический кружок, — обрадовался Коля.

Опять молчание.

— Еще что? Предлагайте, ребята.

— Провести экскурсию в ресторан, — сострил Желтков.

— Хватит, Желтков, дурачиться! — сделал замечание Никифоров.

Потом Сорокина предложила провести экскурсию в зоопарк, и Никифоров записал: «Зоопарк».

После неоднократных просьб Коли: «Давайте, ребята, высказывайтесь!», слова попросил Олег Зимин.

Олег вспомнил о статье академика Обручева, обращенной к путешественникам в третье тысячелетие, и предложил провести сборы на эту тему.

— Проведем сбор «Путешествие на Марс» или «Атомный автомобиль», — говорил Зимин.

Поликарпу Александровичу эта мысль очень понравилась. «Молодец, стригунок! — подумал он. — Светлая у тебя голова». Вслед за Олегом с предложениями стали выступать и другие ребята. Никифоров только успевал записывать. И в результате план работы отряда получился интересным.

Глава двадцать пятая

«Скажите, что случилось? Задавило, что ли, кого-нибудь?» — спрашивали люди, стараясь разглядеть, что происходит в центре толпы, собравшейся у ворот рядом с магазином «Бакалея».

Раздались голоса:

— Жулика поймали.

— Какой-то мальчишка ящик папирос украл.

— Целый ящик «Беломора»! Представляете?

С покупками в руках Наташа шла из соседнего «Гастронома» и, увидев толпу, тоже решила поинтересоваться, что произошло. Через плотное людское кольцо протиснуться было немыслимо. Пока приходилось довольствоваться репликами.

— Молоденький, совсем мальчик, — сокрушенно качала головой старушка с сумкой в руках, из которой торчали телячьи ножки.

— И лицо-то совсем не бандитское. Даже приятное, — удивлялась седая дама в пенсне.

— Озорство. Так, забавы ради стащил, — спокойно рассуждал старичок в телогрейке и шапке-ушанке. — Выпороть бы огольца, и делу конец. А то теперь пальцем не тронь, словом вразумляй. А ему слова что горох об стенку.

— Вот так-то бандиты появляются. Сажать таких и не выпускать! А то чуть что — амнистия им! — возмущалась молодая краснощекая тетка в пуховом, теплом не по сезону платке. — Полон город жулья.

— Ну что вы, гражданка! Он еще совсем мальчик, — возразила дама в пенсне.

— Видать, мальчик! — ответила тетка в платке. — Старший сержант его по фамилии называет. Не впервой, знать, попадается.

Наташа протиснулась вперед. Сначала она увидела полного чернявого человека в белом халате, по всему завмага. Рядом с ним стоял плечистый, небритый, с красновато-синеватым носом грузчик. Он басил:

— Гляжу, лезет, да не то чтоб особенно хоронится. Нахалом. А как увидел, что я из кабинки выскочил, он в парадное — и ходу. Насилу у чердака накрыл. Сгреб, а он зубами в руку как вцепится…

Грузчик показал руку.

Из толпы донесся испуганный шепот:

— У него и нож, наверное, есть!

Милиционер стал решительно пробираться сквозь толпу.

— А ну, граждане, прошу! Прошу разойтись! — увещевал он любопытных.

И тут Наташа увидела Птаху. Милиционер крепко держал его за руку.

Наташа оцепенела: Птаха!

Миша смотрел в землю и повторял:

— Старшой, пойдем в отделение! Хватит здесь… Старшой, ну, старшой!

А дело было так. После ухода Поликарпа Александровича Миша выбрался из своего убежища и пришел к матери.

— Ну что? — спросил он.

— Из-за тебя, дурака, хорошему человеку врать приходится, — упрекнула она. — Работает, сказала. А ты по крышам бегаешь…

С тяжелым сердцем вернулся Миша на голубятню. «Хороший он дядька, Поликарп, — думал Птаха. — Вот было бы здорово, если б он стал директором. Тогда можно и в школу идти».

Размышляя о школе, Птаха занялся ремонтом сарайчика. Он оторвал от стены подгнившие куски фанеры и лихо бросил их через забор к соседям. Нужна была новая фанера. Обычно строительным материалом служили Мише фанерные и дощатые ящики, которые он брал в соседнем дворе. Птаха прекрасно сознавал, что «брать» в данном случае было не тем словом: магазин «Бакалея» обязан был сдавать ящики на склад. «Что им, жалко одного ящика?» — оправдывал себя Миша в таких случаях.

Птаха направился к магазину «Бакалея». Обстановка во дворе сегодня была неблагоприятной. У магазинного люка стояли пирамиды из ящиков, на которых были приклеены папиросные этикетки: «Прибой», «Беломор», «Памир». Здоровенный грузчик спускал ящики в люк. По деревянной накатанной горке они скользили куда-то в темноту, в подвал под магазином. Из люка грузчику подавали порожняк — пустые фанерные ящики, которые богатырь-грузчик легко, как спичечные коробки, забрасывал на груды тары.

Укрывшись в парадном и наблюдая за тем, что происходит во дворе, Птаха прикидывал, как ему пробраться незамеченным к горе пустых ящиков, лежащих за машиной. Он уже облюбовал один из-под «Беломора», тот, который повис над забором. «Подпрыгнуть, легонько толкнуть — и ящик по ту сторону, — размышлял Миша. — Ну, а с того двора унести — плевое дело. Только вот грузчик… Может, в другой раз прийти…» Но уходить с пустыми руками не хотелось.

Из люка кто-то крикнул:

— Хватит, Лепендин!

Грузчик подошел к грузовику, поговорил с шофером, закурил и залез в кабину.

Птаха, уже не раздумывая, подскочил к порожней таре. Вот он подпрыгнул. Ящик закачался и… с грохотом тяжело стукнулся о землю по ту сторону забора.

«Он же с папиросами!» — с ужасом подумал Миша и услышал крик грузчика.

— Ящик украли! — кричал грузчик, выскакивая из машины. — Шофер, беги за ящиком, он за забором!

Птаха кинулся к подъезду и побежал вверх по лестнице. Грузчик за ним вдогонку. Птаха слышал, как стучали по лестнице подкованные железом сапоги. Тяжелое, прерывистое дыхание могучего человека слышалось все ближе.

«Скорей бы добраться до чердака, там-то я уйду!» — думал на бегу Птаха.

Третий… четвертый этаж. Вот и дверь на чердак. Птаха рванул ее и похолодел от ужаса: дверь не поддавалась. «Заперли! Теперь все!»

Распростершись у двери, Птаха ждал появления преследователя. Обдав горячим дыханием, на него навалился грузчик. Птаха вцепился в его руку зубами.

Потом, со скрученными за спиной руками, грузчик волок Птаху вниз по лестнице, потом выбежал завмаг, собралась толпа и, наконец, появился старший сержант.

Сейчас, находясь в кольце толпы, слыша выкрики, зная, что ящик был с папиросами, Миша отчетливо сознавал опасность, которая над ним нависла. Проклиная старшего сержанта за медлительность, Птаха всматривался в толпу.

«Новенькая!» — Миша побледнел.

Увидев Наташу, Птаха растерялся куда больше, чем в тот момент, когда его настиг грузчик.

Встретившись глазами с Наташей, Птаха покачал головой. Наташа поняла: «Молчи, никому ни слова!» Она кивнула.

Толпа двинулась к отделению милиции. Наташа шла вместе со всеми, но потом отошла в сторону.

Ей очень хотелось поделиться с кем-нибудь несчастьем, помочь Мише, который, она была уверена, попал в беду по глупости. Но она помнила просьбу Птахи: «Молчи! Никому ни слова!»

Чтобы попасть домой, Наташе нужно было пересечь сквер. В другой раз, проходя по его дорожкам, она непременно задержалась бы у фонтана, который недовольно фыркал, выбрасывая холодную, неприветливую осеннюю струю, понаблюдала бы, как, коротая время, старички, греясь на солнышке, играют в шахматы, пробежала бы по заголовкам газеты, спрятавшейся за стеклом. Но сейчас Наташа ничего не замечала вокруг. Даже того, что в ее сумке наклонилась банка и из нее, падая капля за каплей и оставляя на песке белый пунктир, льется жидкая сметана.

«А вдруг Птаху в тюрьму посадят?..»

Тут-то Наташа и повстречала учителя. Смутившись, она опустила глаза.

«Переживает девчонка двойку по алгебре», — решил учитель.

«Сказать, что случилось с Птахой, или не сказать?» — терзалась Наташа.

Глава двадцать шестая

После операции прошло более трех недель, и Иван Дмитриевич уже был дома. Он лежал в постели у открытого окна и часами смотрел, как на соседнем дворе работает башенный кран. Длинная шея крана поворачивалась налево — забирала контейнеры с кирпичом; подняв контейнер, отклонялась направо и опускала свой груз где-то внутри коробки строящегося дома. Иван Дмитриевич заметил, что между каменщиками и крановщиками все время идет соревнование. То затор происходит у каменщиков, то за кладкой не поспевают крановщики. И Фатеев понял, почему задерживаются каменщики, — «идет плохой кирпич».

«А кирпич-то наш, со второй печи, — подумал Иван Дмитриевич. — Что ж это Хромов такую дрянь людям подсовывает? Безобразие! Жалко, на завод сходить не могу, я бы его на собрании пропесочил. Ну ладно, придут навещать, я им выскажу…»

Перед глазами Фатеева встает завод. Надрывно гудят в карьерах экскаваторы, вынимая тяжелую, липкую глину. Бегут по пустырю, заросшему лопушьем, вагонетки. От экскаваторов — полные, обратно — порожняком. Они весело катятся мимо квадратных прудов — бывших карьеров, в которые набралась вода. В них летом, поднимая со дна шоколадную донную глину, барахтаются окрестные ребятишки. Стоят ряды сараев-сушилок. Из-под навесов выглядывают пирамиды желтого, еще не обожженного кирпича. Вокруг сараев-сушилок — подвесная дорога для подвозки к печам необожженки. Сделать эту дорогу предложил он — Фатеев. Он ночи не спал, разрабатывая конструкцию подвесных механизмов и люлек для грузов. Но сейчас люльки, раскачиваемые осенним ветром, замерли на месте. Замерли они еще летом, месяц спустя после того, как первый раз пришли в движение.

«Пускай были просчеты в конструкции, ну, не учел всего, а идея-то хороша! — думал Иван Дмитриевич. — Так и будут по старинке таскать кирпич на горбу. Придут, обязательно насчет подвески поскандалю».

С завода к Ивану Дмитриевичу приходили часто. К сладостям Фатеев не притрагивался: они доставались Васе. А цветы, которые жена ставила на подоконник, Ивана Дмитриевича раздражали, потому что мешали смотреть на стройку. Представители профсоюза, повздыхав и выразив уверенность, что Фатеев скоро встанет на несуществующие ноги, интересовались: обеспечен ли Иван Дмитриевич дровами, не нужен ли какой ремонт в квартире? Они уходили, чтобы в другой раз прийти с теми же вопросами.

«Меня, стреляного безногого воробья, сладкими словами не обнадежишь. Этот протезный институт мне до последнего кабинета знаком. Там, если захочешь, руку пристроят, да такую, что на балалайке играть научишься! Но вот к моей культе ногу — дудки! Технический потолок».

Во время таких посещений Фатеев молчал и смотрел в окно. Он был рад, когда заходили товарищи по цеху. Они рассказывали много дорогих Фатееву новостей, но после их ухода на сердце становилось еще тяжелее.

Глядя в окно, Фатеев встречал рассвет. Глядя в окно, слышал, как уходил в школу Вася. По приметам, известным только лежачему больному человеку, он знал, когда сын должен вернуться из школы.

После обеда к Фатеевым обычно приходил Коля Никифоров. Вместе с Васей он готовил уроки. Иван Дмитриевич прислушивался к разговору ребят, иногда говорил:

— Напутали, пересчитывайте!

Но эти скупые замечания бывали редкими. Обычно Иван Дмитриевич смотрел в окно и молчал. Об электрическом кирпиче он по выходе из больницы не проронил ни слова.

«Пропало изобретение!» — мучался Никифоров.

Сколько раз дома у Коли ребята испытывали электрический кирпич! Лампочка горела. Мало того, вместо лампочки ребята подключали маленький электрический моторчик, обычно работающий от батарейки для карманного фонаря, и он со слабым нежным пением вращался, приводя Васю и Колю в восторг. В надежде сделать еще несколько таких же кирпичей друзья просмотрели все записи Ивана Дмитриевича, но так ничего из них не поняли.

Однажды, когда Вася и, Коля, приготовив уроки, собрались гулять, Иван Дмитриевич сказал:

— Василий, дай мне листок бумаги и карандаш.

Вася быстро подал отцу чистую ученическую тетрадку, а Коля не без задней мысли взял с этажерки одну из технических книг и положил ее на грудь Ивану Дмитриевичу.

— Писать будет удобнее, — сказал он.

Ребята гулять не пошли, а стали ждать, что будет дальше.

Прошло пять, десять, пятнадцать минут… Держа карандаш в руке, Иван Дмитриевич продолжал смотреть в окно. Он чувствовал, что ребята не уходят потому, что хотят посмотреть, чем он займется. Это его раздражало.

Время шло. Ребятам надоело ждать, и они отправились гулять.

На улице Коля сказал:

— А я думал, что Иван Дмитриевич кирпич чертить будет или вычислять.

— И я, — отозвался Вася. — Только о нем он даже не вспоминает. Он о заводе думает…

Вася вздохнул.

— Эх, дядя Ваня! — вздохнул и Коля. — Читал бы книжки, что ли. О том, что в книжках происходит, думал бы.

— Книжки я ему предлагал.

— Ну и что?

— Не до романов мне, Васька, говорит.

— Слушай, Фатей, а давай мы ему сами про кирпич скажем!

— Говорил я. Он ругается. Это игрушки, говорит. Мне производство нужно.

— Раз он все равно на заводе работать не сможет, давай ему еще о кирпиче скажем. Ведь мы не только твоему отцу поможем, а изобретение сделаем.

— Скажем, только не сегодня, — согласился Вася. — Завтра или послезавтра.

Когда Вася вернулся с гулянья, отец, видимо, спал. Рядом лежали книга и раскрытая тетрадка.

Вася зажег настольную лампу и, делая вид, что собирает к завтрашнему дню учебники, стал наблюдать за отцом, чтобы узнать, спит он или дремлет.

«Спит», — решил он, на цыпочках подошел к отцу и взял тетрадку. На первой странице по верхнему краю была прочерчена линия. Просто линия. Она ни с чем не соединялась и, видимо, ничего не означала. Ниже была нарисована какая-то гармошка или заборчик. Потом какие-то два слова. Одно — «германия», второе Вася не разобрал.

«При чем тут Германия? Почему Германия написана с маленькой буквы?» Так же осторожно Вася взял книжку, перелистал ее. И вдруг сделал открытие: в тетрадке было написано не «германия», а «германий». Германий — химический элемент. «Может быть, это к кирпичу отношение имеет? Надо с Колькой поговорить».

На следующий день ребята твердо решили напомнить Ивану Дмитриевичу о кирпиче.

Не глядя на ребят, к присутствию которых он привык, Иван Дмитриевич что-то писал. Воспользовавшись этим, ребята разложили на обеденном столе все хозяйство, имевшееся в отцовском чемоданчике, нарастили проводки, ведущие от кирпича к лампочке, и включили электроплитку.

Иван Дмитриевич поднял глаза. Посмотрел сначала на одного, потом на другого. Коля уже приготовился было произнести заранее подготовленную с Васей речь, когда Фатеев сказал:

— Видел, все видел, — Иван Дмитриевич вздохнул.

— Папа, так это ж очень нужно… — начал Вася.

— Знаю, все, Василий, знаю. Буду работать…

— И мы будем! — загорелся Коля. — Можем даже сейчас. Уроки вечером сделаем.

— Даже сейчас? — спросил Иван Дмитриевич.

— Мы и ребят из школы приведем! — Вася засуетился, словно собрался бежать за ребятами.

— Ладно, ладно. Без шума и крика, — успокоил их Фатеев. — Прежде чем делать руками, надо поработать головой.

— Ура! — закричал Вася.

— Эх ты, «ура»! — Иван Дмитриевич улыбался.

Это была первая улыбка после операции. И как она осветила комнату!

Глава двадцать седьмая

Гуськом, вслед за экскурсоводом, ребята вошли в обезьянник. От раскаленных батарей парового отопления в помещении было жарко и душно, как, должно быть, бывает в Африке. Обезьяны — животные забавные. Возле их клеток всегда собирается много народу. Пользуясь покровительством экскурсовода, цепочка ребят просочилась сквозь толпу и оказалась возле самой клетки.

Раздался дружный хохот. Одна из обезьянок выхватила у другой полученную от кого-то шоколадную конфету и, сделав головокружительный прыжок, очутилась под самым потолком. Уплетая лакомство, она лукаво поглядывала на подружку, которая, еще не оправившись от неожиданности, растерянно моргала. Придя, наконец, в себя, пострадавшая кинулась вдогонку за обидчицей.

— Вот дает! Вот дает! — восхищался Желтков ловкостью животных. «Ну и дурак же Рем, что не пришел. Неважно, что много раз был, а все-таки здесь, в зоопарке, интересно», — думал Валька.

Стоявшего рядом Олега Зимина тоже забавляли шустрые обезьянки. Он тоже смеялся, но вел себя степеннее Желткова. Олега интересовали виды обезьян. Он рассматривал прикрепленные к клеткам жестяные географические карты, на которых по желтому фону очертаний материков коричневой краской были нарисованы причудливые пятна, указывающие места распространения тех или иных животных.

Женщина-экскурсовод рассказывала о жизни обезьян на воле, на родине, и здесь, в условиях зоопарка. Ребята были очень огорчены, узнав, что нежные, теплолюбивые обезьяны, особенно человекообразные, несмотря на все заботы сотрудников зоопарка, иногда гибнут от туберкулеза.

— Но есть в нашей стране место, — продолжал экскурсовод, — где обезьяны чувствуют себя как дома. Это Грузия, город Сухуми. Там устроен специальный обезьяний питомник.

— Я там был, — не удержался Олег. — Мы летом из Сочи в Сухуми ездили. Обезьяны прямо по дорожкам бегают, балуются: в людей орехи и палки бросают.

Экскурсовод вывела ребят из обезьянника и направилась к пруду с водоплавающей птицей.

Дождило. Нахохлившиеся жители пруда жались к своим домикам или сиротливо стояли на берегу. Ребята остановились у ограды. Рядом с Колей оказался Поликарп Александрович.

Взглянув на учителя, Коля подумал: «Он так на меня смотрит, как будто спросить что-то хочет».

И Поликарп Александрович действительно спросил:

— Ну, как отец Фатеева?

— Иван Дмитриевич уже сидит. И уже работает.

Учитель по привычке протер очки и сказал:

— А мы-то, Никифоров, сомневались в Фатееве. Коммунисты никогда не сдаются!

— Иван Дмитриевич как Маресьев, — оживился Коля.

— Ну, а Миша Птаха у нас как? Все скитается?

Вопрос застал Колю врасплох. Туго бы ему пришлось, если бы, на его счастье, экскурсанты не подошли к выходу из зоопарка. Коля засуетился.

— Мне путевку экскурсоводу отметить надо, — виновато сказал он учителю и отошел в сторону.

На следующий день Поликарп Александрович снова вернулся к разговору о Птахе.

— Плохие вы товарищи, если забыли о Птахе, — упрекал учитель Колю. — Вот скажи, Никифоров, ты уверен, что Миша устроился на завод? Зашел бы к нему домой, проведал.

При мысли о том, что ему придется идти в негостеприимный двор Птахи, настроение у Коли испортилось. «А может, кого-нибудь из ребят попросить?» — подумал Никифоров, но тут же понял, что такого смельчака ему не найти. И вдруг пришла счастливая мысль: «Новенькую! Губину! Она смелая. И, кроме того, у нее портфель Птахи. Предлог — принесла портфель!»

Когда Коля предложил Наташе сходить к Птахе, она почему-то побледнела и, словно испугавшись, затрясла головой:

— Нет! Нет! Не пойду! И ты тоже не ходи!

Но Коля пошел. Во двор он решил не заходить, а, выждав Птаху около дома, как бы невзначай встретиться с ним на улице.

Ждать пришлось долго. Наконец Птаха вышел из ворот и свернул в переулок. Коля направился за ним. Птаха, заметив его, удивился:

— Ты что за мной увязался?

Никифоров нашелся:

— А мне в детский сад зайти надо. Сказать, что соседский мальчишка заболел.

— Тогда пойдем вместе, — согласился Птаха.

Шли молча. Коля долго не мог найти предлог для душевного разговора и, наконец, сказал:

— Ты, Мишка, голубей гоняешь?

— Гоняю. А тебе-то что? Проверить поручили?

И, сам не зная почему, Коля ответил:

— Да, Поликарп Александрович поручил.

— Зачем это ему мои голуби понадобились? Его-то какое дело?

— Ты, Мишка, ничего не знаешь. Ты не знаешь, какой он хороший, Поликарп Александрович. Ты не смейся…

— А я смеюсь? Я сам знаю, что он справедливый мужик.

— Вот слушай, — страстно продолжал Коля, — он мне даже летом в деревню письма из санатория писал. Про то, как ехал, про море, про катакомбы, в которых партизаны прятались.

— Ну и мне писал.

— Что?

— Писал, говорю, и про лестницу и про катакомбы. Только я, дурак, не ответил.

— Конечно, дурак. Почему же не ответил?

— Не буду же я ему писать, что билетами около кино спекулировал!

— Спекулировал?

— Да, спекулировал!

— Правда?

— Правда, — пробурчал Птаха. — Только ты, Никифор, молчи. Это я тебе так, по злости, сказал.

— Я не скажу. Только ты больше не спекулируй.

— Ладно, не учи! Иди-ка ты лучше в свой детский сад.

— Правда, Мишка, не спекулируй больше. А я никому не скажу.

— Ладно, ладно. Чем мальчишка-то заболел, который в детском саду?

— Корью.

— Паршивая болезнь!

…На следующий день после разговора с Иваном Дмитриевичем об электрическом кирпиче во время уроков Никифоров и Вася незаметно перекидывались записками. «Где мы возьмем пластинки, которые вставлены в кирпич?» — спрашивал Коля. Вася отвечал: «На заводе». Ниже рукой Коли вопрос: «А они дадут?» Ответ: «Дадут. Это же для изобретения».

Учительница заметила переписку, и председатель совета отряда получил замечание.

После уроков ребята побежали к Васе. Иван Дмитриевич сидел среди горы книг и журналов. Они занимали весь подоконник, стул и полкровати.

«Электротехника», — прочитал Коля заголовок одной из книг и снова, как и накануне, пришел в восторг: «Электрический кирпич живет! Фатеев — это Николай Островский! Фатеев — это Маресьев! Фатеев — это Фатеев!»

С этого дня, несмотря на страшную слабость и недомогание, Иван Дмитриевич с утра до позднего вечера читал, делал какие-то выписки в Васиной ученической тетрадке.

Отец прекрасно понимал, что отрывает сына от уроков, но все-таки беспрестанно гонял его в книжные магазины и библиотеки. То ему требовалась литература по холодной обработке металлов, то по автоматике и телемеханике, то какие-то тоненькие брошюры, обобщающие опыт передовиков производства.

Вася не роптал. И всюду вместе с Васей неотступно следовал Коля.

После операции силы к Ивану Дмитриевичу еще полностью не вернулись. Сидеть, перекладывать с места на место книги и даже читать было ему нелегко, но работал он напряженно, время от времени отрываясь, чтобы вздремнуть, а может быть, и подумать.

Ребята с уважением относились к этой борьбе Ивана Дмитриевича с физической слабостью и все-таки один раз не удержались от вопроса: скоро ли можно будет приниматься за дело?

Фатеев рассердился.

Вася и Коля терпеливо выслушивали пространные речи и технические рассуждения Ивана Дмитриевича, в которых разбирались слабо. Они пытались перелистывать учебник физики, кое-какие объяснения находили, но все-таки теория термоэлектрических явлений оставалась для них загадочной и привлекательной тайной.

Глава двадцать восьмая

Наташа отошла от прилавка мясного отдела и направилась к кассе. Кто-то толкнул ее в плечо. Она обернулась и застыла в изумлении: перед ней, надвинув на лоб кепку, стоял Птаха.

— Чего ты на меня, как на покойника, смотришь? Чего испугалась?

Наташа прошептала:

— Ты?! Птаха?! Я думала, что тебя…

— Не так скоро это делается. Без суда не сажают.

— Значит, тебя судить будут?

— А то постесняются?

— Зачем же ты этот ящик стащил, Мишка?

— Дурак был, вот и стащил. Думал, что пустой он. Фанера нужна была.

Миша потянул Наташу за рукав.

— Пойдем отсюда. На улицу.

— Нет, я не могу… У меня мясо свешано.

— Еще свешаешь. Мне поговорить с тобой надо. Пойдем! Не бойся!

— А я и не боюсь…

Птаха отвел Наташу в угол, к прилавку, где торговали шампанским, газированной водой и соками.

— Никому не проговорилась? — спросил Птаха.

— Нет! — решительно ответила Наташа и спросила: — Ну, что теперь с тобой будет?

— Ничего страшного. Год условно. Только вот не позвали бы на суд Варвару. Или Поликарпа…

— А может, лучше будет, если они придут?

— Так вот, слушай: чтобы вынести частное определение…

— А что такое частное определение? — перебила Наташа.

— Это вроде мнение, замечание. Ты слушай: чтобы вынести частное определение, пошлют повестку в школу. И эту повестку надо перехватить. Поняла?

— Перехватить? Как же я ее перехвачу?

— Как хочешь, Наташка. Только надо сделать.

В голосе Птахи прозвучали просительные нотки, и смятение, которое охватило Наташу, сменилось жалостью и сочувствием к Мише.

— С Антоном Ивановичем, со сторожем, поговори, что ли… Или с делопроизводительницей.

Наташа не ответила. Она смотрела в широкую витрину, за которой подгоняемые мелким, моросящим дождем спешили прохожие.

— Постарайся, Наташка. Понимаешь, неохота мне, чтобы обо всей этой петрушке в школе знали. Начнут митинговать…

— А тебе жалко, что ли? Ты же не учишься теперь.

— Мало ли что не учусь… Вообще-то как там ребята?

— Зашел бы да посмотрел. Не выгонят же!

— Не пойду.

— А чего же тогда о ребятах спрашиваешь?

— Шесть лет все-таки вместе отбарабанили…

Из мясного отдела донесся крик продавца:

— Девочка в красной шапке, ты будешь брать свое мясо?

Наташа встрепенулась.

— Буду! — крикнула она.

— Ну, я пойду, — буркнул Миша и пошел к выходу.

— Я постараюсь, Миша, — сказала ему вслед Наташа.

Глава двадцать девятая

Прошла неделя или полторы. И вот однажды, когда Вася утром уходил в школу, его остановил отец.

— Вы тут все шумели, что хотите мне помочь, — сказал он. — Так если у твоей братвы есть время, приходите вечером. Будет кое-какая работа.

Под вечер к Фатеевым пришли Коля, Олег Зимин и Женя Мухин. Олег и Женя после операции видели Ивана Дмитриевича впервые. Тихо поздоровавшись, они в нерешительности остановились возле двери.

— Проходите, ребята. Садитесь вот здесь, возле кровати, — громко и весело распорядился Коля.

Ребята сели.

— Ну, не раздумали мне помогать? — спросил ребят Иван Дмитриевич.

— Нет, что вы, дядя Ваня! — ответил Коля.

— Тогда слушайте. Дело предстоит трудное. Но, прежде чем начать работать руками, вам надо поработать головой. Прежде всего, что такое термоэлемент?

Иван Дмитриевич, как и тогда, перед тем как лечь в больницу, достал из своего стола асбестовые коробочки, готовые, уже спрессованные пластинки-блоки и какой-то предмет, похожий на пачку заколок для волос. Коробочки и блоки Фатеев положил на стоявший рядом с кроватью стул, а «заколки», как мысленно назвал их Вася, быстро, словно фокусник, растянул в длинную вибрирующую гармошку.

— Обратите внимание на эту гармошку, — сказал Иван Дмитриевич. — Видите? Она сделана из разного материала. Проволочки чередуются. Одна нихромовая, вторая из константана.

О нихроме ребята краем уха слышали, а константан для них был новостью. Олег спросил:

— Иван Дмитриевич, а что такое константан?

— Константан — очень распространенный сплав. Провод из константана можно найти в любой радио- или электромастерской. В константане около шестидесяти процентов никеля, а остальное — медь.

К удивлению мальчиков, Иван Дмитриевич отщипнул кусачками от своей гармошки один зубец и продолжал:

— Это константано-нихромовый термоэлемент. Весь фокус состоит в том, что если один спай мы будем сильно нагревать, а свободные концы останутся холодными, то между ними будет отмечен электрический ток. Ничтожно маленький, но все-таки ток.

— А вот в этой гармошке, — продолжал Фатеев, — соединено много таких термоэлементов, значит и ток она дает больший. Посудите сами. При разнице температур в сто градусов каждая пара дает четыре милливольта. Десять пар — сорок, тысяча — четыре тысячи милливольт, то есть четыре вольта! Это значит, что параллельно могут гореть почти две такие лампочки! И это только при ста градусах! Как, ребята?

— Милливольт, папа, это много? — спросил Вася.

— Милливольт? Разве вы не знаете? Ах да, вы еще не проходили. Потом я вам все подробно объясню, а пока слушайте. Само собой разумеется, что проволочку от проволочки надо изолировать. Изолятором нам послужит асбест — это несгораемая бумага, которую вырабатывают из минерала асбеста. Асбестовая бумага у меня в запасе есть; кончится — ее нетрудно достать.

— Значит, проволочки между собой мы будем спаивать? — поинтересовался Женя. — Надо несколько паяльников достать.

— Нет, дорогой! Пайка здесь не пойдет. Когда мы начнем термобатарею нагревать, олово, которое плавится при более низкой температуре, потечет. Нужна сварка.

— Сварка? — изумился Мухин. — Автогеном?

— Мы поступим проще. Устроим электрическую дугу. Два простых карандаша, трансформатор и такая дуга — только держись! Правда, у меня трансформатора нет. Ну, что-нибудь придумаем. Каждая термобатарейка, по моим расчетам, должна состоять из десяти термопар.

Дальше Фатеев рассуждал сам для себя, не заботясь о том, чтобы это было понятно слушателям.

— Значит, при перепаде температур в сто градусов одна пара даст четыре милливольта, батарея — в десять раз больше — сорок милливольт. Но перепад не сто, а шестьсот градусов. Следовательно, примерно от батареи четверть вольта. В кирпиче десять отверстий — два с половиной вольта. Десять кирпичей — двадцать пять вольт, пятьдесят — сто двадцать пять. Правильно! Соединяя батарейки параллельно, мы будем увеличивать силу тока.

Ребята слушали внимательно, а Вася нет. Его убивала мысль, что, сидя на кровати отца, он не чувствует отцовских ног. Отец занимал только половину кровати и теперь вполне мог уместиться на Васиной, из которой сын давно вырос.

«По десять термопар в каждом гнезде! А сколько этих самых термопар! — думал Коля, слушая Фатеева. — Сколько ж нужно людей! Сможет ли отряд помочь дяде Ване? Будет ли достаточно рабочих рук?»

— Василий, сбегай в сарай. Там еще до всей этой проклятой истории я припас пяток кирпичей. Неси-ка их сюда, — попросил Иван Дмитриевич.

За кирпичами мальчики побежали все вместе. Один из кирпичей Иван Дмитриевич положил перед собой и начал объяснять, в каком порядке должны быть расположены батарейки термопар в гнездах кирпича. Потом Фатеев попросил сына достать из-под кровати ящик с инструментом и какие-то тяжелые свертки. В свертках оказались константановая проволока, нихром в мотке и нихром, уже нарезанный кусочками.

— Весь этот материал надо приготовить к работе, — продолжал Фатеев. — Пока мы должны нарубить провод на равные отрезки вот такой длины. — Иван Дмитриевич показал уже готовую термопару. — А потом мы устроим сварочный аппарат и все вместе будем учиться делать гармошки. Работа кропотливая. Вот на такую гармошку, — Иван Дмитриевич растянул уже готовую батарейку, — потребуется больше двух часов. Да, кроме того, все пластинки друг от друга надо изолировать. Хотите — работайте здесь, хотите — дома.

Ребята посовещались и решили, что работать будут дома. Фатеев каждому дал по кирпичу, по два моточка проволоки. Ребята завернули все это в газеты и хотели отправляться домой, когда Иван Дмитриевич сказал:

— Но пяток кирпичей — это капля в море. Нам их нужно по крайней мере полсотни. Уж не взыщите, а вам придется ехать за кирпичами на завод. Это, братцы, трудно, — предупредил Фатеев. — Кирпичи не спичечные коробки.

— Папа, а зачем же эти кирпичи нам на себе тащить? — возразил Вася. — Вот придут с твоего завода, попроси, и они тебе хоть тонну на машине привезут.

— Правда, дядя Ваня, — поддержал Коля. — А мы бы за это время лучше проволочки готовили.

— Вся беда в том, что наш завод таких кирпичей, какие мне нужны, не выпускает, — ответил Иван Дмитриевич. — Достать их можно только на пятом или на девятом. На девятом у меня есть друзья. Я их могу попросить — они дадут.

— Так, может, они и привезут их сами? — не уступал Вася.

— За какие это красивые глаза они из-за меня машину должны гонять? — возразил Фатеев. — Да, кроме того, полноценный кирпич давать на сторону — это, братцы, уже называется хищением с производства. А я и на брачок согласен. Это мне по-дружески устроят. Я вам записку напишу.

Передавая сыну записку, Иван Дмитриевич предупредил:

— Будут обо мне расспрашивать, обо всей этой истории, — Фатеев кивнул на ноги, — не рассказывай. А то еще и оттуда делегации пойдут.

Вася спрятал в карман записку, которую написал отец, и ребята вышли на улицу.

«Да, кирпичи — это не спичечные коробки», — думал Зимин, ощущая под мышкой тяжесть кирпича.

— Я свой домой отнесу, — сказал он товарищам. — Давайте на минутку ко мне зайдем.

Открыв ребятам дверь и увидев, что сын пришел с приятелями, у которых в руках кирпичи, Ольга Константиновна расшумелась. Кричала она, кричал Олег. А тут еще кто-то позвонил по телефону. Попало и тому, кто звонил. Свой кирпич Олег спас: спрятал под столом на кухне.

Ребята ушли в самом подавленном настроении. По дороге молчали. Олег сгорал от стыда за свою несознательную мать, и товарищи понимали это.

— Отец у меня лучше, — наконец сказал Зимин. — Я даже вот что думаю. Ведь вы же еще ничего не знаете. У папы очередь на «Победу» подошла. Уже привезли ее! Зеленая! Я попрошу отца, чтобы он кирпичи с завода привез.

— Ну и выдумал же ты, Олег! — ответил Коля. — Вот мухинского попросить — другое дело. На «Москвича» пятьдесят тоже влезет.

Отец Мухина был дома, но съездить за кирпичами отказался. Сказал, что неисправна машина.

«Врет, — подумал Женя. — Вечером куда-нибудь подработать нужно будет — сразу исправная станет». Но ребятам ничего не сказал.

Кирпичи предстояло тащить на себе.

— Ну, ты, я… Зимин… Муха… — вслух размышлял Коля. — По четыре кирпича каждый… Нет, по четыре не унести… Кого б еще позвать?..

И вдруг, не доходя до троллейбусной остановки, друзья встретили Окунева и Желткова.

— Ребята, дело есть! — обрадовался Коля. — Кирпичи надо с завода привезти. Пятьдесят штук. Для изобретения нужно.

Рем расхохотался.

— Желток, ты слышишь? Желток, меня душит смех! Желток, скажи им, кто они!

Валя приблизился к Фатееву и по слогам произнес:

— Ду-ра-ки!

>

Рем взял Вальку под руку, и приятели удалились.

— Колька! — в ужасе прошептал Вася Фатеев. — От Желтка несет водкой!

— Врешь!

— Точно!

Глава тридцатая

В доме академика Окунева Валька Желтков был впервые. Ему здесь все нравилось: и огромные, стоящие на полу старинные часы в футляре красного дерева, и бесчисленный строй книг, разместившихся на полках, которые поднимались к самому потолку, и медвежья шкура, распластавшаяся перед диваном, и даже то, что все эти дорогие ценные вещи были слегка припудрены пылью, словно говоря о том, что они здесь давно и прочно.

В большой квартире, которую занимал академик, уживались предметы самых различных эпох. Со старинного шкафа выглядывала похожая на цветок вьющегося растения яркая граммофонная труба, а рядом стояла новая, сверкающая лаком радиола. Массивные бронзовые канделябры жили по соседству с телевизором.

Валька сравнивал квартиру Окуневых со своей. Его семья жила бедно. Мать зарабатывала мало, а отец, прораб, хотя нередко имел приработки на стороне, все пропивал. Дома из-за этого вечно были скандалы.

Самого академика Желткову удалось увидеть мельком. В коридоре раздался звонок. Шлепая домашними туфлями, открывать дверь пошла Мария Никодимовна — няня, которая нянчила не только Рема, но и его отца. В дверях стоял человек, видимо приехавший из деревни. Постоянно охраняя покой Игнатия Георгиевича, Мария Никодимовна осталась верной себе и невозмутимо ответила, что академика нет доме. Гость оказался человеком стойким. Он громко сказал, что только что в институте ему ответили: «Академик Окунев дома», что он не затем ехал за тридевять земель, чтобы возвращаться с пустыми руками.

Мария Никодимовна тоже не отступала:

— Я вам, гражданин, сказала, что Игнатия Георгиевича нет дома.

— Как это нет дома?! — послышался вдруг голос из кабинета, и в коридоре раздались бодрые шаги.

— Мария Никодимовна, я с вами буду ссориться. Товарищ приехал издалека, а вы его обманываете. Проходите, проходите, товарищ.

Желтков представлял себе академиков старыми, седыми, сгорбленными, в длиннополых сюртуках и черных шапочках, похожих на тюбетейку. А Окунев был высокий и полный. Одет он был в самый обычный костюм. И волосы у него были не седые, а густые, черные. Только на висках они слегка как бы подернулись инеем.

Гость проследовал за Игнатием Георгиевичем в кабинет.

Рем, будто оправдывая «чудачества» деда, сказал:

— Вечно каких-то мужиков водит…

— Картошки, земли понатаскают… И не тронь, главное! Ценность! — направляясь на кухню, добавила Мария Никодимовна.

— Старые всегда чудаки, — поддакнул Валька.

Ребята остались одни. Рем, видя, что многие вещи в доме поражают Вальку, расхвастался. Делая вид, что это для него обычное дело, он достал из шкафа микроскоп и, объясняя, как наводится резкость, заметил:

— Пять тысяч стоит.

Микроскоп был осмотрен, и Рем задумался, чем бы еще удивить нового приятеля.

Рем показал и свою библиотеку. Книги имели совсем новый вид. И не потому, наверно, что Рем с ними бережно обращался, а потому, что попросту не читал. Исключение составляли приключенческие повести.

— А что я тебе сейчас покажу! — сказал Рем. — И куда только Никодимовна лестницу задевала?

Осмотревшись и не найдя лестницы, Рем быстро соорудил из трех стульев шаткую пирамиду и полез на самую верхнюю книжную полку. Стряхивая пыль, которая хлопьями садилась на диван, Рем протянул Вале старые журналы.

— Понятно? «Журнал для мужчин»! Это еще при прапрадеде выпускали. — Рем листал пожелтевшие страницы, с которых на ребят смотрели богато одетые женщины, усатые щеголи, пестрели торговые рекламы.

— Красивая, — заметил Валька, кивая на фотографию какой-то девушки.

— Вот уж женским полом не интересуюсь.

— Я тоже, — нашелся Валька.

Журналы были просмотрены. Перед Ремом опять возникла проблема, чем бы занять гостя. На этот раз выручил телефон.

— Давай позвоним Зимину. Чем он там занимается? — предложил Рем и принялся набирать номер. — Будьте любезны Олега, — солидно попросил Рем, и вдруг его лицо приняло растерянное выражение. — Да я-то тут при чем? Я не виноват! Это Рем Окунев говорит! До свидания, — и смущенный Рем повесил трубку.

— Ну и влип я, Валька! На мамашу Олега нарвался. Она кричит: «Еще один звонит! Весь дом вверх дном хотят перевернуть. Я вам покажу! Вы вместе с кирпичами у меня с лестницы полетите! Не смейте звонить! С толку ребенка сбиваете! Он вам не слесарь!» Ну я скорее трубку и повесил.

— Я видел, что Олег вчера с Фатеем и Женькой Мухиным все шушукались. Что они такое затеяли?

— Игрушки какие-нибудь, — предположил Рем.

— Я слышал, вроде тимуровская работа…

— Чепуха! Вот у меня настоящая тимуровская работа есть! — Рем оживился. — Стань у дверей и смотри, чтобы Мария Никодимовна не вошла.

Валька занял позицию у двери. Рем извлек из буфета бутыль с какой-то красной жидкостью.

— Вишневая наливка, — подмигивая, объяснил Рем. — Никодимовна делала. Попробуем?

Он быстро достал два стакана, наполнил их, долил бутыль водой из графина и поставил ее на место.

— Живо! — скомандовал Рем.

Оглядываясь на дверь, приятели быстро осушили стаканы.

Затем они сполоснули стаканы водой из графина, вылили воду в цветочные горшки и спрятали стаканы в буфет.

— Крепкая, — прошептал Валька.

— На водке. Градусов тридцать!

Валька присел на диван. Голова у него кружилась, в глазах туманилось. Рем казался парнем еще более приятным, чем раньше.

— Ты знаешь, — заметив, что Валька охмелел, сказал Рем, — пойдем-ка погуляем. Может, в кино сходим? Что здесь сидеть… А то придет Никодимовна. Ну ее к черту!

— Не хочу в кино, — отверг Валька; признаться, что у него нет денег, он постеснялся.

Раздался телефонный звонок.

— Слушаю, — недовольно пробурчал Рем, но тотчас просиял. — Здравствуй! Что так долго не звонили? Будьте спокойны! Как часики! Привет! — закончил Рем разговор по телефону и хлопнул в ладоши. — Порядочек! Слушай, Валька! Сейчас я тебя познакомлю с такими ребятами! Двигаем!

Разомлевший Желтков нехотя, но послушно поднялся с дивана.

Глава тридцать первая

Вася закрывал учебник и шептал:

— Вертеть, видеть, дышать…

Коля смотрел в свою книгу и, почувствовав, что товарищ запнулся, напоминал:

— Держать…

Стучали колеса. За окнами мелькали московские пригороды.

— Теперь давай наречия, — предложил Олег. — Они трудные. А потом приставки.

Сидевший напротив Васи, Олега и Коли высокий гладковыбритый седой мужчина в вылинявшей фетровой шляпе снял пенсне и заметил:

— К четвертному диктанту, должно быть, готовитесь?

— К диктанту, — подтвердил Коля. — Трудные дают диктанты. Всю голову изломаешь, пока напишешь.

— Голову ломать надо. Это полезно. Вы москвичи или загородные?

— Из Москвы.

— В гости, стало быть?

— Нет, мы по делу.

— Ах, по делу… — спутник многозначительно кивнул и улыбнулся. — Это хорошо, когда по делу.

Ребята ехали на станцию Пушкино к мастеру термолампового завода.

Сваривать термобатарейки оказалось делом чрезвычайно интересным и в то же время очень кропотливым и трудным. Всем, конечно, хотелось сваривать. Трансформатора у Ивана Дмитриевича не было, и для того чтобы понижать напряжение электрической сети, он предложил устроить довольно простой прибор.

Под наблюдением Фатеева ребята налили в стеклянную консервную банку воды и насыпали туда соли. Потом Мухин вырезал из эбонита крышку, в которой просверлил два отверстия. В отверстия были вставлены два пятидюймовых гвоздя, к шляпкам которых были присоединены провода.

Сначала всю эту работу мальчики выполняли вслепую, но потом Иван Дмитриевич объяснил, что построили они простейшее сопротивление. Совершенно чистая, дистиллированная вода электричество не проводит, а подсоленная — проводник. Опуская гвозди в раствор или поднимая их, можно регулировать напряжение.

Когда банка была последовательно соединена с карандашами и со шнуром, Иван Дмитриевич попросил включить все устройство в розетку.

— Начнем, — сказал он и соединил отточенные концы карандашей.

Между концами карандашей затрещало, вспыхнуло синевато-зеленоватое пламя и погасло.

— А ну-ка, Василий, приподними один гвоздь.

Когда гвоздь приподняли, дуга между карандашами хотя и потрескивала и порой прерывалась, но была вполне пригодна для сварки:

Женя внес в дугу концы одной термопары. Все наклонились, чтобы увидеть, как же произойдет сварка. И вдруг место соединения стало округляться и превратилось в блестящий шарик.

— Подуй, — сказал Иван Дмитриевич.

Сварка превзошла все ожидания ребят. Во-первых, быстро, во-вторых, крепко — не разорвешь, а в-третьих, так интересно! За право сваривать шли бесконечные споры. Наконец решили, что такие же приборы сделает себе каждый и сваркой сможет заниматься дома. Фатеев предупредил, чтоб ребята работали осторожно: может произойти замыкание.

Насколько интересной была сварка, настолько утомительной, капризной и неблагодарной оказалась изоляция. Ребята часами просиживали, стараясь отделить с помощью асбеста проволочку от проволочки, изощрялись, применяя для прочности катушечные нитки, но Иван Дмитриевич все беспощадно браковал.

— Неужели вы не понимаете, что при высокой температуре ваши нити обуглятся и рассыплются? — возмущался он.

Тогда кто-то пустил в ход тонкую проволоку.

— Ну и это не дело! Изолируете, изолируете асбестом — и на тебе! Обмотали проводом — все насмарку.

Часто получалось так, что изолированная по всем правилам батарейка получалась такой толстой, что никак не лезла в отверстие кирпича.

— Ну что ж ты, Зимин, такую куклу навертел? — покачивал головой Иван Дмитриевич. — Куда ж теперь прикажешь ее девать?

Приходилось переделывать заново. Батарейки только для одного кирпича делали не меньше недели. У ребят не хватало времени для приготовления уроков. Заниматься приходилось до позднего вечера или на ходу, как сейчас в электричке.

После того как Зимин получил первую в жизни четверку (кроме пятерок, отметок он не знал), Иван Дмитриевич потребовал, чтобы ребята меньше занимались его делами, а подналегли на ученье. Мальчики понимали справедливость этого требования, однако, чувствуя, что Фатееву хочется поскорее получить готовые кирпичи, внимание к занятиям усилили, но не за счет работы, а за счет сна и досуга.

И вдруг произошло неожиданное. Когда как-то под вечер ребята принесли на проверку свои кирпичи, Иван Дмитриевич сказал, что все придется переделывать.

— Почему? — оторопел Олег.

— Термопары, которые мы делаем, — кустарщина, шаг назад по отношению к тому, что уже есть, — объяснил Иван Дмитриевич. — Нихром и константан — это, прямо сказать, плохая пара. Я получил письмо из Ленинграда, с Петровской набережной, из Института полупроводников. Какой-то умный человек, товарищ Сидоров, пишет: второй парой надо применять сплав, которым пользуется завод. Лучшего сплава пока не изобретено во всем мире. Мне обещали, что нужные мне пластиночки на заводе отольют. Стоит из-за этого размонтировать? Стоит.

— Конечно, стоит, — горячо поддержал Коля Никифоров.

И вот теперь мальчики едут на завод металлоламп к знакомому мастеру Ивана Дмитриевича за новым материалом.

Стучат колеса, за запотевшим, заплаканным окном меняются платформы пригородных станций. Кто-то за спиной на соседней лавочке, шелестя газетой, рассуждает о политике, Коля и Вася вполголоса повторяют слитное и раздельное написание наречий. А Олегу хочется спать. Он пригрелся в углу и борется со сном.

«Вот оно, это проклятое «на миг», — думал Олег сквозь дремоту, прислушиваясь к голосам товарищей. — Просто по-дурацки: «вмиг» — вместе, «на миг» — почему-то отдельно».

Да, Олега подвело именно это коротенькое, в пять букв, словечко. Написав на классной доске фразу для разбора, Олег засуетился, быстро стер «на миг», написанное правильно, и написал слитно. Учительница спросила его, почему он так поступил. Олег тут же снова стер слово и написал раздельно.

«Ну вот…» — сказала учительница, и Олег, подумав, что она осуждает его за неправильное действие, опять вернулся к прежнему написанию.

— Что ж это ты, Зимин, наречия подзабыл? — покачала головой учительница. — Пятерку поставить не могу.

В этот день с Олегом все обращались, как с больным. Никифоров утешал: мол, не вешаться же теперь! Мухин положение оценил более практично: «Все равно в четверти пятерку можно вывести». Наташа тоже бросила несколько сочувственных взглядов.

Рем Окунев снисходительно заметил на ходу:

— Ох, и будет же тебе, тимуровец, от мамаши клизмочка! Образцово-показательный ребенок и вдруг…

Олега задело это за живое. Именно матери, ее вздохов и нравоучений боялся Олег больше всего на свете.

Когда Олег вернулся из школы домой, мать сидела на голубом атласном пуфике трюмо и, заглядывая в книжку, безумно вращала глазами: она утверждала, что это очень полезная гимнастика для лица, отличное средство, чтобы не было морщин.

Олег знал, что отвлекать мать во время ее косметической гимнастики нельзя, и поэтому, прохаживаясь по комнате, терпеливо ждал, когда будут закончены упражнения.

— Ну, что нового? — спросила Ольга Константиновна, поднимаясь с пуфика.

— Я четверку по русскому получил! — выпалил Олег и сам испугался своей решительности.

— Четверку?

— Четверку… За наречия… «На миг» вместе написал…

— Вот это новости! Вот это новости! — повторила Ольга Константиновна и, шурша халатом, направилась к двери.

Олег шагнул за ней, протягивая руки.

— Мама! Мама! В четверти все равно пятерка будет!

Из кухни донеслось:

— Вера, накорми отличника!

— Мама! — крикнул Олег, но Ольга Константиновна не откликнулась.

Домработница Вера принесла суп.

— Правда, четверку поставили? — сочувственно спросила она и весело добавила: — А по мне, так только радоваться такой отметке!

Ольга Константиновна вернулась в столовую через несколько минут. Она села напротив сына, положила на стол свои пухлые руки и сказала:

— И что же ты думаешь делать дальше? Сегодня четверка, завтра тройка, а потом и двойки. Мы с отцом стараемся, создаем тебе условия…

— Мама! — взмолился Олег. — Я исправлю четверку!

— Ты слушай! Ты думаешь, что все это легко нам далось? И квартира, и машина, и обстановка? Всю жизнь мы трудимся, чтобы из тебя человек получился, а не какой-нибудь токарь!

«Ты-то больно много трудишься! Гимнастика лица!» — со злостью подумал Олег.

— Знай, кончишь школу без золотой медали — не видать тебе института как своих собственных ушей. Прямехонькая дорожка к станку! В токари!

Олег терял терпение. Он решительно отодвинул тарелку.

— Ты же сама говорила, что когда молодая была, у станка работала, пуговицы делала.

— Да, делала! Потому что была некультурным человеком, вроде нашей Верки.

Олег хотел сказать, что Вера так же, как и мать, окончила шесть классов, но решил, что спорить не стоит: не переспоришь.

— Словом, не твое дело, где я работала, — заключила Ольга Константиновна, вставая. — А ты, мой сын, кончишь школу и пойдешь в институт международных отношений. Понятно?

Олег сел за уроки. Ольга Константиновна ходила по комнатам, неизвестно для чего переставляя безделушки и громыхая стульями. Уроки в голову не шли. Олег смотрел в книгу, но думал совсем о другом. Он слышал за спиной шелест халата матери и каждую секунду ждал какого-нибудь вопроса. Наконец Ольга Константиновна не выдержала.

— Олик, скажи на милость, я вчера разговаривала по телефону с Варварой Леонидовной. Каким это еще отстающим вздумал ты помогать?

— Мне поручили. Классный руководитель поручил. Олег чувствовал, что краснеет. Ему казалось, что хотя он сидит спиной к матери, она видит его смущение.

— Я спрашиваю: кому ты помогаешь? Что это за иждивенцы у вас появились? Почему и кому ты должен помогать?

— Одной новенькой девчонке, Губиной Наташе. Я ей по математике помогаю.

— Откуда она взялась, эта новенькая?

— Из колхоза приехала, — не без удовольствия ответил Олег.

— Ну нет! Этого не будет! — решительно заявила Ольга Константиновна и, хлопнув дверью, вышла из комнаты…

— Олег! Олег! Что это ты спать вздумал?!

Олег встрепенулся и открыл глаза.

— Приехали? — испуганно спросил он.

Поезд тормозил перед платформой. Ребята поспешили к выходу.

Холодное солнце сверкало в лужах. Было ветрено, холодно и сыро. Олег посмотрел на часы. «Ох, и нагорит от матери! — подумал Зимин. — Раньше чем через два часа не вернемся».

Надо было спешить. Расспросив прохожих, как пройти на завод, ребята, не разбирая дороги, шлепали по лужам.

Глава тридцать вторая

В троллейбусе Желтков столкнулся с первым довольно неприятным затруднением. Подошла кондукторша и в упор посмотрела на него. Валя стал шарить по карманам, разыскивая несуществующие деньги. Поиски затянулись, а Рем, занявшись приведением в порядок своего кашне, не замечал этого. Кондукторша вот-вот готова была сказать что-то обидное, как Окунев, наконец, выручил.

— Подожди. У меня мелочь есть, — и протянул кондукторше рубль.

Желтков облегченно вздохнул. Все обошлось благополучно: Рем не заметил его безденежья.

— А ты, Валька, слабоват, — покровительственно заметил Окунев.

Валя покраснел, думая, что Рем намекнул на то, что он не мог расплатиться за проезд.

Рем продолжал:

— С одного стаканчика скис. Я, знаешь, сколько такой дряни выпить могу? Я даже пятидесятишестиградусную водку пил. Вот сила!

Желтков молчал. Он устал, был голоден. Суп, оставленный ему матерью, Валя есть не стал. «Надо было поесть…» — сожалел сейчас Желтков.

— Знаешь, как они в теннис играют?

Желтков недовольно поморщился: «О ком это он?»

По недоумевающему лицу Вали Рем понял, что приятель уже забыл о целях их поездки.

— Ну, эти самые ребята, с которыми я тебя сейчас познакомлю. Знаешь, как они играют? Как мастера! Правильные парни. И как их только на агрономов учиться потянуло! Конечно, они не виноваты. Они в киноинститут хотели поступить — не попали…

Троллейбус быстро довез приятелей до площади Пушкина.

Фонтаны давно уже не выбрасывали свои разноцветные струи. Деревья на сквере облетели, почерневшая трава ждала, когда, наконец, чистое снежное одеяло прикроет ее, продрогшую под осенними дождями.

Согревшись на мягком и теплом сиденье троллейбуса, Желтков, выйдя на площадь, сразу озяб. Его старенькое пальтишко давно стало ему маловато, да и никогда не отличалось добротностью. Валя поднял воротник и нахлобучил кепку. Вид у него после этого стал еще более непривлекательный. Рем поморщился. Ему, молодому человеку в широком сером пальто, красивой клетчатой кепочке и ботинках на каучуке, идти рядом с таким «оборвышем» было неловко. Однако ничего уже поделать было нельзя, и Рем решительно зашагал к памятнику Пушкину.

Студенты стояли под часами. Один, пониже, которого, как Желтков узнал позже, звали Артуром, был в кожаной курточке на меху. Второй, в очках, шляпе и пальто, с покатыми плечами, был Евгением.

Рем не решился знакомить Желткова со столь блестящим обществом. А студенты не обратили на Валю никакого внимания.

Очкастый с покатыми плечами, протягивая Рему руку, сказал:

— Вот прошвыривались по центру, а потом думаем, давай-ка тебе звякнем. Скучает, наверное, парень.

— А почему целый месяц не звонили? Я уже думал, забыли меня.

— Друзей мы не забываем, — похлопывая Рема по плечу, успокоил тот студент, которого Валька мысленно называл «Курткой».

— А что это за парень? — осведомились Очки. Так Желтков окрестил второго студента.

— Валька Желтков. Со мной в школе учится.

Такая куцая характеристика обидела Валю.

Студенты между тем стали болтать о знакомых. Один купил машину, другой поехал на курорт, третий вернулся с курорта, четвертый поскандалил в ресторане. Словом, соревнуясь друг с другом, Очки и Куртка пересыпали свою речь именами известных артистов, художников, кинорежиссеров, писателей. Имена эти на Желткова действовали магически. Хмель и недомогание постепенно проходили, и он мало-помалу очаровывался знакомыми Рема.

Желтков осмелел и в тон студентам сообщил, что недавно один известный артист — он назвал фамилию — развелся с женой.

Эта история Вале была знакома, потому что артист жил в соседнем дворе.

— Под ноги смотри! На человека наступишь! — удержала Желткова Куртка.

Валя глянул под ноги и побелел. Около урны, опустив растрепавшиеся волосы в лужу, лежал его отец. Он был пьян. Кепка отца валялась в стороне, пальто было все в грязи.

Валька перешагнул через отцовские ноги и, не слушая болтовню студентов, не видя ничего перед собой, пошел как в тумане.

Вдруг Валька неожиданно сказал:

— Мне в этот дом к дядьке зайти надо. До свидания! — И быстро скрылся в подъезде.

Студенты сочли это за догадливость: Желтков почувствовал, что мешал. Рем был тоже доволен: Валька портил вид компании.

— Слушай, Рем, ты на деда имеешь какое-нибудь влияние? — спросил Евгений, когда Валька удалился.

Рема этот вопрос озадачил. Он никогда не задумывался об этом и ответил:

— Он ко мне хорошо относится. Подарки делает.

— Летом он нас видел на даче, — продолжал разговор Артур.

— Скажи, — перебил Евгений, — только откровенно скажи, что он по поводу нас говорил?

Рем поколебался, но не соврал:

— Говорил, что вы шалопаи.

Студенты переглянулись.

— Это плохо, — заметил Артур.

— Я этого ожидал, — ответил Евгений приятелю. — Скажи, Рем, как посмотрит дед, если мы явимся к тебе как руководители кружка юных натуралистов?

— Он любит, когда школьники увлекаются всякой биологией.

— Отлично! — потирая руки, оживился Артур.

— Завернем в пивной бар? — предложил Евгений.

Пока он заказывал три кружки пива, Артур продолжал:

— Ты, Рем, соберешь ребят. Ну, хотя бы человек пять или шесть. Ты — раз, этот, который ушел, — два… Найдешь еще кого-нибудь. Занятия назначь, когда дома будет дед, и позвони мне. — Артур быстро записал на клочке бумаги номер телефона и передал Рему.

Рем был горд тем, что запросто, как взрослый, стоит у стойки и похлебывает пиво. Он готов был выполнить любое поручение приятелей…

А в это время Валька, изнемогая от усталости, тащил домой по улицам Москвы пьяного отца. Денег в кармане не оказалось, и ему с отцом предстоял очень длинный путь.

Глава тридцать третья

В гардеробе одиноко висели два пальто. Одно, грубошерстное, без вешалки, зацепленное за крючок петлей, конечно, принадлежало кому-то из мальчиков, другое, темно-красное, — девичье.

Огни в коридорах давно погасли, и только две лампочки — через этаж — скупо освещали лестницу. На лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, появился Коля Никифоров, хозяин грубошерстного пальто.

Никифоров стал одеваться, но не торопился. Он поджидал Наташу.

Войдя в раздевалку, Наташа сказала:

— Ну, и долго мы просидели!

— Ничего, — неопределенно ответил Коля. — Я ждал тебя. Дело есть.

— Пойдем! — Наташа направилась к двери. — Говори, что хотел.

— Ты про отца Фатеева слышала?

— Слышала. Ему ноги отрезали.

— Ноги-то само собой. Иван Дмитриевич всемирное изобретение сделал, — и Коля подробно стал рассказывать о том, какие огромные благодеяния людям сулит изобретение Фатеева.

Наташа в технике разбиралась слабо, но слушала с интересом. И, когда Коля предложил ей помогать Фатееву, Наташа, не раздумывая, согласилась.

— Хотите, я Птаху позову? — неожиданно спросила она.

Коля оторопел:

— Птаху?

— Птаху.

— Ты, значит, видела его?

— Если нужно, увижу.

— Не пойдет Птаха…

— Говорю — значит, пойдет.

Наташе необходимо было повидать Птаху. И вдруг такой подходящий повод!

В начале года многие отряды дружины стали переписываться с болгарскими пионерами. Писем из Болгарии приходило все больше и больше, и делопроизводитель, наконец, заявила, что разносить их по классам у нее нет времени. Наташа взяла эту работу на себя.

Каждый раз, разбирая письма, она с трепетом искала повестку из суда. «А ведь за повестку надо расписываться, — с ужасом думала Наташа. — Распишусь! А что потом? Никто в суд не пойдет, и могут позвонить по телефону…»

Об этом Наташе нужно было сказать Птахе.

— Может, нам вместе к Птахе пойти? — предложил Коля.

— Нет, нет! Я сама!

И, распрощавшись с Колей, Наташа зашагала домой.

На другой день Наташа отправилась к Птахе. Наслышавшись о негостеприимном Птахином дворе, она решила ни с кем из местных ребят в разговор не вступать, а идти смело, так, словно дорога ей давно знакома.

Когда Наташа вошла во двор, где жил Птаха, ребята были заняты своими делами. Стайка сорванцов с гиканьем бежала за кошкой, запряженной бечевками в консервную банку. Подпрыгивая на камнях, банка громыхала, приводя в ужас тощую взъерошенную кошку. На горке бревен сидели мальчишки постарше. Они оживленно разговаривали о чем-то своем, не упуская, однако, из виду кошачью упряжку.

Наташа постучала в низкую, растрескавшуюся дверь, на которой белилами была намалевана большая неуклюжая цифра «5». Из-за двери послышался голос Птахи:

— Ну, кто там?

Наташа вошла. Птаха сидел на табуретке посреди маленького коридорчика и строгал большим кухонным ножом палку. В коридорчике плавал сизый табачный дым, а на лавке, где стояли ведра, лежала дымящаяся папироса.

Увидев Наташу, Миша растерялся и привстал:

— Ну, чего пришла?

— Здравствуй! И надымил же ты! Хоть топор вешай!

— Это уж мое дело. Пришла-то зачем?

— Насчет повестки. Сам же просил.

Миша побледнел:

— Прислали, значит?

— Да не прислали.

Птаха облегченно вздохнул:

— То-то же! Капитан врать не будет.

Миша отодвинул табуретку и уже приветливо сказал:

— Чего на пороге стоишь? В комнату пойдем. Хотя она у нас одна…

— Ну и что ж! Вот у меня отец — депутат Верховного Совета, а мы тоже в одной комнате живем, — ответила Наташа, входя вслед за Птахой в его скромное жилище. — И то комнату дали, когда я приехала, а то в общежитии жил бы.

Миша даже приостановился от неожиданности:

— У тебя отец депутат? Верховного?

— РСФСР.

Наташа присела на шаткий венский стул, стоящий около единственного в комнате стола. Стол был покрыт старой клеенкой, на которой виднелся след от горячего утюга и темнело немало чернильных пятен.

Над столом в простенькой деревянной рамке висела фотография военного. Снят он был в полный рост на фоне красивого озера, по которому плавали грубо намалеванные лебеди. На груди военного было два ордена Славы. Заметив, что Наташа смотрит на фотографию, Птаха с гордостью сказал:

— Отец мой! Два ордена Славы имел. Третьей и второй степени.

— Ну, а как у тебя-то дела? — спросила Наташа.

— Утряслось. Замнач отделения капитан сказал: «Под суд не отдам. Солдатский сын! Ну, а если повторится, — говорит, — своей рукой, по-отцовски, ремнем перепояшу…» Боялся я его! Вообще-то он хороший!

Помолчали.

— Нового-то чего у вас? — спросил, наконец, Птаха.

— Все новое. Я вот двойку, например, по математике получила.

— Ты? Двойку?! У Поликарпа! Нехорошо… Он дядька стоящий…

Миша вдруг остро вспомнил школу, класс, ребят. И неизведанная доселе тоска защемила его сердце.

Слоняться по городу ему надоело. Участковый милиционер теребил: почему, мол, не работаешь и не учишься? Бранила мать. Вернуться же в школу Мише не позволяла гордость.

— Значит, учитесь, говоришь… — сказал он.

— Слушай, Мишка, — неожиданно сказала Наташа. — У нас к тебе серьезная просьба: фатеевскому отцу помочь надо.

— А чем помогать-то?

— Он сделал важное изобретение, и теперь наши ребята — Никифоров, Зимин, Мухин, Васька и я помогаем ему начинять пластинками электрические кирпичи.

— Мне Никифор когда-то говорил. Я-то думал, что это так, для оживления пионерской работы, что называется, меня Никифор агитирует. Силен мужик Фатеев.

Птаха задумался.

— Для оживления… Когда мне Колька сказал, что ты помогать отказался, мне даже обидно за тебя стало. Ну, думаю, не человек, значит, Мишка. Инвалиду-изобретателю отказался помочь…

— Это я-то не человек? — возмутился Птаха. — Толком объяснять надо. Вот что!

— А я толком и объясняю. Так пойдешь к Фатею?

— Вопрос! Как же я инвалиду не помогу! Я тебе не Окунь какой-нибудь! Только, Наташка, уговор: ни ты, ни ребята в школе про это ни гугу! Это мое личное дело.

…Первой в квартиру Фатеевых вошла Наташа. За нею с достоинством вошел Птаха. Не дожидаясь приглашения, он снял пальто и бросил на ходу:

— Что ж вы, орлы, раньше не сказали, что тут такое дело?

— Говорил я тебе, — ответил Никифоров.

— Как говорил-то? Надо было сказать: Птаха, приходи работать в такое-то время. Разве я отказался бы? — Миша снисходительно провел указательным пальцем по Васиному носу и сказал: — Ну, знакомь с отцом.

Иван Дмитриевич приподнялся на локтях и протянул Птахе руку.

— Иван Дмитриевич.

— А я — Птаха. Михаил Птаха.

Миша деловито осмотрел постель, и, показывая на прогнувшееся одеяло в том месте, где должны были находиться ноги Ивана Дмитриевича, заметил:

— Здорово у вас… Серьезное дело!

Ивану Дмитриевичу Птаха понравился, и он сказал:

— А ты, Михаил, атаман.

Птаха немного смутился.

После того как Иван Дмитриевич объяснил, что надо делать и ребята приступили к работе, Коля шепотом спросил Птаху:

— Слушай, Мишка, ты, значит, нигде не работаешь и не учишься?

Птаха ответил громко, обращаясь ко всем:

— Уговор: пришел к вам — будьте довольны и здоровеньки! А что у меня да как — мое дело. И в школе про то, что я с вами работаю, ни одной душе ни слова. Даже Поликарпу! Понятно?

— Понятно, — ответил Олег.

— Вы меня извините, товарищ Фатеев, — обратился Миша к Ивану Дмитриевичу. — У меня к ним свои дела.

— Ладно! Ладно! Вижу, ты человек принципиальный, — отозвался Иван Дмитриевич. — Потом как-нибудь потолкуем.

Ребята замолчали и углубились в работу.

Глава тридцать четвертая

После уроков Коля Никифоров задержался в классе, чтобы написать заметку для школьного радиоузла, которую от него уже целую неделю требовал редактор. В класс вошел Поликарп Александрович. Он хотел проверить, в каком состоянии дежурные сдают классную комнату второй смене.

Учитель поинтересовался, чем занят Никифоров, и, узнав, что тот пишет заметку о помощи ребят инвалиду Фатееву, сказал:

— А хвастать нам пока особенно нечем.

— И я то же редактору говорил. А он: пиши, и все.

Поликарп Александрович присел на парту рядом с Никифоровым.

— Видишь ли, Николай, — начал он. — Вы заняты большим, нужным делом. Вы не считаетесь со временем, не щадите сил. Но вас только четверо. Понимаешь, Коля? Четверо!

— Не четверо, Поликарп Александрович, — перебил Коля. — Еще Губина работает.

— Наташа? Это хорошо… Только пусть она особенно не увлекается, а то опять математику запустит.

Поликарп Александрович задумался.

— Я вот о чем хотел с тобой поговорить, — продолжал он. — Представь себя, ну, скажем, на месте Сорокиной. Вот пришел ты в школу, отсидел пять уроков. Вернулся домой… А дальше? Ты видишь, что кто-то чем-то занят, куда-то спешит… А ты?

— Ну и пусть бы нам помогали.

— А вы толком-то объясняли, что у вас за работа? Ты же председатель всего отряда, а не только вашей группки. Пойми, Никифоров, если будут проводиться сборы, будет дружным отряд, то помогать Фатееву будут не пятеро, а пятнадцать, двадцать, а то и все тридцать человек!

Поликарп Александрович напомнил, что в плане работы отряда имеются темы интересных и нужных сборов.

В класс стали заглядывать ученики второй смены. Поликарп Александрович встал.

— Только сам за все не хватайся, — посоветовал он. — С Наташей Губиной посоветуйся.

Поликарп Александрович пошел в учительскую, а Коля побежал на четвертый этаж в пионерскую комнату, где, по его расчетам, должен был находиться редактор радиогазеты. Редактора в пионерской комнате не оказалось, зато там была Наташа Губина. Она расклеивала в альбом вырезки из газет.

В комнате толкались ребята из второй смены. Кто пришел сюда по делу — узнать о дежурстве, положить на место взятые вчера краски, а кто так — от нечего делать, чтобы убить время, оставшееся до звонка.

— Ты скоро это кончишь? Поликарп Александрович велел мне с тобой насчет сборов посоветоваться, — сказал Коля, легонько дернув Наташу за косу. — Кончай работу, пойдем домой. По дороге поговорим.

Наташа быстро сложила альбомы и газеты в шкаф и пошла догонять Никифорова.

На улице было ветрено и холодно. Коля застегнул на все пуговицы свое старенькое пальтишко и сказал:

— Так вот… Поликарп Александрович посоветовал один сбор провести. О будущем… О строительстве коммунизма… Поликарп Александрович говорит, что мы должны нагляднее представить все себе… Коммунизм — это не далекая мечта, а наш завтрашний день. Это в общем сбор о том, сколько у нас сейчас выращивается зерна и сколько его потребуется, чтоб его было прямо завались. Сколько есть у нас скота и сколько должно быть. Сколько добывается угля и сколько нужно. Сколько выпускается сейчас ботинок и туфель и сколько нужно. Тут, говорит Поликарп Александрович, надо не только собрать всякие сведения и сделать вычисления, но и помечтать. Сколько ты хочешь иметь платьев?

— Мне хватает, — засмеялась Наташа.

— Нет! При коммунизме нужно, чтобы люди хотели самого хорошего. Ну, какое ты хочешь платье?

Кому-нибудь другому Наташа, пожалуй, и не ответила бы на такой вопрос, но Колька расспрашивал от души, и она сказала:

— Ну, шелковое, голубое…

— Хорошо. Голубое. А еще? Давай еще! — настаивал Коля.

Наташа задумалась: «Действительно, при коммунизме нужно хотеть все, как в сказке». Наташа хотела ответить, что ей нужен красивый спортивный костюм, чтобы ходить на каток, но вспомнила: «Мы его с папой в воскресенье пойдем покупать».

Никифоров выжидал, а потом не выдержал:

— Велосипед, автомобиль, моторную лодку — требуй все, что хочешь. Даже самолет! — перечислил Коля все, что хотел иметь сам.

— Зачем же мне самолет? Если б я летчицей была…

— Все равно нужен. Для удобства… Чтобы к знакомым в гости летать. Так вот, — продолжал Никифоров, — это то, что люди будут иметь при коммунизме. Но главное, надо поговорить, как люди сейчас должны работать, чтобы коммунизм построить. Пригласим на сбор рабочих, колхозников.

— Мой отец может прийти, — загорелась Наташа.

— Правильно! — обрадовался Никифоров. — И отца Мухина попросим. Его летом от завода посылали помогать подшефному колхозу. И академика Окунева пригласим на сбор…

Увлеченный разговором, Коля сказал Наташе, что, закончив школу, будет учиться на инженера-электрика и построит в пустыне солнечные электростанции.

— А кем ты хочешь быть? — спросил он.

— Дай честное слово, честное пионерское, что никому не скажешь.

— Честное пионерское!

— Артисткой! Только никому…

— Я же слово дал.

— Ты, Коля, кажется, свой дом прошел.

— Я в детский сад за Петей, за соседским мальчишкой, иду. Вот он, детский сад-то…

— Я тебя подожду, — неожиданно сказала Наташа.

Минут через пять Никифоров вышел, держа за руку мальчугана лет пяти. Наташа взяла мальчугана за другую руку, и все вместе зашагали обратно.

— Мы в семь часов у Фатея собираемся. Придешь? — спросил Коля, прощаясь.

— Конечно, приду, — ответила Наташа и, размахивая портфеликом, пошла домой.

Глава тридцать пятая

По радио прозвучали сигналы проверки времени, и началась передача последних известий. Диктор читал корреспонденцию из Ленинграда об изготовлении мощных электрогенераторов для великих гидростанций на Волге.

— Ну и мы свою скоро пустим, — пошутил Иван Дмитриевич.

— Нам еще много кирпичей делать, — ответил Коля. — Не скоро пустим.

— Ничего. Вы у меня стахановцы.

Вася, Птаха, Мухин работали за столом. Коля примостился на маленькой табуреточке, которая в давние годы служила Васе для игр.

Иван Дмитриевич с постели командовал своим «цехом». Время от времени он подзывал к себе кого-нибудь из ребят и показывал, как надо изолировать полупроводниковые пластинки.

Фатеев и сам работал. Одеяло на его кровати было покрыто старой клеенкой, и на ней лежали кусачки, плоскогубцы, проволока, обрывки асбеста.

Хотя такой однообразной и кропотливой работы, как монтаж термобатареек, Миша Птаха не любил, работал он добросовестно. Время от времени он посматривал в сторону Ивана Дмитриевича, пытаясь разобраться, что происходит сейчас в душе этого человека.

Иван Дмитриевич аккуратно перекладывал пластинки и проводки кусочками асбеста.

«Неужели он может хоть на минуту забыть про свои ноги?» — думал Птаха.

За окном на фоне серого осеннего неба на сырых облетевших ветках клена галдели вороны. Откуда-то издалека, должно быть с соседней улицы, доносились гудки автомобилей. Под окном кричали рабочие, прокладывающие газовые трубы.

«Не может быть, чтоб он про ноги забывал, — продолжал размышлять Миша. — Наверно, посмотрит иногда в окно, и так ему на улицу захочется… Только виду подавать не хочет. Ну и характер у человека!»

Уже в первый день Птаха монтировал батарейки не хуже своих товарищей. Но, как заметили ребята, сегодня он явно торопился. Птаха уже несколько раз бросал реплики насчет того, что, мол, «скорей выполним норму — скорей пойдем домой» или «кончил дело — гуляй смело».

И Птаха действительно сидел как на иголках. В половине девятого к нему должен был прийти покупатель двух почтарей. Вот уже восемь часов пятнадцать минут, а он все еще здесь.

«И главное, с этого мужика цену настоящую взять можно, — терзался Птаха. — Клепальщиком на заводе работает. Значит, деньги у него есть».

А стрелка часов ползла и ползла…

«И в кино дело сорвалось, — продолжал размышлять Птаха. — На десятичасовой идут плохо. А все Наташка виновата. Предлагали же: давайте домой работу возьмем. Так нет: «вместе всем веселей!» Веселее! А сама сегодня не пришла!»

Не было в этот день и Олега.

«Ну, Зимина мать не пустила, — рассуждал про себя и Никифоров. — Но Губина? А уверяла: «Обязательно! Точно!» Девчонки и есть девчонки!»

Глава тридцать шестая

В подъезд дома, где жили Зимины, Коля, как обычно, вошел с благоговением. Здесь всегда была образцовая чистота и торжественная тишина. У дверей сидела лифтерша и по черному шелку вышивала красные и белые цветы.

— Поезжай, один поезжай, — сказала она Коле. — Ведь знаешь, как управлять?

Коля вошел в кабину, аккуратно закрыл дверцы и нажал кнопку пятого этажа. Кабина лифта плавно тронулась вверх. Коля посмотрелся в зеркало и присел на лавочку, обитую зеленым бархатом. Пользоваться лифтом Никифорову приходилось не часто, а подниматься в лифте ему очень нравилось.

«Это точно. Мать его не пустила. Ну и подвезло же человеку с родителями! — думал Коля. — Объяснить его матери надо. Ведь Олег делом занят! Делом!»

Кабина мягко остановилась, и Коля вышел на лестничную площадку. В этот момент дверь тридцатой квартиры отворилась, и навстречу Никифорову выбежала домработница Вера с кошелкой в руках.

Она была разговорчивая, боевая. Свои обязанности Вера выполняла добросовестно и быстро. В отсутствие же Ольги Константиновны она читала. Если за этим занятием ее заставала хозяйка, Вере попадало. Ольга Константиновна не терпела, когда домработница сидит без дела. Словом, жизнь Веры была нелегкой, и каждый день она с нетерпением ждала возвращения Олега из школы: с ним можно было поговорить о многом интересном.

Вера охотно, но так, чтобы не видела хозяйка, помогала переписывать Олегу заметки в стенгазету, подклеивала фотографии.

Однажды Олег спросил Веру, почему она пошла в домработницы. Вера расплакалась и рассказала, что отец ее погиб на фронте, у матери много ребят, а она, вместо того чтобы в школе учиться да в колхозе трудодни зарабатывать, в город поехала.

— Все Анька виновата, — вытирая слезы, закончила Вера. — Это она меня подбила. «Я уже два года работаю. Поедем. Приоденешься». И вот приехала!..

— А ты бы убежала.

— Убежишь! Метрику-то твоя мать забрала, — и Вера опять заплакала.

Увидев сейчас Никифорова, Вера схватила его за руку и потащила наверх — на площадку шестого этажа.

— Лучше не ходи сейчас! — зашептала Вера. — К ней пришла какая-то Элеонора Марковна и привела какого-то парня. Здоровенный парень. Длинный такой. А штаны на нем до колен. На пуговичках застегиваются. Смех! Ольга Константиновна отвела его к Олегу. А этот парень и поговорить не может. Все одно твердит: «А Сальников как ударит!», «А Демин как ударит!» Олег матери говорил: «Мне термобатарейки надо идти монтировать». А она как на него напустится: «Вечно у тебя глупости в голове! Батарейки какие-то выдумал! Видите ли, времени у него нет с приличным мальчиком поговорить!» А потом своей Элеоноре она говорила: «Понимаете, Элеонора Марковна, такой район, такой район! Окраина. Публика, сами понимаете, какая. И вот в такой среде воспитывается ребенок. Ужас! Ужас!»

— Ну, а как же быть? — перебил Веру Коля. — У нас же работа стоит. Пойду и поговорю я с его матерью. А что?

— Не ходи, Колька! Ой, не ходи! Я вечером помогать ему буду. На днях увидела Ольга Константиновна эти батарейки у Олега на столе и спрашивает: «Почему все время какие-то железки на дом задают делать? Сделали немного, и хватит». Олег сказал, что эти железки не задание, а помощь инвалиду. «Какому инвалиду?» А как кирпич у Олега увидела, и начала, начала: «Кирпичи! Чтоб я больше не видела. Этого я не потерплю. Ты у меня пойдешь в дипломатический институт! На посла учиться будешь! Это культура! Это карьера!»

— А может, он не захочет? — возмутился Коля.

— А он и не хочет. Он стыдится, что у него мамаша такая несознательная. Да ты, Колька, еще многого не знаешь! Она ему расписание сделала. Гулять ему теперь разрешается только в центре, на скверике. А туда его Иван Васильевич на машине отвозить будет. Смех!

— Какой же тут смех, Вера! — перебил Никифоров. — Как она смеет с Олегом так обращаться? Я пойду сейчас и поговорю с ней.

— Не ходи! Ой, не ходи! Выгонит!

— Как это выгонит? Моя мать никого никогда не выгоняет.

— Так это ж твоя!

— А я с ней буду вежливо разговаривать. Объясню — поймет…

— Смотри, Колька, иди, только я спрячусь.

Коля спустился на площадку пятого этажа и нажал кнопку звонка. В дверях появилась одетая в пестрый сатиновый халат Ольга Константиновна. Лицо ее вытянулось.

— Олика нет дома.

«Раз она врет, и я совру», — решил Коля.

— Я ему звонил, и он сказал — приходи.

— Допустим, он дома, но он занят.

— А он меня ждет. Мы должны в срок сдать батарейку. Это очень важно. Батарейки нужны изобретателю-инвалиду.

— Мальчик, не морочь мне голову. Я тебе сказала, что Олик занят.

— Ольга Константиновна, ничем он не занят. Сидит и разговаривает с каким-то мальчишкой.

Ольга Константиновна кипела от негодования. Но Коля говорил с ней настойчиво и вежливо.

— Да! Олик сидит с мальчиком и разговаривает, а ты иди себе домой. — И она хлопнула дверью перед носом ошеломленного Коли.

Никифорову стало очень жалко Олега, который остался за этой тюремной дверью, в нем закипела ненависть к глупой женщине.

Легкими шажками с верхней площадки соскользнула Вера.

— Я же говорила, что не надо ходить, — зашептала она. — Пойдем отсюда. Ты вот еще послушай: когда приходишь ты или Фатей, она потом кричит: «Не смей обмызганных приводить! Как будто приличных детей в школе нет! Почему к нам перестал ходить Окунев?»

Коля молчал, спускаясь по лестнице. Слова Веры его потрясли. Коля жил с матерью небогато, но очень дружно и весело. Никогда ему не приходило в голову, что в глазах кого-то он «обмызганный», что им могут пренебрегать. Стало обидно.

«Что же делать? Сказать Олегу? Олег не виноват. Поговорить с Поликарпом Александровичем? А может, Олег не хочет, чтоб учитель знал, какая у него несознательная мать?»

Коля и Вера прошли мимо лифтерши. На мгновение она оторвалась от рукоделия и, посмотрев вслед Коле, улыбнулась: «Мальчишки, которые к Зимину ходят, видать, хорошие. Деловые. Всегда чем-нибудь озабочены».

Глава тридцать седьмая

По дороге из школы Наташа зашла в несколько магазинов, чтобы купить продукты. Отец перестал ходить в столовую, и теперь она ежедневно готовила обед.

Когда Наташа открыла свою комнату, она сразу же заметила на полу письмо, подсунутое под дверь, очевидно, кем-то из соседей.

Нагруженная покупками, она перешагнула письмо и, не торопясь, разложила продукты на столе. «Наверно, от ребят, из деревни», — подумала Наташа, но, когда нагнулась и подняла письмо, была немало удивлена: адрес отправителя на письме указан не был, и оба штемпеля были московские. «Кто в Москве мне мог написать?» Наташа вскрыла конверт и стала читать:

«Наташа, ты не удивляйся. Это пишет Олег Зимин. Мне хочется с тобой поговорить, но боюсь, ребята станут дразнить. И первая Евстратова. Приходи вечером в четверг в школу в семь часов. Я буду ждать тебя на четвертом этаже в зале. Если прийти не захочешь, письмо разорви и никому не показывай».

Наташа не раз замечала пристальный взгляд Олега. И это радовало ее. Наташе хотелось дружить с Олегом. Письмо обрадовало ее, но принесло в то же время какое-то волнение. «Не влюбилась ли я?» — вдруг подумала Наташа и рассмеялась.

Пока она мыла мясо, чистила картошку и овощи, пока в кастрюле булькал суп, мысли ее все время возвращались к Олегу и к его письму.

Наташа представляла его на уроке. Вот он выходит к доске и, отвечая учителю, говорит легко, без напряжения, сопровождая рассказ выразительными жестами.

Вот Олег на перемене. Вокруг него всегда толпятся ребята. Он знает массу интересных историй и очень увлекательно их рассказывает.

Он подшучивает над учителями, но как-то мягко, беззлобно, с тонким юмором.

Письмо Наташа не порвала. Она спрятала его в хрестоматию по литературе. «Как же поступить? Не пойти на свидание?» Само слово «свидание» Наташу пугало. «Если не пойду, Олег может обидеться», — рассуждала она. Обижать Олега Наташе не хотелось.

И тут Наташа вспомнила, что в семь часов ей надо идти к Фатеевым. «Как же быть? Значит, и Олег туда не пойдет?»

Наташа решила пойти в школу и поговорить с Олегом: «Отчитаю. Пусть ему будет стыдно. Раз решили помогать Фатееву — значит, надо помогать!»

Собираясь в школу, Наташа, сама того не замечая, долго заплетала косу, тщательно поправляла складочки своего платья.

Руки у Наташи были умелые. Форменное платье, купленное отцом, она давно переделала, и оно хорошо сидело на ней. Преобразился и фартук. В один из воскресных дней Наташа повела отца по магазинам и по собственному вкусу купила ленты для кос и светло-желтые туфли. Каблучок у них был низкий, но выглядели туфельки нарядно.

До назначенного Олегом часа оставалось минут сорок. Наташа переделала все хозяйственные дела, а идти было все еще рано.

«Там подожду», — решила она и, еще раз взглянув в зеркало, вышла в коридор.

В школе было тихо. Вторая смена уже разошлась. Из физического кабинета доносился стук молотков. Время от времени в динамиках, которые были развешаны по всем этажам, слышалось гудение, переходящее в пронзительный визг. Похрипев, динамики начинали ровно фонить, и по коридорам громыхал чей-то голос: «Внимание! Даю пробу. Раз, два, три…» Дойдя до десяти, голос считал в обратном порядке.

На четвертом этаже было совсем тихо. Хотя дверь пионерской комнаты была широко распахнута, там никого не оказалось. Наташа походила по пионерской комнате, полистала журналы, а когда где-то далеко-далеко послышались сигналы проверки времени — значит, точно семь часов, — она прошла в зал.

Свет Наташа зажигать не стала. Зал и без того хорошо освещался прожекторами соседней стройки.

Олега не было. Постояв у окна, Наташа по навощенному паркету легкой походкой проскользила в противоположный угол зала к роялю. Крышка была открыта, и Наташа, пододвинув стул к роялю, заиграла.

Пустынный зал наполнился плавными, немного грустными звуками, которые то неожиданно вспыхивали, то слегка тлели, то угасали совсем.

Дверь распахнулась. В зал ворвался яркий сноп света, и вошел Антон Иванович.

— Ты что здесь концерт устроила?

— А разве нельзя? — забеспокоилась Наташа.

— Почему же нельзя? Красивая музыка! С превеликим удовольствием послушаю.

Наташа заиграла полонез из «Ивана Сусанина», прислушиваясь, не идет ли Олег. Но его все не было.

Наташа встревожилась: «Не насмешка ли?»

Антон Иванович спросил:

— Где это ты играть научилась? Слыхал, из колхоза приехала, а играешь замечательно.

— Как где? В районе. В музыкальной школе, — ответила Наташа и, чтобы отогнать тревожные мысли, заиграла вальс из «Лебединого озера».

Послышались шаги. «Он!» — обрадовалась Наташа, но в дверях с географическими картами в руках появилась Инна Евстратова, сопровождаемая одной из подруг.

Евстратова, увидев, что за роялем Наташа, приостановилась в дверях.

«Пришла! — обрадовалась Инна, но и огорчилась: — Оказывается, Губина тоже играет?»

Инна с подругой прошли через зал и скрылись в противоположной двери.

Смутное предчувствие, что письмо — дело рук Евстратовой, что над ней посмеялись, взбудоражило Наташу. Она решительно встала и, сказав Антону Ивановичу «до свиданья», быстро вышла из зала.

Глава тридцать восьмая

В пятницу, на следующий день после получения письма и несостоявшегося свидания с Олегом, Наташа пришла в школу раньше обычного. Ей хотелось поговорить с Зиминым или по крайней мере увидеть выражение лица Олега в тот момент, когда он войдет в класс.

Но Олег пришел перед самым началом урока и, заметив Наташу, посмотрел на нее с той же еле уловимой радостной улыбкой, как смотрел и раньше. Весь день Наташа наблюдала за Олегом, но он вел себя, как обычно.

Последним уроком была химия. С первых же дней, как они начали изучать этот предмет, Олег изъявил желание быть лаборантом и после уроков с удовольствием мыл пробирки, развешивал химикалии, подметал лабораторию — словом, делал все, что предлагала учительница. Наташа тоже частенько оставалась в химическом кабинете, чтобы подготовить приборы к следующему уроку.

В этот день дел было много. После классной лабораторной работы собралась целая груда пробирок, которые не так-то легко было отмыть.

В лабораторию вошла Наташа. Олег начал весело рассказывать, как вчера после уроков кто-то из седьмого «Б» излупил двух здоровых парней из соседней школы, которые напали на маленьких девочек.

— Понимаешь, двоих! — восхищался Олег.

А Наташа смотрела на Зимина и думала: «А почему ты не спрашиваешь, где я вчера была? Почему не пришла к Фатеевым?»

Наташа хотела спросить об этом Олега, но мешала учительница. И когда та, наконец, вышла, Наташа быстро расстегнула портфель, достала письмо и протянула его Олегу:

— Ты писал?

Олег пробежал глазами письмо и покраснел:

— Не я! Это кто-то подстроил.

В правдивости его слов Наташа не сомневалась.

А Олега охватило волнение. Ему вдруг захотелось, чтобы он написал эту записку, чтобы они встретились с Наташей вечером в пустынном актовом зале. Но он сказал:

— Кто это додумался?

Наташа волновалась не меньше, чем Олег.

На столе лежала стопка тетрадей. На верхней было написано: «Контрольная работа по химии ученицы 7-го класса школы рабочей молодежи № 128 Судаковой Е. Д.». Учительница химии по совместительству работала и в школе для взрослых.

Олег взял тетрадь и сказал:

— Вот трудно небось людям учиться! Отработал на заводе — и в школу. Когда ж уроки учить?

— Конечно, трудно, — быстро ответила Наташа. — Мой папа вчера двойку получил. Мы всю ночь с ним задачи решали. Даже сейчас спать хочется.

— Хочешь, я к вам приходить буду, и мы вместе его задачки решать будем? — предложил Олег.

— Да нет, Олег… Я сама справлюсь. Когда я помогаю папе — ничего: я дочка. Ну, а если ты будешь, папе стыдно будет!

Помолчали.

— Я выведу ее на чистую воду, — неожиданно сказала Наташа.

— Кого? — удивился Олег.

— Евстратову.

— Ты, значит, думаешь, что это она?

— Да.

— Давай вместе выведем.

Наташа и Олег весело рассмеялись.

Глава тридцать девятая

В то утро, когда Наташа и Олег хотели осуществить свой план — вывести Евстратову на чистую воду, — произошло событие, взволновавшее не только седьмой «А», но и всю школу.

На третьем этаже, у витрины, где вывешивалась «Пионерская правда», толпились ученики разных классов. Даже десятиклассники. На первой страничке газеты «Пионерская правда» под заголовком «Урок» было помещено стихотворение. Ничего в нем примечательного не было, кроме подписи: «Инна Евстратова, ученица 7-го «А». Москва, 813-я школа».

Многие, особенно девочки, шумно восторгались. Некоторые ученики других классов, не знавшие Евстратову в лицо, заглядывали в седьмой «А», но Инна еще не приходила.

Рем по поводу творчества Евстратовой высказался скептически:

— Не стихи, а так себе…

— Тебе все так себе, — ответил ему Мухин. — Если в газете напечатали, значит стихи стоящие. Какую-нибудь дрянь печатать не станут. Ты вот в прошлом году стишки написал, так их и в стенгазете никто читать не стал.

Рем был уязвлен, но отвечать счел ниже своего достоинства.

Инна вошла в класс перед самым звонком. Она не вошла, а буквально вплыла, снисходительно раскланиваясь с теми, с кем дружила, и торжествующе поглядывая на тех, кого считала недругами.

После второго урока, когда учительница биологии вышла из класса, а ребята не успели еще покинуть своих мест, Наташа решительно подошла к учительскому столу и подняла руку.

— Ребята! — громко сказала Наташа.

Класс встрепенулся.

По тону Губиной, по решительному и взволнованному выражению ее лица ребята поняли, что Наташа собиралась сообщить что-то значительное.

— Ребята! — повторила Губина. — Мне по почте пришло письмо. Вот это. — Наташа показала голубой конверт. — Я вам его прочитаю.

Класс замер. Узнав конверт, Евстратова побледнела, но, стараясь не выдать себя, оживленно прошептала соседке:

— Вот интересно!

В классе наступила полная тишина. Прочитав письмо, Наташа обратилась к Олегу:

— Зимин, скажи, ты писал это письмо?

Олег, будто отвечая учителю, встал:

— Честное пионерское, не я писал!

Инна побледнела еще больше.

— Кто же тогда написал мне от имени Зимина? — продолжала Наташа.

Все молчали.

— Тогда, ребята, я приколю это письмо к стенгазете. Пусть все узнают, чей это почерк. Пусть будет стыдно тому, кто этим занимается. — Наташа достала из кармана фартука английскую булавку, приколола письмо к стенной газете и вышла из класса.

Весь день класс толковал о стихах в газете и письме, полученном Губиной. Посматривая на письмо, некоторые говорили: почерк Евстратовой.

— Теперь понятно, почему Зимин вчера к Фатею не пришел, — сказал во время переменки Мухин Коле Никифорову.

— Дурак, — ответил Коля.

— Точно, дурак! Свидания назначают. Любовь…

— Ты дурак!

— Я?

— Ты! Никаких писем Олег не писал и ни на какие свидания не ходил. Он дома сидел. Я точно знаю! Его мать вчера к Фатею не пустила.

Глава сороковая

Ребята заметили, что в последнее время Иван Дмитриевич почти совсем перестал уделять внимание их работе. Наскоро проверив принесенные ребятами из дому готовые кирпичи, Фатеев раскладывал на кровати, на стульях, стоявших рядом, книги и без конца читал, рисовал, чертил.

— Все, что мы делаем, Василий, — сказал однажды сыну Иван Дмитриевич, — игрушки.

— Как игрушки?

— Очень просто. В кирпиче я теперь уверен. Но в массовое производство его так пускать нельзя: долго, дорого, непрочно.

Иван Дмитриевич взял со стула асбестовую коробочку, привезенную в свое время с завода металлоламп.

— Кирпич надо делать по такому принципу: штамповать, одновременно впрессовывая в него константановые пары, и после обжига заливать сплавом. Такое производство можно автоматизировать.

Вася присел на край кровати, и отец подробно стал рассказывать ему, как он думает спроектировать автоматический завод.

Шли дни.

Ивану Дмитриевичу нужно было делать чертежи, эскизы, писать. Чертежная доска, которой он пользовался раньше, до операции, теперь, когда он мог работать только сидя в постели, уже не годилась. Иван Дмитриевич сооружал перед собой пирамиды из книг, клал на них доски и дощечки, начиная от шахматной и кончая доской для резки овощей, но все эти постройки быстро разрушались. Фатеев был в отчаянии. Нужна была доска, которая бы на шарнирах отодвигалась и приближалась, поднималась и опускалась.

Фатеев позвал сына.

— Вот, Вася, новое задание, — серьезно сказал Иван Дмитриевич, убирая с кровати часть книг, чтобы сын мог присесть. — Для работы мне нужна доска. Я, сам понимаешь, сделать ее не могу. Ты — тоже. Значит, надо обратиться в мастерскую.

— Папа, а может, на заводе сделают? Там уж постараются. Тебя там уважают, — перебил Вася.

— Нет, Вася, — категорически отверг Иван Дмитриевич предложение сына. — Сделаем доску сами. Я только ума не приложу, какая бы мастерская взялась за эту работу.

— Ладно, — сказал Вася, складывая вчетверо отцовские чертежи и наброски, — найду!

— Возьми в шкафу двести рублей и ступай. Только халтурщикам не отдавай.

Вася встал на стул и достал с верхней полки шкафа деньги. Там оставалось шестьсот рублей. Вася больше всего боялся, что наступит момент, когда эти деньги кончатся.

От одной мастерской к другой шагал в этот день Вася. Работа, которую он просил выполнить, прейскурантом мастерских была не предусмотрена, да и от заказчика-мальчишки ее принимать опасались. Правда, в двух мастерских согласились было взяться за это «левое» дело, но заломили такую цену, с которой Вася никак не мог согласиться.

Опечаленный неудачей, Вася Фатеев направлялся домой. Его тревожили невыполненные уроки, невымытая к приходу матери посуда, деньги, которых дома оставалось так мало. Вдруг его кто-то окликнул:

— Фатей! Куда ты разогнался?

Вася обернулся. Его догоняли Зимин, и Мухин.

— Ты, как скороход хороший, несешься, — заметил запыхавшийся Олег.

Друзья встретились на скверике, и Вася, несмотря на то, что спешил, остановился.

— Понимаете, — сказал он, — невозможно электрические кирпичи, как мы, делать вручную. И вот отец решил составить проект автоматического завода. На заводе будет несколько линий. Одна будет штамповать кирпичные заготовки, другая — рубить и сгибать скобки. Потом эти линии соединятся, и машины будут впрессовывать скобки в сырые кирпичи. После этого сушка и обжиг. В щелочки обожженного кирпича машина зальет сплав. Все готово! Кирпич на машины — и поехали! Здорово? А пока все дело уперлось в чертежную доску. Отец без нее не может, а никто не берется доску делать. — Вася вздохнул. — Нет таких мастерских в Москве. Вот чертежи доски.

Вася развернул наброски, и друзья принялись внимательно их рассматривать. Олег в рабочих чертежах разбирался слабо и поэтому охотно уступил их Мухину.

— Ты мне на один день чертежи дать сможешь? — спросил Мухин Васю.

Вася колебался: его волновало, что скажет по этому поводу отец. Но пока что в мастерских ничего не вышло. «Придется все же на завод, видно, обращаться», — подумал Вася и сказал:

— Ладно. Бери!

— Я постараюсь сделать доску, Фатей, — сказал Мухин на прощанье. — Так и скажи отцу: сделаем. Будем делать вместе. — И он протянул Васе руку.

Глава сорок первая

Гараж Мухиных стоял в углу двора. Сзади него была сухая канава, куда сбрасывали битое стекло, консервные банки, старую обувь. «Утильсырье» приезжало во двор редко, и канава почти всегда была полной.

Будь Женя один, он вошел бы в гараж без опаски, как хозяин. А вот привести друзей — дело другое. Отец этого не разрешал.

Ключи от гаража оказались на месте, в хрустальном стаканчике, стоящем на комоде. После занятий в школе ребята должны были сбегать домой пообедать и в назначенное время подойти к воротам соседнего дома. Там они договорились встретиться с Женей.

Мухин был точен. Не торопясь, будто он идет на прогулку, Женя вышел из своих ворот и направился к приятелям. Они уже были на месте. Тихонько объяснив им, как непримеченными пробраться через соседний двор в канаву за гаражом, он нарочито громко попрощался и сказал, что спешит в мастерскую чинить стул.

Ребята скрылись в воротах соседнего дома, а Женя направился в гараж. Когда, по его расчетам, друзья должны были достичь канавы, он приоткрыл дверь гаража и юркнул за сарай. Коля, Вася и Олег сидели в побуревших от первых заморозков лопухах.

— Васька, прячься за мной, — шепнул Женя. Загораживая собой Васю, он хотел уже пропустить его в сарай, когда от ворот послышалось:

— Эй вы, подпольщики! Чего хоронитесь?

Ребята обернулись. В воротах, широко, как моряк, расставив ноги, стоял Птаха.

— Ага! Попались! — засмеялся он.

— Тише ты, Мишка, — прошептал Мухин и поманил его.

Птаха догадался, что ребята прячутся неспроста, и, оглянувшись по сторонам, побежал к гаражу. Мухин схватил Мишу за рукав и втянул в гараж:

— Что ты на весь двор раскричался? Соседи ведь услышат! Отцу наябедничают!

Миша миролюбиво сказал:

— Ну ладно, раскудахтались! Что вы тут делать собрались?

Мухин затворил дверь гаража, зажег свет и, подойдя вплотную к Птахе, шепотом, словно за дверями кто-то подслушивает, сказал:

— Чертежную доску Васькиному отцу делаем! Он автоматический завод изобретает.

— А меня почему не позвали? Значит, если бы случайно вас в канаве не заметил, Птаху побоку? Друзья мне тоже!

— Мы думали… — начал было Олег.

— Понимать надо. Я человек безработный. Скучаю без общества. Показывайте, что у вас за доска.

Мухин, как человек привычный к мастерству, подвел ребят к верстаку. Стали распределять работу.

Получилось так, что Коля остался не у дел.

— Ну, а за тобой, как говорит мой отец, общее руководство, — сказал ему Олег.

— Это еще что за общее руководство? — возмутился Коля.

Ребята переглянулись. Никифоров, обычно тихий, сговорчивый, сегодня настоятельно заявил о своих правах.

Птаха взял Колю за плечо и повернул к себе лицом:

— Ты что расшумелся? Умеешь паять, умеешь клепать — делай сам. На! На!

Миша решительно взял медные полоски со стола и стал насильно вкладывать их в руки Никифорова.

— Постой! — отстранил Птаху Мухин. — Он нам не доверяет! Все сам хочет делать. Концы от термопар сваривать — сам: не справитесь. На завод ехать — сам. А мы что, дорогу не найдем? Зачем ты нас всех собрал? Еще и Губину с Птахой пригласил! На! На! — Женя собирал со стола железки и инструмент и все это совал в руки обескураженному Никифорову. — На, работай один!

— Муха! Ну, что ты, Муха! — суетился Олег. — Перестаньте вы! Пусть Коля с Васькой доску делают.

— Пусть все делает! Он председатель — пусть все делает!

— Никто не просил меня председателем выбирать! — наконец оправился от неожиданного натиска Коля. — Я как лучше хочу… А вы…

— Как лучше — это не значит все самому… Мы тоже люди! — продолжал Мухин. — Ты председатель. Ты давай задания и проверяй, как мы делаем. Правильно, ребята, я говорю?

— Что ты, Колька? Разве мы тебя не слушаем? Слушаем! — спросил и сам же ответил Вася.

Олег стал брать из рук Никифорова железки и складывать их на стол.

— Ты зря, Никифор, на меня за «общее руководство» обиделся, — сказал Зимин. — Ты председатель и должен руководить.

— Нужно мне твое «общее руководство». Мы с дядей Ваней за это время лучше пару лишних кирпичей смонтируем. А вы смотрите, чтоб доска по-настоящему, на совесть сделана была.

— Вот это, Никифор, другое дело. А за доску я ручаюсь, — заверил Мухин.

Ребята опять стали распределять работу. Олег заявил, что он будет паять и что если в гараже работать нельзя, он будет паять у себя дома.

— И вытурит тебя мамаша из дома, — заметил Птаха. — Кубарем с лестницы полетишь.

— И не вытурит. Пусть попробует.

— Посмотрим, — ухмыльнулся Миша. — Погоришь — приходи ко мне работать. У меня хоть шагающий экскаватор строй, никто не пикнет.

Птаха был прав. Попытка Олега устроить в квартире мастерскую кончилась скандалом. Ольга Константиновна начала кричать, швырять инструменты и материалы. Олегу едва удалось их спасти. И то только благодаря находчивости Веры. Когда поднялся скандал, она, воспользовавшись суматохой, быстро спрятала паяльник, медные полоски, кислоту и олово в кухонный шкаф.

Смастерить чертежную доску сложной конструкции, да такую, чтобы она была не хуже чем из мастерской, оказалось делом нелегким. Уже в первый день работы, когда Олег принес из дому спаянные медные полоски, ребятам стало ясно, что у Зимина пайка получается неважной.

— Да… — протянул Мухин, рассматривая грязную неровную пайку, а проверив угольником, добавил: — Кривота-косота, не работа — красота! Ладно, ребята, поправим, — сказал Женя, пряча раму под верстак. — Завтра опять приходите.

— Подожди, Муха. Куда же ты прячешь? Если плохо сделал, переделаю. Я же первый раз в жизни паял. Отдай!

Олег потянулся за своей работой, но Мухин отстранил его:

— Некогда нам опытами заниматься. Сам исправлю.

— А ну, отдай ему! — приказал Птаха.

Женя полез под верстак и покорно отдал медные полоски Зимину. Птаха подмигнул Олегу.

Когда ребята вышли на улицу, Миша предложил:

— Пойдем ко мне работать, Зимин! Мы им нос утрем.

…Дома у Птахи никого не было, и ребята сразу же принялись за работу. Наблюдая за ловкими движениями Птахи, Зимин восхищался: «Он и паять умеет! Да как здорово! А перед всеми, как Муха, не задается».

Когда пайка была закончена, Птаха легонько подтолкнул Олега:

— Скажи, мол, сам сделал. Понял?

Зимин шел домой и думал: «Какой все-таки хороший человек Птаха. А вот из школы выгнали! Бывает же такое в жизни!»

Весь следующий день ушел на обрамление доски. Женя Мухин, у которого дел было значительно больше, чем у Олега и Васи, вместе взятых, все же обогнал их. Приспособление, где нужно свинченное болтами, работало отлично. Оставалось присоединить его к нижней части, склепать которую взялся Птаха.

Миша работал дома и задерживался. Ребята начали уже беспокоиться, потому что через час с работы должен был вернуться Женин отец.

Мухин сбегал домой узнать, сколько времени, и, вернувшись, сказал:

— Надо уходить!

Прячась за сараи, ребята стали было по частям выносить готовую вещь, когда в дверях гаража появилась длинная как жердь Нинка Строева. Ни прогнать, ни обойти Нинку было невозможно. Как назойливая муха, юлила она около дверей:

— Вот скажу, скажу Виктору Андреевичу, что ты в гараж мальчишек водишь!

— Уйди, змея! — цыкнул на нее Женя.

Но Нинка не уходила. А когда заметила, что ребята тащат из гаража какой-то странный предмет, совсем восторжествовала:

— Ну и будет тебе, Муха, от отца! Ну и будет! Послушаем концертик.

Женя грубо оттолкнул ее, и ребята, унося доску, скрылись в проломе забора. Они не знали, куда деть недоделанную доску. Показывать ее Ивану Дмитриевичу было еще рано, а оставлять в гараже опасно.

— Пошли к Птахе, — предложил Олег.

Ребятам повезло. Когда они вошли во двор, где жил Птаха, Миша сидел на табуретке возле своего крыльца и зачищал напильником склепанные им медные пластинки.

— Не дождались? Примчались! — упрекнул Миша, подходя к ребятам. — А чего доску с собой тащите?

— Нельзя ее в гараже оставлять, — объяснил Женя. — Увидит отец — шум поднимет.

— Ну и папаша у тебя, Муха! — покачал головой Птаха. — А еще рабочий класс называется.

— Такой уж он… Все за свой гараж дрожит, — смущенно ответил Женя.

…Нинка осталась верной себе. Не успел Виктор Андреевич появиться во дворе, как она доложила ему о том, что в его гараже хозяйничали мальчишки.

Мухин пришел в негодование. Походкой, не предвещающей ничего доброго, он вошел в столовую и грозно спросил жену, где сын. Женя съежился от страха и дал себе слово расправиться с Нинкой.

— Кто тебе, паршивец, разрешал приводить мальчишек в гараж?! — закричал отец, вытаскивая из брюк ремень.

Напрасно Женя пытался рассказать отцу, что доску они делают для инвалида Фатеева.

— Скажи, кто тебе разрешал? Кто? — кричал отец, не слушая сына.

Просвистел ремень, но Женя, вскочив на стул, успел выпрыгнуть в окно и убежал в соседний двор.

Преследовать его отец не стал. Спустя полчаса он вывел машину из гаража и, бережно смахнув с нее пыль, уехал.

А Женька выследил Нину Строеву и отлупил ее.

Еще дрожащий от нервного возбуждения, Женя Мухин отправился к Фатеевым. Пройдя квартала три, он заметил во дворе одного из домов отцовскую машину. Какие-то люди складывали в нее чемоданы. Отец тоже нес к машине большой тюк.

«Все ясно. Подрабатывает», — решил Женя. И вспомнил об Иване Дмитриевиче, который работает в постели… И как работает! Женя искренне сейчас завидовал Васе Фатееву.

… И вот работа закончена. Доска получилась именно такой, какой ее хотел видеть Женя. Сверкал черный лак, и на нем особенно ярко выделялись начищенные шкуркой латунные зажимы.

Придирчиво осмотрев доску, Иван Дмитриевич похвалил ее внешнюю отделку, а пощупав и подавив ее, и прочность.

Ребята прикрепили доску к кровати. Фатеев помогал им в меру сил. Доска легко поднималась вверх, шла вниз, отодвигалась и приближалась.

Ни слова не говоря, Фатеев крепко, по-мужски пожал всем ребятам руки.

Глава сорок вторая

— Ребята! — вбежав в класс, закричала Наташа. — Мы идем на демонстрацию!

Подробностей Губина рассказать не успела, потому что звонок уж был и в класс вошла учительница литературы.

Идти вместе со старшеклассниками и учителями в праздничной колонне! Это было безусловным признанием того, что семиклассники уже взрослые. Но для Наташи эта новость имела несравненно большее значение.

Сколько раз там, в Домодедове, первого мая или седьмого ноября сидела она вместе с ребятами у радиоприемника и слушала праздничную Москву! «…Внимание! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза. Говорит Москва! Говорит Красная площадь Москвы!..»

Как в эти минуты и Наташе и всем домодедовским мальчишкам и девчонкам хотелось очутиться в Москве, в праздничной колонне пройти по Красной площади, знакомой пока только по фотографиям!

Наташа уже не раз побывала на Красной площади. Впервые она пришла туда, как только приехала в Москву ранним-ранним утром в сентябре.

Как была прекрасна площадь! Розоватые мягкие краски ложатся на брусчатку, на окружающие здания, на стены и башни. Нежатся, купаются в дымке ряды голубых елочек у Кремлевской стены. Утренние лучи, омывая предметы, забираются в самые темные уголки, в самые узкие щелки. На площади еще пустынно. Наташа идет по площади. Длинная, нескладная тень ее шагает рядом. Стоят у дверей Мавзолея, не шелохнутся солдаты.

Со стороны Спасской башни навстречу Наташе идет офицер-летчик. Поравнявшись с Мавзолеем, он подтягивается, шаг его становится тверже. Летчик отдает честь.

Волнение, благоговейный трепет от близости к великому охватывает Наташу. Она отдает пионерский салют…

Приходила Наташа на Красную площадь и поздним вечером и среди шумного московского дня. Но в праздничной колонне демонстрантов она будет идти по площади впервые.

Разрешением участвовать в демонстрации седьмой «А» был обязан Поликарпу Александровичу. Несмотря на все возражения Варвары Леонидовны, считавшей, что семиклассникам еще рано, он настоял на своем.

К школе, где собирались участники демонстрации, Наташа пришла одной из первых. Из форточек на школьный двор мощные динамики лавиной обрушивали марш. И оттого, что гремела музыка, и оттого, что по улице расхаживали нарядные люди, оттого, что ребятишки с флажками и воздушными шариками сновали под ногами, настроение у Наташи было превосходное.

Праздник есть праздник. Ему не может помешать ни порывистый, бросавший в лицо снежную крупу ветер, ни мелкие огорчения, которые выпадают и на красный листок календаря.

В воротах появились Евстратова, Сорокина и остальные девочки, которых Птаха презрительно именовал «свита». Затем во двор вошли Олег, Фатеев и еще несколько одноклассников Наташи.

— Давайте споем, — предложила Наташа и запела:

Это чей там смех веселый,

Чьи глаза огнем горят?

Это смена комсомолу,

Юных ленинцев отряд!

— Горластая! — заметила Сорокина.

Инне стало вдруг противно. Противна стала и угодливая Сорокина, противна стала себе и она сама. Инна не могла назвать Губину «горластой». Сознаться же в том, что у Наташи хороший голос, что она смела и независима, тоже не хотелось.

Между тем ребята подхватили песню:

Пионер, не теряй ни минуты,

Никогда, никогда не скучай,

Пионерским салютом

Утром солнце встречай!

К поющим потянулись ребята. Из школьного подъезда вышли Поликарп Александрович и сторож.

— Хорошо эта новенькая поет! — Антон Иванович поправил фуражку. — Бедовая девчонка!

Все учителя, толкуя о житейских делах, степенно стояли у дальнего подъезда школы. Поликарп Александрович со сторожем предпочли присоединиться к ребятам. А когда песня кончилась, классный руководитель, потирая руки, весело предложил:

— Холодновато! Сыграем, что ли, во что-нибудь!

— Во что? — спросил кто-то.

— Ну, хотя бы в «Третий лишний»! — Поликарп Александрович повернулся к девочкам, окружавшим Инну, и весело крикнул: — А ну-ка, идите сюда! Давайте-ка, Евстратова! Поближе, поближе!

Затей такую «детскую» игру кто-нибудь из ребят, инициатора тут же засмеяли бы. Но на призыв Поликарпа Александровича все с веселыми криками встали в круг. Олег как бы невзначай хотел встать в пару с Наташей, но его опередил развеселившийся Антон Иванович.

Водил Мухин. Вот он стал перед Сорокиной. Бегущие пары быстро меняются, и вдруг Наташа очутилась в паре с Поликарпом Александровичем. Ей надо было убегать, учителю — преследовать. Наташа помчалась, но Поликарп Александрович преследовал по пятам. Вдруг все ребята дружно захлопали в ладоши: Наташа осалена! Теперь уже учитель бросился наутек. Наташа — за ним. Круг один, второй, третий… Она уже почти настигла учителя, когда он ловко вскочил в круг. Теперь Наташе предстояло догонять Евстратову. Наташа уже выдыхалась, а Инна только вступила в игру. Евстратова, зная свое преимущество, бежала не спеша, поддразнивая. Это раззадорило Наташу, и она собрала все свои силы. Вот ее рука коснулась плеча Инны, и бег начался в обратную сторону. Наташа понимала, что долгого преследования не выдержит и, сделав круг, встала перед Олегом. Это был двойной вызов Евстратовой: Наташа победила и, подчеркнув победу, встала перед Зиминым!

— Строиться! — закричал кто-то из членов комсомольского комитета. Поликарп Александрович подхватил под руки Инну и Наташу и повел за собой всех ребят.

Наташа запела:

Летят перелетные птицы…

Песню подхватили ребята, Поликарп Александрович, сторож. Вскоре пела вся улица. И только Инна молчала, потому что песню затянула Наташа.

Шел снег, липкий и мокрый. Но, несмотря на непогоду, тысячи ног весело и бодро шагали по снежной каше. Люди шли на Красную площадь, и ничто не могло остановить их.

Поликарпа Александровича восхищало это бодрое, звенящее голосами шествие. Вдруг учитель помрачнел. Он заметил в толпе на тротуаре Мишу Птаху. «Как же быть? Подойти и отчитать? Поможет ли? Трудный случай».

Недавно Климов встречался с заместителем начальника милиции.

— Как нам вернуть Мишу Птаху в школу? — спросил он капитана.

— Могу повлиять, — ответил капитан. — Птаха у меня в руках. Только благодаря мне дело о краже ящика не попало в руки прокурора. Можно поставить условие: или он идет в школу, или я передаю дело в производство…

— Не подойдет, товарищ капитан, — возразил Поликарп Александрович. — Что же это получается: или школа, или тюрьма? На одной доске! Надо сделать так, чтобы Миша сам пришел к нам. Теоремы и правила можно выучить, мы ему всегда на помощь придем. А вот научиться жить, стать человеком не так-то просто. А он сейчас этому как раз и учится.

— Это, пожалуй, верно, — согласился капитан.

— Только у меня к вам просьба, — сказал Поликарп Александрович, прощаясь. — Не давайте Мише покоя. Теребите его, спрашивайте, скоро ли он устроится на работу.

«Вернется к нам Птаха, обязательно вернется», — думал Климов, шагая среди весело поющих школьников.

Глава сорок третья

Организовать по поручению студентов юннатский кружок для Рема оказалось делом нелегким. Основа кружка — Валька Желтков в последнее время стал каким-то странным, и Рему пришлось приложить немало усилий, чтобы подчинить его своему влиянию.

Рем предложил заняться фотографией. Желтков, который мечтал иметь аппарат, отказался, сказав, что фотография его совсем не интересует.

— Вот еще! Вместо того чтобы гулять, будем в темноте сидеть, — сказал он.

Но когда Окунев предложил ему взять на время «Любитель», который после приобретения «Зоркого» Рему был не нужен, Желтков согласился.

Рем тотчас потребовал у Марии Никодимовны деньги и помчался по магазинам приобретать пленку, химикалии и бумагу.

Фотографировали ребята все подряд: трамваи, дома, прохожих и даже собак. Валька любил фотографироваться и сам. То и дело он просил Рема снять его то на фоне библиотеки Окуневых, то рядом с машиной академика и даже смотрящим в микроскоп. Эти кадры Желтков печатал особенно тщательно, а когда работа заканчивалась, бережно свертывал снимки в трубочку и уносил домой, чтобы при случае похвастать перед знакомыми ребятами: вот каков он, Желтков!

Рем через несколько дней «великодушно» подарил Вальке «Любителя», и это вернуло Желткова к Окуневу. Но окончательно завоевать Вальку Рему удалось после посещения международного футбольного состязания.

К предложению Окунева сходить на «Динамо» Желтков из-за отсутствия денег отнесся вначале равнодушно.

— Не болею! — ответил он.

Однако когда Валька увидел в руках Рема два билета на Северную трибуну и услышал реплику Рема: «Не пропадать же билетам!» — то согласился.

Поездку Рем обставил великолепно. К стадиону ребята подкатили на «ЗИЛе». Для этого, правда, Рему пришлось соврать шоферу, что дедушка разрешил им подъехать до «Динамо». В самом приподнятом расположении духа Рем выпрыгнул из машины и галантно придержал дверцу, чтобы Желткову было удобнее выходить. Рядом остановилась «Победа». Рем шепнул:

— Отец Олега Зимина подъехал!

У самого входа на стадион ребята увидели Птаху, который бойко торговал билетами, и Желтков почувствовал свое превосходство. «Нет, с Окуневым дружбу порывать нельзя», — подумал Валька, усаживаясь на свое место.

В общем Окунев был теперь уверен, что на занятия кружка Желтков придет.

Не сомневался он и в том, что явится и Сережка — пятиклассник из соседнего дома. Этот Сережка вечно ковыряется в земле.

Дед обычно всегда останавливается около этого «юного огородника» и подолгу о чем-то с ним разговаривает. «Нужно сагитировать кого-нибудь из класса, — размышлял Рем. — Например, Евстратову. Сейчас Инка не занимается никакими общественными делами, бойкотирует все, что ни придумает Никифоров, и, конечно, с удовольствием пойдет в кружок, организованный на стороне».

Инна не только согласилась, она даже обещала прийти с подругами.

Узнав, что дед весь следующий день намерен дома писать статью для какого-то научного журнала, Рем объявил «кружку», что занятия назначены на четыре часа, и позвонил Артуру.

Артур осведомился, точно ли будет дома академик. Это произвело на Рема неприятное впечатление: «Почему они все время спрашивают о деде?» Однако он был доволен, что успешно выполнил поручение и теперь может рассчитывать на еще большее расположение студентов.

Первыми, раньше назначенного времени, на занятия кружка пришли Сережа и Желтков. Потом появились Артур и Евгений. Девочки тоже явились точно в срок. Можно было приступить к занятиям.

Ребята испытующе посматривали на «руководителей».

Начал Евгений:

— Научное студенческое общество, членами которого мы состоим, в своем уставе требует, чтобы каждый из нас распространял биологические знания среди молодежи.

Он говорил веско, внушительно. Собравшиеся, и в первую очередь Рем, были довольны, что руководитель называл их молодежью.

В этот момент в коридоре затрещал телефонный звонок, Рем пояснил:

— У нас параллельные аппараты. Дед куда-то названивает.

Беседу продолжал Артур. Он говорил о квадратно-гнездовом способе посадок. Вдруг скрипнула дверь столовой, где проходили занятия, и бесшумно вошел Игнатий Георгиевич. Просматривая корешки книг, он медленно шел вдоль полок.

Артур, скомкав последнюю фразу, сказал:

— На сегодня все. Нам пора в академию.

И студенты поспешно ретировались, не назначив, к великому огорчению Рема, дня следующей встречи.

Кружковцы начали расходиться. Провожая Желткова, Окунев как можно бодрее предложил:

— Сходим вечером в кино. Я за тобой зайду.

Валя хотел было отказаться, подумав: «Где же достать денег?» — но, махнув на все рукой, ответил:

— Заходи!

Когда ребята разошлись, Игнатий Георгиевич строго сказал внуку:

— Рем, чтобы этих засоряющих ребячьи умы шалопаев здесь больше не было, — и вернулся в кабинет.

Глава сорок четвертая

Забота о том, где добыть деньги, отравляла Вале Желткову существование. Мелькнула мысль: не сходить ли к Птахе? Но он тут же отверг ее. Еще неизвестно, как Птаха отнесется к его приходу: «А не хочешь ли в бок, дорогой Желток!» — может сказать Птаха. Да еще даст приказание мальчишкам, которых под его начальством во дворе бегает не меньше десятка: «А ну, покажите-ка этому Желтку-белку, где находятся ворота!» А уж ребята перед своим коноводом лицом в грязь не ударят!

Нет! Даже в самом бедственном положении обращаться к Птахе было невозможно.

Чем больше Желтков размышлял о том, на какие деньги он будет сегодня покупать билеты в кино, тем сильнее злился на Окунева. Сначала за то, что у Рема появилась идея отправиться в кино, а он, Валька, от этого никак не отказался. Затем, подумав, Желтков стал злиться на Окунева вообще.

Рем был откровенным бездельником. Его выручали только способности. Они давали ему возможность готовить уроки за полчаса. Поэтому у него была масса свободного времени, и, томясь от безделья, он постоянно теребил Валю планами различных развлечений. Вальке же, даже для того чтобы учиться только на тройки, необходимо было систематически заниматься. Чем чаще они встречались с Ремом, тем меньше оставалось времени на уроки. Валька сильно запустил учение. В его дневнике уже были двойки по русскому устному, по алгебре и по физике.

Пока дело ограничилось вопросами Коли Никифорова: скоро ли он, Желтков, подтянется? Обижаться на него Валька не мог. Коля не только взывал к Валькиной совести, но и предлагал свою помощь.

— Хочешь, сам с тобой буду заниматься, — говорил Коля. — Хочешь, кого-нибудь прикрепим.

Желтков отлично понимал, что положение у него серьезное. Если и дальше так пойдет, то того гляди останешься в седьмом классе и на третий год. И он, наконец, согласился принять помощь Никифорова.

Узнав об этом, Рем сказал:

— Плюнь! Сами разберемся. Я тебе буду помогать.

Однако Окунев о своем обещании тут же забыл. Когда же Валя напомнил, что надо бы позаниматься, Рем открыл учебник физики и начал наспех объяснять. Перепрыгивая со страницы на страницу, он время от времени спрашивал:

— Ну как, понял?

Вале было неудобно признаться, что он не понял, и он говорил «да». Физика для Вальки оставалась таким же темным лесом, как и раньше.

Но больше всего Валя завидовал Рему не потому, что он способный, а потому, что Окунев так свободно располагает деньгами. Это Валю бесило. В этом он видел причину всех бед.

«Конечно, — рассуждал Желтков, — отец у него подполковник, мать — врачиха. Они каждый месяц ему черт знает по скольку присылают! Ну, а дед, наверно, и счету деньгам не знает! Вот Рему и отваливают по стольку…»

Когда Валя пришел домой, мать уже вернулась с работы. В комнате на сундуке лежала кошелка, с которой она обычно ходила по магазинам, и сумочка.

Валя прошелся по комнате и, подойдя к комоду, перевернул будильник, который ходил только лежа. Было около семи часов вечера. Не более чем через час придет Рем, а денег Желтков так и не достал.

Желтков заглянул на кухню. Его настроение несколько улучшилось: на второе мать готовила сосиски, которые Валя очень любил. Он вернулся в комнату и опять посмотрел на будильник. Стрелки показывали четверть восьмого, а Валя так ничего и не придумал. И тут взгляд Вальки снова упал на сумочку. Он несколько раз прошел мимо сундука, на котором она лежала, озираясь на дверь, бесшумно, как кошка, подошел к ней и проворно расстегнул замок. Наверху лежала десятирублевая бумажка.

«Заметит или не заметит? Сверху лежит. Заметит. Ну и пусть!» — Валька быстро сунул десятирублевку в карман брюк и снова стал прохаживаться по комнате.

Вошла мать, усталая, худая. Рукава ее платья были засучены, и Валя заметил, что от постоянной стирки руки ее были красными, натруженными.

Мать вытерла передником вспотевшее лицо и подошла к сундуку. У Вали упало сердце. Но мать, вынув из кошелки свернутые в трубку бумаги, положила их на комод. «Опять на ночь работу принесла», — подумал Валя, и вдруг ему до боли стало жаль мать, у которой такая трудная жизнь.

Валя сунул руку в карман. Десятирублевка будто обожгла ее.

Мать взяла кошелку и вышла на кухню. Проводив ее взглядом, Валя рванулся к сундуку, открыл сумочку и положил деньги на место.

Не злость, а жгучая ненависть к Рему поднялась в Вальке. Нет! Он не внук академика! Он просто Валька Желтков! Но он, Валька, когда-нибудь сам будет героем или министром. Пусть Рем заткнется своим «Любителем»!

Ужиная, Валя торопился. Ему хотелось поскорее уйти из дому, чтобы его не застал ненавистный Рем. Вале хотелось одному побродить по улицам. Может, зайти к кому-нибудь из ребят? Валя знал, что на его дружбу с Окуневым одноклассники смотрят косо, что к нему, второгоднику и двоечнику, отношение не ахти какое хорошее. Но сейчас ему вдруг страстно захотелось быть вместе со всеми ребятами, завоевать уважение и доверие класса.

Собрав посуду, мать неожиданно сказала:

— Я, Валя, премию сегодня получила. Сходи-ка ты в кино. Давно я тебя деньгами не баловала. — И, взяв сумочку, она дала ему ту самую десятку, которая недавно уже побывала в его кармане.

Валька зажал бумажку в кулаке и, чего уже давным-давно не делал, расцеловал мать.

— Я побежал в кино, мамочка! — крикнул он и вмиг скрылся за дверью.

Когда минут через десять пришел Рем, он был немало удивлен, узнав, что Валька ушел в кино один.

Глава сорок пятая

Наконец наступил день, когда ребята закончили монтаж всех пятидесяти кирпичей, теперь можно было складывать опытную печь. Коля Никифоров заявил, что и эту работу они сделают сами. Однако на этот раз Иван Дмитриевич от услуг ребят отказался.

— Нет уж, братцы. Что вам не под силу, то не под силу, — сказал он. — Сходи-ка, Василий, за Савельичем. Он печник. Пусть-ка стариной тряхнет.

Сосед Савельич сначала отказался складывать печь, но, узнав о помощниках, согласился.

Кирпичи были сложены под кроватью Ивана Дмитриевича. Старый печник нагнулся, достал один кирпич и, увидев, что все пустоты начинены какими-то железками, а кирпич обмотан проволокой, возмутился:

— Да что ты, смеешься, Иван Дмитриевич? В жисть из такого кирпича печей не клал. Баловство какое-то!

Фатеев улыбнулся.

— В том-то и весь интерес, Савельич. Ни одному мастеру не привелось из такого кирпича печей складывать. Это же чудо-печка будет! Обрати внимание: у каждого кирпича есть по два металлических крючочка. Крючочки одного кирпича надо в определенном порядке соединять с крючочками другого.

Савельич положил кирпич на стул и решительно сказал:

— Нет, нет, уволь, хороший человек!

Ребят возмутил отказ печника.

— Да вы, дядя Савельич, послушайте, что это за кирпичи, — сказал Коля. — Это же электрические кирпичи! Они ток дают!

— Еще и электрические! Да зачем же из них печь складывать? Нет уж, нет! — качал головой Савельич.

— Покажите ему, ребята, покажите! — подзадоривал Иван Дмитриевич. — Пусть старик знает, что мы ему не какую-нибудь, а научную работу предлагаем.

Савельичу продемонстрировали электрический кирпич. Птаха тоже никогда не видел, как кирпич дает электрический ток.

— Вот так штука, елки зеленые! А я-то думал, так, для развлечения дяди Вани работаем, — сказал Миша. — Ведь правда! Этакая чертовщина — кирпич да железки — и вдруг электричество! Ну, вы, Иван Дмитриевич, Ньютон. Это точно. За такое изобретение премию сто тысяч дадут! Как пить дать!

— Ньютон, говоришь? — засмеялся Фатеев. — Ньютон механикой занимался.

— Ну, это все равно, — Птаха приблизился к кирпичу и заметил: — А кирпич вроде мой. Я делал!

Лампочка, словно огонек, раздуваемый ветром, разгоралась все сильнее. Ее яркий свет уже поборол багряное излучение спирали электроплитки и вырвал из темноты озадаченное лицо Савельича.

— Да ты, Фатеев, колдун! — покачал головой старый мастер. — Сроду такого не видывал. Выходит, и от печки электричество будет?

— Будет.

— Ты скажи!

Плитку выключили и зажгли свет. Савельич достал из-под кровати еще один кирпич и с уважением стал рассматривать затиснутые в пустоты термобатарейки.

— Скажи на милость! — приговаривал он.

После демонстрации кирпича Савельич согласился складывать печь.

Несколько дней в квартире Фатеевых продолжались строительные работы. Посреди комнаты появились корыто с глиной, ведра, лопатки. Из дырки, которая осталась в потолке от старой трубы сломанной Савельичем печки, тянуло холодом.

Около Савельича, как только кончались занятия в школе, начинали вертеться ребята. Им казалось, что печник забывает соединить электрические проводнички кирпичей. Беспокоились они не напрасно. Дважды такие грехи за Савельичем уже были замечены. Чтобы быть уверенными, что, после того как печь будет готова, электрическая цепь окажется в исправности, Иван Дмитриевич поручил ребятам время от времени специальным пробником, состоящим из батарейки и вольтметра, проверять отдельные участки цепи.

Больше всех волновался Коля. Вооружившись проводками — концами пробника, он то и дело лез под руку Савельичу, вызывая недовольство печника. Стрелка вольтметра неизменно вздрагивала и как бы говорила: «Все в порядке, цепь есть».

Печка росла. Она тянулась к потолку, затем ее труба забралась в потолочную дырку и высунулась из крыши.

Началось томительное ожидание: перед испытанием печка должна была высохнуть. Ребята перекололи не меньше пяти кубометров дров, а Иван Дмитриевич все не разрешал разводить в печи огонь.

— Подождите, не горячитесь, — говорил он.

Наконец Фатеев разрешил ее затопить.

Дров ребята не жалели, огонь в печке бушевал.

Иван Дмитриевич распорядился достать из чемоданчика вольтметр и амперметр, попросил подтянуть к его кровати провода, идущие от печи.

Ребята сгрудились около Фатеева. Иван Дмитриевич подключил провода к вольтметру. Стрелка не шелохнулась.

— Вы, дядя Ваня, подключили плохо! — вырвалось у Никифорова. — Контакта нет!

Дрожащими руками Фатеев закрутил концы проводников вокруг клемм вольтметра.

Стрелка была неподвижна.

— Наверно, концы окислились, — предположил Мухин, хотя было прекрасно видно, что они зачищены до блеска.

Иван Дмитриевич вздохнул.

— При чем тут концы? — сказал он. — Был бы в цепи ток, меня бы так тряхнуло! Самое главное, что нет тока. Просчитался, товарищ Фатеев.

В комнате стало тихо-тихо. Только слышалось глубокое, взволнованное дыхание собравшихся вокруг постели людей да гудение огня в печи.

Коля схватил Фатеева за руку.

— Дядя Ваня, она должна работать! — воскликнул он. — Должна! Наверно, провод оборвался.

Руки Коли судорожно поползли по красным жилкам провода от приборов, лежащих на кровати Ивана Дмитриевича, к печке.

Вслед за руками Коли по красным дорожкам проводов двигались десятки ребячьих пальцев. Обжигаясь, они прощупывали стенку печи, места соединений отводных проводников с контактами последнего кирпича. Пальцы ощупывали печь, как больную. Но раскаленная, пышущая жаром печь была мертва. Стрелка вольтметра не трогалась.

— Эх, Иван Дмитриевич, — заключил Савельич, — не получалась твоя астролябия.

Коля резко поднял голову и с ненавистью посмотрел на печника. А Птаха сказал:

— Ты, Савельич, эти разговорчики брось!

Постепенно ребята разошлись по домам.

Вася долго не мог заснуть в тот вечер. «…Даже Зимин сказал: «Пусть отец какое-нибудь другое изобретение придумает. Посоветуй ему. А из этой печки все равно ничего не получится», — вспоминал Вася. — А Птаха: «Коляску хлопотать надо. Это поважнее всяких печек». Только Колька молодец! «Это проклятый Савельич во всем виноват, — сказал Колька. — Он плохо крючочки соединял». «Конечно, Савельич виноват, — решил Вася, но тут же вспомнил — А как же вольтметр? Ведь проверял же Колька!»

И вдруг раздался голос отца:

— Василий!

— Ты не спишь, папа? — испуганно спросил Вася.

Он вскочил с постели и, в темноте натыкаясь на стулья, поспешил к отцу.

— Понятно, Васька! Все!

При слабом электрическом свете, падающем из окна, Вася увидел, что отец приподнялся на локтях.

— В печке между кирпичами где-то нет соединений.

— Но мы же проверяли, папа! Колька все время проверял!

— Проверял, но это неважно. Даже если бы между всеми кирпичами не было бы ни одного соединения, вольтметр все равно бы отметил наличие тока.

— Почему?

— Да очень просто, Вася, — в голосе Ивана Дмитриевича звучала радость. Он обнял сына. — Глина-то, которой мы скрепляли кирпичи, сырая. Понимаешь, сырая! А вода — хороший проводник тока.

Иван Дмитриевич попросил сына проверить, есть ли цепь в уже высохшей печке. Цепи не было.

— Теперь мне все понятно, — говорил Фатеев. — Завтра же начнем перекладывать печку заново!

— Перекладывать? — с ужасом спросил Вася.

— Конечно.

— Савельич не станет. Это я точно знаю.

— Ну и бог с ним, сынок. Сами справимся. Ребята помогут.

— Ребята…

Вася впервые усомнился в товарищах.

Глава сорок шестая

Не доходя квартала до дома Окунева, Желтков в замешательстве остановился. Навстречу шли Олег Зимин, Коля Никифоров и Женя Мухин. Валя отпрянул к стене и юркнул в ворота какого-то дома. «Хорошо бы, не заметили!» Желтков не представлял, как он может посмотреть в глаза одноклассникам. Более постыдного дня, чем вчерашний, в его жизни еще не было. Никогда еще Валька так не презирал себя, как сегодня.

…Позорная история началась вчера утром. Он знал, что ему не избежать вопроса Рема, почему он пошел в кино один. И поэтому стал всячески избегать Рема. Но Рем все же поймал его в коридоре во время перемены и припер к стене.

— Что ж это ты, Валька, подводишь, а потом прячешься?

Вчера Желтков твердо решил порвать с Окуневым.

— Понимаешь, — растерялся Валя и начал рассказывать придуманную на ходу историю о том, что в доме неожиданно выключили воду и мать послала его за водопроводчиками.

— Ты хоть бы врать научился. Мне же твоя мать сказала, что ты в кино пошел, — выслушав Валькину басню, сказал Рем и отошел в сторону.

Валькино поведение взбесило Рема. Он ничего не понимал и стал внимательно присматриваться к Вальке, чтобы разгадать, что с ним случилось.

Наблюдения были неутешительными. Во время перемен Валька заговаривал то с Никифоровым, то с Наташей и даже условился с Олегом Зиминым остаться после уроков, чтобы заниматься алгеброй.

«Что ему надо? Почему он меня избегает?» — думал Рем, наблюдая за Желтковым, и решил поговорить с ним. Предлог вскоре нашелся.

Желтков только что договорился с Зиминым о занятиях по алгебре и стоял один посреди школьного коридора. Рем подошел к Желткову и положил ему на плечо руку.

— Дурак же ты, Валька, — примирительно сказал он. — Неужели я тебе помочь не могу? Зачем тебе Зимин понадобился?

В голосе Окунева звучала обида, и Вальке стало жаль его.

Предложив помощь по алгебре, Рем взял Вальку под руку и буквально поволок его на первый этаж, где не было одноклассников.

— Вот ты, Валька, увиливаешь, — быстро говорил Рем, перешагивая своими длинными ногами сразу через две ступеньки. — А у меня такая идея! — Рем достал из кармана медный охотничий патрон.

— Что это?

— Патрон от берданки, — сказал Окунев, подбрасывая патрон на ладони.

— Дай посмотреть.

— У Зимина попроси.

На лице Желткова проступила злая обида.

— Дурак, шучу! Не понимаешь, — сказал Рем, отдавая Вальке патрон. — Только с капсюлем поосторожнее! Трахнуть может.

— Откуда он у тебя? — спросил Валька, осматривая патрон.

— Берданку купил, — небрежно ответил Окунев.

— Берданку? Ружье?

— Да. Дед сначала артачился, говорил, что несовершеннолетним огнестрельное оружие иметь нельзя, а потом по идее согласился. Никодимовна тоже шумела, но в магазин со мной все-таки пошла. Представляешь, какая несуразица: мне берданку не продают, а ей, старухе, продали! Смех!

— А зачем тебе берданка?

— Вопрос! Все уважающие себя люди имеют какую-нибудь страсть. Кто спичечные коробки коллекционирует, кто рыб или птиц разводит. Толстой графом был, а столярничал, Тургенев охотился. Самое солидное увлечение — охота.

Звонок позвал на урок.

— После уроков пойдем ко мне, покажу! — вбегая по лестнице, крикнул на ходу Рем.

Хотя Вальке очень сильно хотелось есть, он не пожалел, что после уроков пошел к Рему: берданка произвела на него потрясающее впечатление. Она была в его представлении настоящей боевой винтовкой. Затвор берданки можно было разбирать, собирать, смазывать. Рем показал Вальке коробку с гильзами. Гильзы были новенькие, блестящие, как и тот патрон, который Окунев приносил в школу. Половина гильз была уже заряжена. Остальные предстояло зарядить.

— Двадцать восьмой калибр! — с гордостью сказал Рем. — Бывают, правда, и крупнее: шестнадцатый, даже двенадцатый. Но все равно сила. Представляешь, такой снаряд трахнет!

В жестяной банке у Рема хранился порох.

— Хочешь, попробуем, как работает? — предложил он.

— Что ты! — испугался Желтков.

— Ничего страшного, я уже пробовал, — успокоил Рем, насыпая из жестяной банки в медную пепельницу щепотку пороху.

Рем чиркнул спичкой, поднес ее к пороху, и он, шипя, загорелся ярким пламенем. Комната наполнилась синим дымом и запахом порохового газа.

Все — и порох, и дробь разных номеров, и войлочные пыжи, и блестящие внутри капсюли, — все восхищало Вальку.

— Завтра воскресенье. Давай, Валька, махнем на охоту! — предложил Рем. — На целый день. Выедем часиков в одиннадцать. Можно двинуть на Яхрому или на Турист. Есть захочется — зайдем в закусочную. А вечером — домой. Едем?

— Хорошо бы… — нерешительно протянул Валька.

— Захватим по четвертной — и айда!

«Четвертная» вернула Вальку к действительности.

— Понимаешь, мы завтра с матерью в гости к бабке едем, — придумал он. — Давно обещали.

— Подумаешь, бабка! Чудак человек! Осеннюю тягу менять на бабку. Словом, завтра в одиннадцать ты как штык у меня!

Желтков промолчал. Ему очень хотелось пострелять из берданки.

Расставшись с Ремом, Желтков стал думать, где взять двадцать пять рублей.

О том, чтобы попросить деньги у матери, не могло быть и речи. «Одолжу у Птахи», — решил Валька.

Пообедав тем, что ему оставила мать, Желтков отправился к Мише. Вальке повезло. Мишку он встретил на улице. Птаха стоял с каким-то парнем лет семнадцати, курил и время от времени лихо сплевывал.

Заметив Вальку, Птаха снисходительно бросил:

— Привет ученикам восемьсот тринадцатой!

Желтков остановился на почтительном расстоянии.

Птаха пожал парню руку и сказал:

— Завтра узнаю. Может, возьмусь…

Парень ушел. Валька сделал шаг вперед:

— У меня, Мишка, дело к тебе…

— Ну, иди сюда. Чего боишься?

— Ты что, Мишка, на работу поступил? — нерешительно спросил Валька, стараясь придать голосу как можно больше учтивости.

— Не твоих мозгов дело! Говори, что нужно?

— Одолжи, Птаха, денег. Позарез нужна четвертная.

— Четвертная? Не больше, не меньше? Ишь, какой швыдкий!

— Понимаешь, очень нужны.

— Нет у меня денег.

— Нет?

Птаха почесал подбородок и загадочно сказал:

— На оборот дать могу…

Валька удивился:

— Как это на оборот?

— Известно, как на оборот, — ответил Птаха. — Сегодня взять, сегодня пустить в дело, сегодня же вернуть. Выручку себе. Процентов не беру.

— Как это пустить в дело?

— Дурак, идем покажу!

Валька не трогался с места.

— Пошли! Пошли! — подтолкнул его Птаха.

Полный смутной тревоги, Желтков шел рядом с Птахой.

— Мелкая ты тварь, Желток, — неожиданно сказал Птаха. — Все за Окунем бегаешь? Видал, как вы на машине к «Динамо» подкатили. И не стыдно тебе у чужой славы греться? К чужому рублю льнуть? Эх, ты!

Валька молчал.

— В отличники не вышел, так хоть гонор имей. Самолюбие, значит. Хоть фатеевскому отцу помогать бы стал. Все лучше, чем Окуневу пятки лизать.

— А откуда ты знаешь, что наши ребята Фатееву помогают?

— Как откуда! Сам участвую… — Птаха неожиданно осекся. — Только насчет этого в школе — молчок. Ясно?

— Ясно.

— Инвалид такое изобрел! — добавил Птаха.

Птаха и Валька подошли к кинотеатру.

— Вот!

— Что «вот»? — переспросил Желтков.

— Деньги будешь делать!

— Воровать?

— Дурак, — спокойно ответил Птаха, доставая из кармана пятирублевые бумажки. — Видишь, идут «Катька — бумажный ранет» и «Возвращение Василия Бортникова». На «Бортникова» не бери: погоришь. Бери на «Ранет». Середину, ряд десятый — двенадцатый. Шесть штук по пятерке. Пойди займи очередь. Только на восемь тридцать бери, слышишь? Иди, иди! Займешь очередь, приходи сюда.

Когда Желтков вернулся, Птаха вполголоса сказал:

— Просить будешь по десятке, а там сколько дадут. Сегодня и по десятке пройдет — суббота. Холодина, куда людям податься? Ясно, в кино!

— У кого по десятке-то просить?

— Ну, и олух ты, Желток! Билеты будешь перед началом сеанса продавать! Ясно? Ну, будь здоров! Перед сеансом встретимся.

…Птаха вернулся к кинотеатру в самый трагический момент: сержант вел Желткова в отделение милиции.

— Я… Я… Я свои продавал… — лепетал Желтков. — Я сам хотел пойти…

— Там и разберемся, — не сдавался сержант.

И в этот самый момент появился Птаха.

— Ты что это, сержант, парня схватил? — даже с некоторой строгостью спросил он. — Человек ждал, ждал меня, не дождался. Небось, дурак, уже продал билеты? — обратился он к Вальке. — Сказал тебе, что приду…

— Я не продал, я только хотел… Вот они, билеты…

— А ты что, знаешь его, Птаха? — спросил сержант.

— Слышишь, Валька, сержант веселый человек! Я иду в кино со своим одноклассником, а он спрашивает, знаю ли я тебя!

— Пойдем, Желток, а то опоздаем.

Птаха потянул Вальку за руку.

— Ну, если так, — сказал сержант и отпустил Валькину руку.

— Привет, «Бумажный ранет»! — весело крикнул Птаха сержанту на прощанье. — Ворона! — прошипел он Вальке, когда они очутились от сержанта на далеком расстоянии. — Парился бы сейчас в детской комнате. Мамашу бы потянули. Где билеты?

Валька протянул скомканные билеты. Его все еще трясло.

— Постой здесь! — крикнул Птаха и снова юркнул в толпу. Он вернулся минуты через три.

— Порядок! Потопали отсюда!

Ребята вышли к трамвайной остановке и остановились у аптечного киоска, который уже был закрыт.

Птаха достал из кармана деньги и пересчитал.

— На первый раз прощается. На, держи! — приказал он и стал отсчитывать: — Пять, десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять… На еще два рубля! Ну, прощай!

По дороге домой, проходя темным, тихим переулком, Валька мечтал.

…Валька мечтал о том, как завтра он будет палить из берданки, как они — он и Рем — зайдут в закусочную, закажут обед, пиво. И вдруг Желтков увидел, что ему навстречу идут Фатеев, Мухин и Никифоров. Встречаться с ними Вале не хотелось, и он юркнул в ворота какого-то дома. «Хорошо бы, не заметили!» Прошла первая минута, другая… Желтков выглянул из-за створки ворот и отшатнулся: ребята остановились как раз напротив. Они о чем-то горячо спорили, махали руками, но слов Валька расслышать не мог.

«А что мне их бояться? — вдруг подумал Желтков. — Возьму да выйду! Может, в этом доме у меня родственники живут? Ходил к ним, вот и все!»

Валька толкнул створку ворот. Скрипнули петли, и Валька, испугавшись скрипа, вновь спрятался.

Во двор, где спрятался Валька, урча, въезжал грузовик. Машина бортовым замком задела за ворота. Столб, на котором была укреплена створка, укрывающая его, закачался. «Еще придушит здесь!» Желтков выглянул и обрадовался: ребята ушли. Валька вышел на улицу, наведался в боковой карман: деньги были на месте.

Чего Желтков совсем не ожидал — несмотря на поздний час, Рема дома не было. Дверь ему открыл сам академик.

Валька уже хотел уйти, но Игнатий Георгиевич задержал его:

— Постойте, молодой человек. Мне хочется вам кое-что сказать.

Желтков робко переступил порог. В это время раздался телефонный звонок. Вернувшись из кабинета в прихожую, Игнатий Георгиевич, надевая калоши, сказал:

— Видите ли, я рассчитывал с вами поговорить, но мне надо срочно ехать. Если вы, милостивый государь, согласитесь проехать со мной в машине…

«Милостивый государь» и успокоило и даже развеселило Желткова.

— Я с удовольствием, только вот Рем меня будет ждать.

— Не велик барин! Подождет. Да к тому же я попрошу шофера привезти вас обратно.

В машине Игнатий Георгиевич и Валя разместились на заднем сиденье. Автомобиль бесшумно тронулся и скоро, разбрызгивая снежную кашицу, вырвался на широкое шоссе.

— Видите ли, — начал академик, — я хотел поговорить с вами о моем внуке, о Реме. Он, безусловно, способный юноша, но ему нужно благотворное влияние коллектива. Я вижу, вы ходите к нам чаще других. Должно быть, дружите. Между нами говоря, я надеюсь, что вы лично повлияете на него, на формирование его характера.

Если бы было хоть чуточку посветлее, Игнатий Георгиевич непременно заметил бы, как лицо Вали стало сначала розовым, а потом пунцовым от стыда: если бы академик знал, какую жалкую роль играет он, Валька, при Реме!

Окунев, ничего не заметив, продолжал:

— Постарайтесь направить его энергию на разумные занятия. Ведь сколько вокруг дел…

Валька уже не слушал академика. Вспомнились все прежние обиды и унижения, вся ложь, которой он сам себя опутал. «Нет! Не нужны мне никакие «Любители», никакие берданки! Никогда я больше не приду к Рему!» — твердо решил он.

Автомобиль свернул в Харитоньевский переулок и остановился у здания Академии сельскохозяйственных наук.

— Отвезите, пожалуйста, молодого человека ко мне домой, — попросил Игнатий Георгиевич шофера.

«Черта с два!» — зло подумал Желтков.

Не доезжая до дома Окуневых двух кварталов, Валька попросил остановить машину. Шофер удивился, но просьбу выполнил. Валька вылез из машины и зашагал домой…

Глава сорок седьмая

Видеть, как мальчишки, взобравшись на крышу дома, разбирают сложенную им, Савельичем, трубу, было обидно. И старый печник старался не обращать на ребят внимания.

Сидя на своем крылечке и поглядывая на крышу, Савельич думал:

«Ну и пусть себе дурью мучается. Фатеев, спору нет, человек заслуженный, страдалец, только не в мои это годы всякой его блажи потакать. Нужно было печку сложить — сработал. Хочешь — и фундамент дома поправлю. А тут, нате-ка, электрическая печка ему понадобилась».

Скоро труба исчезла. Возле фатеевского крыльца все выше поднимался штабелек желтоватого от необлупившейся глины кирпича.

«Простые во двор выносят, а свои с железками в комнате держат», — отметил Савельич.

Несколько раз прохаживался печник около ребят, приглядывался. Ребята смотрели на Савельича исподлобья, зло. Печник хотел было посоветовать, чтобы они старую глину потщательней соскребали, да сдержался.

«Сами с усами — справятся. А почему их только двое? Остальные-то куда делись? Девчонка… Толстенький этот… Как его? Олег? Муха еще… Потом атаман этот… Птаха! Что ж эти-то не помогают?»

Когда ребята вынесли на носилках очередную партию кирпичей, Савельич не выдержал и спросил:

— А где ж остальные-то? Почему вдвоем работаете?

Коля Никифоров, не глядя, ответил:

— Дезертиры, вроде вас дезертиры.

— Ишь, ерш какой! Сразу колючки дыбом, — сказал обиженно Савельич и отошел. «Надоело, значит, ребятам, — решил он. — Пороху не хватило… Это, выходит, и у меня не хватило? Дудки! Просто толку в этом никакого не вижу!»

…После неудачного испытания печки Коля ходил подавленный. На переменах ребята, даже Вася, говорили о предстоящих контрольных работах, о готовящемся отрядном сборе, о стенгазете, которую никак не выпустит Зимин, — обо всем, только не о печке.

Перед последним уроком Коля поманил Олега и сказал, что они с Васей решили перекладывать печь.

— Ты будешь? — спросил он.

— Я-то согласен, — замялся Олег. — Мама ругается. Объяснял, объяснял ей, а она… Ну, ты же знаешь ее! Не пускает, и все.

Олег не увиливал от работы, хотя интерес к печке у него пропал.

Наташа слышала этот разговор. Ей было неприятно, что Олег не сумел постоять за себя. Наташе и самой не особенно хотелось толкаться около печника Савельича.

«Ну что поделаешь, — думала она, — не получилось изобретение. Что же мы можем сделать?»

Заметив Наташу, Никифоров спросил:

— Ну, а ты как?

— Я? А зачем ее переделывать? Только время тратить.

— Как время тратить?

— Ты же сам видел, что не получилось. И потом, от меня какая польза?

Коля бросил на Губину взгляд, полный презрения.

Наташу покоробило. Еще никогда она не видела Колю таким злым и колючим.

Подошел Мухин. Узнав, о чем речь, он сказал так:

— Некогда мне, ребята. Нам гараж с отцом утеплять надо, водопровод туда проводим.

— Единоличничек! Водопроводик устраиваешь! — взорвался Вася.

— Когда нужно было, работал, — мрачно ответил Мухин. — Напрасно будете стараться!

— Не получилось, потому что в печке обрыв был, — не уступал Коля.

— Какой там обрыв? Ты же сам вольтметром все время проверял!

Вася Фатеев потянул Колю за рукав.

— Да брось ты, Никифор! Что уговаривать, когда человек не хочет.

Так вот и пришлось Коле и Васе работать вдвоем.

…Когда печка была наполовину разобрана, нашелся-таки злополучный обрыв.

— Говорил я? Говорил? — торжествовал Коля. — Вот он! Вот! Все Савельич виноват. Совсем никакого соединения нет. Конечно, тока не будет! И все из-за Савельича!

— Идем к нему! — закричал Вася. — Пусть знает, что виноват!

Вася уже открыл дверь, чтобы бежать за Савельичем, но Иван Дмитриевич остановил его.

— Я так и знал, что обрыв есть, — сказал он. — Сегодня ночью я все взвесил, пересчитал и в кирпиче абсолютно уверен. Сейчас главное — придумать, как выпускать кирпичи промышленным способом: тысячами, миллионами. А печку можно и не перекладывать.

— Да мы уже ее почти разобрали, папа, — протянул Вася.

Печка надоела ребятам, как говорится, пуще горькой редьки. В комнате было грязно, неуютно, холодно, словно после погрома. Ребята работали в пальто. На Ивана Дмитриевича были накинуты все теплые вещи. Но Фатеев все-таки зяб, потому что высовывал из-под одеяла руки, чтобы делать в блокноте какие-то записи. Василиса Федоровна теряла терпение: негде было присесть пообедать; к стульям, к столам, к шкафам нельзя было притронуться — все было в пыли.

— Когда же все это кончится? — спросила она, возвратившись с работы.

Ребята выбивались из сил, но работали: заново складывали печь. На этот раз по совету Ивана Дмитриевича они не только тщательно проверяли каждое соединение между кирпичами, но и в определенных местах, на стыке каждого пятого кирпича, вмуровывали в печь электрическую розетку. Это давало возможность контролировать каждый отрезок цепи и, кроме того, делая разные сочетания цепей, получать по желанию ток или высокого напряжения при малой силе, или наоборот.

Глиняный раствор ребята делали в корыте. В комнате было тесно, и работать приходилось во дворе. Ударили морозы. Месить глину стало трудно. Коченели пальцы. Раствор получался неровный: местами тяжелыми комками лежала одна глина, местами был один песок.

Савельича, наблюдавшего за ребятами, прорвало. Он поднялся со своего крыльца и решительно подошел к ребятам.

— Да что ж вы, чертенята, в конце концов делаете! Нутро не выдерживает на такую работу глядеть. А ну, живо чайник кипятку несите!

Ребята побежали в дом за кипятком. За ними последовал Савельич. Подойдя к постели Фатеева, он мрачно сказал:

— Не верю я, Иван Дмитриевич, в твою бандуру, только никакой возможности нет смотреть, как люди по-криворукому работают. Ты человек рабочий, понимаешь…

Савельич подошел к печке. Она поднялась от пола всего на два-три кирпича.

— Ты только глянь, мил человек, на эту кладку! — воскликнул он. — Срам один!

— Что с них взять! Мальчишки! — ответил Иван Дмитриевич.

Савельич решительно расстегнул стеганку и взял в руки кирпич…

Теперь работа пошла быстрее. Вася и Коля только поспевали подавать Савельичу кирпичи.

Кладка печки уже подходила к концу, уже выкладывалась труба, когда во дворе раздался голос Птахи:

— Эй, народ, Птаха идет! Эй, Фатей, принимай гостей!

Коля и Вася спрыгнули на сарай, с сарая на поленницу, с поленницы на землю и пошли навстречу Птахе.

— Чем, братва, заняты? — спросил Птаха, протягивая Коле руку.

— Да вот печку переложили, — ответил Коля.

— Переложили все-таки! Вот черти! Одни?

— Савельич помог.

— Какая работа есть? Давайте!

— Мы, Мишка, трубу сами кончим, а ты дров подколи и в комнату натаскай. Вон из той поленницы бери. — Коля кивнул на поленницу, по которой они с Васей только что спустились с крыши сарая.

— Погоди, Никифор! — удивился Птаха. — А где же те, что мы тогда накололи? Неужели спалить успели? Ведь там, наверно, пять кубометров было!

— О чем вспомнил! Те, рубленые, мы Савельичу отдали, — ответил Вася. — А он нам в обмен эти. Он дед старый. Колоть ему трудно.

Коля и Вася снова поднялись на крышу дома, а Птаха принялся сбрасывать с поленницы дрова. Потом он пошел в прихожую Фатеевых за топором.

Из комнаты послышался голос Ивана Дмитриевича.

— Ребята, зажгите свет!

Миша толкнул дверь и вошел в комнату. Птаха нащупал выключатель. Вспыхнул свет.

— Это ты, Птаха? — удивился Фатеев. — А где же Вася с Колей?

— Они на крыше, кирпич Савельичу подают.

— Заходи, присаживайся. Что же это ты не показывался? Тебе разве не говорили ребята, что они печь перекладывают?

— Да я их с тех пор, как мы печь испытывали, и не видел.

— Как не видел? А в школе?

— Не учусь я, дядя Ваня. Бросил!

— То есть как это бросил? — Иван Дмитриевич даже приподнялся на локтях. — Это почему же?

— Долгая история. Принцип. Не хотят, чтоб я семилетку кончил, и не надо. Просить не станем, не унизимся.

— Перед кем же это тебе унижаться надо?

— Перед Варварой-завучихой. Представляешь, дядя Ваня, она моего отца — он на фронте погиб, у него «Слава» двух степеней была — хулиганом обозвала!

Птаха встал и в упор посмотрел на Фатеева.

— Вы вот на фронте были — можно ей «хулигана» простить? Пусть она лопнет, а не пойду я в ее школу!

— Сядь, не ерепенься! По порядку все расскажи.

Птаха рассказал все, как было. Он думал, что встретит у бывшего фронтовика сочувствие, а Фатеев, выслушав, помрачнел и сказал:

— Значит, уверен, что хорошо поступил? Прямо скажу: пропадешь! Оскорбив учительницу, ты, думаешь, ее унизил? Ничуть. Себе в душу плюнул. В школу не ходишь, думаешь, учителям вредишь? Себе вредишь. Мне, всей стране…

Ребята вошли в комнату. Птаха сидел подле Фатеева и внимательно слушал Ивана Дмитриевича: тот рассказывал ему о своем фронтовом друге — старшине, который, умирая от ран, наказывал Фатееву позаботиться о сынишке, помочь ему по-отцовски. Иван Дмитриевич выполнил просьбу друга, съездил под Киев, в город Фастов, но не нашел семью старшины.

— Так вот, Миша, — закончил рассказ Фатеев, — твой отец, быть может, так же как мой друг, умирая, просил боевых товарищей помочь тебе советом. Послушай меня, фронтовика: учись! Не для учителей, а для себя, для людей учись! Школа — она твоя, моя, государственная. Погоди, Михаил, придумаю я для тебя выход.

Савельич, чтобы обратить на себя внимание, кхекнул.

— С производственной победой, значит! — Иван Дмитриевич протянул Савельичу руку. — Ну, спасибо, папаша!

— Почему ж не помочь хорошим людям? Руки без дела гуляют — отсохнут часом. Завтра и топить можно. — Савельич вытер руку о стеганку и положил ее на плечо Коли. — Теперь, Никифоров, свой отряд зови. Так думаю, теперь должен быть ток. С аккуратностью клали…

Опробование печки было назначено на два часа следующего дня. Ребята должны были прийти к Фатеевым сразу же после уроков. Птаха, как человек свободный, обещал зайти пораньше, чтобы наколоть дров и затопить печь.

На другой день, придя в класс, Вася сообщил, что печь переложена, что в прежней кладке найден обрыв и что Иван Дмитриевич приглашает всех на опробование печи.

— Так придете? — спросил Вася.

— Конечно, — за всех ответил Олег. — Неужели вы с Колей сами печь сложили? — спросил он.

— Савельич помог, — ответил Вася. — Птаха тоже.

Когда ребята пришли к Фатеевым, печь уже давно была растоплена и можно было приступать к испытанию.

— А я уж без вас хотел начинать, — сказал Птаха, шуруя в печке кочергой. — Что, думаю, не идут?

Иван Дмитриевич уже приготовился к испытанию. На стуле, стоявшем рядом с его постелью, лежали вольтметр, обрывки провода, изоляционная лента и инструменты.

— Ну, ребята, давайте печь пробовать, — вместо приветствия сказал Фатеев. — Василий, включай-ка в крайнюю розетку шнур.

Вася включил штепсель в розетку и подал шнур отцу. Иван Дмитриевич подключил провода к вольтметру, и стрелка прибора, вздрогнув, замерла на риске «132».

— А ну-ка, Василий, достань из чемодана реостат, — распорядился Иван Дмитриевич.

Подключили реостат. Фатеев потянул в сторону рукоятку. Стрелка вольтметра поползла вниз и показала 127 вольт.

Руки Фатеева дрожали.

— Ребята, кажется, наша взяла! — сказал он. — Дайте-ка мне настольную лампу.

Коля кинулся за лампой.

Иван Дмитриевич подключил ее, и лампа вспыхнула.

— Ура! — закричал Олег.

— Ура! — подхватили ребята.

Поглядывая то на печку, то на лампочку, которая освещала комнату, Савельич сказал:

— Ловко ты, Иван Дмитриевич, придумал. Побольше бы такого кирпичу! Вот у нас в деревне, в Коняшкине, откуда я родом, — это на Олонецкой губе, нет еще электричества. А был бы такой кирпич, сложил печку, — и хошь пляши при свете, хошь книжки читай!

— Все будет, Савельич, — заверил печника Фатеев. — Миллионами такой кирпич выпускать будем.

…Наташа и Олег возвращались домой вдвоем. Олег предчувствовал, что дома будет скандал, но находился в самом приподнятом настроении.

Они шли по широкой залитой асфальтом липовой аллее и молчали. Подмораживало. Кое-где у водоразборных колонок расплесканная из ведер вода замерзала, и, разбегаясь, Наташа каталась по ледяным дорожкам. Олег бежал рядом и, держа ее за руку, помогал докатиться до конца дорожки.

— Ты знаешь, Олег, — неожиданно сказала Наташа, — об изобретении Фатеева я рассказала своему отцу. Он так им заинтересовался! Говорит: «С этим вашим Фатеевым я должен непременно познакомиться. Ты даже и не представляешь, какое огромное значение это изобретение может иметь для сельского хозяйства!»

— Конечно, — согласился Олег. — Вот и Савельич сегодня говорил про свое Коняшкино.

И тут Зимин подумал: «Счастливая все-таки Наташка. Вот отцу все рассказывает… А он ей тоже, наверно, о своих новостях говорит. Интересно, какой он, Наташин отец?»

— А у меня вот какая мысль есть, — продолжала Губина. — На наш сбор о коммунизме надо пригласить Ивана Дмитриевича.

— Ну и придумала же ты! Если бы у него хоть коляска была… Знаешь, такая, как маленький автомобильчик?

Встретилась ледяная дорожка. Наташа разбежалась. Олег вновь взял ее за руку и покатил.

— Смотри! Вон идет Евстратова, — сказал Олег.

— Ну и что ж! — задорно ответила Наташа и не выпустила руку Олега.

Глава сорок восьмая

Иван Дмитриевич продолжал проектировать завод-автомат, предназначенный для массового выпуска электрических кирпичей. На доске рядом с книгами появилась ватманская бумага, готовальня, остро отточенные Васей карандаши. Но вскоре Иван Дмитриевич понял, что, сидя в постели, чертить тушью невозможно. Он понял, что без посторонней помощи ему не обойтись. То и дело Ивам Дмитриевич звал к себе сына и просил:

— А ну-ка, Василий, не посчитай за труд, перечерти-ка поаккуратнее вот эти линии.

Чертежник Вася был не сильный, но все задания отца выполнял очень старательно.

…После того как печка стала давать ток, Наташа к Фатеевым ходить перестала. Олегу Зимину вырваться удавалось редко. Зато Никифоров, Птаха и Мухин бывали здесь ежедневно.

Коле нравилось говорить с Иваном Дмитриевичем о новой технике, о политике. Птаха любил послушать воспоминания Фатеева о прошедшей войне.

Мухина главным образом занимала печка. У него никак не укладывалось в голове, что такое несложное устройство превращало тепловую энергию в электрическую. Женя подсаживался к печке и подключал к ней то паяльники, то лампочку. Его восхищало то, что электрическая цепь печки не боялась коротких замыканий.

С приходом ребят в доме наступало оживление, что очень любил Иван Дмитриевич.

Несколько раз ребята заставали Васю за чертежной доской. Узнав, почему Вася так усердно занялся черчением, Олег предложил:

— Фатей! А что, если чертежи будет делать весь отряд?

— Весь отряд! — передразнил его Коля. — Ты за весь отряд не ручайся! Вспомни, как с печкой было…

Однако предложение Зимина Коле понравилось.

Слух об электрическом кирпиче быстро распространялся не только по классу, но и по школе. Наташа рассказала о том, как опробовали печь, многим девочкам. Олег, захлебываясь от восторга, пропагандировал изобретение Фатеева среди ребят и обещал, если разрешит Иван Дмитриевич, показать кирпич всему отряду.

Когда Вася по просьбе Зимина принес в школу кирпич, Поликарп Александрович повел ребят в физический кабинет и, слушая объяснения, которые ему наперебой давали ребята, изготовлявшие кирпичи, принялся изучать изобретение Фатеева.

— Вы его на плитку поставьте, — советовал Коля. — Тогда лампочка загорится.

— Подожди, подожди, Никифоров, — умерял его пыл учитель.

Поликарп Александрович принес из лаборатории выпрямитель, к его выводным клеммам подключил провода, идущие от кирпича, и включил выпрямитель в сеть. Загудел понижающий трансформатор.

— А вы тепло и холод одновременно от своего кирпича получали? — спросил Поликарп Александрович.

— Нет, — ответил Вася. — Но папа говорил, что можно.

— А вот мы сейчас получим.

Через несколько минут Поликарп Александрович пощупал кирпич со всех сторон и сказал ребятам:

— Пожалуйста, пробуйте.

— Одна сторона теплая, а другая холодная! — воскликнул Олег.

Все по очереди щупали кирпич, и все убеждались, что это так.

Затем кирпич был продемонстрирован всему отряду. Каждому хотелось посмотреть на кирпич поближе. Интересовались, кто его сделал. Кирпич оказался Наташиным. Эго произвело большое впечатление на девочек.

Поликарп Александрович сказал ребятам, что электрический кирпич — это шаг в третье тысячелетие. Что время двигают вперед не только взрослые, такие, как Фатеев, но и ребята, такие, как Никифоров, Фатеев, Мухин, Зимин, Губина.

Затем Поликарп Александрович начал демонстрацию электрического кирпича. Кирпич, подключенный к выпрямителю, охлаждался и накалялся! Кирпич, положенный на плитку, зажигал лампочку карманного фонаря!

Ребята окружили стол, щупали кирпич, рассматривали лампочку.

— Вот что, друзья, — сказал Поликарп Александрович. — Олег Зимин предложил выполнять чертежи Ивану Дмитриевичу Фатееву всем отрядом. Предлагаю организовать чертежный кружок и берусь кружком руководить.

— Ну, кто хочет в кружок записаться? — И Коля Никифоров, вооружившись ручкой, сел за стол.

«Никифоров», — написал он свою фамилию и посмотрел на ребят.

— Зимин… Мухин… Губина… Фатеев. Ну, кто еще? — спрашивал Никифоров.

Руку подняла тихонькая Аннушкина.

— Запиши меня, Никифоров, — сказала она.

Около Аннушкиной поднялось еще несколько рук.

Желтков сидел как на иголках. Ему очень хотелось посмотреть электрическую печку, увидеть отца Фатеева, который изобретает, сидя в постели.

— Интересно! Кажется, и я запишусь, — сказал Желтков и посмотрел на Рема.

Рем презрительно посмотрел на него и процедил сквозь зубы:

— Давай, давай!

И Желтков так и не поднял руки.

Инна Евстратова знала: заяви она сейчас о своем желании вступить в кружок, тотчас вслед за ней потянется не менее пяти подруг. Она уже была готова поднять руку, как ее взгляд встретился с испытующим взглядом Наташи.

«Нет! — решила Инна. — И не подумаю!»

Коля поднялся из-за стола и сказал:

— А ты, Сорокина, запишешься? У тебя по геометрии самые красивые построения. Ты аккуратная, усидчивая.

Нина любила чертить, ей хотелось помочь изобретателю, но под пронизывающим взглядом Евстратовой она отмолчалась.

Желающих заниматься в кружке чертежников и помогать отцу Фатеева набралось пятнадцать человек.

Чертежный кружок приступил к занятиям. Ребята только и толковали, что о кроках, проекциях, масштабах и шрифтах. С каждым днем, как и рассчитывал учитель, в кружок приходили новые ребята.

Предложение ребят обрадовало Ивана Дмитриевича. В то же время он сомневался: не легкомысленно ли доверять детям чертежи автоматического завода? И все же он решился.

Каждый день к Фатееву стали приходить мальчики и девочки: бедовые и застенчивые, смекалистые и тугодумы. Чертежи иногда приходилось браковать, часто некоторые чертежи Иван Дмитриевич принимал скрепя сердце. Но он был счастлив. Счастлив тем, что дело двигалось вперед, что у него так много неутомимых помощников. Одно его тревожило: с каждым днем ему все труднее и труднее становилось делать сложные расчеты — не хватало знания высшей математики.

Глава сорок девятая

— Васька! Фатей! К тебе учитель идет! — на весь двор закричал Севка, соседский мальчишка, ученик четвертого класса той же школы, в которой учился Фатеев.

Отчаянный озорник, Севка всегда видел в приходе учителя начало неприятностей…

— Фатей! Прячься! Уже близко!

Но Вася, к великому удивлению Севки, не только не кинулся прочь, как в таких случаях делал сам Севка, а, наоборот, с улыбкой пошел навстречу учителю.

— Ну, показывай дорогу, — весело сказал Поликарп Александрович и последовал за Васей по шатким доскам, проложенным над канавками, которые были прорыты во дворе.

— Газ проводят, — объяснил Вася.

Дом, в котором жили Фатеевы, был деревянный. Перед домом — палисадник, где еще бурели прибитые первыми морозами и присыпанные снегом золотые шары. Четыре крылечка говорили о том, что в доме живут четыре семьи. Водопровода не было. Колонка находилась метрах в двадцати от ворот. Двор был обыкновенный московский дворик, какие рядом с новостройками еще нередко встречаются в этой окраинной части города.

Прежде чем попасть в комнату, где лежал Иван Дмитриевич, нужно было пройти по узкому темному коридорчику. Из кухни слышалось отчаянное шипение примуса, словно он знал, что доживает последние дни, и поэтому сердился.

Вася пропустил Поликарпа Александровича в комнату. Учитель видел Ивана Дмитриевича всего один раз, на родительском собрании, но сразу его узнал, хотя болезнь и операция сделали свое дело: Иван Дмитриевич был худ и бледен, но глаза его от этого горели еще ярче.

— К нам пришел Поликарп Александрович, папа.

— Очень рад. Садитесь, пожалуйста, — приветствовал Иван Дмитриевич гостя, а потом, взглянув на сына, дал понять, что хочет остаться вдвоем с учителем.

— Да, коварные бывают раны, — будто продолжая начатый разговор, сказал Поликарп Александрович. — Меня однажды слегка присыпало, и то до сих пор дает о себе знать.

— Я после ранения считал, что только одной ногой отделаюсь. А теперь вижу, что не одну, а обе ноги мне оторвало под Сандомиром.

— Сандомир, Варшава, Познань… Рядом ведь воевали, товарищ Фатеев.

— Рядом, — подтвердил Иван Дмитриевич. — Ну да ладно, дело прошлое… Вы извините меня, Поликарп Александрович. И не моя это затея. Ребятишки придумали, товарищи моего Васьки… Хорошие мальчишки! Вот доску сделали, эскизы мои перечерчивают. Трогательно…

А между тем Вася, выйдя во двор, томился от любопытства, как идет разговор. Ведь это он, Васька, пригласил учителя.

«Эх, Васька, мал ты еще у меня, — сказал ему однажды отец. — Был бы ты студентом, знал бы высшую математику. Мы бы с тобой горы своротили».

Тогда-то и пришла Васе мысль привлечь на помощь отцу Поликарпа Александровича.

Вася терпеливо ждал отцовского решения. И вот однажды отец дал ему странное задание — выяснить, коммунист ли Поликарп Александрович и давно ли работает в школе.

О том, сколько лет Поликарп Александрович работает в школе, Вася узнал просто. Сторож Антон Иванович охотно рассказал ему, что знает Климова уже лет пятнадцать, а то и больше. С 1937 года. Как построили эту школу.

Расспрашивать Антона Ивановича, состоит ли Климов в партии, Вася посчитал неудобным.

Перед уроком географии Вася направился в учительскую за картами. В учительской Васин взгляд упал на стенную газету «Коммунистическое воспитание». Передовая статья называлась: «На партийном собрании». «Если Поликарп Александрович член партии, то его фамилия в статье будет упоминаться», — решил Вася и стал читать статью.

Уже во втором абзаце Вася встретил фразу: «Секретарь партбюро товарищ Климов рассказал о политической учебе молодых коммунистов…»

«Не только коммунист, но даже секретарь!» Дальше можно было и не читать, но статья Васю заинтересовала. Из нее он узнал, что делопроизводителя Екатерину Михайловну недавно приняли в партию. А рекомендовали ее Поликарп Александрович, учительница химии и — Вася не верил своим глазам — школьный сторож Антон Иванович!

«Вот это да! Он тоже, оказывается, партийный! А я-то думал — сторож, и все…»

…Отец внимательно выслушал Васино сообщение и сказал:

— Если Поликарп Александрович парторг — значит, человек он настоящий. Ты вот что, сынок, поговори с Поликарпом Александровичем с глазу на глаз…

Весь день Вася выбирал удобный момент для разговора с учителем и дотянул до последнего урока. Поликарп Александрович уже направился к выходу, когда Вася остановил его:

— Поликарп Александрович, мне надо с вами поговорить.

Увидев, что Вася волнуется, Поликарп Александрович встревожился: «Уж не случилось ли чего-нибудь?»

Учитель предложил зайти в свободный класс. Просматривая наброски Фатеева, которые перечерчивали его ученики, Поликарп Александрович понял, что Васин отец в математике не силен и вряд ли сможет довести до конца свой проект. Поэтому Васина просьба помочь отцу обрадовала учителя.

— Напомни-ка мне адрес, — сказал учитель, — сегодня в три приду к вам. Скажи папе, что я с удовольствием помогу ему, если, конечно, у меня хватит для этого знаний. Ведь я все-таки не инженер.

…И вот Климов беседует с отцом.

Васю терзает желание узнать, о чем Поликарп Александрович говорит с ним.

«Подслушивать разговор нельзя, посмотреть издали можно», — решил Вася и вмиг очутился на дубке, стоявшем напротив окна, шагах в двадцати.

Севка, прохаживаясь под деревом, тоже умирал от нетерпения и любопытства.

— Что они там делают-то?

— Уйди, а то… — пригрозил Вася.

Но Севка не уходил.

Незаметно спустились сумерки. Забыв в пылу разговора о своем несчастье, Иван Дмитриевич хотел включить свет. Он приподнялся на култышках, и это вернуло его на землю.

— Да, трудновато будет мне… — вздохнул он.

— Поможем, Иван Дмитриевич, — сказал учитель. — Не подумайте, что я боюсь работы, но не лучше ли осуществлять ваш проект в заводском конструкторском бюро? К вашим услугам там будут прекрасные специалисты, целый штат чертежников…

— Нет, Поликарп Александрович, — вздохнув, ответил Фатеев. — Все, о чем я рассказал вам, — сырье. Это еще не детали, а заготовки. Прежде чем показать людям, их надо точить и точить. Да, кроме того, какое конструкторское бюро будет этим заниматься? Наш завод кирпичный. Приди я к нашим с проектом новой печи, с прессом или с сушилкой — сразу ухватятся. А тут электричество, термоэлементы. Не тот профиль.

— Это-то оно так, конечно, — подумав, ответил Поликарп Александрович. — Только все-таки надо поискать путей. Что же, пока начнем своими силами.

Иван Дмитриевич принялся собирать разбросанные по кровати чертежи.

— Да, еще одно дело, — сказал он. — Так сказать, отцовский разговор у меня к вам.

— Васей чем-нибудь недовольны?

— Да нет, на своего Ваську не жалуюсь. У меня будто еще один сын объявился. Птаха такой есть. Ко мне приходит.

— Птаха? К вам?

— Он и кирпичи монтировал и теперь вот чертит.

— И давно?

— Да уж месяц будет. Сначала я им особенно не интересовался. Ходит и ходит. Как все. Атаман, вижу. Бывают среди ребят такие. А потом с этим самым Птахой по душам разговорился. Оказывается, он школу не посещает. Что, думаю, за история? Он мне все и рассказал: как завуч — он ее Варварой называет — его отца-фронтовика хулиганом назвала, а он ее за это — дурой. Ну, потребовала завуч мать в школу. А он парень гордый. Мать у него тоже такая. Так и получилось, что мальчишка от школы отбился. Между тем Миша к ребятам, к коллективу тянется. Тошно ему одному… И учиться он хочет…

— Что ж мне ребята ничего о Птахе не сказали?

— Не велел он, наверно.

— Да, наверно. Они Птаху слушают. И даже, скажу вам, уважают. Я за ним охочусь тоже. Скрывается, и конец. Как бы мне так подгадать, чтобы здесь, у вас, его как бы невзначай встретить?

— Ходить будете, непременно встретите. Только говорить с ним на полном серьезе надо.

…Учитель вышел от Фатеевых, унося общую тетрадь с записями Ивана Дмитриевича.

Глава пятидесятая

Дня через два Поликарп Александрович случайно встретил Птаху на улице, недалеко от дома Фатеевых.

— Миша, — строго сказал Климов, — почему ты не ходишь в школу?

— К вам бы пошел, а к Варваре Леонидовне не пойду.

— Так вот, слушай: в школу пришла повестка из милиции. Тебя могли бы судить, и приговор был бы не сладкий. Но тебя отстояли — и, как ты думаешь, кто? Так вот знай: Варвара Леонидовна!

— Кто? — Птаха растерялся.

А Поликарп Александрович повернулся и пошел к дому Фатеевых.

Глава пятьдесят первая

День ото дня зима все решительнее заявляла о своих правах. На пустырях и огородах снег уже лег. На улицах и площадях асфальт оставался чистым лишь благодаря стараниям дворников.

Медлительность стекольщика, вставлявшего стекло, раздражала Инну, и она уже раскаивалась, что по просьбе матери пригласила его.

«Еще один день прожили бы и так и не замерзли бы», — думала она.

С минуты на минуту должна была прийти Наташа Губина, и присутствие постороннего человека при разговоре, который предстоял, никак не входило в расчеты Инны.

Она вспомнила все обстоятельства и события, предшествовавшие приходу к ней Губиной.

В сторону стенгазеты, к которой Наташа приколола адресованное ей якобы от Олега письмо, без трепетного страха Инна смотреть не могла. Хотя письмо переписывала не она, а Сорокина и то не своим почерком и ей, Инне, нечего было опасаться разоблачения, письмо отравляло ее существование, ту радость, которую принесло опубликование ее стихов в «Пионерской правде».

Шли дни, а письмо продолжало висеть. Пятиклассники, которые сменяли седьмой «А», изрядно заинтересовались письмом, и кто-то из них в углу письма нарисовал голубка, несущего в клюве конверт, на котором было написано: «Любовь». Письмо, конечно, прочитали и учителя. На пятый день письмо исчезло. (Его снял Олег Зимин.) Все гадали о том, кто снял письмо, и подозрение пало на Инну.

Чтобы на нее не так косо смотрели одноклассники, Инна попросила Колю Никифорова дать ей работу, какую выполняют все, помогая отцу Фатеева.

Коля сказал, что задание даст или Поликарп Александрович, или сам Фатеев. Так как классный руководитель уже ушел, Инна подошла к Васе и попросила после уроков отвести ее к его отцу, потому что она тоже хочет ему помогать.

Просьбой Евстратовой Вася был удивлен не менее Никифорова. Смущаясь, как Инна посмотрит на его скромное жилье, Вася повел ее к себе домой.

В фатеевском дворе они встретили Поликарпа Александровича.

— Вы тоже здесь живете? — спросила Инна, уступая дорогу учителю.

— Нет, Инна, я здесь не живу, а возвращаюсь от отца Фатеева. Я ему тоже помогаю. Чем я хуже вас? — Поликарп Александрович улыбнулся. — Ты, Вася, иди. Инна тебя догонит.

Когда Вася ушел, Поликарп Александрович внимательно посмотрел на Инну и сказал:

— По тому, как ты ведешь себя в последнее время, мне кажется, Инна, что ты имеешь какое-то отношение к тем «любовным делам», которые несколько дней красовались рядом со стенной газетой.

Инна покраснела. Покраснела оттого, что Поликарп Александрович догадался, что письмо написано под ее диктовку, и всю эту историю он назвал «любовными делами».

Поликарп Александрович продолжал:

— Любовь — очень хорошее человеческое чувство, без которого трудно жить на свете. Только глупостей делать не надо.

Не требуя ответа, Поликарп Александрович ушел. А Инна, забыв, что ее ожидает Вася, проводив взглядом учителя, долго еще стояла во дворе.

На другой день во время первого урока на Наташину парту упала записка: «На перемене приходи в раздевалку. Мне надо поговорить. Инна».

Наташа явилась в условленное место.

— Наташа, — решительно сказала Инна, — то письмо написала я. Я виновата, и ты меня прости. Только мне хочется поговорить с тобой обо всем по-настоящему. Приходи ко мне домой после уроков. Как пообедаешь, так сразу и приходи. — И Инна протянула Наташе бумажку с адресом.

Инна искала сближения с Наташей, потому что видела в ней хорошую, настоящую подругу, которой у нее еще никогда не было.

…В дверь постучали. Вошла Наташа, весело стряхивая с воротника и рукавов шубки звездочки-снежинки. Инна бросилась раздевать гостью, и Наташа этому не удивилась. Раздевшись, она крепко пожала руку Инне.

Когда девочки вошли в комнату, стекольщик уже закончил работу.

— Ну что ж, хозяюшка, работа окончена, — сказал он.

Инна поспешно расплатилась и проводила стекольщика.

Вернувшись в комнату, она положила руки на плечи Наташе и сказала:

— Давай дружить!

— Что ж, давай! Только уговор, — улыбнулась Наташа.

— А теперь попробуем сыграть в четыре руки, — предложила Инна и пододвинула к пианино еще один стул.

Комната наполнилась музыкой.

Дружба! Как Инне хотелось иметь настоящую подругу! Разве можно назвать дружбой ее отношения с Сорокиной и другими девочками? Сорокина и ей подобные обожают ее за блестящие способности, за привлекательную внешность, подражают ей. Все это не то, думала Инна.

В дверь нетерпеливо постучали. Инна поморщилась от досады, что им мешают, и, продолжая играть, крикнула:

— Кто там? Войдите! Дверь не заперта.

Вошла Сорокина и остановилась в недоумении.

Улыбаясь, Инна и Наташа продолжали играть в четыре руки.

Глава пятьдесят вторая

Ударили крепкие декабрьские морозы. Из тысяч труб в небо тянулись белые дымки. Дымки клубились за машинами, над людьми. Люди, кутаясь в воротники и шали, шли быстро, чтобы поскорее очутиться в тепле квартир. Но Инна с Наташей не замечали мороза. Подпрыгивая, притопывая ногами, они стояли у дверей Наташиного дома.

— Нет, нет! Постой, постой, Наташка! — быстро говорила Инна. — Не так, не так! Ты меня не понимаешь.

— Понимаю. Все понимаю. А кто же тебе все это сделает? Подумаешь, какая барыня! Ей квартиру из пяти комнат, ей чтобы в театр каждый день! И даже пешком не ходить! На машине ездить!

— Нет, постой! Разве это плохо? Это же красиво!

Наташа задумывается. Ее отец тоже часто говорил о том, что каждая колхозная семья должна иметь хороший каменный дом со всеми удобствами, должна ездить на машинах и развлекаться.

— Красиво-то, конечно, красиво. Только у тебя, — как бы вслух размышляя, говорит Наташа, — вроде все с неба падает. Вот ты скажи, скажи! Кто тебе даст квартиру из пяти комнат? Кто тебе купит машину? Папочка?

Теперь задумывается Инна: «Действительно, кто же даст мне квартиру, кто купит машину?» Инна чувствует, что она в чем-то не права, досадует на себя.

Наташа озябла.

— Инка, идем в парадное. Там батарея есть. Тут в ледышку превратиться можно.

Инна нехотя идет за Наташей. Они прижимаются к горячей батарее и стоят в полумраке.

— Кто, говоришь, мне купит? Папа купит. И тебе отец купит. И всем купят.

Инна довольна. Ей кажется, что она нашла ключ. Но Наташа не уступает:

— У тебя отец полковник. Твой, может, и купит. И мой тоже. А Вальке Желткову кто купит? А Птахе? Да сама-то ты что будешь делать, если тебе все купят?

— Я? Я буду где-нибудь работать.

— А где ты будешь работать? Что будешь делать?

Вопрос ставит Инну в тупик. Она беспомощно смотрит на подругу.

Еще полгода назад Инна вполне соглашалась с матерью, что ее призвание — музыка, а будущее — сцена. Она радовалась, когда взрослые, главным образом мамины знакомые, расхваливали ее игру и голос. Теперь Инна ничего привлекательного в профессии артистки не видела. Она много наблюдала и думала.

«Как мать, петь в фойе кинотеатра перед началом сеанса, когда одни листают журналы, другие жуют конфеты, третьи разговаривают? — раздумывала Инна. — Нет! Если быть артисткой, то настоящей. Петь в опере».

Инна знала, что мать на такое не способна. Ей нередко было неловко, когда мать, которой уже исполнилось сорок четыре года, подергивая плечами и закатывая глаза, пела жанровые песенки:

…Я девчонка молодая…

В музыкальной школе Инна звезд с неба не снимала. Там никто не пророчил ей славы великой артистки. Она эту разницу в оценке ее таланта дома и в школе остро чувствовала и решила, что занятия музыкой, конечно, не бросит, но выберет в жизни другое интересное дело. Какое это будет дело, она еще не знала.

Родителей Инны почти никогда дома не было. После школы подруги шли к Инне, вместе готовили уроки, читали, играли на пианино.

Инна полюбила вдвоем с Наташей сесть за пианино и легкими прикосновениями к клавишам наполнить дом радостными, светлыми звуками.

Ей нравился и хороший сильный голос Наташи. Пела Наташа свободно, широко, с душой. Она не подергивала плечами, не закатывала глаз.

«Вот Наташка может быть настоящей артисткой! — думала Инна, слушая подругу. — А как красиво, проникновенно Наташа читает прозу!»

— Наташка, — прерывая подругу, шепчет Инна, — я же знаю, что тебе тоже хочется хорошо жить, что тебе хочется быть красивой, чтобы тебя все любили.

— Конечно, хочется.

— Скажи честно, а тебе хочется нравиться Зимину?

— Инка!

— Что Инка?

— Ну, пойми же, об этом не говорят!

Глаза Наташи умоляют подругу, чтобы она замолчала. Но Инна продолжает:

— Ты знаешь, что мне сказал Поликарп Александрович? Он сказал: «Любовь — это очень хорошее человеческое чувство, без которого трудно жить на свете». Вот! А ты?

— Когда это он тебе сказал?

— После того, как мое письмо кто-то от стенгазеты отколол.

— И он тебя спрашивал, наверно, кто письмо написал?

— Нет. Просто так: остановил и сказал.

— Ну, положим, не просто так. Небось еще что-нибудь спрашивал?

— Он догадался, что письмо написала я. Сказал: «Ты имеешь отношение к этим любовным делам».

Неожиданно Наташа подумала:

«А как Инна относится к Олегу? Может, ей обидно, что он перестал с ней дружить? Может, ей тоже нравится Олег?»

— Инка, скажи честно, — решительно говорит Наташа, — Тебе нравится Олег?

— Наташка!

— Ты же моя подруга. Скажи прямо.

— И скажу. Я, Наташка, обидчивая. Меня всегда все любят. А Олег? Нет, Наташка! Он для меня как все, обыкновенный.

— Это правда?

— Честное слово, правда.

Наташу чуточку обидела оценка «обыкновенный».

Глава пятьдесят третья

За время, прошедшее после отчетно-выборного сбора дружины, в пионерской комнате многое изменилось. Хотя здесь и не было торжественно, хотя учителя, заглянув сюда, нередко говорили, что грязно, что все разбросано, пионерскую комнату стали любить все ребята. Стараниями Наташи Губиной, которая стала за нее ответственной, пионерская комната превратилась в настоящий пионерский штаб.

Здесь, в пионерской комнате, готовился к сбору «Все дороги ведут к коммунизму» и пионерский отряд седьмого класса «А». Подготовка шла успешно. Уже вторую неделю, прислоненный к стене, стоял большой стенд, выкрашенный в небесно-голубой цвет. С правой стороны к нему были прикреплены проволокой четыре мешочка из целлофана, наполненные зерном. Один — маленький: столько зерна выращивала наша страна до революции. Мешочек побольше — производство зерна в настоящее время, и совсем огромный означал, сколько хлеба понадобится в будущем. Рост производства картофеля демонстрировали настоящими картофелинами, овощей — морковками. Труднее было показать животноводство. Пришлось из розовой пластмассы выпиливать фигурки лошадей, коров и овец. Особенно красивыми получились петушки.

Все, кто ни приходил в пионерскую комнату, хвалили семиклассников за интересные диаграммы, и семиклассники очень этим гордились, особенно Женя Мухин. Его руками был сделан и выкрашен щит.

Последнее время Женя стал внимательно приглядываться к отцу и оценивать все его поступки. Он все больше и больше убеждался, что отец человек, заинтересованный только в материальном благополучии своей семьи. Впервые у Жени возник вопрос, почему отец перестал считаться передовым рабочим. Болезненно переживал Женя и последний разговор с отцом. Виктор Андреевич наотрез отказался прийти на пионерский сбор и рассказать ребятам о своем заводе: о том, какие специалисты нужны заводу, какую продукцию выпускает завод сейчас и что будет производить в будущем.

— Больше мне заняться нечем, как на твои сборы ходить, — сказал отец, выслушав его просьбу. — Попусту время тратить. У меня, дел по горло, а он: «На сбор». И тебе советую, чем общественничать, лучше б учиться старался да мне б помогал.

Женя с горестью сказал Поликарпу Александровичу о том, что отец отказался прийти на сбор.

— Зря, — сказал Поликарп Александрович, — мне бы на его месте даже интересно было прийти в школу и поговорить с товарищами сына.

Учитель почувствовал, что Женю Мухина волнует не только нежелание отца выступить на оборе, а что-то более глубокое и серьезное. Однако расспрашивать он не стал.

Больше всех хлопот по подготовке к сбору, конечно, выпало на долю Наташи и Коли Никифорова. Для Коли этот сбор был подлинным испытанием. Если он пройдет хорошо, то всем станет ясно, что Никифоров — хороший организатор и его не зря выбрали председателем совета отряда.

Наконец стенд с диаграммами был готов, звенья провели необходимые экскурсии. Но надо было подготовить еще выступления ребят и пригласить гостей: отца Наташи Губиной и академика Окунева.

С Наташиным отцом вопрос решился быстро. Но деда Рем Окунев приглашать категорически отказался.

— Охота была ему по всяким сборам ходить. У него и без вас дел хватает. Остряки! Захотели, чтоб дед к ним припер! — сказал Рем.

Он не любил, когда кто-нибудь из домашних появлялся в школе, и о родительских собраниях обычно умалчивал.

Рема Наташа недолюбливала, и теперь ее прорвало:

— Это по-твоему. Академик Окунев не такой… — Наташа хотела сказать «дурак», но удержалась, — не такой, как ты. Он, я знаю, по колхозам ездит. Не хочешь звать, так я сама к нему пойду!

Окунев прошипел:

— Приди только! Все косы повыдерну!

Наташа знала, что Рем по натуре трус, что он ее и пальцем не тронет, и в тот же день отправилась к академику.

Когда Мария Никодимовна открыла дверь и увидела девочку, она улыбнулась:

— А Рема нет дома.

— Мне Рем и не нужен. Я хочу видеть академика Окунева.

Мария Никодимовна хотя и была немало удивлена, но гостью в кабинет академика проводила.

Игнатий Георгиевич, узнав, что Наташа — одноклассница внука, отложил все дела. Он внимательно ее выслушал, одобрил сбор отряда и поинтересовался, что сделал для подготовки к сбору Рем.

Несмотря на то, что на Рема она была очень зла, Наташе не хотелось его подводить. Но и соврать академику она не могла.

— В подготовке к сбору Рем не участвовал, — тихо ответила Наташа и, стараясь увести разговор в сторону, начала рассказывать о школьных делах.

Но академик спросил:

— А ты-то сама интересуешься сельским хозяйством? Или только поручение выполняешь?

Наташа рассказала, что все время жила в колхозе и только недавно приехала в Москву; что в сельском хозяйстве немного разбирается и в домодедовской школе, где училась раньше, вместе с другими ребятами выращивала на опытном участке картофель.

— А такие клубни ты видела?

Игнатий Георгиевич показал огромной величины картофелину.

Наташа спросила, что это за сорт, кто его вывел, где эта картофелина выращена.

Игнатий Георгиевич ответил на все вопросы и сказал, что если пионеры захотят ставить опыты с картофелем или другими культурами, он охотно снабдит их семенами и даст консультацию.

— Видишь вот этот клубень? — сказал Игнатий Георгиевич, показывая другую картофелину. — У него рак. Это очень опасная болезнь. — Он ловко сделал с картофелины тонкий срез, положил его на предметное стекло микроскопа и склонился над окуляром. Затем Игнатий Георгиевич предложил посмотреть в микроскоп и Наташе, чтобы та убедилась, как болезнь поразила картофельную ткань.

У академика Окунева Наташа засиделась долго. Она рассказала ему о сортах картофеля, которые выращивает ее колхоз, о знатной картофелеводке колхознице Багаевой, о том, как на школьном опытном участке их пионерское звено вырастило урожай, превышающий даже Багаевский.

Рем пришел домой, когда беседа Игнатия Георгиевича с Наташей подходила к концу. Мария Никодимовна тотчас доложила ему, что у дедушки уже давно сидит какая-то девочка. Рем сразу догадался: «Наташка!» — и помрачнел. Он решил подслушать, о чем они там разговаривают, но массивная дверь кабинета разговор его деда с Наташей сохранила в тайне.

Проводив Наташу, Игнатий Георгиевич с сожалением подумал о том, почему у него не такой внук, как эта девочка, которая всем интересуется и растет настоящим человеком.

Глава пятьдесят четвертая

Дружба с Наташей приносила Инне радость. Казалось бы, все стало хорошо, но на душе у Инны все-таки часто скребли кошки: она покинула свою «свиту». Теперь Инна понимала, что называть людей, которые не так способны и не так красивы, как она, «свитой», глупо и низко, что и Сорокина и другие девчонки хороши каждая по-своему.

Однажды, еще в начале их дружбы, ей дала понять это Наташа. Она лишь вскользь заметила, что Нина Сорокина очень хорошо рисует. А потом пустилась в размышления о том, что в каждом человеке есть золотая жилка, которую надо обязательно отыскать, что все люди в этом смысле одинаково богаты, что если хозяин сам не замечает свою жилку, надо ему ее раскрыть.

Инна понимала, что должна вернуться к Сорокиной, ко всем прежним подругам. Нина Сорокина держалась настороженно.

Поборов гордость, Инна заговорила с Ниной раз, другой, третий. В четвертый раз пригласила записаться в танцевальный кружок Дома пионеров. Нина отвечала на вопросы, но мириться с «предательницей Евстратовой» не хотела. И вот однажды во время очередного разговора к Инне и Нине подошла Наташа и, взяв обеих под руки, повела по коридору.

— Девчонки, хватит дуться друг на друга, — весело сказала она.

Наташу тяготила вражда Инны с Сорокиной, и, чтобы они окончательно помирились, она в тот же день вместе с Инной пришла к Нине домой.

Жила Сорокина в большом новом доме, построенном недавно чугунолитейным заводом, на котором работал мастером ее отец.

В небольшой двухкомнатной квартире было тихо. Родители еще не приходили, старший брат Нины, Николай, так же как отец рабочий чугунолитейного завода, только что ушел в вечернюю смену.

Мать Нины работала в детском саду воспитательницей и приходила позднее.

Квартира Сорокиных была чистая, светлая. Наташа остро почувствовала уют дружной семьи.

Сорокина не без некоторого смущения показала Наташе свой альбом и большую пачку фотографий. В альбоме были наклеены снимки каких-то мальчиков и девочек, многие из которых были Наташе не знакомы. В двух-трех фотографиях Губина узнала своих одноклассниц — подружек Нины. Была здесь и фотография Евстратовой, увидев которую Инна несколько смутилась.

Как-то, прошлой зимой, по настоянию Нины Сорокиной Инна подписала под снимком стихи:

Помни, Нина, много лет

И храни ты мой портрет.

Твоя подруга, Нина,

Евстратова Инна.

Теперь Инне ее стихи показались глупыми и мещанскими. В альбоме было немало подобных стишков — как самостоятельного произведения, так и списанных откуда-то.

Рядом с фотографией Инны в альбоме красовалась сводная картинка — розочка. Особенно подчеркивал безвкусицу голубок с конвертом в клюве. Инна ожидала, что Наташа высмеет голубочка. Но Наташа вспомнила, что и сама когда-то занималась такими же глупостями. Это решительно пресек отец, объяснив ей всю пошлость подобных стишков и открыток.

Удержалась Наташа от смеха и тогда, когда стала просматривать стопку фотографий. Сколько она их ни перекладывала, со всех на нее смотрел артист Лемешев.

Нина, видя, что Наташа рассматривает ее коллекцию внимательно и не расположена ее высмеивать, как другие, решила похвастать. Она перевернула одну из фотографий и показала автограф Лемешева. Подпись была сделана вечным пером, видимо наспех, а последние две буквы расплылись нежно-голубым пятном.

— Дождь шел. Капнуло, — объяснила Нина и, к великому неудовольствию Евстратовой, стала рассказывать о том, каких больших трудов ей стоило добиться этого автографа.

— Понимаете, если б я одна! А то много нас. Все девчонки большие, сильные. Стоят около самого подъезда и меня отталкивают. Он вышел из двери — и к машине. Мы кричим: «Сергей Яковлевич, подпишите!» А он и слышать не хочет… Я его около машины нагнала. Никому не подписал, только мне! Наверно, потому, что я меньше всех была. «Ладно, — сказал он мне. — Не мерзни ты здесь, глупая!»

— И правда, глупая, — сказала Наташа.

Наташе представился вечерний театральный подъезд, около которого толпятся поклонницы. Она и раньше слышала, что есть такие. И вот перед ней одна из них. Наташа удивлялась тому, как поклонение таланту может принять такую уродливую форму.

Что ответить Наташе, Нина не знала.

Инна понимала, что, дружа с Сорокиной, она косвенно одобряла это Нинино увлечение. И все-таки упрекнула ее:

— Правда, Нинка, глупо! Ну, для чего ты собираешь его карточки?

Сорокина посмотрела на Инну с укором: «Что ж ты раньше так не говорила?» Нина сочла это за второе предательство, и, если бы не Наташа, шаткий мостик, переброшенный в этот день между рассорившимися подругами, мог бы рухнуть.

— Я понимаю, Нина, — сказала Наташа, — можно любить оперу, ходить в театр, самой заниматься музыкой. Ну, а какой толк в том, чтобы так бездарно терять свое время и не давать житья бедному артисту? Ты думаешь, вы ему не осточертели? А ты сама на чем-нибудь играешь или поешь?

— Нет, — призналась Сорокина. — Пианино у нас нет, а без пианино…

— Слушай, Нинка, — загорелась Наташа, — может быть, у тебя слух хороший? Способности есть? Давай попробуем заняться музыкой.

От такого предложения Нина пришла в восторг.

«Как это я тоже не догадалась?» — подумала Инна и предложила:

— Заниматься можно у меня. Полдня пианино свободно.

Провожая до дверей подруг, Нина с теплотой думала о Губиной, которая предложила ей свою помощь.

— Да, Нина, — уже на лестничной площадке вспомнила Наташа, — мы сейчас с Инной к Фатею за чертежами идем. Хочешь с нами? Ты бы только знала, как радуется Васин отец, когда кто-нибудь новенький приходит! Знаешь, какое для него это важное дело!

— Я давно хотела, — тихо ответила Сорокина. — Да вот она не хотела… — кивнула она на Инну. — А сама…

— Ладно, — примирительно сказала Наташа. — Кто старое помянет, тому глаз вон.

Глава пятьдесят пятая

Сбор отряда был назначен на восемь часов вечера. В актовом зале проводить его не стали, потому что отряд затерялся бы в столь просторном помещении. Пионерская комната была маловата, а класс — неуютен. И выбор пал на библиотеку. Там имелось достаточно стульев, столы можно было сдвинуть и на них поставить стенд. Рядом со стендом прикрепили стенную газету, в выпуске которой Олегу помогала Вера Кошкина.

Ребята собрались пораньше, и совет отряда выслал в вестибюль дежурных — встречать гостей.

Вообще-то академик считался главным гостем, а отец Наташи — председатель колхоза — особенно никого не интересовал.

Окунев приехал раньше Губина. Он не спеша вышел из машины, и она, прорезав огненными ножами фар темноту ненастного вечера, скрылась вдали, весело помигивая красными фонариками.

Ребята бросились к Игнатию Георгиевичу.

— Здравствуйте, молодые люди! — весело сказал он и, снимая широкое старомодное пальто, спросил: — Где распорядитесь оставить?

Несколько рук подхватили пальто, двое мальчишек поспорили из-за трости. Какому-то счастливцу досталась шляпа.

Сопровождаемый стайкой ребят, Игнатий Георгиевич легкой походкой поднялся на второй этаж — в библиотеку.

Рем, пришедший раньше, с тревогой наблюдал издали, как, широко улыбаясь, дед подошел к Поликарпу Александровичу.

«Как бы он деду чего не наплел», — подумал Рем, видя, что беседа деда с учителем затягивается.

Но вот Поликарп Александрович и дед подошли к стенду, и учитель стал что-то объяснять гостю, указывая на стенд. Рем успокоился.

Увидев, что академик Окунев пришел в библиотеку в сопровождении дежурных, Наташа побежала в вестибюль встречать отца.

— Ты что прискакала? — поинтересовался сторож Антон Иванович. — Беги наверх. Приехал уже ваш академик.

— Отец еще мой должен прийти, — ответила Наташа. — Я его пришла встречать…

— Отец тоже на сбор?

— Он у меня председатель колхоза. О том, как выращивается хлеб, он будет нам рассказывать.

— Значит, у вас сегодня и академики и колхозники. Может, и мне вам, что ли, что-нибудь такое рассказать? — засмеялся Антон Иванович.

На дворе послышался шум автомобильного мотора, и сноп света выхватил из темноты косую сетку дождя.

Приехал отец. Наташа бросилась к нему.

— Боялся, что опоздаю… Такси взял, — объяснил Наташе отец. — Я прямо с занятий…

Наташа с отцом вошли в библиотеку, и то, что произошло минуту спустя, удивило ребят. Заметив Губина, и академик и Поликарп Александрович, улыбаясь, пошли навстречу отцу Наташи.

«Откуда они его знают?» — терялись в догадках ребята.

— Здравствуйте, Сергей Афанасьевич, — басил академик, пожимая Губину руку. — Давно, давно мы с вами не виделись. Знаю, слышал — в Москве учитесь. Правильно делаете…

Приветствуя гостя, Поликарп Александрович был более сдержан:

— Очень рад с вами познакомиться, товарищ Губин. Признаться, рад, что ваша дочь стала моей ученицей.

…Гости прибыли, и сбор можно было бы начинать. Но сделать это по всем пионерским правилам было невозможно. В отряде не было пионера, умеющего горнить. Коля позвал Мухина, но Женя чистосердечно признался:

— Опозорюсь только!

— Кто еще умеет? — спросил Коля.

Услышав, о чем идет речь, подошел Желтков.

— Горнист нужен? Имею честь представиться: Желтков Валентин. Горнист лагеря профсоюза коммунальников.

— Не шутишь? — обрадовался Коля.

Валя молча взял из рук Никифорова горн, продул мундштук и спросил:

— Начинать?

— Давай! Так, чтоб стекла зазвенели! — распорядился Коля и вместе с Валей вышел в коридор.

Горнил Желтков великолепно.

Отряд построился в коридоре. Посоветовавшись с Наташей и еще кое с кем из активистов, Никифоров подошел к Евстратовой и поручил ей внести знамя дружины.

Инна обрадовалась этому предложению. Она птицей взвилась по лестнице в пионерскою комнату, где хранилось знамя, и мигом вернулась обратно.

— Смирно! — скомандовал Никифоров. — На знамя равняйсь! Знамя внести!

В руках Жени Мухина замелькали барабанные палочки, Инна, гордая, прошла перед строем и стала на правом фланге.

— Вольно! — скомандовал Никифоров, и отряд перешел из коридора в библиотеку.

Открывая сбор, Коля Никифоров рассказал гостям о работе, которую провели звенья, готовясь к сбору, и предложил гостям начать беседу с пионерами.

Ребята шумно зааплодировали. Игнатий Георгиевич встал и, дождавшись, когда ребята поудобнее усядутся, сказал:

— Сбор, который вы сегодня устроили, полезное дело. Вам, детям, молодежи, надо постоянно доискиваться до причин тех или иных явлений, беспрестанно задавать себе, родителям, классным наставникам вопросы: «Что?», «Как?», «Почему?», «Откуда?» Молодой человек, который этого не делает, никогда не вырастет полноценным гражданином коммунистического общества.

Академик говорил о книгах, без которых жить так же невозможно, как без воздуха. Он вспоминал, как ценили книги великие люди.

Ребята стали удивляться: уж не перепутал ли гость, на какую тему сбор?

— Великое дело — создать изобилие материальных благ, — продолжал академик, — но еще более величественная и грандиозная задача — вырастить и воспитать хороших людей, достойных строителей коммунизма.

На лицах некоторых молодых людей я вижу недоумение: мол, старик Окунев запамятовал, что мы собрались здесь поговорить о проблемах развития промышленности и сельского хозяйства. Ничего, что я говорю не на тему. О том, что сделано и что делается на пути к изобилию, не хуже, чем я, вам расскажет председатель колхоза «Заря коммунизма», депутат Верховного Совета Сергей Афанасьевич Губин.

Ребята были удивлены и дружно посмотрели сначала на Губина, а потом на Наташу: «У Губиной отец депутат?»

Академик Окунев продолжал:

— Когда ко мне пришла эта девочка, — он показал на Наташу, — я был очень обрадован ее пытливости и с удовольствием беседовал с ней. Я вижу, что среди вас таких большинство. Вот хотя бы эта работа… — Игнатий Георгиевич повернулся к стенду. — Казалось бы, не велико дело… Не Куйбышевскую гидростанцию построили… Однако в каждую деталь вложен труд. Все сделано сознательно. Молодцы!

Академик вздохнул.

— Меня, — продолжал он, — старого академика Окунева, который всю жизнь провел в труде, очень огорчает, что в этой общей работе всего коллектива не принял участия мой внук, пионер Рем Окунев.

Предчувствуя, что это только начало, Рем втянул голову в плечи: на него смотрел весь отряд. А Игнатий Георгиевич, чтобы дать возможность ребятам получше рассмотреть внука, на минуту умолк.

— Я только теперь понял, — продолжал он, — что как коммунист, как советский гражданин допустил большую ошибку, отгородившись от внука учеными трудами и передоверив его воспитание няне. Она очень хорошая женщина, но, конечно, не педагог. Но в том, что мой Рем растет лоботрясом и эгоистом, есть и ваша вина. Вина вашей пионерской организации.

Желтков слушал затаив дыхание и радовался, что своевременно порвал с Ремом.

— Пионерская организация, — говорил между тем Игнатий Георгиевич, — должна постоянно интересоваться, чем занят, чем увлекается каждый мальчик, каждая девочка. Подсказывать каждому полезные, разумные развлечения и дела, а если становится известно, что пионер свернул с дороги, вовремя его поправить.

Я не хочу сказать, что мой внук совершил какой-нибудь уж очень плохой поступок. Но его поведение может быть чревато серьезными последствиями. Я расскажу вам одну историю.

Нынешним летом на даче Рем познакомился с двумя студентами. Ему нравилось, что они обращались с ним как с равным, и Рем решил, что он тоже уже взрослый человек. Были бы эти студенты хорошими молодыми людьми, все было бы в порядке. Но они оказались той «золотой» молодежью, которая иногда еще, к несчастью, встречается в наших вузах. Рем им был нужен. Эти молодые люди сообразили, что его можно использовать в своих целях: ведь его дед Окунев. А Окунев в комиссии по распределению студентов-выпускников на работу. С его помощью можно и в Москве остаться! Рем! — неожиданно обратился академик к внуку. — Поднимись и скажи, правильно я поступил, показав этим шалопаям на дверь?

Рем молчал.

Игнатий Георгиевич улыбнулся всем и закончил:

— Вы уж меня, друзья, извините, что я вам немного нарушил порядок. Но думаю, что такой разговор тоже на пользу. Сейчас я очень спешу. А вообще-то приходите ко мне в гости домой. Если есть желающие, согласен вести кружок натуралистов.

Пожав руки Поликарпу Александровичу и Губину и поклонившись ребятам, академик Окунев вышел из библиотеки.

Переход от проблемы воспитания Рема Окунева к сельскому хозяйству казался нелегким, но Губин, взявший слово, перешел к теме очень логично и последовательно:

— Слушал я выступление Игнатия Георгиевича, смотрел на вас и думал, что ведь на тему говорит академик. Что такое коммунизм? Это, конечно, невиданные успехи науки и техники, изобилие предметов потребления. Но это в первую очередь и новые люди. Место ли лодырю в коммунистическом обществе? Нет! Не место. Может ли невежда управлять техникой, которой будет вооружено коммунистическое общество? Да его и за тысячу километров нельзя подпускать к коммунизму! Не возьмем мы с собой в коммунизм ни эгоистов, ни лжецов, ни трусов. Открывая дверь в коммунизм, мы говорим: «Вытрите ноги, товарищи!» А кому и поможем это сделать. У нас у всех, конечно, есть недостатки, которые надо оставить на пороге светлого Дома Коммунизма. Вот почему академика Окунева так волнует судьба внука. И не потому только, что Рем его внук. Окунев волнуется оттого, что обязанность коммунистов заботиться о том, чтобы в светлом здании коммунизма поселились достойные жильцы.

Наташа слушала отца, и гордость за него наполняла ее душу.

— И я, — продолжал Губин, — не случайно начал говорить о необходимости расти достойными пионерами и комсомольцами, а затем и коммунистами. Потому что коммунизм строит человек. И наши успехи будут умножаться во столько же раз, во сколько растет, умнеет, смелеет, становится все дерзновеннее в своих мечтах наш народ.

Губин обвел взглядом аудиторию.

— Вот и нужно, Рем Окунев, расти таким, каким хочет видеть тебя уважаемый человек в стране — твой дед академик Окунев.

Теперь насчет изобилия. Много нам еще требуется? Прямо скажем, очень много. Нам, например, в колхозе нужны четырехэтажная школа-десятилетка, Дворец культуры с широкими лестницами, каменные дома для всех колхозников с водопроводом, электрическим освещением и паровым отоплением. И в каждом колхозном доме должна быть масса предметов для жизненных удобств. Это только по линии культуры и быта. А сколько всяких надобностей в колхозном хозяйстве! И не подумайте, что мы лодыри-лежебоки. Но мы хотим заставить работать машину, чтобы облегчить труд хлебороба! И если еще нет таких машин, мы придумаем их и построим. А не успеем мы это сделать — вы сделаете. Да, вы!

О своем будущем нужно думать уже сейчас. И в первую очередь, конечно, необходимо хорошо учиться. Но и этого мало. Недавно, я точно не помню, то ли в газете я читал, то ли по радио слышал о двух замечательных пареньках из Ленинградского дворца пионеров, которые под руководством инженера смастерили модель автоматической электропахоты. Вы все знаете об электрическом тракторе. Хорошая машина, но дорогая. И ею управляет человек. Пахота же, которую предложили ленинградские изобретатели, автоматическая. Представляете? Плуг пашет без участия человека! И кто построил эту модель? Такие же, как вы, школьники!

Может быть, это какие-то исключительные ребята? Нет. Такие есть в каждой школе. Сидят сейчас они и предо мной. Я, к сожалению, не знаю их в лицо, но от дочери немало слышал о вашем неутомимом председателе Никифорове, о Зимине, о Мухине, о Евстратовой, о Птахе и, конечно, об Иване Дмитриевиче Фатееве и его сыне Васе.

Электрическими кирпичами, такими, какие сегодня своими руками делали изобретатель и его помощники, будет выстлана дорога в коммунизм. Фантазируйте, дерзайте, а главное — учитесь. Вам, пионерам, Ленин оставил завет: учиться! И не просто учиться, а учиться коммунизму!

Губин на мгновение умолк и, словно спрашивая одобрения, взглянул на Поликарпа Александровича. Затем продолжал:

— Вот я присмотрелся здесь, в Москве, сколько народу учится. А у нас в колхозе это не всегда ощущается. Не всегда с охотой едут к нам некоторые молодые люди. Не видят они творческого применения своим знаниям в повседневном, будничном труде. А нам грамотные, знающие люди очень нужны. Мы стали так жить, что скоро нам будут нужны колхозники только со средним образованием. А быть колхозником почетно! Я никогда не откажусь от своего колхозного происхождения. Потому что мы, колхозники, кормим народ, создаем могущество Советской державы.

Рем выступления Сергея Афанасьевича Губина почти не слышал. Он думал о том, сможет ли он продолжать учиться среди ребят, перед которыми его так унизил дед.

После Губина выступали ребята. Они рассказывали о том, что видели во время экскурсий, какие прочитали книги. Сбор проходил живо, непринужденно. Ребята плотным кольцом окружили Губина. А он уже отошел от темы сбора и говорил о Болгарии, куда ездил с сельскохозяйственной делегацией, вспоминал эпизоды из партизанской жизни, советовал прочитать приключенческую повесть в последнем номере журнала «Огонек».

И все это было интересно. Интересно потому, что Сергей Афанасьевич был человеком бывалым, очень многое повидавшим своими глазами.

Неожиданно Губин сказал:

— Очень мне понравился, ребята, и ваш сбор, и ваш стенд, и вы сами. Но есть одно замечание. Говорю прямо, начистоту: уж больно вы, ребята, бледные, незакаленные. Спортом мало занимаетесь, наверно.

Сергей Афанасьевич взял руку сидевшего рядом Зимина и, пощупав мускулы, продолжал:

— Ну разве можно с такими мускулами жить на свете! Покрепче, пожелезнее надо быть. Грудь колесом!

Олег покраснел. Наташа подосадовала на отца.

— Со дня на день настоящая зима ляжет, — говорил между тем Губин. — Красота-то какая! Взяли б лыжи, устроили б поход. Снежками б пошвырялись, промерзли хорошенько. А потом, глядишь, аппетит-то какой! Быка съешь. Эх вы, комнатные фикусы!

Кое-кто хихикнул.

— У нас в плане поход записан, — подал голос Никифоров.

— Да какой там план, ребята! Ну и понахватались же вы от нас, взрослых! План у них! На окраине живете. Простор! Выскочили из школы, надели лыжи — и айда! А вы план. Чудаки! — Сергей Афанасьевич от души расхохотался и уже серьезно продолжал: — Соревнования — другое дело. Это стоит и в план записать. К ним серьезная подготовка нужна. Дистанцию разметить надо, судей достойных выбрать.

— А правда, ребята! — загорелся Коля. — Давайте соревнования устроим!

— То-то же! — улыбнулся Сергей Афанасьевич. — Поживей, повеселей жить надо! В старички вам записываться рано.

Ребята дружно засмеялись.

…Со сбора Сергей Афанасьевич уходил вместе с ребятами.

Погода совсем испортилась. Порывистый ветер швырял в лицо мокрый, тающий на лету снег.

Когда Сергей Афанасьевич и Наташа в сопровождении ребят вышли на улицу, у ворот стояла «Победа». Из окна «Победы» донесся капризный повелительный крик Ольги Константиновны:

— Олик! Сейчас же в машину!

Она приехала встречать Олега, опасаясь, что сына в такую погоду может просквозить.

Олег готов был провалиться сквозь землю: «При всем классе! При Наташе!»

— Мамка, поезжай одна! — послышался из темноты его голос. — Я так дойду.

— Олик! Сейчас же иди в машину! — продолжала кричать Ольга Константиновна.

Но напрасно. Олег уже скрылся в темноте переулка.

Ольга Константиновна грозно распахнула дверцу машины, открыла затрепетавший на ветру зонтик и шагнула в темноту.

— Олик! Ты меня слышишь? Я иду!

— У кого это такая мамаша? — полюбопытствовал Сергей Афанасьевич, рассматривая грузную фигуру Олеговой матери.

— У Олега Зимина, — неохотно ответила Наташа.

Ей было ужасно жалко Олега и очень досадно, что его так при всех осрамила мать.

— Да. Гражданка живет в достатке. Ничего не скажешь, — неопределенно отозвался отец.

Глава пятьдесят шестая

С того времени, когда в доме возник пожар, а было это еще до войны, двор дома № 27 не помнил такого оживления.

Часа в два пополудни к воротам одна за другой подъехали две легковые машины, из которых вышли какие-то солидные люди, в том числе уже хорошо знакомый жителям двора Васин учитель. Приехавшие вошли в квартиру Фатеевых и долго оттуда не выходили. Шоферам, опасавшимся, как бы не замерзла вода в радиаторах, уже по нескольку раз пришлось прогревать моторы машин.

Между тем во двор по одному и группами входили мальчики и девочки, многих из которых жители двора приметили как частых посетителей Ивана Дмитриевича. Чтобы скоротать время, ребята толкались, перебрасывались снежками, бегали за ворота встречать запоздавших товарищей.

Накануне во время большой перемены Поликарп Александрович подозвал Колю Никифорова, привел в учительскую и, усадив на диван, сказал:

— Коля, работа, которую отряд выполнял для товарища Фатеева, закончена. Все чертежи мы передали проектным организациям. Для отряда это очень важное событие. Ваш долгий и упорный труд следует завершить торжественным сбором. Чтобы договориться, как такой сбор провести, приходите сегодня после уроков к Фатеевым. Посоветуемся об этом с Иваном Дмитриевичем. Хорошо?

Совещание у постели Ивана Дмитриевича было непродолжительным. Фатеев сказал, что представители районного комитета партии и комитета по изобретательству хотят поблагодарить отряд за помощь ему в изобретательской работе. Он пожелал, чтобы сбор проходил у него дома, потому что хочет на нем присутствовать. Так как квартира Фатеевых была мала и отряд здесь не разместился бы, линейку решили провести во дворе.

Взрослые участники торжества прибыли на квартиру Фатеевых до того, как во дворе стали собираться ребята. У постели Ивана Дмитриевича сидели Поликарп Александрович, секретарь райкома партии, представитель комитета по изобретательству и рационализации, парторг кирпичного завода, на котором работал Фатеев, и мастер с завода металлоламп, приехавший со станции Пушкино. Всех этих людей пригласил Климов.

Парторг кирпичного завода по-дружески журил Ивана Дмитриевича, что, мол, не дело таить от товарищей, над чем работаешь, что завод мог бы оказать помощь: изготовить специальный кирпич, прислать опытных электриков для монтажа кирпичей, а конструкторы завода не посчитали бы за труд сделать кое-какие расчеты.

Товарища из комитета и мастера со станции Пушкино интересовала печка. Она как раз топилась, и гости брали напряжение то от одной, то от другой ее электрических цепей.

— Молодчина, Фатеев! — приговаривал мастер. — Просто, удобно, выгодно!

Представитель из комитета держался более сдержанно, но по всему было видно, что и изобретением и автором он весьма доволен.

Климов разговаривал с секретарем райкома. Секретарь упрекал Климова, что в райком пришел он поздно.

— В нашем районе, где столько заводов и институтов, где столько инженеров, в таких вот условиях лежит человек, делает великие открытия, занимается кустарщиной, — говорил секретарь. — Молодцы и вы и ребятишки — пионерия наша. Только порядок ли это так изобретению пробиваться? Скажите, Климов, порядок?

Поликарп Александрович снял очки, протер их, прищурился и ответил:

— Сейчас дело сделано. Всем ясно, что Фатеев создал стоящую вещь. Так ведь?

Секретарь, не уловив, к чему клонит учитель, промолчал.

— Ну, а приди я раньше, с пустыми руками: без чертежей, без этой кустарной печки? — продолжал Поликарп Александрович. — Похвалили бы за инициативу, послали бы к Ивану Дмитриевичу инструктора, он приободрил бы, пообещал помощь. И на этом, может быть, дело бы и кончилось. Так ведь?

— Бывает… — вздохнул секретарь.

Поликарп Александрович подошел к окну и, показав во двор, продолжал:

— Фатеевский кирпич, дорогой товарищ, чудо-кирпич не только потому, что он дает электричество. Он чудо-кирпич потому, что помог мне у этих стригунков воспитать любовь к труду и умение работать руками.

— Ну и страсть у вас, Климов, к возвышенным рассуждениям, — заметил секретарь. — А сколько этих самых стригунков виснут на трамваях, гоняют голубей, торгуют бутылками? Читаю я сводки из раймилиции. Небось и ваши в тех списочках бывают?

— Бывают! — решительно ответил Климов и подозвал секретаря к окну.

— Вон, видите, паренек стоит? — сказал он. — Около крыльца. Тот, что покрепче других… Так вот этот — Птаха его фамилия — точно в тех списках был. А он мой бывший ученик.

— То есть как бывший?

— Да очень просто. Бывший! — ответил Поликарп Александрович. — В школу не хочет ходить, а к ребятам тянется.

Чтобы не замерзнуть, ребята затеяли настоящий бой в снежки. Часть отряда укрылась за фатеевским сараем, остальные — за поленницей у флигелька напротив. Птаха, видимо считая, что игра в снежки ниже его достоинства, стоял поодаль, беседуя с Савельичем.

Наконец пришла Варвара Леонидовна.

Заметив старших, появившихся на крыльце, «воюющие» стороны вышли из своих укрытий и, стряхивая с пальто снег, столпились посреди двора.

Отряд собирался строиться. Варвара Леонидовна увидела среди ребят Птаху. Он тоже заметил Фомичеву. Варвара Леонидовна смотрела на него строго, но не сердито. Ему даже показалось, что учительница чуть-чуть, одними глазами улыбнулась.

Миша неожиданно подошел к ней и выпалил:

— Вы извините меня, Варвара Леонидовна! Я не знал, что вы меня защищали. Про милицию не знал.

— Потом, потом, Миша. Завтра в школе поговорим. А сейчас в строй становись.

Птаха побежал к товарищам. Он был счастлив. Счастлив потому, что нашел в себе силы сказать: «Вы извините меня, Варвара Леонидовна!» Счастлив оттого, что его простили, что он снова будет учиться в школе.

Поликарп Александрович вызвал Никифорова и сказал, что пора трубить сбор.

Желтков блеснул своим искусством. На зов его горна с улицы сбежалось бесчисленное множество малышей-дошколят.

Рему все было немило. Пришел он сюда только потому, что не прийти было просто невозможно. Окунев, как самый высокий, стоял рядом с Мухиным, которому было доверено дружинное знамя. Все поглядывали на это знамя, у всех было, праздничное настроение, все заслужили похвалу за работу, и только он один, Рем Окунев, был как бы лишний…

Никифоров скомандовал «смирно», и, хотя разговаривать было не положено, Птаха шепнул:

— Порядок, Наташка!

Иван Дмитриевич наблюдал за событиями во дворе, прильнув к заиндевевшему окну.

Первым говорил секретарь райкома.

— Дорогие юные пионеры! — начал он. — Недавно состоялось бюро районного комитета нашей партии, на котором среди других вопросов обсуждалась работа товарища Фатеева и ваша помощь ему. Бюро отметило, — продолжал он, — исключительную самоотверженность и стойкость члена Коммунистической партии Советского Союза Ивана Дмитриевича Фатеева, сделавшего техническое изобретение большой государственной важности.

Над двором, как стая голубей, поднялись дружные рукоплескания.

Соседи переглянулись: «Что же это мог совершить безногий Фатеев?»

Секретарь райкома выждал, когда шум уляжется, и продолжал:

— Спасибо говорит райком партии и вашему учителю Поликарпу Александровичу, чуткому человеку, настоящему коммунисту!

И снова зааплодировали ребята, приветствуя своего учителя.

Довольный своей осведомленностью, дед Савельич шепнул соседкам:

— Электрические кирпичи Фатеев изобрел:

Секретарь поднял руку и продолжал:

— Бюро районного комитета партии обсудило также работу вашего пионерского отряда. Выносим вам, пионерам, партийную благодарность. И в первую очередь… — секретарь заглянул в листок, — Никифорову Николаю, Мухину Евгению, Фатееву Василию, Зимину Олегу, Губиной Наталье и Птахе Михаилу.

Затем по знаку Поликарпа Александровича Коля Никифоров скомандовал:

— Отряд, смирно! Знамя вперед!

Потом отряд построился в колонну по двое. В голове колонны встали Никифоров со знаменем, Желтков с горном и Мухин с барабаном. Валя заиграл «поход», и зашагал отряд по широкой улице к школе.

По бокам колонны, забегая вперед, как стая воробьев, сновали малыши. Они с уважением смотрели на шагавшего рядом со знаменем пионера. А Коля, как и все ребята, шел гордый и счастливый.

Глава пятьдесят седьмая

Коля любил зиму не меньше лета. В каждом времени года он находил свою прелесть.

В этот ясный морозный декабрьский день, когда после теплой пасмурной недели вдруг потянул морозный ветер, Коле было очень приятно чувствовать его студеное дыхание. Ветер сдул снег с асфальта, но уже был бессилен справиться с настом, который прочно лег в парках, во дворах, на огородах.

Приведя в порядок свои старенькие лыжи, Никифоров доехал на трамвае до плотины и спустился в парк, примыкающий к Тимирязевской академии.

Не только желание подышать свежим воздухом и поразмяться привело Колю сюда. Уже несколько дней он просил то Окунева, то Желткова разметить дистанцию для лыжных соревнований. Рем недовольно бурчал:

— Сказал — сделаю, значит сделаю. Вот прилип как банный лист!

— Ну, а с Желтком ты договорился?

Став в угрожающую позу, Окунев прохрипел:

— Тебе дистанция нужна или артель «Коллективный труд»?

— Какой труд? Конечно, дистанция… — растерялся тогда Коля.

— Два и три километра! Будьте здоровы и не портите себе нервную систему. Все! — отрубил Рем.

Желтков, который не имел ни малейшего представления о том, как размечать дистанции, а самое главное, не хотел размечать ее с Окуневым, отшучивался, что, мол, готов чистить уборные, только не заниматься вычислениями.

— У меня же по геометрии двойка! — говорил он. — Какой из меня разметчик?

Вчера Рем подошел к Никифорову и разложил на парте план Тимирязевского парка, который раздобыл где-то в архивах Игнатия Георгиевича. На плане двумя замыкающимися красными линиями были обозначены дистанции.

— Все по масштабу рассчитал. Весь вымок, пока этот чертов парк обошел. Представляешь? Тютелька в тютельку сошлось! Класс!

В голосе Рема прозвучали довольные нотки: он был рад, что выполнил полезную работу, что нелегко она ему далась. Но Коля, привыкший к вечному брюзжанию Окунева, этого не заметил.

— Проверял, говоришь? Сам ходил? — недоверчиво спросил Никифоров. — Небось на карте карандашом черканул, и с плеч долой!

Рем вспыхнул:

— Черканул? Тогда… Тогда пошли вы все к черту!

Рем бросил карту и вышел из класса.

«А может, он и правда ходил и все проверил? — подумал Коля. — Ишь, как обозлился!» Но потом, поразмыслив, решил: «Да он всегда такой злющий. Чтоб отделаться, карту принес. Боится, дед узнает, что он опять в стороне. Надо мне самому все хорошенько промерить. Нельзя же из-за какого-то Окуня соревнования срывать. А Поликарп Александрович все говорит: «Доверяй!», «Поручай!» Таким поручишь!»

…И вот Коля в парке. Выйдя на пригорок, под старые липы, он остановился и развернул карту. «Вот залив пруда… Вот остров на пруду… — сличал Никифоров карту с очертаниями местности. — Вот там, как Рем отметил, начинается дистанция… Надо спуститься к берегу».

На пути Коли встретился небольшой мутный ручеек. Перепрыгнуть его было нетрудно, но он остановился, заинтересованный тем, что на берегах ручейка, рядом со свежим, ослепительно белым снегом росла зеленая молодая трава. Коля и раньше знал этот ручеек, но в прошлые годы он замерзал, а теперь над водой поднимался пар. «Наверно, в него спускают горячую воду с какого-нибудь завода», — подумал Коля. Он нагнулся над ручейком, сорвал несколько травинок и пощупал теплую мягкую землю. «Дай только немного тепла, — думал Коля, — и даже в декабре, в стужу, живет и дышит земля».

Коля очень любил землю. Сырую, на которой в тенистом подлеске весной расцветают первые ландыши; слегка обветренную, из которой на широком поле пробиваются рядки яровых; тяжелую, осеннюю, мокрую, в которой на узловатых плетях ботвы гнездятся картофелины.

Коля — городской житель, но он понимает бабушку Дусю, когда, выйдя за околицу деревни, она долго смотрит на золотое колючее поле ржи и говорит внуку:

«Люби, Николашка, землю! Только тот человек, кто ценит ее».

И Коля невольно смотрит на сильные, загорелые бабушкины руки, которые крепко любят землю. А земля, верно, такие вот руки любит…

А еще так же, как бабушка, Коля любит в поле страдную человеческую суету. Не раз вместе с сельскими ребятами выходил Коля на колхозные поля и огороды. Печет солнце, ни ветерка, ноет спина, но летит в небо веселая пионерская песня, рядом слышишь хруст вырываемых сорняков, и словно сил прибавляется, словно и зной не такой нестерпимый — «нас много»!

…Идти на лыжах легко, не проваливаются.

Слева в гору толпой поднимались многолетние деревья, справа лежал большой пруд. Середина его еще не замерзла, но у берегов лед уже прочно сковал воду. По льду мелководных заливчиков на коньках сновали мальчишки. Виднелись следы салазок и лыж. Один лыжный след уходил далеко, к незамерзшей части пруда.

Хотя время было еще не позднее, быстро сгущались сумерки. Парк и берега пруда постепенно пустели. За прудом один за другим вспыхивали веселые огоньки.

Коля стоял на берегу, поглощенный раздумьем. Все чаще и чаще он спрашивал себя, кем же ему стать, когда он вырастет. Неизгладимое впечатление произвел на Колю первый в этом году урок, когда по просьбе Поликарпа Александровича Олег Зимин читал статью академика Обручева. И чем больше Коля размышлял о будущем, тем больше терялся перед огромным числом таких увлекательных профессий.

Один день он хотел стать властелином погоды, потом отчетливо представлял себе, как вместе с другими отважными звездоплавателями садится в ракетную установку, чтобы совершить первое путешествие вокруг Луны. Спускался он и на морское дно, поднимался в стратосферу, и все же увлекательнее всего представлялось ему покорение солнечной и внутриземной энергии. «Электрические кирпичи, которые не сегодня — завтра потоком потекут с автоматического завода, — это только начало. Ведь можно пробурить в земле очень глубокие скважины, — фантазировал Коля, — и опустить туда приборы, похожие на электрические кирпичи. На большой глубине в земле постоянно огромная жара. Остается только охлаждать приборы, и они вечно будут давать бесплатный электрический ток. Вот это да!»

Совсем стемнело. Убедившись, что пришел он слишком поздно и всей дистанции ему сегодня не проверить, Коля решил возвращаться. Он шел невдалеке от пруда, когда услышал детский крик. Прямо на него, обезумев от страха, бежала девочка лет восьми, волоча за собой пустые санки.

— Танька! Танька утонула! — кричала она. — Я не виновата. Она сама с санок упала!

Пробежав мимо Коли, девочка скрылась в темнеющем парке.

Коля побежал к пруду. На льду пруда, метрах в пяти от берега, зиял черный пролом. Коля растерялся. Звать на помощь было бесполезно. Если он сам что-нибудь не предпримет, девочка погибнет.

Неизвестно для чего Коля закричал:

— Девочка! Девочка!

Вдруг Коля, не помня себя, сорвал с головы шапку, дрожащими руками расстегнул пуговицы пальто, бросил его на снег и как во сне пошел к черной проруби.

Он не знал, то ли надо кидаться в ледяную воду головой вниз, то ли медленно, постепенно опускаться. Но тут сам лед подсказал, что надо делать. Кромка льда хрустнула и, увлекая мальчика, ушла в черную воду. Когда вода была уже по грудь, Коля почувствовал дно. Тело свело. Захватило дыхание.

«Девочка где-то рядом, под моими ногами», — подумал он и почти бессознательно, согнув ноги в коленях и набрав в легкие воздуха, опустился в ледяную воду. Он схватил что-то мягкое на дне, но это был ил. Тогда Коля поднялся и, шагнув подальше, набрал воздуха и опустился вновь. Наконец он нащупал девочку. Коля напряг все силы и вытащил ее из воды.

Положив девочку себе на плечо, Коля стоял в полном неведении, как поступить дальше. Он ухватился было за кромку льда и, обламывая его кусок за куском, стал продвигаться вперед. Наконец лед стал настолько крепким, а пруд обмельчал, что Коля смог подтянуться и встать на него. С девочкой в руках он побежал по льду к тому месту, где оставил вещи.

«Жива или нет?» — эта мысль мучила его. Он сорвал с девочки тяжелое пальто, шапку с помпоном, положил ее на свое пальто и приложил ухо к груди: «Не дышит!» Тогда, как этому когда-то учили в пионерском лагере, он стал делать девочке искусственное дыхание.

Вскоре на лице ее промелькнуло нечто вроде судороги. Коля поспешно закутал тельце в свое пальто, надел себе на голову шапку и кинулся к огонькам, мерцавшим около плотины: «Там есть люди!»

Одежда на Коле задеревенела, но он не чувствовал холода.

«Люди! Люди!» — кричало все его существо.

И вдруг из темноты вырос солдат огромного роста.

— Дяденька! — закричал Коля. — Она утонула! Я ее достал!

Увидев посиневшего мальчика, солдат быстро стал срывать с него одежду. В тиши парка слышалось порывистое дыхание двух человек и треск разрываемой ткани.

Раздев Колю и накинув на него свою шинель, солдат побежал на поиски девочки. Коля, путаясь в полах шинели, бежал за ним.

Подняв с земли девочку, солдат приказал Коле сесть ему на закорки и бегом пустился к трамвайной остановке.

Только теперь Коля почувствовал, как ему холодно.

Огоньки остановки быстро приближались, послышалось громыхание трамвая. До Коли донесся приказ солдата:

— Гражданка! Вызовите «Скорую помощь»! Дети утонули!

Коля слез с его спины и, кутаясь в шинель, стал рядом с великаном, прижимающим к груди девочку.

Вокруг них собиралась толпа. Кто-то сунул Коле огромные рукавицы. Со всех сторон слышались какие-то восклицания.

И вот, наконец, послышался тревожный голос «Скорой помощи». Толпа расступилась. Колю подхватили чьи-то ловкие руки. Стало тепло, запахло лекарствами.

Открывая все светофоры своим рявканьем, «Скорая помощь» стремительно неслась по залитым электрическим заревом улицам вечерней Москвы.

Глава пятьдесят восьмая

Обычно по пути в школу Вася заходил за Колей Никифоровым. Почти всегда Коля уже ждал его у ворот, а если случалось, что по каким-либо причинам Никифоров задерживался, Вася взбирался на выступ фундамента и легонько постукивал в крайнее к воротам окно:

— Выходи, опоздаем!

Но сегодня Вася напрасно барабанил по стеклу, напрасно звал друга.

Тогда, испугавшись, не опоздал ли он, Вася зашел в дом. В холодном, полутемном тамбуре он лицом к лицу столкнулся со старушкой соседкой, которая направлялась в магазин.

— А дружка-то твоего нет! — встретила она Васю. — Тонул он вчера. А теперь в больнице лежит.

Не сказав ни слова соседке, Вася вышел во двор и остановился в оцепенении. Перед глазами поплыли отрывистые, но яркие картины: вот Коля закрывает ладонями лампочку и кричит: «Ура!» Вот он ходит в вестибюле больницы и, отворачиваясь, говорит ему, Васе: «Иди в лабораторию. Мать приказала». Вот Колька стоит в лаборатории и предлагает взять у него кровь…

Вдруг рыдания сотрясли Васю.

— Ну, что ты, глупенький, — утешает соседка. — Ничего с твоим Колькой не сделается. Чем убиваться, лучше б навестил друга.

Вася вытер слезы и помчался в школу. Ему казалось, что расскажи он о несчастье Поликарпу Александровичу, подними на ноги ребят, и Коля будет вне всякой опасности.

Фатеев никогда не опаздывал, и Антон Иванович, увидев, что Вася ворвался в раздевалку уже после звонка, покачал головой:

— Что ж это ты, друг, нынче опростоволосился? Опоздал?

— Тут такое дело, Антон Иванович! — ответил Вася и стремглав помчался в учительскую к Поликарпу Александровичу.

При одной только мысли, что Колька, его любимец Колька, попал в страшную беду, у Поликарпа Александровича защемило сердце, но он убежденно сказал:

— Не дадим Никифорову пропасть! Успокойтесь, Вася, и идите в класс.

По расписанию у Поликарпа Александровича в восьмом классе был еще один урок — геометрия. Учитель очень дорожил каждым часом учебной программы и поэтому немного колебался, как ему поступить. Походив по учительской, Поликарп Александрович решительно взял портфель и спустился в кабинет директора.

— Я должен уйти и не смогу провести в восьмом «Б» геометрию, — сказал он.

— Что-нибудь случилось, Поликарп Александрович? — встревожилась Варвара Леонидовна. — Что-нибудь дома, личное?

— Да, личное.

— Тогда уж идите.

Варвара Леонидовна проводила Поликарпа Александровича сочувственным взглядом. Вид у Климова был действительно подавленный.

Выйдя из школы, Поликарп Александрович зашел в справочное бюро, узнал, где находится управление «Скорой помощи», и отправился туда. Наконец, располагая скудными сведениями о том, что школьник Никифоров Николай в обмороженном состоянии доставлен в восемнадцать часов двадцать семь минут в пункт первой помощи, учитель приехал в клиническую больницу.

— Температура сорок и две десятых, в сознание приходит временами, состояние тяжелое, — скороговоркой огорошила Климова дежурная сестра, но пустить к больному наотрез отказалась.

— Слушайте, сестрица, — упрашивал Поликарп Александрович, — мальчик в таком тяжелом состоянии. Я обязательно должен его навестить.

— Там уже мамаша сидит, — не сдавалась сестра. — А вы кто ему? Дедушка?

— Нет! Я его учитель. Я очень прошу вас пропустить.

Сестра неожиданно смягчилась и даже извинилась, сказав:

— Простите.

Достав из тумбочки халат, она помогла надеть его Поликарпу Александровичу.

Учитель был озадачен и смущен. «Может быть, есть такое указание — беспрепятственно пускать учителей к больным учащимся?» — размышлял он, следуя за сестрой.

Но, конечно, таких указаний никто никогда не давал. Сама себе дала такое указание дежурная сестра.

Вернувшись за свой столик, она с уважением думала об этом седом человеке, который, как к родному, прибежал к своему заболевшему ученику.

Когда Поликарп Александрович вошел в палату, Коля бредил. Мать шагнула навстречу учителю и заплакала.

Поликарп Александрович подошел к мальчику и склонился над ним. Коля метался.

— Да… — неопределенно сказал Поликарп Александрович, протирая очки.

— Поликарп Александрович, миленький, — зашептала мать. — Вы бы знали, сколько я пережила!

В часы, когда к Коле ненадолго возвращалось сознание, его мать узнала о том, что произошло на берегу пруда. Учитель выслушал ее сбивчивый рассказ о подвиге Коли, и сердце его наполнилось гордостью за своего ученика.

Вошел врач — пожилая строгая женщина. Однако присутствие учителя ее не рассердило и не удивило. Спросив: «А вы кто, товарищ?» — врач покачала головой:

— Плохо дело, товарищ учитель.

Поликарп Александрович поинтересовался судьбой спасенной девчурки. Вовремя согретая Колиным пальто, она сравнительно легко перенесла пребывание в ледяной воде и, хотя была серьезно больна, все же находилась вне смертельной опасности.

Из клиники Поликарп Александрович поспешил в школу. Зная своих учеников, он был уверен, что они волнуются не меньше его. До конца пятого урока оставалось двадцать минут, и, видя, что, поехав на троллейбусе и тем более на трамвае, ему ребят не застать, Поликарп Александрович остановил такси.

Когда учитель подъехал к школе, смена кончилась и из ворот выходили ребята. Семиклассников среди них Поликарп Александрович не заметил.

Войдя в седьмой «А», учитель убедился, что никто из ребят не ушел. Все толпились около Мухина и Фатеева. Мухин, правая рука Коли Никифорова, теперь в отряде остался за старшего. Фатеев был в центре внимания не только как один из ближайших друзей Коли, но и как человек, принесший известие о случившемся несчастье.

Увидев учителя, ребята бросились к нему.

— Ваш друг, — начал Поликарп Александрович, — председатель совета отряда Коля Никифоров совершил героический поступок. Рискуя жизнью, он спас провалившуюся под лед трехлетнюю девочку и сейчас находится в больнице. Вы уже не маленькие, и я вам могу сказать правду: положение Коли очень и очень тяжелое.

Гнетущая тишина стояла в классе. Вдруг кто-то шмыгнул носом. Это заплакал Олег Зимин. Но никто не осудил его за слабость.

— Что ж мы так сидим? Ехать надо к Никифорову. Купить чего-нибудь повкуснее, — предложил Птаха.

Класс зашумел. Поликарп Александрович поднял руку:

— Не всем же классом нам ехать в больницу! Всех не пустят. Давайте выберем делегацию, которую возглавит Мухин, как Колин заместитель. Как вы думаете, кого включить еще?

— Губину!

— Фатеева!

— Зимина!

— Птаху! — предложила Наташа.

— Вот, я думаю, и хватит, — остановил учитель.

Евстратова подняла руку.

— А мне можно?

Поликарп Александрович обвел взглядом класс. Никто возражать не стал.

Ребята поднялись с мест. Птаха подошел к Мухину и протянул десять рублей.

— Собирай на гостинцы.

— Давай-ка лучше мне, — вмешалась Наташа. — Женька во вкусном ничего не смыслит. Десятка! Ишь ты, миллионер! Может, сдачу дать?

— Сдачу? — Птаха бросил на Наташу уничтожающий взгляд.

Мухин, который еще с утра решил, что непременно пойдет в больницу, предназначенные на завтрак два рубля с радостью положил на Мишину десятирублевку.

Денег в руках Наташи становилось все больше и больше. Желтков, у которого в кармане не оказалось ни копейки, достал из портфеля перочинный нож, который всегда восхищал Никифорова тем, что там было с десяток различных приспособлений, вплоть до ножниц. Он бережно завернул его в бумажку и без колебаний отдал Наташе.

— Скажи, от Желтка! — наказал он.

До магазина, где должны были быть произведены закупки, делегацию провожало полкласса. Среди провожающих был и Рем Окунев. Ему очень хотелось быть в числе делегатов, но о такой чести он не мог и мечтать. Он ничего бы не пожалел, чтобы доказать ребятам, как хочется ему помочь Коле Никифорову, но не знал, как это сделать.

Покупками все остались довольны, и делегаты, провожаемые напутствиями товарищей, уселись в трамвай. Рем остался на остановке.

…Дежурная сестра Зоя Николаевна, увидев шумную делегацию, рассердилась:

— Вы посмотрите, сколько вы грязи за собой тащите! К тому же порядок надо знать. Приходите в воскресенье с часа до трех, — сестра открыла какой-то журнал и стала делать в нем записи, давая понять, что дальше вести разговор бесполезно.

— Вызовите нам, пожалуйста, главного врача, — попросила Наташа.

— И скажите, что пришла делегация пионерского отряда восемьсот тринадцатой школы, — добавил Олег.

То ли на сестру подействовала настойчивость Наташи, то ли произвело впечатление слово «делегация», но она пошла за главным врачом.

Главный врач показался ребятам человеком более приветливым.

— Значит, делегация? — весело сказал он, входя в комнату. — К кому же вы, друзья, пришли?

Тут проявил себя Мухин.

— К председателю совета нашего пионерского отряда, к Коле Никифорову, — солидно ответил он.

— К Никифорову? К тому, который спас ребенка? — переспросил врач.

— Да, к Никифорову.

— К Никифорову, Зоя Николаевна, пожалуй, одного-двух пустить на минуточку можно, — сказал врач.

Наташа торжествующе глянула на сестру.

Кто пойдет в палату — договорились решать жребием. Судьей вызвалась быть сестра. Она нарвала четыре белых клочка бумаги и два зеленых, спрятала их в Мишину шапку и предложила ребятам тянуть.

Зеленые достались Евстратовой и Птахе. Они живо надели халаты и собрались идти. Наташа передала Инне гостинцы и нож Желткова.

Миша и Инна и в палату вошли на цыпочках. Они шепотом поздоровались с Надеждой Григорьевной и хором спросили:

— Спит?

— Нет, опять сознание потерял.

Миша и Инна бережно положили гостинцы на тумбочку, вдвоем, бочком, сели на один стул и стали смотреть на Колю.

Больной открыл глаза и улыбнулся. Инна нагнулась над ним и прошептала:

— Это я, Евстратова. Ты узнаешь меня?

— Инна… Хорошо…

— И Птаха здесь. Вот он сидит. И ребята. Они там ожидают. Их не пустили, — сказала Инна.

Коля опять улыбнулся.

— А Желтков тебе перочинный нож прислал, — Инна села на кровать и взяла Колину руку. Рука пылала.

— Ты, Инна, со мной посиди. Никуда не уходи, — Коля говорил тихо, почти шепотом. — А мама пусть идет… Ей на работу надо.

— Я не пойду на работу, Николаша, я с тобой буду.

— Нет, иди, мамочка. Ты не спала.

Коля закрыл глаза, потом снова открыл, но уже смотрел не на Инну, не на мать, а куда-то в потолок.

— А в лесу было темно и страшно. Она кричала… — шептал он.

Коля бредил.

— И ты, Птаха, иди, — посоветовала Инна. — И вы, Надежда Григорьевна, идите отдохните. Я подежурю.

Птаха ушел. Надежда Григорьевна немного поспорила и тоже согласилась на часок уйти.

— Я здесь где-нибудь ненадолго прикорну. А ты, верно, есть хочешь? Ведь небось прямо из школы. Ешь, что Кольке принесли. Не до лакомств ему.

Инна от предложения Надежды Григорьевны категорически отказалась:

— Нет, нет! Это ребята прислали.

— Ну, если этого не хочешь, вот тут я булку и колбасы купила.

Надежда Григорьевна протянула девочке сверток, и Инна не отказалась, потому что действительно была голодна.

— Вы можете долго не приходить, — провожая Надежду Григорьевну, сказала Инна, — хоть до ночи.

— Ладно, ладно уж…

— А где ж Евстратова? — набросились ребята на Птаху, когда он вернулся в комнату дежурной.

— Там осталась. Колька попросил, чтоб она с ним посидела.

— Давайте подождем Инну, — предложила Губина.

— Да что ты, с ума сошла? Инка же там вместо Колькиной мамаши осталась, которая всю ночь не спала, — пояснил Птаха.

…Дважды к Коле приходили врачи и сестры. Побывал за это время и старик в очках с золотой оправой, как Инна узнала позже, профессор. Из разговоров врачей, которые, к сожалению, пересыпали свою речь латинскими терминами, Инна поняла, что они встревожены. Коле не помогал даже какой-то новейший антибиотик. Инна узнала также, что воспалительному процессу в легких сопутствуют какие-то болезни тоже с латинскими названиями.

Когда Коля снова пришел в себя, то сразу спросил:

— Ты здесь, мама? А, это ты, Инна? — Потом, помолчав, продолжал задумчиво, словно в бреду: — Я и не знал, Инка, что ты такая хорошая… И совсем не гордая… И с Губиной хорошо, что помирились…

Коля снова закрыл глаза и впал в беспамятство. Инна склонилась над ним и прикоснулась губами к его лбу. Лоб Коли был горячим и влажным.

Несмотря на протесты врачей и уговоры Надежды Григорьевны, Инна просидела у Колиной постели до позднего вечера. Лишь один раз — это было часов в семь — она выскочила в комнату дежурной, чтобы предупредить по телефону мать о том, что задерживается по очень важному делу.

Около одиннадцати часов вечера Надежда Григорьевна выпроводила, наконец, Инну домой.

Инна вышла из больницы и остановилась. Окна соседнего лечебного корпуса, где электричество было давно погашено, горели серебряными квадратами — отблесками лунного света. Снег больничного парка поголубел, деревья казались черными-черными, и на фоне неба можно было без труда разглядеть каждую, даже самую маленькую веточку. А в небе, купаясь в светлых быстробегущих облаках, царствовала большая луна.

Инна быстро пошла по больничной аллее к выходу. Когда она была уже у троллейбусной остановки, к воротам больницы подкатил «ЗИЛ». Из машины вышли Окуневы: дед и внук. Они быстро прошли по аллее и вошли в больничный корпус.

Дежурная сестра взяла у поздних посетителей конверт и сверток. На конверте было написано: «3-я палата. Николаю Никифорову». А под чертой: «От Рема и Игнатия Георгиевича Окуневых».

Глава пятьдесят девятая

Узнав о несчастье, постигшем Колю, Иван Дмитриевич осунулся и помрачнел. Всю ночь он не спал. Не спала и Василиса Федоровна. Время от времени она поглядывала на мужа. Он лежал неподвижно и смотрел в окно. За окном на стройке дома то и дело вспыхивали сполохи электросварки, и лицо Ивана Дмитриевича озарялось голубовато-зеленоватым светом.

— Иван, поспи. Не убивайся, — шептала жена. — Он поправится.

Но муж не отвечал, словно не слышал.

Утром, когда Вася уже ушел в школу, он сказал:

— Ася, ты сама понимаешь… Я не могу, а ты, как кончишь смену, сходи навести Колю. Позови к нему профессора… если надо… Ну, ты понимаешь…

Василиса Федоровна и медицинская сестра Зоя Николаевна Онищенко оказались знакомыми. В прошлом году они занимались в одной группе на курсах по повышению квалификации. Не вдаваясь в расспросы, какое отношение имеет Фатеева к больному, Онищенко проводила Василису Федоровну к Коле.

Никифоров лежал без сознания. Рядом с ним на табурете с книжкой в руках сидела Инна. Увидев мать Васи, она встала и уступила ей место рядом с больным.

Василиса Федоровна пощупала Колин лоб, погладила его волосы.

— Опять без сознания? — спросила она.

Василиса Федоровна взяла Колину руку. Исхудавшая, она пылала…

— Коля… Коленька… Ну как же это ты?.. — прошептала Фатеева. — Ты б знал, как Ваня убивается, что не может тебе помочь…

Инне пришла вдруг странная мысль:

«Почему это не моя мама? Разве моя не может прийти к Коле? Нет! Никогда она не придет. Не догадается. А ведь когда узнала — тоже жалела…»

— Он перед тобой, Коленька, в неоплатном долгу… — продолжала шептать Василиса Федоровна.

Неожиданно она села на стул и с каким-то отчаянием сказала:

— Ты же, Зоя Николаевна, ничего, ничего не знаешь! Он, Колька, моему Ивану Дмитриевичу кровь для переливания предлагал.

Фатеева закрыла лицо руками и опустила голову на спинку стула. Онищенко шагнула к ней и, положив руки на плечи, спросила:

— Когда? Зачем?

— Ты ничего не знаешь? — простонала Фатеева. — В августе моему последнюю ногу ампутировали… Еле выжил…

Инна кинулась к Фатеевой.

— Тетя Ася! Тетя Ася! Не плачьте!

Василиса Федоровна смахнула слезы:

— Я не плачу.

— Тетя Ася, так, значит, у Коли для Ивана Дмитриевича брали кровь?

— Нет, не брали. Нельзя у подростков брать. А Коля предлагал. Говорил: «Берите! Сколько нужно берите. У меня кровь здоровая».

Зоя Николаевна вывела Фатееву в коридор.

Инна стояла над кроватью Никифорова и не спускала глаз с его неподвижного, сосредоточенного лица.

— Кровь… Кровь свою отдавал, — прошептала она и снова села на табурет у его кровати.

Глава шестидесятая

Кончалась вторая неделя болезни Коли. Ему полегчало. Товарищи почти ежедневно теперь навещали больного. Инна Евстратова после занятий в школе не отходила от Колиной постели.

Ежедневно, приходя в класс, она сообщала о состоянии здоровья Никифорова и подробно рассказывала, как Коля ел, о чем расспрашивал, что кому хотел передать.

Однако классу было известно далеко не все, что произошло за эти две недели в палате № 3. Об этом, кроме Инны, знала лишь одна Наташа Губина. Инна делилась с Наташей всеми своими мыслями и переживаниями.

Сидя у постели Никифорова, Инна представляла себя фронтовой медицинской сестрой, которая своей беспредельной уверенностью в торжестве жизни вселяет бодрость в смертельно раненного героя. Таким героем был для Инны Коля.

В часы, когда Коле становилось хуже и вдруг начинали беспокоиться врачи, Инна думала о слабости человека в борьбе со смертью. Вспоминала она и статью академика Обручева, который ставил перед подрастающим поколением задачу продлить человеческий век.

Да, эта задача благородна!

И здесь, у Колиной постели, Инна решила стать врачом.

Губина со свойственной ей рассудительностью, стараясь проверить, тверда ли подруга в своем решении, нет-нет да и говорила Инне что-нибудь такое, что иного сразу бы охладило, например:

— Вот ты, Инка, врач, работаешь в нашей районной поликлинике. Но вместо того чтобы открывать всякие вирусы или делать операции головного мозга, тебе целый день приходится принимать больных. Один — кха-кха — кашляет, у другого живот болит, у третьего чирей за ухом вскочил.

Конечно, в Иннины расчеты выдавливание чирьев не входило, но она не сдавалась:

— Днем я буду работать в поликлинике, а вечером дома или в лаборатории ставить опыты.

— Ну, а если ты будешь работать в деревенской больнице? Например, у нас в Домодедове? А там нет настоящей большой лаборатории… — продолжала испытывать ее Наташа.

— Привезу из Москвы всяких приборов и пробирок.

Наташе такие ответы нравились.

Наташа тоже ничего не таила от Инны. Она рассказала подруге о событиях, происшедших в доме Зиминых, про которые ей сообщил Олег.

Олега очень беспокоила мысль, что в больнице Колю лечат недостаточно хорошо, что не все сделано для его спасения.

Выбрав удачный момент, Олег самым трогательным образом рассказал отцу о Никифорове.

— Понимаешь, папочка, он мой самый-самый лучший друг! У него отца нет. Мама зарабатывает мало. Давай мы ему за деньги вызовем самого знаменитого профессора! Помнишь, как ты мне вызывал, когда у меня скарлатина была? В золотых очках!

Кузьма Кузьмич был занят какими-то своими мыслями и просьбу сына пропустил мимо ушей.

— Мало ли на свете болеет мальчишек, которые по своему недомыслию гоняют на коньках по речкам и проваливаются под лед? Наука ему будет.

— Папа, да ты все перепутал! Он не на коньках катался! Он девочку спас!

Кузьму Кузьмича начинала раздражать настойчивость сына:

— Ты пойми сам! Почему это я должен тратить деньги на какого-то мальчишку?

— Да ведь он, папа, попал в прорубь, спасая девочку!

Кузьма Кузьмич, не придавая особого значения тому, что говорит, пообещал:

— Ладно, поговорю.

Весь следующий день Олег жил мыслью о том, как отец приезжает к знаменитому профессору, как рассказывает ему о подвиге Коли, как профессор записывает адрес и на машине с красными крестами спешит выручать Никифорова.

Вечером, в половине девятого, Олег взобрался на подоконник, чтобы не пропустить, как во двор въедет отцовская «Победа», а когда машина показалась, бросился открывать дверь:

— Ну, как профессор?

— Какой профессор? — удивился Кузьма Кузьмич. — Ах да! Ты все насчет этого мальчишки. Знаешь, закрутился, забыл.

— Как же это ты, папа, забыл? — сокрушался Олег.

Наташе было жалко Олега, когда он ей все это рассказал. Она поделилась рассказанным со своим отцом.

— Дубина и скряга, — отозвался Губин о Зимине. Потом потер лоб и, видимо вспомнив, что раньше слышал от товарищей дочери об отце Олега, добавил:

— Ничего, Наташка! Скоро такой народ переведется. А насчет Никифорова не беспокойтесь. Его и без платных профессоров советские врачи вылечат.

…На следующий день, придя на дежурство в больницу, Инна заметила на Колиной тумбочке письмо Окуневых. Инне хотелось узнать, что пишет Рем, но без разрешения Коли прочитать письмо она не решилась.

Когда Коля пришел в сознание, Инна безразличным тоном заметила:

— Что, Окуневы тебе письмо прислали?

— Угу! Только Рем не велел никому показывать. Тебе можно… Читай. Ты Наташке скажи… Наташке тоже можно…

Инна прочитала письмо. Первая половина его была написана почерком Рема, вторая — незнакомым, крупным, размашистым. Рем писал:

«Здравствуй, Колька! Это пишет тебе Окунев. Как и все ребята, беспокоюсь за твою болезнь и желаю, чтобы ты скорее выздоровел. После того как на сборе меня критиковал Игнатий Георгиевич, мне и в школу ходить не хотелось. Ребята, как сговорились, со мной не разговаривали. Сам понимаешь, какая жизнь! Поговори с ребятами, которые к тебе ходят, чтобы мне что-нибудь такое поручили. Сделай, пожалуйста. Только чтобы ребята не трепались.

Выздоравливай, Колька, скорей и приходи в школу. При тебе в отряде порядка больше.

Рем».

Инна несколько раз перечитала послание Рема и почувствовала, что написать его Окуневу было не так-то уж легко. Не ускользнуло от Инны и то, что перед словами «Игнатий Георгиевич» стояло слово «дед». Написав его, Рем, видимо, заколебался. Собираясь показать письмо Игнатию Георгиевичу, оставить слово «дед» было бы непочтительно. Писать же «дедушка» для него, семиклассника, было уже неудобно. Рем вычеркнул слово «дед» и написал имя и отчество академика.

Окунев-старший писал следующее:

«Дорогой Николай! Известие о Вашем несчастье меня взволновало. Знайте, что я в числе тех людей, которые постоянно следят за ходом Вашей болезни и желают Вам скорейшего исцеления.

Письмо внука пионера Рема Окунева прочитал. В основном им доволен и согласен с высказанными в нем мыслями. Однако хотел бы конкретизировать… Дайте внуку такие поручения, чтобы выполнить их было нелегко, а, выполнив их, он почувствовал бы, что пионерская жизнь им еще не прожита, что есть еще много в ней трудного и интересного. Желательно, чтобы работа была черновой.

Многие считают, что больным писать о делах вредно. Я же, хотя и не медик, считаю, что, напротив, это полезно, потому что моральный фактор так же важен, как и физический. Поэтому советую Вам, молодой друг, не падайте духом, старайтесь не думать, в каком боку колет, где болит. Но врачей слушайте, хотя я их, скажу по секрету, недолюбливаю.

Ваш друг И. Г. Окунев».

Заканчивалось письмо припиской Рема: «Никому не показывай».

Инна и Наташа, прочитав письмо, отношение к Рему переменили.

…В этот день на дежурство в больницу Инна несколько опоздала, потому что забегала в музыкальную школу, чтобы узнать задания на дом.

Инна уже несколько раз пропускала занятия, и ее мама, узнав об этом, начала бранить дочь. Разговор происходил вечером, и отец был дома. Прислушавшись к разговору, он твердо сказал жене:

— Лина, дочь поступает правильно. Потом она все наверстает.

В дела дочери отец вникал редко, но, когда что-нибудь говорил, возражений не терпел.

Теперь Инна бежала в больницу со спокойной душой.

— Вот я и пришла к тебе, Коля, — сказала Инна и села на край кровати.

Как всегда, она рассказала о том, что было в школе, что нового в газетах, как на улице, — словом, обо всем, что узнала сама.

За разговором Коля и Инна не заметили, как в палату вошла сестра Зоя Николаевна, сопровождаемая молодой женщиной с букетом живых роз в руках. Женщина вела за руку хрупкую бледненькую девочку лет трех.

— Вот, Коля, тебя пришла навестить Танечка, — сказала Зоя Николаевна. — Та самая, которую ты спас.

Женщина отдала Танечке цветы и, показав на Колю, что-то прошептала девочке на ухо. Танечка, смущаясь, подошла к кровати и, сказав: «Здравствуй, мальчик Коля», — положила цветы на одеяло.

Коля смотрел на девочку, ради которой он в декабрьских сумерках шел по хрупкому льду к зияющей проруби. Девочка ему понравилась. Белокурая, голубоглазая, с большим белым бантом на макушке, она, стесняясь, исподлобья смотрела на мальчика, о котором так часто говорила ей мама. Перед тем как войти в палату, мама несколько раз наказывала Танечке обнять и поцеловать мальчика, но сделать это девочка так и не решилась. Постояв немного у Колиной постели, она подбежала к матери и обняла ее колени.

Розы лежали рядом. Они напоминали о лете. Правда, запах роз, которые в это время года где-то чудом раздобыла Танечкина мама, смешивался с запахом лекарств. Но все-таки от роз веяло летом. Коля вспомнил бабушкину деревню, стену золотой ржи, жужжание пчел в клеверах и уваровские перелески…

Молчание затянулось, и Танечка, потянув мать за юбку, стала капризничать: «Мам, пойдем отсюда, ну, пойдем!»

Женщина спросила Инну:

— А ты что, сестра Коли?

— Нет, мы вместе учимся.

— Как же тебя пустили сюда? — удивилась женщина. — Никого ведь не пускают.

— Коля так хочет. Потому и пускают. Главврач насчет меня специальное распоряжение дал.

Женщина подошла к Колиной кровати.

— Спасибо тебе за Таньку! — поцеловала она его и расплакалась.

— Мам, почему ты плачешь? — заволновалась Танечка.

— Девочка! — вытирая слезы, обратилась женщина к Инне и рукой поманила ее к двери.

Инна нерешительно подошла. Женщина расстегнула сумочку, достала из нее какой-то небольшой, но тяжелый предмет, завернутый в шелковый носовой платок, и зажала его в Инниной ладони.

— Это Коле. От мужа. Это его, — женщина снова расплакалась и, взяв Танечку за руку, поспешно вышла.

Оглядываясь на Колю, Инна развернула платок и увидела большую серебряную медаль. На ней был изображен танк и написанные красной эмалью горели два слова: «За отвагу». На обороте стоял номер: «1 108 552».

Где-то далеко-далеко, у Днепра или под Варшавой, может быть и под самим Берлином, за участие в смелой атаке приколол эту медаль генерал Таниному отцу. У Инны задрожали руки. Она подошла к Коле, чтобы показать ему подарок. Он спал, разметавшись.

А к вечеру Коле вдруг стало хуже, на лице его появились красные пятна. Это было очень дурным предзнаменованием. У Коли резко поднялась температура. Снова собрались врачи. По палате поползло слово «абсцесс».

«Что оно значит? Как жалко, что нет под рукой медицинского справочника!» Спросить же у врачей Инна не решалась. Они ее не замечали.

Снова появился старый профессор. Из разговоров врачей Инна поняла, что воспалительный процесс вспыхнул с новой силой и что, самое ужасное, против него уже стал бессилен тот чудесный антибиотик, названия которого она никак не могла запомнить.

Инне очень настоятельно предложили отправиться домой. Убитая горем, она пошла снимать халат. В комнате дежурной Инна лицом к лицу столкнулась с бледной как полотно Колиной мамой, которую, видимо, срочно вызвали из дому, куда она поехала отдохнуть после бессонных суток.

Глава шестьдесят первая

Ехали молча. Шофер сидел слева, Инна — посредине, Поликарп Александрович — справа. Мокрый снег шлепал в лобовое стекло грузовика, и «дворники» с трудом разгребали его. Впереди тянулась снежная, едва тронутая колесами дорога. Встречного транспорта в этот воскресный день попадалось мало.

У поворота на проселок тарахтел трактор. Он тащил за собой тяжелый санный прицеп, груженный какими-то бумажными мешками, видимо удобрениями. Взревев мотором и струной натянув стальной трос, трактор вдруг вырвался на шоссе, преградив дорогу движению. Шофер чертыхнулся, остановил машину и, взглянув на пассажира, спросил:

— Спешите?

— Да не сказать, чтобы очень, — ответил Поликарп Александрович. — Целый день впереди.

Это шофера не устроило. Другое дело, когда пассажиры торопятся. Тут и запросить можно!

Ожидая, когда, наконец, развернется неуклюжий трактор, шофер поглядывал на пассажиров, стараясь угадать, кто они и какие заботы толкнули их отправиться в такую непогоду за город. Наконец трактор переполз через шоссе. Водитель заскрежетал сцеплением, и машина тронулась.

— На дачу? — еще раз решил позондировать почву шофер.

— Нет, в лесную школу. Больного мальчика навестить едем. Ученика своего, — охотно ответил учитель и стал подробно рассказывать шоферу Колину историю.

Читателям эта история хорошо знакома, и поэтому вернемся к той тревожной ночи, на которой было оборвано повествование в прошлой главе.

С тех пор ни Инна и никто другой из школьных друзей не видел Коли. Когда на следующий день после уроков Инна прибежала в больницу и уже взялась за ручку шкафа, где всегда висел «ее» халат, дежурная сестра виновато сказала:

— Нельзя. Теперь никак нельзя, Инночка.

Евстратова оторопела.

— Как нельзя?

— Главврач ушел в отпуск. А новый не разрешает. Никому не разрешает.

Сестра присела рядом с Инной на скамейку и рассказала о том, что произошло ночью.

Ночью у Коли был кризис. Временами мальчик был на волоске от смерти. Но серый зимний рассвет принес облегчение. Температура вдруг спала, и опасность миновала. Профессор сказал врачам, что можно разойтись: мальчик будет жить.

— Ну, как же это не пускать! — сокрушалась Инна. — Ведь он ждать будет.

Вскоре пришел Поликарп Александрович. Он сразу отправился к главному врачу и вернулся очень озабоченным. По дороге из больницы он сказал Инне, что врачи уверены: Коля вне опасности. Выздоровление теперь пойдет быстро, но выйдет из больницы Никифоров очень слабым.

— Колю надо устроить в лесную школу, — твердо сказал учитель. — Поехать туда он должен сразу же, как выпишется из больницы.

…Недели через полторы Коля отбывал в лесную школу. Провожали его мать и Поликарп Александрович. Уезжал он утром, когда у ребят были уроки, и никто из них не мог прийти проводить товарища.

Все с нетерпением ожидали возвращения учителя, чтобы узнать, как выглядит Коля, далеко ли находится лесная школа, куда он уехал и можно ли его там навещать.

Поликарп Александрович не пришел на четвертый урок, не видели его и на предпоследней перемене.

Инна предложила остаться после уроков. В своем классе ожидать было нельзя — начали приходить ученики второй смены, — и ребята отправились в пионерскую комнату. Там они застали Екатерину Михайловну — делопроизводителя школы. Ребята очень обрадовались этому. Уже давно ходили слухи, что ее назначат старшей вожатой.

Однажды, забежав в учительскую, чтобы взять географические карты, Женя Мухин слышал, как Поликарп Александрович говорил Варваре Леонидовне:

— Наконец-то у нас хорошая вожатая будет! Екатерина Михайловна кандидат в члены партии, студентка-заочница, ребят любит…

Когда ребята вошли в пионерскую комнату, Екатерина Михайловна встала и пошла им навстречу.

— Ну вот, ребята, больше я не коллежский регистратор, а ваша вожатая. По-моему, это здорово! Здорово?

— Здорово! — так же весело ответила Наташа.

— А вы совет отряда проводить пришли?

Мухин посмотрел на ребят и сказал:

— Совет-то вроде в полном составе, только мы не заседать, а так просто: Поликарпа Александровича ждем. Он о Никифорове расскажет.

— Обязательно расскажу!

Ребята оглянулись. В дверях стоял Поликарп Александрович.

— Итак, Коля уехал, — сказал он. — Сейчас он, должно быть, уже за городом. И ехать ему еще долго: сто двенадцать километров. Но места, говорят, там замечательные. Сосна, речка с песчаными берегами…

— А навещать его можно? — робко перебила Инна.

— Почему же нельзя? Пожалуйста. Только далеко очень. И автобусы туда не ходят.

— Но мне обязательно поехать надо.

Инна раскрыла свой портфель и положила на стол какой-то предмет, завернутый в носовой платок.

— Вот!

— Что вот? — Мухин потянулся к предмету, лежащему на столе.

Инна отстранила его руку и развернула платок.

— Медаль! — прошептали сразу несколько человек.

На кумачовой скатерти стола лежала серебряная медаль на серой ленте с желтыми краями.

Инна Евстратова подробно рассказала о посещении Коли Никифорова Танечкой и ее мамой и о том, как к ней попала медаль.

О медали ребята ничего не знали. Знала о ней лишь Наташа.

Когда Инна кончила свой рассказ, Поликарп Александрович сказал:

— Понятно, какую благодарность испытывают родители девочки к Коле Никифорову. Но отец Танечки поступил неправильно. Его наградил Президиум Верховного Совета, и только он может лишить награды. Ни передавать, ни дарить кому-либо ордена и медали награжденный не имеет права. Мы должны возвратить медаль хозяину. А сделать это, я думаю, следует Инне Евстратовой. Она подарок принимала, она должна его и вернуть.

Все с этим предложением согласились. Однако ребятам было все же чуточку грустно отдавать медаль.

— Поликарп Александрович, — нерешительно нарушила неловкую тишину Инна. — А Коле, мне кажется, все-таки надо про медаль сказать. Ему ведь ее подарили…

— А он даже и не знает? — удивилась Екатерина Михайловна. — Конечно, ему все надо рассказать.

— Обязательно! — добавил Климов. — Мало того, решить возвратить или оставить медаль в конечном счете должен он сам. Я не сомневаюсь, что Коля, конечно, захочет отдать награду.

— Я сама отвезу ему медаль, — твердо сказала Инна.

— В следующее воскресенье поедем вместе, — предложил Поликарп Александрович и встал, давая понять, что пора расходиться по домам.

…И вот Поликарп Александрович и Инна едут к Коле. Мимо бегут заснеженные перелески, черные кубики домов, рассыпанные какой-то могучей рукой по белоснежной скатерти полей, полосатые шлагбаумы железнодорожных переездов. Метет, метет…

«Жалко будет, наверно, Коле отдавать медаль», — думает Инна, наблюдая за работой неутомимых «дворников».

Инна достает из бокового кармана медаль и рассматривает ее.

— Эта самая медаль? — спрашивает шофер.

Он давно уже отказался от мысли, что с пассажиров надо взять деньги.

«Старик-то, старик! — думает шофер. — Вот это человек! Лучше отца родного! И девчонка тоже… В такую погоду за тридевять земель едут…»

В Петуховке дороги расходились. Шоферу надо было ехать прямо, а Поликарпу Александровичу с Инной — направо.

Шофер остановился около сельмага. Учитель открыл дверцу, чтобы выйти, но шофер остановил его: «Сидите!» — и вышел сам.

Инна протерла запотевшее стекло и увидела, что шофер вошел в магазин. Через минуту он вернулся и, поправив сбившийся на лоб черный чуб, весело сказал:

— Куда же вы, товарищи, в такую метель семь километров пешком пойдете? Подвезу.

Машина сердито заворчала и двинулась на проселок, на котором не было заметно ни единого следа.

Всю дорогу ехали на первой скорости. Опытный в дорожных делах Поликарп Александрович чувствовал, что грузовик вот-вот забуксует.

— Не волнуйтесь, товарищ учитель, — подмигивал водитель, раззадоренный трудной дорогой. — Порядочек будет!

Лесная школа стояла на пригорке. С него, словно спеша купаться, веселой стайкой к реке сбегали сосны.

Грузовик с трудом взобрался на гору и остановился перед дверями школы, из которой тотчас высыпали ребята.

Учитель открыл дверцу машины, вышел и стал искать в толпе Колю.

— Поликарп Александрович! Поликарп Александрович! — донеслось до него.

Учитель обернулся и обнял Колю. Инне, Коля смущенно протянул руку.

Подошел шофер и своими могучими руками обнял мальчика за плечи.

— Этот? — спросил он у Поликарпа Александровича и протянул Коле шоколадку.

Когда шофер отошел к машине, Никифоров тихо спросил учителя:

— Кто это?

— Просто хороший человек. Много у нас хороших людей, Коля, и на твоем пути встретятся они еще не раз…

Вот и кончается повесть о дорогом мне Коле Никифорове и его верных друзьях.

О чем я запамятовал? Что остается добавить?

Конечно, медаль Коля вернул.

Обратно в город Поликарп Александрович и Инна ехали на том же грузовике: шофер, разгрузив кирпич, заехал за ними.

Изобретение Фатеева все признали очень ценным. Для изготовления электрических кирпичей был построен опытный завод.

Рем Окунев понял свои ошибки и исправляется, хотя…

Как вы уже знаете, Птаха вернулся в школу. У него много друзей, но, видимо, этому хорошему, прямому, хотя и грубоватому парню предстоит еще нелегкая дорога.

Наташа и Инна очень дружат. И у них много подруг.

Валька стал лучшим горнистом района.

Я думаю, что всех их, моих друзей-школьников, ждет большая и интересная жизнь.

Счастливого пути вам, стригунки!

Об авторе

Великанов Владимир Феодосьевич родился в 1924 году в Москве. В грозный 1941 год он закончил среднюю школу. Через три месяца вчерашний школьник стал солдатом-радистом. На различных фронтах Великой Отечественной войны, с 1941 по 1945 год, Владимир Феодосьевич Великанов отстаивал честь и независимость своей Советской Родины от фашистских захватчиков.

Отгремели бои. Наша страна снова встала на путь мирного строительства.

Владимир Феодосьевич поступает на работу в газету «Пионерская правда», где он работает и по сей день.

Свою работу в газете В. Ф. Великанов совмещает с учением в Литературном институте имени Горького.

В 1951 году в издательстве «Молодая гвардия» выходит из печати первая книга В. Великанова «Пионерское звено». В 1956 году издательство ДОСААФа издает его книгу рассказов о юных героях Великой Отечественной войны. На страницах газеты «Пионерская правда» печатаются рассказы В. Великанова: «Хлебные карточки», «Строгий учитель», «Андриана», «Машинист последнего эшелона» и повесть «Батин ножик». Многие из вас, очевидно, читали в газете «Пионерская правда» эти произведения, так же как и отрывки из повести «Стригунки».

Все свои литературные произведения Владимир Феодосьевич пишет о вас и для вас, наши юные читатели.

Content

Великанов Владимир Феодосьевич Стригунки

Владимир Великанов Стригунки

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Об авторе