Галия Мавлютова

Праздничный патруль (сборник)

© Мавлютова Г., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Все действующие лица и события вымышлены, и любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Праздничный патруль

За ночь подморозило. Тротуары припорошило ледяной пылью. Мужчина среднего роста, среднего возраста и средней упитанности торопливо направлялся в отдел полиции № 133, располагавшийся в старинном здании еще с дореволюционных времен. Он прошел мимо поседевших за ночь машин и уже ступил на крыльцо, как вдруг поскользнулся и едва не упал, но удержался.

– Костян, держись! – послышалось сзади.

Мужчина обернулся. К нему бежал его двойник. Весь в черном, включая ботинки и куртку, с бритым затылком и чуть покрасневшим от мороза носом.

– А-а, Слав, это ты, – сказал Костян и принялся чистить подошву ботинка о край ступени.

– Я, а кто ж еще?

Они постояли, пошмыгали носами. Перед Новым годом грянул мороз. С непривычки было зябко и нервно. До вчерашнего дня в городе держалась плюсовая температура.

– Костян, слышь, а кто это?

Оба оглянулись и посмотрели на спешащую к отделу девушку в коротенькой курточке.

– Это? Это д-д-дура! – заявил Костян, чрезмерно напирая на букву «д».

– Почему д-д-дура? Симпатичная. Я бы сказал, влекущая, – запыхтел Слава, проводя указательным пальцем под носом, чтобы скрыть смущение.

Оба смотрели на девушку и ждали, когда она поравняется с ними. Высокая, белокурая, в джинсах в обтяжку и на высоких каблуках, девушка привлекала внимание. Было в ней что-то детское и порочное одновременно. Заметив повышенное внимание со стороны мужчин в черном, девушка зацепилась каблуком за бордюр и покатилась по обледеневшей дорожке.

– Я же сказал – дура! И точка.

Мужчины хмыкнули, резко развернулись и вошли в отдел. Девушка резво вскочила и, отряхнув джинсы, продолжила утреннюю пробежку на каблуках. На ступенях крыльца она оглянулась. Утро началось неладно.

* * *

– Товарищ полковник!

– Я пятнадцать лет товарищ полковник! Не упрямься. Ну, куда ее еще девать? Она у штабных не прижилась, теперь к нам прислали, чтобы вакансию закрыть, а то ведь сократят. У нас же сокращение грядет! Бери-бери, не сопротивляйся. А что ты против нее имеешь? Интересная девица, ноги до ушей, модельная внешность…

Константин Петрович понял, что полковник над ним издевается, хотя и делает вид, что заботится о сокращении числа преступлений на территории района.

– Товарищ полковник!

– Да что ты заладил, полковник да полковник! Не спорь, Костя! Знаешь, я тут прихворнул, так что поедешь вместо меня на заслушивание.

В этом месте Батанову стало реально плохо. Значит, просьба о переводе смешной девицы в угонную группу была всего лишь прелюдией. Более серьезная информация поступила позже. На заслушивание ездят исключительно начальники отделов. Болезни, отпуск и даже развод с женой во внимание не принимаются и уважительными причинами не считаются. Из отпуска вызывают, с больничной постели поднимают, с женой приходится мириться. Некоторые после заслушивания про развод забывают. Так и остаются семейными до конца своих дней. Батанов потер правую сторону груди.

– Сердце – в левой стороне, – вежливо подсказал начальник отдела.

– Александр Николаевич! – почти взвыл Батанов.

– Да, не забудь подготовиться к заслушиванию. Документы у секретаря. Свободен!

Александр Николаевич, не глядя на Батанова, набросил шинель и выскользнул из кабинета. И поминай, как звали. Константин Петрович потер левую сторону груди. Точно – сердце там. Забыл, где оно находится. Ничего, в управлении помогут вспомнить про все органы. После заслушивания можно будет по памяти пересчитать все косточки. И ведь каждая имеет свое название. Батанов чертыхнулся, вспомнив, что ему почти насильно добавили в группу по борьбе с угонами еще одного оперативника. Точнее – оперативницу, ту самую, что свалилась утром на дорожке перед крыльцом. Константин Петрович вздохнул и побрел на второй этаж. Перед глазами рисовались картины, написанные кистью клиента психиатрической больницы. Батанов ездил туда не так давно по оперативным делам. Доктор продемонстрировал ему шедевры изящной живописи. После той экскурсии Батанова три дня мутило. И сейчас замутило, как будто он снова попал на выставку в психбольницу.

* * *

Алина Кузина осмотрела рабочий кабинет. Стол, стул и табуретка. На столе стационарный компьютер первого поколения. На стене деревянные полки с карточками учета. На подоконнике чайник и пустая чашка. Не густо. В скучном и сером пространстве от тоски быстро взвоешь. Алина вздохнула. Все идет наперекосяк. Жизнь явно не удалась. Скоро Новый год. Город погрузился в праздничную суету. Магазины и бутики зазывают яркими огнями, предлагая ненужные товары втридорога; повсюду лезут в глаза нарядные пакеты, коробки, яркие ленточки, фольга, мишура. Люди, словно слегка помешанные, бегут, спешат, задыхаются…

Алина сердито фыркнула. А у нее незадача. С кем встречать Новый год? С мамой скучно. Поели, помолчали, послушали президента и легли спать. Вот и весь Новый год. С друзьями? Так друзей нет. Ни одного. С подругами можно кофе попить, но просидеть с ними новогоднюю ночь целиком представляется абсолютно немыслимым занятием. Впрочем, можно встретить Новый год на работе. Нужно попросить, чтобы поставили в график, и все – проблема решена. Так ведь не доверят, скажут, молодая еще, неопытная… Нет, с таким предложением высовываться нельзя. Не поймут. Ничего не поделаешь. Ах, если бы поставили дежурить, то-то оперативники обрадовались бы. Они не любят дежурить по праздникам. Новый год для них – святое. Алина покусала губы. Не срастается. Во-первых, она простой учетчик, аналитик, во-вторых, мама обидится. У той тоже с подружками неважно. Какие-то они обе с задвигами. Ни друзей хороших, ни подруг. Каждая сама по себе. Психологи говорят, если не скучно наедине с собой, это признак самодостаточности. Вряд ли… Отсутствие дружеских связей – скорее признак самовлюбленности. В любом случае, мужчины останутся обездоленными. Женщины просидят по домам в одиночестве, все такие самодостаточные, а мужчин бросят на самотек.

Алина засмеялась. Смех прозвучал грустно, но громко и, гулко ударившись эхом по потолку, испуганно затих. Девушка инстинктивно сжалась и подавила вздох. Нечего вздыхать. Надо работать. Счастье женщины в труде. Если на работе все хорошо, значит, и в любви повезет. Женщины-карьеристки на жизнь не жалуются. Мужчины, мужья, женихи – от бога, а работа, квартира и образование напрямую зависят от усилий конкретной девушки. Алина поморщилась. Пока что из вышеперечисленного есть только образование, и то полученное с маминой помощью. На работе странное положение. Оперативники не доверяют Алине. На задержания с собой не берут. Спрашивают только карточки учета, а она как библиотекарь, раздает их под подпись, а после собирает по кабинетам. За дверью послышались приглушенные голоса. Алина прислушалась.

– Передай это дело вон этой, ну, супераналитику!

– Кузиной, что ли?

– Ну да!

– Да от нее толку, как от козла молока…

– Она не козел. Она девушка. А зачем тебе ее толк? Пусть бестолочь. Не нам же с этим делом возиться? Руководство спросит, где оно, мы и укажем адресок.

– Ладно, посмотрим, – пробурчал недовольный голос.

Алина похлопала глазами. Нехорошо подслушивать. Это не честно. С другой стороны, не подслушай она, не узнала бы, что о ней говорят коллеги. Один голос явно принадлежал Косте Батанову, второй Славе Дорошенко. Оба из угонной группы. Внешне их не отличить, они, как два брата-близнеца, и оба крутые, как гора Эверест в квадрате. Разумеется, Алине хотелось, чтобы в словах «угонщиков» слышались нотки восхищения красотой и умом необыкновенной Кузиной, но, увы, мужчины к галантности и комплиментам явно расположены не были. Они разговаривали на суровом языке. И пусть. Пусть говорят. Зато ей достанется безнадежный «глухарь». Впервые доверят важное мужское дело. Наверное, угнали иномарку какого-нибудь олигарха, вот опера и разнервничались.

Алина еще раз осмотрелась. Почти голые стены, чайник без воды и скучный компьютер. В полиции нет Интернета. Выход в социальные сети запрещен. Официально разрешены серверные вылазки по службам и ведомствам. Оно и правильно. Нечего зависать на чужих постах. На просторах Сети умных мыслей мало. Нынче все чужими пользуются. Никто не хочет напрягаться.

* * *

Алина потрогала ушибленную коленку. Больно. Ничего, до свадьбы заживет. Нужно успокоиться. Тогда дело лучше пойдет. Лейтенант Кузина уже неделю корпела над созданием картотеки ранее осужденных по угонам. Карточку туда, карточку сюда…

Кузина едва успела разобрать стопку новых требований информационного центра, как в дверь постучали.

– Занята? – спросил Константин Петрович Батанов, сурово сдвигая брови.

Алина знала, что Батанов добр, как богомолец на послушании, но тщательно скрывает, считая доброту ужасной слабостью, не достойной настоящего мужчины.

«Не поздоровался, – подумала Алина, – хам он и есть хам. Каким бы добреньким не был. А еще начальник!»

– Да, Константин Петрович. Занята.

Она аккуратно сложила стопочки карточек, края ровненькие, как по ниточке протянутые. С операми надо построже. Иначе с землей сровняют. Алина хмурилась и ждала, что еще выкинет Батанов. Не поздоровался – раз. Сейчас начнет «глазки» строить – два. С «глазками» ничего не выйдет. Пусть других поищет. Думает, если начальник, так и здороваться с личным составом незачем. Ни к чему лишние хлопоты. Ну, лень Батанову всякий раз здравия желать, кому попало. А попалась сегодня на его пути Алина Юрьевна Кузина. Учетчик и аналитик в одном лице. Неудачница и бездельница. Как считает оперсостав отдела, девушка не на своем месте. Бог с ними. Пусть, что хотят, то и думают. Это издержки коллективного сознания.

– Ты что, не в настроении? Не ушиблась? – спросил Батанов.

– Я не ушиблась. Мне не больно. Мое настроение вас не касается. Вы же по другому поводу пришли, товарищ капитан? Слушаю вас!

Кузина уставилась на Костю сверлящим взглядом. Она не узнавала себя. Такая милая девушка, с легкой раскосинкой в глазах, с летящей походкой – и вдруг налетела на хорошего и доброго парня в черном камуфляже. Батанов покраснел от негодования.

– Ты чего взъелась? Давай, работай! – Он повернулся на пятках, но задержался и проговорил сквозь зубы: – Возьми в канцелярии дело. Тебе расписано.

И ушел. Алина смотрела на дверь, мысленно пытаясь высказать все, что она не смогла сказать вслух. Батанов не из тех, кому можно наговорить гадостей. Он начальник. Маленький, но начальник. А маленькие – они хуже больших. Навредят так, что всю жизнь будешь изжогой мучиться. Кузина погрозила двери кулаком, помахала руками, разгоняя злость, и побрела в канцелярию. Там ее ожидала еще худшая напасть. Недаром говорят, хочешь нажить врагов – иди к женщинам.

* * *

В канцелярии Алину не любили, ее там вообще с трудом переваривали. Когда она приходила за документами, коллектив канцелярии в полном составе вставал с рабочих мест и уходил в запойное чаепитие. Женщины пили чай с удовольствием, сладострастно причмокивая и шурша фантиками, и искоса, но нагло поглядывали на Алину, давая понять, что она пришла не вовремя. Кузина крутилась как уж на сковороде, роясь в регистрационном журнале и делая вид, что все в порядке. Покопавшись с четверть часа в бумагах, лежащих на барьере, она уходила с пустыми руками.

На сей раз опасения оказались напрасными. Женщины несказанно обрадовались, увидев Алину, и, разом отставив чашки, всем коллективом бросились к барьеру, разделявшему оперативный состав и канцелярский люд на две половины. Хотя бывало пусть и чрезвычайно редко, эти половины сближались. Всего два раза в год. Десятого ноября и Восьмого марта. В день полиции и день женской солидарности против всего человечества. Алина никак не могла понять, против чего решили солидаризироваться женщины всей страны, пока не догадалась, что они объединяются ровно на один день против мужского шовинизма. Все остальные дни года канцелярия и оперативная составляющая отдела пребывали в состоянии холодной войны с редкими мирными передышками.

– А-а, Кузина! А мы тебя ждем! – радостно вскричала самая старшая из сотрудниц канцелярии.

Крикунью звали Марья Петровна. Пегого цвета, неопределенного возраста – то ли ей за семьдесят, то ли за сорок. Раз на раз не приходится. Сегодня Кузиной повезло. Марья Петровна выглядела сорокалетней, симпатичной и с кудряшками.

– Здравствуйте! – улыбнулась Алина, понимая, что совершает ошибку.

Не нужно было улыбаться. Это ни к чему. Лишнее это. Она здесь чужая. Здесь трудно прижиться. Надо ждать, пока все здесь станет своим. И эта ужасная Марья Петровна, и не менее ужасный Батанов, и все-все-все. А пока они выглядят на одно лицо. Что поделать – режим секретности.

– Вот, держи! – торжествующе произнесла Марья Петровна. – А тут распишись.

Алина, не глядя, поставила подпись.

– Благодарю, – сухо сказала она, стараясь не смотреть в глаза Марье Петровне, но та норовила уловить взгляд девушки.

– Если не поймаешь – уволят!

Алина не обернулась. Она знала, что так и будет. Ей поручили дело, чтобы был повод для дисциплинарного взыскания. Кузина давно знала, что говорят у нее за спиной: дескать, занимает чужое место, инициативу не проявляет, службой не интересуется. Уходит домой ровно в шесть, как будто в канцелярии работает. Алина злилась, но ничего не могла поделать. Она пыталась узнать, чем занимаются мужчины, с чего начинают рабочий день, чем заканчивают, но ничего не поняла, а наблюдения за мужским поведением завели ее в тупик. Так и просиживала Кузина целыми днями в своем закутке, стараясь определить, что же ей нужно в этой жизни. Больше всего Алину злило, что оперативники не замечают ее дивной красоты. Она ведь красавица. Так почему они даже не пытаются добиться ее расположения? Вопрос…

* * *

В детстве Алина посещала кружок танцев и всегда была уверена, что красиво ходит. Не так, как все. Вот и сейчас Кузина вышагивала по коридору, как учили на уроках танцев, пребывая в уверенности, что идет красиво, как по подиуму. Со стороны все выглядело иначе: стараясь быстрее добраться до кабинета, Алина, как цапля, выкидывала поочередно ноги. Вообще-то Кузиной было страшно. Она точно знала, что не справится с заданием. И никто с ним не справится. Оно и мужчинам не по плечу. Алина чуть не заплакала по дороге, но потом спохватилась. Только этого не хватало. Все ждут, когда она расхнычется и начнет жаловаться на судьбу. Не дождетесь! Кузина резко свернула направо. В углу за железной дверью находился кабинет Константина Петровича Батанова. У него секретная работа, ему положена отдельная дверь. Здесь все строго. Сигнализация, барьеры, вертушки.

Алина с трудом пробралась через металлические прутья, хотя они выглядели мирными и безопасными. Постовой подмигнул, мол, проходи-проходи, мы не кусаемся. Кузина подтянулась и стала еще выше. Постучала, потом дернула на себя тяжелую дверь, но та не поддалась. Алина немного поборолась с неповоротливым чудовищем, но бесполезно: дверь оказалась сильнее. Кругом тишина, ни звука, ни шороха. Как на том свете. Вдруг кто-то рывком рванул дверь на себя, и Алина тяжело ввалилась в кабинет Батанова и… густо покраснела. Напрасно она боролась с тяжелым металлом. Дверь открывалась легко и в противоположную сторону. В небольшом помещении стоял густой запах табачного дыма, казалось, здесь только что курил десяток прожженных курильщиков. Но это было обманчивое впечатление. Здесь курили когда-то давно, много и в затяжку. Сейчас закон никто не нарушал, но запах остался.

В кабинете был полумрак. В низком кресле прикорнул немолодой мужчина. Один глаз полуоткрыт, второй спрятался: непонятно, то ли спит, то ли притворяется. Костян же сидел в начальническом кресле с высокой спинкой.

– Константин Петрович, а что я должна с этим делать?

Алина подала ему на вытянутых руках пухлый том в обложке коричневого цвета.

Оперсостав обращался к Батанову по имени, и только одна Кузина обязана была называть его по имени и отчеству.

– В смысле? – удивился Батанов.

От Алины не укрылось, что его удивление было притворным.

– В смысле – с делом. Вот с этим, – она мотнула головой, демонстрируя коричневую папочку.

– Работай! Работать надо. И смыслы сами найдут тебя, – глубокомысленно изрек Батанов и повернулся к мужчине, сидящему в кресле.

– Слышь, Степаныч, какие опера нынче пошли: спрашивают, что им делать, какие-то смыслы ищут, – ухмыльнулся Батанов и подмигнул Степанычу.

– А где опера́? Эта, что ли – опера́? Это целая о́пера, а не опера́. Костя, так это она теперь будет угоны раскрывать? С такой далеко пойдешь, если полиция не остановит. Тебя с должности турнут, если ты на угоны таких оперо́в ставить будешь!

Алина со злостью посмотрела на Степаныча. Кто этот человек, что ему надо? Не стесняясь, хамит в лицо девушке. Женщине. Хотя, как говорит Батанов, в полиции нет женщин и девушек, есть только сотрудники.

– Степаныч, так это ж не опер. Она – оперэсса! – глумливо заявил Батанов.

Алина с папкой на вытянутых руках стояла чуть поодаль от мужчин. От обиды что-то дрогнуло в ней, и из папки посыпались неподшитые листы бумаги. Алина бросилась поднимать рассыпавшееся дело. Батанов и Степаныч молча наблюдали. Во время этой унизительной сцены раздался оглушительный звонок. Мощный аппарат сотрясался от трезвона. Батанов выдержал паузу и осторожно снял трубку:

– Слушаю.

Алина собрала бумаги и выпрямилась. Внутри ярким пламенем горела обида. Слезы собрались у края век, словно размышляя, вылиться потоком или немного подождать. Подождать. Немного. Алина загнала слезы поглубже и подальше. Нельзя, чтобы мужчины увидели, как она плачет.

– Степаныч, ты посиди тут, а я в дежурку сбегаю. Там проверяющие нагрянули!

Батанов исчез, забыв о существовании Алины Кузиной. Она постояла, недоумевая, что ей делать дальше: выйти или дождаться Батанова, затем повернулась к выходу. На пороге запнулась и резко обернулась.

– Степаныч! Так что же мне делать с этим? – воскликнула она, вкладывая в слова как можно больше нежности и отчаяния одновременно, рассчитывая растопить этим коктейлем суровое мужское сердце.

– Кому Степаныч, а кому Виктор Степанович! – отрезал обладатель сурового сердца.

– Виктор Степанович, ну, подскажите! Что, вам жалко, да? – заныла Алина, полагаясь на интуицию.

В эту минуту ей казалось, что именно этот мужчина одним словом способен разрешить все ее проблемы. Он с виду невзрачный, смешной, но Батанов перед ним заискивает.

– Девушка, а скажите мне вот что, – Степаныч прищурился, – зачем вы в уголовный розыск пришли?

Алина поняла, что Степаныч ерничает. В уголовный розыск Алину Кузину прислали по разнарядке из ведомственного университета. Она не одна такая. Всего по районам разбросали двадцать девчонок. Сколько на курсе было, столько и распределили по отделам. У кого была волосатая лапа, тех взяли в главки и управления, у кого не было – тех в отделы. Землю месить. Так шутили преподаватели в университете. Впрочем, сначала Кузину отправили на штабную работу и в другой отдел. Но там она не прижилась. Теперь в оперативники зачислили. А что делать – не сказали.

– А что не так? – парировала Алина.

– Да все не так, – вздохнул Степаныч, – могла бы на подиуме выступать. Ноги за деньги показывать. Нынче много желающих посмотреть на такую красоту. Ногатую…

– На подиуме свои звезды, им и без меня тесно, – отшутилась Кузина и подошла поближе к Степанычу.

Тот поспешно отодвинулся вместе с креслом.

– Ну ладно, ладно, – примирительно улыбнулся Степаныч, – тебе поручили дело, ты и занимайся им. Ты теперь – оперуполномоченная!

– Да уж, – поникла Алина.

– Упала намоченная, – заржал Виктор Степанович.

– Упала утром, еще подумала – не к добру, – согласилась Кузина.

– А ты вот что сделай: напиши рапорт своей рукой, дескать, выделите мне в помощь наружные силы, и подпиши у начальства бумагу. Они тебе выделят подсобную силу. Правда, перед Новым годом с постами сложно, но вдруг повезет.

– А можно обойтись без него? – с надеждой в голосе спросила Алина.

Она не могла представить, каким образом подпишет у начальства разрешение на выделение наружного наблюдения. Этим делом занимаются мужчины. Они знают, куда направить пост, как с ним работать, а она – нет. Алина Юрьевна Кузина еще многого не знает.

– Не-а, – простодушно осклабился Степаныч, – тебе не справиться без подсобной силы. Знаешь, как раньше их называли?

Алина молчала. Она не знала. На лекциях по оперативно-разыскной деятельности она смотрела в окно и мечтала о предстоящей любви. В голове витали романтические грезы. Тогда казалось, что всегда будет так: лекции, преподаватели, конспекты и рефераты, но не бывает ничего вечного на земле. Романтика закончилась. Не прошло и года, как Алина Кузина столкнулась с суровой действительностью в лице Степаныча и Костяна.

– Не знаю, – протянула она. В голосе прозвучало сожаление.

Напрасно она обратилась к этому старикану. У него же на лице написано, что он из ума выжил. Нужно было подумать самой. Может, чего-нибудь и сообразила бы.

– Их называли просто – Николай Николаевич. НН. Это же так просто! А ты не знала? Эх!

В этом «эх!» слышалось много чего: и сожаление о прошедшей жизни, и воспоминания о погонях, схватках и поединках. Степаныч крепко задумался. Наверное, погрузился в боевое прошлое. Вновь наступила тишина. С улицы доносились неясные звуки: где-то далеко то ли пели, то ли ругались.

– Иди-иди, девушка, напиши рапорт, доложи по инстанции, и ноги в руки, сбегай к руководству, чтобы даром время не тратить. А то будет твой рапорт кваситься в канцелярии месяца два. Время дорого! А ты его теряешь. Упустишь – потом не наверстаешь. Руководство – тоже люди. Они ж не звери. Подпишут.

Кисло улыбнувшись, Алина вышла из кабинета. Степаныч явно жаждал подвести ее под монастырь. Такие документы подписывают только начальники. Оперативники же не вхожи в кабинеты высокопоставленных руководителей. С другой стороны, он так искренне советовал, разговаривал, как с родной дочерью. Рапорт еще нужно составить, да так, чтобы в нем было законное обоснование. У кого бы спросить, как этот рапорт пишется? В канцелярии, может, и подскажут, но нарочно запутают. В этом мире каждый за себя. Здесь не задают вопросов. Ответы ищут сами, и каждый поодиночке. Служба такая.

* * *

В каморке было прохладно. Алина поежилась. Зябко или знобит – непонятно. В любом случае, болезнь не прокатит. Поболеть не позволят. Ни руководство, ни обстоятельства. После болезни сразу отправят в распоряжение кадров. И тогда прощай работа и карьера. Пока найдешь новую работу, то да се, мама с ума сойдет. Алина подошла к зеркалу. Смотрела и не узнавала себя. Она или не она? Не смотрит ли на нее какая-нибудь самозванка? Да, в зеркале ее отражение, просто Алина сегодня немного другая.

Кузина любила себя. Ей с детства нравилось наблюдать за волшебными превращениями: вот выросла на пять сантиметров, на десять; затем начались гормональные изменения, но Алине повезло. У нее все изменилось в лучшую сторону. Из угловатого, но милого подростка она превратилась в изящную девушку с плавными движениями, и хотя лицо было немного удлиненным, но без острых скул. Алина часто смотрела на себя в зеркало. По ту сторону она видела незнакомку, немного странную, но удивительную, абсолютно не похожую на других девушек. Однажды у Алины произошел разговор с матерью – серьезный и довольно неприятный. Мама как-то сказала, глядя на дочь:

– Ну, кто тебя возьмет замуж с такими длинными ногами? Ты же не модель! Такая правильная, чистая. Боюсь я за тебя. Мужчинам нравятся страстные, темпераментные женщины, чтобы переспать разок-другой и все сразу забыть, выкинуть из головы. Или дурнушки, страшненькие, чтобы не изменяли.

– А на каких женщинах мужчины женятся, мама?

Алина смотрела на свои ноги и думала, чем они могут помешать замужеству?

– Мужчины женятся на страшненьких! – с горячностью уверяла мать. – Красивая жена – чужая жена!

Обе синхронно вздохнули. Алина вспоминала, что выросла безотцовщиной, а мать в миллионный раз наткнулась на мысль, что на ней так никто и не женился. Женское счастье обошло ее стороной. Впрочем, вдвоем с Алиной они неплохо жили. Вполне обеспеченно. Алина хорошо училась – и в школе, и в университете, а недавно на работу устроилась. Мама была уверена, что дочь у нее получилась что надо: видная девушка, грамотная, способная. Не гений, но и не дурочка. Если кто полюбит, не пожалеет. На том разговор и закончился.

Алина вздохнула и отошла от зеркала. Придется искать решение. Ведь выхода нет, никакого. Кузина сжала кулачки и заставила себя сесть за компьютер. В безвыходной ситуации нужно все делать поэтапно. Сначала сесть за компьютер, пощелкать клавиатурой и для начала составить хотя бы черновик рапорта. Потом можно сходить к Батанову, вдруг он сжалится и поправит текст? Он ведь должен подписать первым. Без его подписи рапорт считается недействительным. Алина повеселела. Где-то далеко в кромешной тьме забрезжил свет. И она с самозабвением застучала по клавиатуре, как по боевому барабану.

* * *

В предновогодье Степаныч зачастил в отдел. Ему нравилось опекать Алину, а она пыталась использовать его участие, чтобы наладить отношения с Батановым и оперсоставом в целом. И ничегошеньки у нее не получалось, хотя в присутствии Степаныча Константин Петрович вел себя по-мужски, был корректен, не хамил и не подтрунивал над Алиной.

– До Нового года осталось три дня. Кузина, ты справишься? – сказал Батанов, размашисто ставя подпись на рапорте.

Алина посмотрела в окно. Пожелтевший пластик, мутный вид, серое небо. Она почувствовала тошноту. Уже ничего не хотелось. Ни карьеры, ни будущего. Умеют мужчины испортить настроение перед Новым годом!

– Да справится она, Костян, справится! – пробасил Степаныч, катаясь в кресле по кабинету. Ему нравилось ездить в офисном кресле взад-вперед, в его молодости не было таких. Степаныч с лихвой наверстывал упущенные возможности.

– Степаныч! – поморщился Батанов.

Константин Петрович заметно волновался. Ему все меньше и меньше нравилась затея Дорошенко. Хотели, как лучше, а получается по-свински. Хотели подставить Кузину, чтобы ее убрали с должности оперативника. По угонам работать некому, но и она не работник. С ней одни сложности. Знать бы, где упадешь… В целом идея была неплохая, но в реальности все складывалось непросто. А если они сами подставятся? Всякое в жизни бывает.

– А чего сразу – Степаныч? Я вижу, что девушка старается, бегает туда-сюда, как волчок, а вдруг все срастется?

– Вдруг-вдруг, – продолжал кривиться Батанов, – а если не срастется – мне секир-башку сделают.

– Да кому надо, – отмахнулся Степаныч, – все Новым годом заняты. Не до тебя будет.

Алина стояла в центре кабинета, мысленно удивляясь, как могут мужчины обсуждать ее недостатки при ней? И все-таки это так, они старательно и подробно обсуждали ее, сладострастно обсасывая девичьи косточки и совершенно не замечая присутствия обсуждаемой.

– Я пойду, что ли, Константин Петрович? – сказала она, прерывая мужчин.

– Иди, Кузина, иди, работай!

На лице Батанова отразились такие нечеловеческие страдания, просто какое-то исполинское напряжение. У Алины сжалось сердце от жалости. Что же он так мучается-то из-за пустяков? Кузина впервые осознала, что карьера в жизни отдельно взятой женщины – цель абсолютно второстепенная. Это она еще вчера сообразила, когда до Нового года оставалось целых четыре дня. Сегодня уже три. Как быстро улетает время! Оно бежит и бежит стремглав, совсем забыв о людях, отставших от него. Сегодня Алина почувствовала, что не просто отстала от времени, а плетется за ним по обочине. И вроде бы все совпадает с ее мыслью, что карьера не главное, что все забудется, и уж точно все пройдет, но нет, ничего не проходит даром. За все нужно платить. Да еще и с доплатой.

Закрыв за собой дверь, Алина вспомнила, что не спросила Батанова, как быть с подписанным рапортом и что делать дальше. Возвращаться в кабинет начальника не хотелось. Алина представила две ухмыляющиеся мужские физиономии и содрогнулась от отвращения. В каморке, сидя за столом, Кузина долго вчитывалась в текст рапорта, пытаясь найти разгадку. Головоломка была еще та. Нужно было сообразить, у кого первого подписать важный документ, чтобы получить желаемый пост.

Угонщики тем временем благополучно чистили район за районом. Сводки пестрели происшествиями об уникальных иномарках, угнанных вместе с дорогостоящей сигнализацией. Телефоны руководства отдела буквально разрывались от трезвонов, прозвонов и дозвонов. Звонили сверху, снизу и даже из середины, требуя срочно разыскать, найти, подогнать, вернуть, конфисковать, чтобы хоть разочек взглянуть на ненаглядную игрушку. Руководство разводило руками и называло пароль: «Кузина!» В течение суток Алина стала восходящей звездой отдела. Владельцы угнанных автомашин охотились за ней, вызванивали ее через дежурную часть, поджидали у входа в отдел, вычисляли.

Кузина поменяла стиль, прическу, стала одеваться, как продавец галантерейного магазина. Не помогло. Ее срисовывали по длине ног. Кто-то распустил слух, что у Кузиной ноги длиннее, чем у победительницы конкурса «Мисс Россия». Нечаянная «звездность» не радовала, а пугала. Алина вздрагивала от любого шороха. Хотелось домой, под одеяло, свернуться в клубочек. Но путь домой был закрыт. Там мама. Она ведь спросит, почему дочь явилась домой в середине рабочего дня. И начнется! Вновь зашумят старые песни о главном. Зачем пришла, почему не подумала раньше, где были мозги, куда смотрели глаза, на кого надеялась, лучше бы я тебя не рожала… В этом месте Алина выпускала на свободу две слезы. Не больше. На третьей останавливалась. Иначе польется бурный поток, и его уже ничем не остановишь.

И вдруг ее озарило. Еще можно все обыграть. Батанов подписал рапорт и отдал ей в руки, надеясь, что Кузину не пропустят в главное здание управления, мол, глупая девушка останется с носом. И Степаныч на это рассчитывал. Он вроде бы опекал, а сам хотел насладиться позором Алины. Нет. Ничего у них не получится. Это не честно! Батанов и Степаныч просчитались. Алина Кузина перехитрит всех. Она шмыгнула носом. Нужно поехать к начальнику самого главного управления. Главнее есть только в Москве. Если не пропустят к нему, то у Кузиной будет основание свалить вину на безжалостную бюрократическую машину: дескать, ездила, сидела в приемной, пережидала очередь, а начальник управления не принял. Не посчитал нужным. И тогда часть беды можно будет перенести на следующий год. Какой там грядет? Козла? Вот на козла и забьем.

* * *

Алина сорвалась с места и уже через пятнадцать минут в полупустом троллейбусе приближалась к серому зданию управления. Кузина ни на что не надеялась. За время работы она ни разу не бывала в главном корпусе. Зато наслышалась, сколько инфарктов получили служивые люди, дожидавшиеся приема. Кузина не собиралась наживать сердечную болезнь от издержек службы. Если уж заболит сердце, то от любви – настоящей. Окутанная романтическими мыслями, Кузина благополучно миновала пост охраны, пробежала по двору и взлетела по ступеням лестницы, ведущей прямо в ад, как ей казалось в эту минуту. И опять-таки она отнеслась к экскурсии в мрачные сени легкомысленно, не причисляя себя к важным лицам.

Секретарь главного начальника долго мусолила рапорт – то подносила к очкам, то отводила руку с бумажкой к окну, одновременно кося подозрительным глазом на ноги Кузиной. Алина инстинктивно подобралась. Она не знала, что еще нужно сделать, чтобы понравиться, но, видимо, сделала то, что надо. Секретарь сквозь зубы буркнула:

– Присаживайтесь!

Алина поблагодарила и уселась в дальнем углу, чтобы не раздражать сердитую женщину. А то передумает и прогонит. В приемной было много народу. Алина оказалась в центре внимания, хоть и сидела поодаль. Она внесла диссонанс в ряды ожидающих аутодафе. И сама приготовилась к страшному действу.

Время тянулось медленно. Никто его не подгонял – все хотели, чтобы оно остановилось. Ожидающие сидели тихо. Иногда дверь тихонько открывалась, из нее угрем выскальзывал очередной человек, непременно красный и потный, и, ни на кого не глядя, исчезал из приемной, на ходу вытирая испарину со лба. Алина неожиданно для себя скуксилась. Железная уверенность, что время все стерпит, не выдержала проверки. Попытка выйти из сложной ситуации оказалась неудачной шуткой. Она уже хотела уйти, но, посмотрев в сторону сердитой секретарши, еще плотнее вжалась в кресло. Глаза перебегали с предмета на предмет, вскоре им наскучило однообразие, и Алина незаметно для себя задремала. Ей приснилась другая жизнь. Она идет по нарядным предновогодним улицам и мечтает о любви. Больше не нужно напрягаться, думать о служебных неурядицах, бежать наперегонки с судьбой навстречу неприятностям. Она свободна! Скоро Новый год. Нужно успеть выбрать красивое платье, чтобы достойно встретить грядущие перемены. Впереди сияющее счастье! Оно близко, стоит лишь протянуть руку…

– Кузина!

Алина вздрогнула и открыла глаза. Перед ней стояла пылающая гневом женщина с рапортом в руках. Кудрявая челка на лбу и бумага сотрясались в такт от внутренних клокотаний.

«Эк, ее разбирает», – подумала Алина, вскакивая с насиженного места.

– Заходите!

В приемной никого не было. На стенных часах – девять вечера. Прием явно затянулся.

Алина прошла в полуоткрытую дверь, не чувствуя под собой ног.

– Проходите! – негромко, но властно повелел чей-то голос издалека.

Алина пригляделась. За столом сидел вполне симпатичный мужчина, не старый, но и не молодой. Не злой, но и не добрый. Неопределенный какой-то. Серединка на половинку.

– Что у вас? – спросил мужчина, с любопытством глядя на Алину.

– Вот это, у меня тут рапорт, – пролепетала она и положила бумагу на стол.

– Рапорт уже у меня, а у вас в руках ваша аттестация. Из управления кадров принесли, – бесстрастно пояснил мужчина.

– А-а, – сказала Алина, ничего не поняв из сказанного. Помолчала и добавила: – А-а!

Мужчина иронически поджал губы. Алина побелела от ужаса. В организме произошли странные изменения. Язык онемел, челюсти стали тяжелыми, словно в них залили цемент. И вообще она вся как-то зацементировалась от страха и ужаса.

– Почему именно вам поручили дело? – спросил мужчина, надевая очки в золотой оправе. – И почему не приехал сам Батанов?

– А он на задержании! – выпалила Алина и снова онемела.

– Да-да, мне говорили, – он кивнул, посмотрел на нее и улыбнулся. – Да вы присаживайтесь. Успокойтесь. Объясните ситуацию.

Алина смотрела на него белыми глазами и понимала, что подробностей дела не помнит. И самого дела не помнит. Все вылетело из головы. Имена, фамилии, адреса, даты. Да, она прочитала сводку, да ознакомилась с делом, но в голове ничего не осталось. В памяти не задержалось ни одного эпизода преступной деятельности группы угонщиков.

– Так, понятно! Будем молчать?

Странный вопрос. Как она может говорить, если у нее отнялся язык.

– Игорь Иванович, пост наблюдения необходим для задержания особо опасной группы. Батанов выделил мне в помощь сотрудников отдела и транспорт. Горюче-смазочные материалы получены в достаточном объеме.

Алина содрогнулась. Откуда взялись эти горюче-смазочные материалы? Она никогда не слышала о них. В помощь ей никого не выделили. Она вспомнила ухмыляющуюся физиономию Степаныча и вздрогнула. Хорошо, что отчество начальника управления не перепутала.

– Что ж, неплохо, неплохо, главное, что ГСМ в достаточном объеме, – сказал Игорь Иванович, – но моей подписи недостаточно. Нужно еще подписать в наружной службе. А у них сейчас аврал. Сами понимаете, Новый год на носу. Поезжайте туда, а я позвоню. Иначе вас не пропустят. И тогда у вас тоже будет аврал.

– Слушаюсь! – по-военному коротко отчеканила Алина.

От чрезмерного усердия Кузина свела пятки. Послышался глухой стук. Алина покраснела. Совсем зарапортовалась. Игорь Иванович мягко улыбнулся. Кузина поморгала в ответ и выскользнула из кабинета начальника. Она помчалась к выходу, не обращая внимания на женщину у окна, впрочем, не преминув посмотреть на себя в зеркало. Отражение не радовало. На Алину смотрело слегка растрепанное и взъерошенное нечто, мало похожее на красивую девушку. Вспомнился улыбчивый Игорь Иванович. Почему все выскакивают от него, словно побывали в преисподней? Ведь он вполне симпатичный мужчина. И улыбка у него добрая. Через минуту Кузина уже догоняла убегавший троллейбус.

* * *

Поздний вечер. Пустая приемная. У окна привычная женщина. Алина положила документы на стол. Присела в дальний угол и задумалась. У этой женщины такая же челка, тот же мейкап. Кажется, это двойник той, у окна, с кудряшками. Наверное, сестры-близнецы. Почему они такие сердитые? Их кто-то обидел? Может, из окна дует? Алина зябко поежилась. Сквозняк. На улице конец декабря. Безжалостное время распределилось по минутам. Кажется, оно четко отстукивает прощальную мелодию. Седьмая нота повисла на нуле. Алина обреченно бродила взглядом по потолку. Пересчитала все трещинки и выбоинки, но сбилась со счета и принялась считать заново.

– Кузина!

Алина вздрогнула, словно услышала фамилию незнакомого человека. Если посидеть с недельку в приемных, забудешь не только свою фамилию, но и имя с отчеством.

– Входите!

Алина робко протиснулась в дверь. Она уже плохо соображала, но все-таки подумала, что к ночи любые ворота покажутся калиткой.

– Что у вас? – спросил хмурый человек за столом.

– Вот. Документы. Я от Игоря Ивановича. Он должен был вам звонить.

Алина жалобно смотрела в глаза портрету на стене, не понимая, кто на нем изображен. И не президент, и не министр. Их бы она сразу узнала.

– Никто мне не звонил! Нет, нет и нет! – решительно сказал человек за столом, читая рапорт. – Нет возможности. Я сам позвоню Игорю Иванычу.

Мужчина решительно снял трубку. Алина испуганно вздрогнула. Ей захотелось превратиться в маленькую серую мышку, чтобы слиться с вечерними сумерками. Тень от лампы старинного образца скрывала лицо мужчины, но Алина ясно видела крючковатый нос и нависшие веки. Она мысленно ругала себя за самонадеянность. Не нужно было соваться в эти мужские игры.

– Да, Игорь Иваныч, приветствую. Да, симпатичная такая девица. Сидит, смотрит на меня и дрожит от страха. Да что вы говорите? Как пять минут назад?

Мужчина посмотрел на часы. Перегнулся через тень от лампы, зажал трубку и спросил, не скрывая удивления, смешанного с некоторой долей восхищения: «Вы когда уехали из управления?»

– Давно, – пробормотала Алина.

Ей казалось, что прошла вечность.

– Да? А Иваныч говорит, что пять минут назад вы были у него. Ну и скорость у вас! Быстро бегаете.

Алина опустила голову. Все перемешалось. Время уплотнилось. Казалось, она ехала полтора часа, а выходит, что летела на космическом корабле. И в приемной сидела недолго. Плотность времени больше пугала, чем радовала. Лучше бы задержалась чуть-чуть, чтобы отодвинуть грядущие события на неопределенный срок.

– Да подпишу, подпишу, Иваныч! Дело важное. Понимаю. С наступающим!

Мужчина положил трубку и сказал обрадованной Алине: «Подарок тебе на Новый год. За скорость. За пять минут примчалась. Давно я таких не встречал. Смотри, не подведи!»

– Не подведу! Не подведу! – крикнула Алина и, прижав драгоценный документ к груди, побежала к выходу. Ей казалось, что она бежит красиво, как в кино, но изумленный мужчина лишь покачал головой, когда Алина зацепилась курткой за ручку двери. Немного подергав край куртки, Кузина освободилась и полетела дальше. Она спешила. Теперь ей хотелось совершить что-то важное и большое. Она уже забыла, что карьера для женщины – второстепенная цель. Алина успела зарегистрировать рапорт в канцелярии, вернулась в приемную и попрощалась с женщиной у окна, при внимательном рассмотрении оказавшейся вполне миловидной особой не только внешне, но и внутренне. Алина отметила, что и улыбка у нее доброжелательная. И в троллейбусе было тепло и уютно. Пассажиры, нагруженные новогодними пакетами, выглядели добропорядочными гражданами.

«Какая-то прямо рождественская сказка, – подумала Алина, – еще утром я видела жизнь в черном цвете, а к вечеру мир стал добрым и улыбчивым. Разве такое возможно?»

Алина мысленно торжествовала. Она одержала первую победу. Впрочем, первые завоевания достались трудно, пришлось немного помучиться, зато есть чем гордиться. Она посмотрела в окошко, поправила челку, полюбовалась собой и вдруг похолодела от ужаса. А что дальше? Дальше-то что?

* * *

Утро следующего дня оказалось еще хуже предыдущего. Алина с трудом просочилась мимо караула из трех мужчин, стоявших у входа в отдел. Это были жертвы преступлений. У них угнали любимые игрушки накануне Нового года, именно в то время, когда нужно перемещаться по городу с удвоенной скоростью, чтобы успеть завершить дела к празднику. Неприкрытое страдание обезобразило три уверенных мужских лица. Кузина поморщилась. Если выразить соболезнование – побьют. С них станется. Особенно выделялся один – брюнет с гордой посадкой головы. Прямая спина, накаченный торс, крутые бицепсы. Профиль мужчины просился на обложку мужского журнала, рекламирующего нижнее белье для геев. Алина согнулась в три погибели, изображая из себя мышку-норушку, и проскочила в отдел незамеченной. Три страдающих фигуры остались торчать на крыльце.

У двери своей каморки Алину ожидала новая напасть, на полу лежала какашка. Самая настоящая. Кузину затошнило. Это же издевательство! Садизм в чистом виде. Она присела на корточки и вдруг поняла: что-то здесь не так. Ах, да, от какашки не пахло, хотя вид она имела совершенно гнусный. Алина немножко подумала, затем взяла какашку в руки. Да это же игрушка! Пошлая, но смешная, из дорогой пластмассы. Товарищи офицеры изволили пошутить. Алина мысленно перебрала всех, с кем имела честь служить в одном отделе, но ни один сотрудник не тянул на инициатора глупой шутки. Кузина еще долго бы сидела с пластмассовой какашкой в руке, но в конце коридора послышались шаги. Она вскочила и юркнула в каморку. Посмотрев на свое отражение в зеркале, усмехнулась. Это не честно! Хотела ловить преступников, лови, но не плачь. Не получается – переведись в другую службу, только не доводи людей до греха. Кто же додумался до такой шутки? Получается, некто сходил в магазин приколов и, выбрав там кусок пластмассового дерьма, подбросил Кузиной под дверь. Как к этому отнестись? Сделать вид, что не заметила? Положить на стол Батанову? Она ведь в его группе числится. Отдать в канцелярию? Нет, ни один из вариантов не подходит. Мужчины невзлюбили ее, теперь будут изводить любыми средствами, лишь бы избавиться от раздражающего фактора в их сложной мужской жизни.

Алина зажмурилась. Почему всегда все в черном цвете? А вдруг кто-то из оперов таким способом пытается за ней приударить? Кузина похлопала глазами. Вряд ли… Вряд ли кто-то станет ухаживать за девушкой столь нелепейшим образом. Нужно что-то предпринять, но что? Совершенно точно, оставлять это дело нельзя. Ему надо дать ход. Если не зафиксировать факт, в следующий раз подбросят гранату. В уголовном розыске, как в уголовном розыске. Служба приравнивается к военным действиям.

* * *

Константин Петрович Батанов проводил совещание. Он был хмур и озабочен. Хмуро оглядывал одним глазом оперсостав, второй был устремлен на телефонный аппарат образца Первой мировой войны. С него поступали звонки от вышестоящего руководства. Сегодня аппарат молчал. Батанову поминутно становилось плохо от этого подозрительного молчания. Лучше бы все звонили и ругались, была бы какая-нибудь ясность.

– А где Степаныч?

– Придет к двенадцати. Он же у нас свободный художник, – засмеялся один из оперов.

– Не художник, а фрилансер. Степаныч живет по законам джунглей, – развеселился его сосед.

– Отставить! – рявкнул Батанов. – В гробу я видел этого Степаныча! И в белых тапочках. Это он спровоцировал нашу аналитичку и отправил ее к Игорю Иванычу с рапортом.

– Ооооо! – дружно заржали опера. – И что сделал Иваныч с нашей аналитичкой? Расчленил на анализы?

– Отставить! – сурово сдвинул брови Батанов. – Случилось страшное и непоправимое горе. Игорь Иваныч подписал рапорт Кузиной, но это еще не все, – Батанов выдержал многозначительную паузу: – Аналитичке подписали рапорт в наружной службе!

– Нифигасы! – хором выдохнули опера. – Не может быть!

– Может, – поник головой Батанов, – может. В наше странное время все может быть. Сволочь он, этот Степаныч! Меня уговорил, дескать, давай, подпиши ей рапорт, иначе от нее не избавишься. Мол, в управлении ее в приемную не пропустят, с порога прогонят, так как должностью не вышла по управлениям бегать, и до Иваныча она просто так не доберется. А за самовольство получит такую взбучку, что после этого сама уволится, а мы уж как-нибудь прикроемся. А Кузина взяла и всех уделала. И как ее пропустили? Ирина Александровна просмотрела, что ли…

Наступило тягостное молчание. Опера понурились.

– Ирина Александровна нюх потеряла. Меня и то не записала на прием к начальнику управления, а тут эту финтифлюшку к самому Иванычу пропустила. Во, времена настали! – прервал паузу Слава Дорошенко.

– Да уж, наша Ирина Александровна «к старости слаба глазами стала…», – поддакнул Дима Воронцов, прослывший в отделе самым начитанным сотрудником. Он к месту и не к месту любил сыпать цитатами из классиков, особенно чтил Крылова, видимо, что-то роднило бывалого опера со знаменитым баснописцем.

– «Наша», – передразнил Батанов, – когда это Ирина Александровна нашей стала? Она обезьяна с чужой ветки.

– С высокой, нам туда не добраться, – польстил начальнику Слава Дорошенко.

– Мужики, что делать будем? – изрек Батанов и обвел взглядом насупившихся оперативников.

– Ничего! Ничего делать не будем, – загалдели мужчины, – зачем делать? Новый год на носу. Встретим Новый год, а там видно будет…

В это время раздался звонок, по обыкновению, тревожный и напряженный. Батанов осторожно, двумя пальчиками снял трубку, подержал ее на весу и лишь после этого нежно прижал к уху.

– Да. Батанов. Слушаю.

Трубка гневно зарокотала. Барабанной дробью рассыпались в кабинете отголоски разъяренного баса. Оперативники молча опустили головы. Зрелище не для слабонервных. Бритые затылки с проплешинами, словно нераспустившиеся бутоны фантастических цветов-мутантов, создавали видимость причудливой композиции. Батанов, с прижатой к уху трубкой, вытянувшись в кресле, молча рассматривал странные цветы, внезапно расцветшие на утреннем совещании. Начальство любит устраивать разносы в такое время. Бас из трубки внезапно смолк. Послышался треск, хрипы, всхлипы растревоженной связи, и вдруг наступила оглушительная тишина. Опущенные бритые затылки оперсостава, вытянувшийся почти до потолка Батанов с эбонитовой трубкой вместо дирижерской палочки – именно такую картину увидела Кузина, влетевшая в кабинет с пластмассовой какашкой в руке.

– Вот!

Дрожащей рукой Алина положила игрушку на край стола. Батанов передернулся и бросил трубку на аппарат. Рычаги угрожающе клацнули.

– Что это?

– Вот! Это дерьмо.

– Что-о-о?

Опущенные затылки начали медленно подниматься. Послышались приглушенные смешки и хихиканье.

– Отставить!

Бритые затылки послушно опустились. Кузина похлопала глазами. Батанов никак не мог выйти из ступора.

– Что э-э-т-т-т-о-о-о-о?

– Дерьмо. Под дверь подбросили. Утром.

Кузина хотела добиться справедливости. Если война – то война честная, по правилам.

– И что? – ярился Батанов. – Какое ты имеешь право врываться на служебное совещание с этим?

Константин Петрович кивком указал на игрушку. Этим он хотел подчеркнуть профессиональную несостоятельность Кузиной и ее ничтожество.

– Во-первых, Константин Петрович, по должности я тоже обязана присутствовать на совещании. Во-вторых, если бы вам подбросили вот это, вы бы тоже рассердились. Вы бы, я не знаю, что сделали!

– Линок, это потерпевшие балуются, – не выдержал Дима Воронцов. – Устали ждать, когда ты вернешь им машины. Вот и решили взбодрить тебя.

– Я не Линок, я – Алина Юрьевна! А на угонах я всего лишь второй день.

– Отставить! – взревел Батанов.

Снова потянулась тягостная и томительная пауза. Алина стояла у стола, горделиво оглядывая оперсостав. Это была минута торжества. Полной и безоговорочной справедливости. Все было по-честному.

Батанов пересилил себя. Для овладения собственной волей ему понадобилась ровно одна минута. Константин Петрович опустил плечи и принял свой обычный вид.

– Присаживайся, Кузина, вливайся, так сказать!

Справедливость победила. Можно было крикнуть «ура», сплясать гопака, заорать от восторга, запеть, в конце концов, но сесть было некуда. Все места за столом заняты. Никто из сотрудников не предложил ей стул. Они даже не привстали для приличия. Алина вспыхнула, но быстро погасла, словно под дождь попала, и, осмотревшись, присела на низкий диванчик в углу. Обычно там полулежал нынче запропастившийся куда-то Степаныч. В его кресло она не решилась сесть. Если нагрянет, шума не оберешься. Она до сих пор не понимала роли этого человека в отделе. Ведет себя, как хозяин, всеми распоряжается, понукает, имеет в личном распоряжении диван и кресло, а когда возлежит на них, рассуждает исключительно о смысле жизни. Вроде бы никчемный человек, но все его ждут, спрашивают, когда придет, и восторженно радуются, когда он появляется.

– Итак, что мы имеем на десерт? – нервно провозгласил Батанов.

Разом, как по команде, мужчины посмотрели на часы.

– В сухом остатке мы имеем наблюдательный пост на Новый год и незакрытый график дежурства. Есть желающие поработать?

На часы никто не смотрел. И в глаза друг другу старались не заглядывать, боясь прочитать в них правду.

– Я могу подежурить в новогоднюю ночь! – подала голос Алина.

Все, включая Батанова, повернулись в ее сторону. Они смотрели на нее сверху вниз, как на собачку, просящую еды. В какой-то миг Алина и впрямь ощутила себя маленькой таксочкой, чихуа-хуа и еще кем-то, но, постепенно уменьшаясь, превратилась почему-то из собачки в крохотную птичку.

– А ты знаешь, что такое – осмотр места происшествия? – спросил Воронцов каким-то замогильным голосом.

– Да! – гордо тряхнула головой Алина, отчего ее дивные волосы взметнулись и опали, как прошлогоднее сено.

Да, Кузина, слава богу, знала, что такое – осмотр места происшествия. Именно на этой лекции она присутствовала и тщательно ее записала. Впрочем, она еще ни разу не осматривала место совершения преступлений. Ее никогда не направляли на происшествия. И сейчас боялись доверить столь важное занятие симпатичной блондинке. Мужчины считают коллег женского пола легкомысленными и недоразвитыми существами. Алина тяжело вздохнула. Несправедливо считать глупой девушку, толком не зная ее. Вполне возможно, что в данную минуту она превратилась в птичку, но не легкомысленную, а вполне себе сообразительную. Алина сжалась в комок, чтобы стать еще меньше и невесомее. Так легче выдержать испытующие взгляды оперативников во главе с руководством. И вдруг пружина разжалась. Копна белокурых волос взметнулась к потолку.

– Знаю! – провозгласила Алина достаточно твердым тоном. Она вернулась в свое нормальное состояние. Птичка выросла в орлицу.

– Да уж! – воскликнул Воронцов, явно не поверивший Кузиной.

– Отставить! – рявкнул Батанов. – Внеси ее в график.

Константин Петрович кивнул Дорошенко. Слава послушно застрочил в спецтетради. Кузина ошеломленно озиралась, в кабинете стало подозрительно тихо. Никто не смеялся, не подшучивал. Всем стало как-то не по себе. Воронцов исподволь сверлил глазами Батанова, мол, ты что, совсем? Константин Петрович будто не замечал направленных на него, острых, как шпаги, взглядов взбешенных мужчин.

– Все, шеф, Кузина в графике, – сказал Дорошенко, и все шумно выдохнули.

Затем посмотрели на часы и заулыбались, мигом забыв про Алину. Она уже сидела на диванчике и тихо грустила. Добилась своего, а что дальше делать? Делать-то что теперь?

Опера шумно задвигали стульями, вставая из-за стола, зашуршали бумагами, защелкали и затренькали телефонами. Алина с трудом поднялась с низкого дивана: колени затекли, мышцы онемели, и молча вышла, оставив на столе начальства кусок пластмассового дерьма. Когда Кузина вышла, Батанов выругался и сказал, обращаясь к оперсоставу:

– Дерьма больше не подбрасывать. Увижу – убью!

Сотрудники недовольно запыхтели, мол, что, уже и пошутить нельзя?

– В Новый год не расслабляться! Пост будет работать, – продолжал Батанов. – Придется подстраховаться. На телефонах Дорошенко. На задержании Воронцов.

– А вы? – спросил Слава. На его лице читалось явное недоумение.

– Я тоже на задержании.

Батанов беззвучно выругался. Оперсостав молча выразил ему сочувствие. Ворон ворону глаз не выклюет.

* * *

Зеркало нагло отблескивало серебряной гладью. Алина отворачивалась от него, стараясь не видеть пушок на щеках. Нет, пушок есть, и в большом количестве. Мама сказала, что пушок – к лицу Алине, что она выглядит, как персик, но от маминых слов стало еще хуже. Кузина всхлипнула. Почему изъяны на теле и душе выползают в самые неподходящие моменты жизни? Этот пушок на щеках и шее был всегда. Раньше он вызывал у Алины умиление. Ей нравилось быть «пэрсиком», но розовый период жизни безвозвратно прошел. Настали суровые будни. Куда теперь с этим пушком? Опера засмеют. Алина Юрьевна стала боевым офицером. Она в группе по борьбе с угонами. Кузина отвернулась от наглого зеркала. Выкинуть его на помойку! Купить новое. От хорошего зеркала зависит будущее девушки. Какое отражение, такая и судьба.

С этими мыслями Алина выскочила на улицу и проскочила мимо потерпевших на крыльце. Пусть померзнут. Не до них тут. Кузина попрыгала на одной ножке, пытаясь вспомнить, где она видела косметический магазин. Поблизости ничего подходящего не было – надо бежать до станции метро. Погоня за красотой до тундры доведет. Лишь бы прок был. А то от зеркала тошнить стало. Алина помчалась в магазин со скоростью северного усиленного ветра, дующего, кажется, восемнадцать метров в секунду.

В небольшом помещении толпились женщины разных возрастных групп, от двенадцати лет и до девяноста семи. Дамы покупали себе новогоднюю радость в виде духов, кремов и помад различных оттенков. Воздух настолько пропитался божественными ароматами, что у Алины закружилась голова.

«Как бы в обморок не грохнуться, – подумала она, – а то, не дай бог, вызовут «Скорую», а у меня на щеках пушок. Позор-то какой!»

– Девушка-девушка-девушка! Я спешу, какой крем-депилятор мне подойдет?

– А я откуда знаю? – вопросом на вопрос ответила продавщица.

– А кто мне поможет? – расстроилась Алина.

– Господь Бог вам поможет!

В магазине стало потише. Покупательницы невольно прислушивались к странному диалогу. Вместе с тишиной ушла праздничная атмосфера. Духи, кремы и депиляторы утратили свое значение. Бликующая фольга и сверкающая люстра приглушили огни. Кассы прекратили отстукивать проценты со скидок.

– Ладно, – прошептала Алина, – я сама посмотрю.

Она долго выбирала крем-депилятор, пока хамоватая продавщица не сжалилась над ней.

– Вот этот самый лучший, – она протянула Алине небольшой разноцветный тюбик, – фитокрем.

– А для лица он подходит?

– Конечно! Он же с полынью.

– Хорошо, что не с марихуаной, – съязвила Алина, кося взглядом на ценник.

Цена нормальная. Триста рублей нынче не деньги.

Продавщица оцепенела от язвительной реплики. Вжалась в витрину всем телом, словно желая лечь на нее, чтобы слиться с тюбиками и баночками, лишь бы не нахамить в ответ. Ей до такой степени хотелось отчитать наглую покупательницу, что сдерживаться не было сил, но нарваться на жалобу перед Новым годом? Лишиться премии? И порыв хамства был подавлен в зародыше.

Кузина мгновенно оценила ситуацию. Она победила. Хамство отступило на два шага назад. Кажется, Алина Кузина постепенно вырабатывает привычку побеждать. Только так можно выжить в этом безумном мире. Сунув крем в сумочку и оставив триста рублей на кассе, Алина гордой походкой вышла из магазина. Надо забежать домой, пообедать, убрать пушок и вернуться в отдел. Заметано! Алина на ходу вскочила в троллейбус и уже через пятнадцать минут была дома. Сначала убедилась, что в квартире никого – слава богу, мама на работе; затем бросилась к зеркалу и принялась натирать кремом щеки и подбородок. Результат порадовал. Через пять минут на лице не осталось ни одной пушинки. Из чего Алина сделала вывод, что крем-депилятор сгодится для уничтожения расплодившегося на территории всей страны странного и страшного растения под названием «борщевик». Алина похлопала по щекам, проверяя качество депилятора. Получилось неплохо, под пальцами ощущалась гладкая и нежная кожа, прелестная, как у ребенка, правда, щеки слегка горели, но это лишь украшало лицо, делая его еще более тонким и привлекательным. На скулах огненный румянец, губы в пол-лица, свежий тон; да, сегодня можно обойтись без макияжа. Алина нашла в холодильнике кусок холодного мяса и съела его стоя, закусывая огурцом. Если бы мама увидела столь поэтическую картину, семейный скандал совершенно точно вышел бы за пределы не только квартиры, но и микрорайона. Мама Алины на дух не переносила, когда принимали пищу стоя. Есть нужно только сидя за столом, с салфетками и приборами, не путая очередность блюд.

– Все, мама, обед закончен! – вслух произнесла Алина и бросилась к выходу.

На улице она вспомнила, что не посмотрелась в зеркало, но не возвращаться же? Она побежала на остановку, каждую секунду посматривая на часы. В этот раз незаметно просочиться в отдел не удалось. На крыльце Кузину перехватил потерпевший с гордым профилем.

– Это вы – лейтенант Кузина? – жестким тоном спросил обладатель римского носа.

– Нет! – крикнула Алина, деревенея от страха.

Она еще никогда не разговаривала с потерпевшими. Она даже не знала, о чем нужно говорить с жертвами преступлений.

– Да, – прошептала она после недолгого размышления, видимо, когда-то придется начинать. Час «икс» настал. Роковая минута подобралась неожиданно и с разбегу.

– Так «да» или «нет»? Пройдемте! – зловеще произнес гордый римлянин и, схватив Алину под локоть, провел ее в дежурную часть. Она попыталась вырваться, но безуспешно.

– Товарищ дежурный, это лейтенант Кузина? – проорал мужчина полицейскому за перегородкой.

– Лейтенант-лейтенант, – пробормотал утомленный дежурный, – Кузина это, Кузина!

– А-а, – обрадовался потерпевший, – так вы и есть лейтенант Кузина! А я вас уже видел. Видел и не однажды. Вы часто пробегали мимо меня.

– И что? – нахмурилась Алина.

– А то, что вы обязаны держать меня в курсе дела! – вскричал мужчина с римским профилем. – Я должен знать, как идет расследование.

– Должны, – уныло согласилась Алина. – Должны.

– Пройдемте! – не отступал от своего мужчина. – Где у вас помещение?

– Какое помещение?

– Ну, этот, офис, что ли? Место, где вы ведете дознание?

Кузина тяжело вздохнула. Придется вести этого наглеца в кабинет, точнее, в каморку.

– Пройдемте, – она вытащила локоть из цепкой хватки и прошла вперед, готовясь к трудному испытанию.

* * *

Константин Петрович разложил на столе бумаги по делу «угонщиков». Степаныч, развалившись в кресле, наблюдал за ним из-под насупленных бровей.

– Чего надулся-то?

Батанов сосредоточенно разглядывал план района, истыканный вдоль и поперек кнопками с разноцветными шляпками.

– Чего молчишь-то? Руководство зад начистило? – хихикнул Степаныч. – Оно умеет чистить. С золой и щелоком. Не переживай. Зато чистый всегда будешь. Чистка – она всегда на пользу.

– Степаныч! – продудел Батанов. – Заткнись!

– Эх, Константин Петрович, Константин Петрович, вечно ты недовольный, а как чуть что, сразу ко мне бежишь, мол, помоги, Степаныч. А я ведь тоже живой человек. Мне доброе слово приятно, а не эти твои «заткнись».

– Не ворчи, Степаныч, лучше скажи, что делать с аналитичкой? Она в график записалась, какашку мне на стол кинула прямо на совещании и у Иваныча рапорт на пост подписала.

Степаныч, услышав новость, только присвистнул:

– Ох, и ни хрена себе! Ну, дает девка стране угля, мелкого, но много. А как же Иваныч-то, он же кремень! Он за свою подпись всю душу вынет, но не подпишет. Как же так?

– А вот так, Степаныч! – невесело рассмеялся Батанов. – Взял и подписал. Ирина Александровна пропустила. Народ спрашивал, проглядела, говорит…

– Эх, Ирка, совсем старая стала, нюх потеряла, – вздохнул Степаныч, – в молодости она весь главк в кулаке держала. Одним мизинцем генералов давила. Блондинок на дух не переносила. А тут…

Оба погрузились в невеселые размышления.

– Ты, Петрович, не переживай, – встрепенулся Степаныч, – она все равно маху даст. Не там, так здесь проколется. Ты посмотри на нее, дура дурой!

– Дура-то дура, а свои три копейки имеет. Должность теплая, не хлопотная, девушка пробивная, как ты уже убедился…

– И ты тоже убедился, не только я, – вскочил Степаныч, – мне-то что? Я тут прихлебатель, пенсионер на полставки, а ты начальник. Целой группой командуешь. Тебе и отвечать за девкины проколы.

Батанов промолчал, продолжая втыкать в план района новые кнопки.

– И сама уходить не хочет, и другим не дает работать, взяли бы на ее должность парня толкового, – проворчал Степаныч, усаживаясь поудобнее. Послышался хруст костей.

– Эх, если бы не мои кости, я бы вам дал жару! – пригрозил кому-то Степаныч, вкладывая в угрозу всю еще не усмирившуюся страсть к делу.

– Степаныч, здесь я – главный дирижер! А ты в пристяжных ходишь, – примирительно заговорил Батанов.

– Пристяжной-пристяжной, а ты дубинкой дирижируешь! – разозлился Степаныч. – У тебя вся музыка из-под палки.

– Ты еще вспомни, как вы за идею горбатились, – скривился Батанов. – Угомонись! Давай лучше подумаем, как мы Новый год отработаем?

– Не мы, а ты. Тебе надо, ты и думай! – отрезал Степаныч. – Я привык встречать Новый год в кругу семьи.

План района зашевелился и чуть не упал со стола, но Константин Петрович удержал его, успев перехватить в полете.

– Угомонись, Степаныч, я не предлагаю тебе работу под Новый год, знаю, что ты уже отпахал свое. Мы с тобой должны покумекать, как расставить силы 30, 31 декабря и 1 января. Усек?

– Усек, – кивнул Степаныч. – Боишься, что влетит тебе за девицу? Я бы тоже боялся… Дура! Я знал, что она такая, но не знал, что до такой степени.

– Какая? – навострил уши Батанов.

– Пробивная. Ее в дверь гонят – она в форточку норовит пролезть. Она не из этих, она из тех.

– Прекрати, Степаныч, тех, этих, таких… Угомонись!

Оба насторожились. Кто-то безуспешно боролся с дверью, а та никак не хотела открываться. Борьба принимала все более напряженные обороты, наконец, дверь распахнулась. Кузина с торжествующим возгласом влетела в кабинет.

– В другую сторону открывается! – воскликнула Алина, щерясь счастливой улыбкой.

«Вот дура!» – одновременно подумали мужчины.

– Здравствуйте, Виктор Степанович! Константин Петрович, потерпевший спрашивает, когда мы вернем ему машину? Что ему сказать?

– Что хочешь, – покачал головой Батанов. – Что хочешь, то и говори. Хоть анекдоты рассказывай. Басни. Песни пой. Ты же опер. Или ты не опер?

– Опер! – насупилась Алина. – Опер. А кто же еще?

– Ну, раз опер, вот и выкручивайся, говори потерпевшему, что считаешь нужным. Так, Степаныч?

– Так-так, – буркнул Виктор Степанович.

– А он кричит, цепляется к словам, ругается, – ябедничала Алина.

– Еще бы ему не цепляться, когда у него тачку за шесть лимонов угнали. Ему что за такие деньги, хвалить тебя надо?

– Нет, зачем же. Хвалить не нужно, но и ругаться не стоит, – посетовала Алина, – от ругани тачка не реанимируется.

– Что? – округлил глаза Батанов. – Не реанимируется? Иди, Кузина, иди, работай! Не пей мне кровь, пожалуйста, а то я жене пожалуюсь. Ей не понравится, что кто-то еще жаждет моей крови. Она не отдаст другой ни капли из моего организма. Кстати, что у тебя с лицом?

– Ничего, – обиделась Кузина, – обычное лицо. Щеки горят немного.

– И не только щеки, у тебя сплошной пожар на лице.

Алина окончательно обиделась и отправилась рассказывать байки и анекдоты обладателю римского профиля. Тот бесновался в каморке: бегал взад-вперед по тесной комнате и что-то бормотал сквозь зубы.

– А-а, это опять вы! – набросился он на Алину, как изголодавшийся пес. – Где вы ходите?

– У начальства была, а что?

Мужчина задохнулся от негодования. Мотал головой, не в силах произнести что-либо членораздельное. В каморке потемнело, как перед грозой.

– Я только хочу, чтобы исполнилось мое единственное желание, чтобы исполнялось все, что я хочу! – выпалил мужчина, справившийся с внезапным онемением.

– Вы хоть поняли, что сказали? – вежливо осведомилась Кузина.

Потерпевший замолчал и присмотрелся к Алине:

– А что у вас с лицом?

– Ничего, щеки только горят.

– А-а, – замотал головой мужчина, – скажите, когда вы займетесь моим делом. У меня машину угнали? Я хочу знать, кто это сделал!

– Я тоже.

– А-а, – махнул рукой потерпевший с римским носом, – когда вы, наконец, начнете расследовать мое дело?

– Я и сейчас этим занимаюсь.

– Каким образом?

– Вас слушаю.

– После разговора с вами у меня появился полноценный комплекс неполноценности! – крикнул мужчина, застонал, рывком открыл дверь и исчез в недрах уголовного розыска 133-го отдела полиции.

Алина посмотрела на себя в зеркало. Огромные красные и розовые пятна испещрили добрую половину лица.

«Аллергия! – ужаснулась Алина. – Проклятый чудо-крем. Проклятая продавщица! Она подсунула эту гадость мне назло! Что делать? Делать-то что?»

Алина посидела некоторое время перед зеркалом, затем вспомнила, как мама говорила, что нельзя долго смотреть на свое отражение. Это опасно. От зеркала исходит угроза всяких мистических осложнений. Алина побегала по комнате, мысленно ругая себя и продавщицу. Она напоминала себе потерпевшего с классическим профилем, который только что, как оглашенный, носился по каморке, пытаясь найти справедливость в самом несправедливом из миров.

«Что ж, придется ходить с таким лицом! И не только ходить, но и жить. Другого нет и не будет».

Кузина полистала дело, выписала какие-то фамилии и отправилась на поиски потерпевшего с комплексом неполноценности.

* * *

Виктор Степанович угощал кофе незадачливого потерпевшего. Придвинул чашку поближе к краю, сыпанул две ложки растворимого кофе и залил крутым кипятком.

– Кто ж так кофе заваривает? – поморщился мужчина.

– Я так завариваю. Вы лучше скажите, чего вам надо?

– У меня машину угнал-и-и-и-и-и! – заныл горбоносый.

– И что? У всех угоняют. Пока существуют машины, их будут угонять. Или стремиться угнать. Лучше скажите, как вас звать-величать?

– А вам зачем? Вы кто такой?

Вопрос повис в воздухе. Степаныч оглянулся, словно вопрос предназначался не ему. В кабинете никого не было. Батанова снова вызвали в главк на разбор полетов. Виктор Степанович понял, что спросили именно его и приосанился, готовясь озвучить ответ. Он так привык к своему месту в этом здании и на этом этаже, что любой вопрос расценивал, как скрытую угрозу.

– Я – полковник милиции!

– Полиции? – уточнил визави.

– Милиции, я сказал! Милиции. Начальник 133-го отдела. Я бессменно руководил отделом целых тридцать лет. Без отгулов и отпусков. День в день.

– Бывший?

– Бывших не бывает, – миролюбиво вздохнул Виктор Степанович. – Оттрубил тридцать лет, а покою нет. Устроился вот на полставки. Ребята меня уважают. А вас-то как звать-величать?

– Виталий Георгиевич я. Поплавский. Я не один. Нас много. Мы будем жаловаться. Они на крыльце ждут.

– Подождут. Разберемся.

Виктор Степанович забеспокоился. До него дошло, наконец, что Батанов не отделается с этими угонами нашармачка. И в главке отдел засветился, и потерпевшие наседают. Недаром говорят, что грядет год Козла.

– Когда вы разберетесь? Долго еще ждать? Посадили на дело какую-то ненормальную девицу, она вся красная, больная. У нее температура.

– Сказал бы я, что у нее, и какая температура, – проворчал Степаныч, – вы вот что, уважаемый, шли бы домой, а мы здесь похлопочем, чтобы вашу машину дорогую вам вернуть. Прямо к Новому году!

– Не верю! – заупрямился Виталий Георгиевич. – Не верю, и все! Я уйду, а вы сразу забудете про меня.

– Может, забудем, а может, и не забудем. Вы идите, идите, уважаемый, жене помогите, салаты там порежьте, картошечку почистите. Глядишь, все само собой рассосется.

– Какие салаты? Ну уж нет, уважаемый! Ничего не рассосется. Я жалобу напишу! Мы напишем. Нас много! Думаете, у нас безвластие? Я найду на вас управу!

– Это какую управу вы пойдете искать? – прищурился Степаныч.

– Какую надо, такую и найду! Мало вам не покажется, – с этими словами Виталий Георгиевич выскочил из кабинета.

По пути он чуть не сшиб Кузину. Она пошатнулась, задрожала, даже каблук вроде как подогнулся, но устояла. Алина вздохнула, покрутила пальцем у виска и приступила к борьбе с дверью. На этот раз Кузиной повезло – борьба продолжалась недолго. Степаныч подумал, что Поплавский одумался и решил помочь ему открыть дверь. Увидев Алину, бравый пенсионер сдулся. Улыбка растаяла, рот запал. Степаныч, кряхтя, уселся в кресло.

– Что это ты закраснелась, девушка?

– Какая я вам девушка, Виктор Степанович? Все девушки на улице. А я лейтенант полиции Алина Юрьевна Кузина.

– Ну-ну, лейтенант так лейтенант, хоть капитан, я что, я не против, – заворчал Степаныч, передвигая чашки на столике. – Лучше скажи, как ты угонщиков собираешься хватать? Они ж от тебя убегут. Как увидят болячки на лице – сразу спрячутся. Век не догонишь!

– Какие болячки? А, Степаныч, не обращайте внимания, это аллергия на чудо-крем. В магазине подсунули. Вечером пойду разбираться.

– Ты разберешься, как же! Скромность украшает. Всю красоту потеряла. Получилась скромная, но не стильная. Не пойдут опера с тобой на задержание. Не пойдут.

– Виктор Степанович, миленький, а почему не пойдут?

– Страшная ты стала. Как ведьма прямо. А ведь была хорошая девчонка. А сейчас тьфу, и все! Стыдно на люди показаться. Ты иди, иди, работай!

Алина хотела спросить, мол, куда идти, и как работать, но застеснялась. Это не честно. Сама должна справиться. Она вздернула подбородок и вышла, не попрощавшись. В коридоре толпились оперативники. Увидев Алину, мужчины громко заржали. Кузина остановилась, подумала и тоже засмеялась. А что было делать-то?

* * *

На часах было около шести. Мама должна быть дома. Она возвращается в пять. Алина припустилась бегом. Мама вылечит. Стоит ей узнать, что опера не берут любимое дитя на задержание из-за нетоварного вида – сразу от всех напастей избавит. У мамы золотые руки и любящее сердце. По запаху жареной рыбы, доносившемуся из-за двери, Алина поняла, что не ошиблась. Мама готовит ужин. Аромат на весь квартал. Кузина не стала звонить, открыла дверь своим ключом.

– Мама! Мне нужна срочная помощь!

– Что случилось, доченька?

Окутанная кухонными ароматами, мама бережно обняла дочь, затем отстранилась и спросила:

– Говори, чем лицо угробила?

– Мам!

– Не мамкай! Говори! Признавайся!

Алина принесла из комнаты чудо-крем. Обошлось без объяснений. И без комментариев мама поняла, что случилось с дочерью.

– Да, даже в Роспотребнадзор не пожаловаться, – произнесла мать, с грустью рассматривая цветную наклейку на тюбике.

– Почему? Я хочу устроить им разгон!

Алина жалобно посмотрела на мать. В трудные периоды жизни Алина, как в детстве, любила называть маму Пуней.

– Ну, Пуня! Помоги, родная, мне нужна срочная помощь. Антигистаминные препараты обещают результат через пару дней, а за это время меня уволят с работы.

– Успокойся, таких, как ты не увольняют. Сейчас я тебя вылечу. Иди сюда! – Пуня потащила дочь в свою комнату.

– Каких – таких? – заинтересовалась Алина.

– А вот таких!

В полумраке комнаты мерцал странный свет. На круглом столе стояла лампа причудливой формы.

– Откуда у тебя эта лампа? – спросила Алина, увидев за лампой небольшой аквариум с мелькавшими в нем существами.

– Садись! Молчи. Сейчас будем лечиться. От мошенников проходу нет, с каждым днем их все больше и больше. На дур рассчитано – продают чудо-кремы без аннотаций.

– Мам, ты что, считаешь меня дурой? – спросила Алина, разглядывая себя в зеркале.

– Нет, доченька, не считаю, но… – мать многозначительно замолчала.

– Что «но»? Так дура я или нет? – Алина подступила ближе к матери.

Все равно отражение не радовало. Красные пятна распространились по обеим сторонам лица. С такой внешностью увозят на «Скорой».

– Не дура ты, не дура, но с подковыкой, – пробормотала мама.

– С подковыркой?

– С подковыкой. Не знаешь, чего от тебя ожидать. С тех пор как я тебя родила, каждую минуту жду какой-нибудь неприятности. И ведь не нарочно ты все это делаешь! Не нарочно. То ли у тебя с мозгами что-то не в порядке, то ли ты такая наивная, не знаю…

Алина шевелила губами, от ярости потеряв остатки самообладания. Воистину, все обиды нам наносят не опера в отделе, а самые что ни на есть близкие люди.

– Ох, мама, вечно ты!

Алина почувствовала, что по пылающим щекам поползли предательские слезинки. Она наклонила голову, и слезы остановились на полпути.

– Где твои лекарства? Ты обещала меня вылечить. – Алина сморгнула слезы.

«Когда-нибудь выплачусь до предела, буду так рыдать, что все слезы разом выйдут и больше не вернутся», – подумала она.

– Сейчас-сейчас, – копошилась мама у лампы.

– Что у тебя там?

Алина пыталась разглядеть странный аквариум. Полутемная комната навевала мистические настроения. При ярком освещении пространство выглядело уютным и современным, но в эту минуту все было окутано загадочными предзнаменованиями.

– Вот! Я буду лечить тебя пиявками!

Алина упала в кресло. Она снова почувствовала слезы в глазах. И эта женщина считает, что может называть родную дочь дурой? Сама такая! Пиявками лечиться. Ненормальная! Алина едва сдерживалась, чтобы не высказать вслух все, что накипело на душе.

– Доченька! Не смотри на меня, как на палача. Я твоя мама! Я хочу тебе добра.

– Мне не нужно такое добро!

Алина хотела добавить: «И мать такая не нужна!», но не стала испытывать судьбу.

– Алинушка! Я тебе поставлю пиявочку, и вся твоя зараза исчезнет.

– Как она может исчезнуть? Как? Убери, я не могу видеть эту гадость!

Алина клокотала от гнева. Был бы пистолет, убила бы… Всех пиявок!

– Ну, иди сюда, моя маленькая! Представь, ты идешь на работу, а там эти, как их…

– Опера!

– Вот-вот! Опера, туды их в колено. И они смеются над тобой, моей ненаглядной доченькой.

Под ласковые слова матери Алину сморило. Во сне она куда-то бежала, кого-то догоняла, неясный силуэт мелькал перед глазами… Едва она собралась его схватить, связать и повалить на землю, как проснулась от легкого толчка.

– Вот и все! А ты боялась… – укорила мама, наклеивая пластырь на шею Алины.

– Ой, что это?

– Повязка. Не трогай. До свадьбы заживет.

Спорить с мамой уже не было сил. Алина выскочила из дома, успев, впрочем, перехватить пару бутербродов с запеченным мясом и луком. Вкусно!

На крыльце отдела стоял Дима Воронцов.

– Что это у тебя? – крикнул он.

Алина невольно потрогала шею. Наклейка держалась крепко.

– Пуля киллера, – сурово пошутила она.

– Промахнулся, – посочувствовал Воронцов.

– Дурак ты, Воронцов, и шутки у тебя дурацкие, – сказала Алина, гордо цокая каблуками.

– Сама ты дура! – донеслось вслед.

Алина оглянулась, но Воронцова уже не было. Надо будет обязательно найти Диму и потребовать извинений. А то приклеится к ней эта «дура», как нашлепка от пиявок. Не отодрать будет.

* * *

Отражение в зеркале излучало приятный свет. Алина кокетливо вздернула нос. На лице ни паршинки. Наверное, пиявки помогли. Напрасно с мамой спорила. Мать худого не посоветует. Алина потрогала шею. Повязка, как настоящая. С ней Алина похожа на героя. Воронцов еще пожалеет, что зло пошутил. С девушками нужно обращаться бережно. Все, пора браться за дело. Она собрала документы в папку и направилась к Батанову, но Константин Петрович отсутствовал.

– Он в главке?

– Нет. Отсутствует по уважительным причинам! – сказал Степаныч, катаясь в кресле по кабинету.

– Виктор Степанович, а как много у него уважительных причин? Сколько?

– Не считал! – отрезал Степаныч. – Как закончатся, так и прибудет наш Константин Петрович.

– Плохо дело, – затосковала Алина, – а как же работа? Я же не могу одна!

– Что не можешь? Опер всегда работает в одиночку. А ты кто? Ты и есть опер!

Степаныч в открытую издевался над Алиной. Кузина нахмурилась. Может, поплакать? Горькие слезы растопят жестокое сердце бывшего начальника отдела. Алина покопалась в своей душе. А там – ни слезинки. Номер не прошел. Придется искать другие меры воздействия. Что бы такое придумать?

– Хорошо, Виктор Степанович! Будет исполнено. Я пойду на задержание одна. Мне никто не нужен. Справлюсь! Где наша не пропадала…

С этими словами Кузина вышла из кабинета. Следом приглушенным шепотом понеслись матерки и ругань. Виктор Степанович славился знанием уголовного жаргона. Он был непревзойденным авторитетом по части знания фени. Опера считали его профессором в этой области. Кузина постояла, послушала и, сполна насладившись произведенным эффектом, с торжествующим видом удалилась в свою каморку. Впрочем, порадоваться победе не удалось. У дверей каморки в почетном карауле стоял Поплавский. Алина запнулась, выдержала паузу и, сделав вид, что ошиблась дверью, резко свернула направо. Поплавский опомниться не успел, как Кузина исчезла за углом. Он нервно покрутил греческим носом и отправился на поиски исчезнувшей Кузиной. А она тем временем обивала пороги канцелярии. Марья Петровна подозрительно уставилась на Алину: уж не за выпиской ли из прошлогоднего дела или ответом по запросу пожаловала сюда эта Кузина?

– Марья Петровна, а вы не видели Батанова? – спросила Алина, умильно улыбаясь. В настоящую минуту вся жизнь, то есть прошлое, настоящее и будущее, Кузиной Алины Юрьевны напрямую зависели от присутствия Константина Петровича в отделе.

– Не видела, – Марья Петровна одарила Алину сладкой улыбкой, – я за ним не бегаю. Он мне без надобности.

– А я бегаю, – проворчала Алина, – он мне, ох как нужен!

– У него жена ревнивая, смотри, Кузина, не нарвись!

Канцелярские дамы засмеялись. Алина удивленно посмотрела на женщин. Вот это да! До этой минуты она не воспринимала оперов сквозь семейную призму, а ведь они чьи-то сыновья, мужья, любовники, в конце концов! Глумливый Батанов женат, и его жена известная ревнивица. Надо же! Алина вздохнула и побрела в каморку. Она больше не боялась Поплавского. Он тоже чей-то муж, сын, брат, коллега. Если воспринимать мужчину как единицу без семьи, роду и племени, он выглядит довольно мутно. Говорит с издевкой, ухмыляется, пытается переложить ответственность на хрупкие женские плечи. Если же посмотреть на него с другой стороны, представить мальчиком, подростком, юношей – получится совершенно иная картина. Достаточно живописная. Алина вообразила Батанова первоклассником и расхохоталась. Большеголовый мальчуган испуганно таращился на хомяка в клетке. От воображаемой картинки стало веселее. Опера превратились в своих парней. Они бывают плохими мальчиками, но, если найти к ним подход, вполне можно подружиться. Напряженная спина Поплавского вызывала сочувствие, а не внутреннее сопротивление, как раньше.

– Виталий Георгиевич, вы ко мне? – издалека крикнула Алина.

Увидев белую физиономию Поплавского, она не ужаснулась, как вчера. Алина впервые испытала сочувствие к нему. Переживает, бедный, мучается. У мальчика отняли любимую игрушку. Он страдает.

– Я найду вашу машину! – сказала Алина, наполняясь уверенностью, что найдет, из-под земли достанет.

– Я вам не верю, – прошептал измученный Поплавский.

Они стояли в коридоре, высверливая взглядами друг друга. Виталий Георгиевич отступил первым. Опустил глаза и сказал, обращаясь в абстрактную пустоту:

– Вы ничего не найдете. Вам не дано. Я сам отыщу свою машину!

И ушел, оставив Алину в смятении. После его ухода она впервые серьезно задумалась о себе. Почему все не так, как рисует воображение? Опера с ней не считаются, потерпевшие практически рыдают, глядя на нее. А так хочется быть первой и лучшей! Взобраться бы на свою звезду и сидеть там, свесив ноги. Кузина зашла в каморку, открыла уголовное дело и погрузилась в изучение материала. Вторая часть дела была засекречена. Вскоре Алина забыла о своих горестях. Фамилии и имена, клички и прозвища, погонялова и кликухи обретали плоть, превращаясь в реальных людей. Уголовники «ожили». Пространство словно расширилось. Алина как бы присутствовала там, где-то рядом, за шторкой из марли, позволяющей услышать и увидеть происходящее. Два парня на корточках сидели в пустой обшарпанной комнате и вполголоса разговаривали.

– Ширнуться бы! – мечтательно произнес один из собеседников, крепкий, рослый парень, с бритым затылком.

Черные джинсы и куртка едва не трещали по швам на мускулистом крепком теле. Алина замерла. Она боялась пошевелиться.

* * *

– Ширнуться бы!

– Эх, бы да кабы, – передразнил его напарник, сухощавый, с вытянутым лицом, в кожаной куртке.

– Не дразнись, Толян, не до того, итак все кости ломает, – простонал собеседник, – может, сходим, обуем пенсионера какого?

– Олежка, ты что, забыл, как мы чуть не нарвались на ментов? Ну уж нет, я в камеру не хочу. Там зимой нехорошо!

– Ой! – скривился Олежка. – Нехорошо ему, видите ли… А сидеть в пустой квартире не жравши?

– Хорошо хоть квартира есть, а то бы мерзли в подворотне, – озлобился Толян.

– Надо пенсионера обуть! Иначе с голоду подохнем. И ширнуться надо. Меня трясет. И димедрола нет. Кстати, пацаны вчера одного чувака обули. Подкараулили у Сбера, поговорили, убедили старика немного подзаработать. Он повелся, как водится. Пацаны попросили воспользоваться его счетом в Сбере, сняли лимон и выдали ему на руки лимон двести. Попрощались, пожали ручки, все честь по чести. Доверчивый дедок побежал сдавать деньги в кассу, а Сбер в отказ пошел. Деньги не принимает. Весь лимон двести – это фантики-приколы. Прикинь? Пачки фантиков всучили деду. Еще и полицию вызвали, а пацанов уже и след простыл. А те с долгами рассчитались, ширнулись, девочек сняли, короче, отлично повеселились.

– Повезло пацанам!

Оба помолчали, мечтая о сытой и богатой жизни. Выходить из квартиры не хотелось.

– Таких дедков – раз-два и обчелся. Неделю пасти надо, чтобы навариться на таком.

Снова наступило молчание. От входной двери потянуло сквозняком. Послышались шаги.

– Это, наверное, моя пришла, – сказал Олежка, – она в магазин ходила. Должна жрачку принести.

В комнату ввалились четверо, все одного роста, с сумасшедшинкой в глазах, чем-то озабоченные. У одного в руках два шильдика.

– У вас застой?

– А у вас отстой!

Все засмеялись. Толян и Олежка поднялись с пола, почуяв в воздухе перемены к лучшему.

– Пацаны, есть новость! В ментовке на угоны деваху посадили, дура дурой!

– Х-х-хэ!

– Реально! Блондинка. Длинноногая. Дура.

– Дура – это диагноз!

– И что?

– Как «что»? Надо ловить момент. У нас все готово.

Все четверо принялись обсуждать план угона машины. Она стояла припаркованная в соседнем с отделом полиции дворе. Гениальный план был прост, как все сложное в жизни. Для угона выбрали новогоднюю ночь. Остальные детали славного предприятия ложились ровной строкой, почти как в книге, буква к букве.

– А менты?

– Какие там менты? Новый год встречать будут. Они уверены, что в Новый год все за стаканом сидят и в телик пялятся. А девка в погонах нам не помешает. Она же д-д-дура!

* * *

От этих слов Алина очнулась, как от хлопка. Словно над ее ухом лопнул резиновый шар.

– Это не честно, – прошептала она. – Кинули пенсионера и радуются, гады!

Кузина обвела взглядом тесное помещение комнаты учета. В голове все путалось и мешалось, и невозможно было понять: присутствовала ли она на бандитской сходке, или все это лишь привиделось? Если привиделось – финиш! Значит, крыша потекла окончательно. Придется искать оперативное прикрытие. Надо бы позвонить Батанову. Константин Петрович умеет ставить крыши на место. Как заорет свое: «Отставить!», так все дурные мысли как ветром сдует.

Кузина помотала головой, стряхивая остатки сна. Это все из-за того, что она внимательно и скрупулезно изучила оперативное дело. Имена, фамилии, клички, адреса съемных квартир сплелись в одно кружево и предстали перед глазами. Из фактического материала родился вымысел. Все объясняется просто. Крыша на месте. Рассудок не помутился. Алина отлично запомнила, как выглядят персонажи из фантастического сна. Все шестеро стояли перед глазами, как живые. Алина перебирала в памяти мельчайшие детали их разговора. Особенно запомнились последние слова, те самые, которые ее и разбудили. Ужасные уголовники называют ее дурой! С этим нужно что-то делать. Этот комплекс живет внутри и порождает страхи и чудовищные сны. Не пристало образованной девушке быть дурой. Впрочем, и оперативники, и уголовники ошибаются. Алина посмотрела на себя в зеркало: нормальное лицо, без аллергических пятен и корост. Симпатичное. Кузина содрала пластырь с шеи. На ранке остался след от пиявочного укуса. Если кому рассказать – не поверят. Современная девушка, продвинутая, с высшим образованием, взяла и намазала лицо дешевым кремом, чтобы избавиться от лишних волос, а потом налепила пиявок. Кузина поморщилась от обиды на весь мир. Не хочет он признавать очевидное. Если не хочет, нужно его уговорить. Мирная передышка не помешает. Алина Кузина не дура, а чрезвычайно милая девушка. Она покопалась в себе, но не нашла ни одного человека, для которого была милой девушкой. Даже мама относится к ней свысока, несмотря на то, что все недостатки достались Алине от родителей. Как наследство. Как дар. Носи, дескать, в себе все наши неполадки, доченька, используй, только нас не упрекай. Алина отмахнулась от дурных мыслей. Пусть люди думают о ней что угодно, лишь бы подножки не ставили. Девушки всякие нужны. Невозможно представить мир, состоящий исключительно из умных и порядочных девушек. Мужчины обожают глупых женщин.

Алина вскочила и понеслась по просторам уголовного розыска отдела полиции № 133. Надо было срочно отыскать Батанова. В этот раз она хорошо подготовилась и знала всех подозреваемых по приметам и кличкам. Банда опытная, угонами занимается давно, все четверо ранее судимые. В коридоре она увидела зеркало. Не удержалась. Хороша! Лейтенант Кузина горделиво осмотрела свое отражение. Сегодня оно радовало. Она прикрыла глаза, пытаясь понять, в каком мире находится. Через секунду поняла – в реальном. Она стоит прямо, руки не дрожат, под мышкой папка с уголовным делом. Хоть сейчас – на доклад. Алина еще немного пофорсила перед зеркалом и зацокала каблуками по коридору. Сначала она отыщет Батанова, потом задержит шестерку уголовников и лишь после этого поздравит маму с Новым годом. Главное, все рассчитать по минутам и не перепутать очередность. А то получится так: поздравила маму, погналась за бандитами, вместо них выловила Батанова. Тогда уж точно придется уволиться.

– Линок! Ты куда?

Дима Воронцов неожиданно вынырнул из-за угла, словно караулил момент, когда появится Кузина.

– Напоминаю! Я Алина Юрьевна Кузина. Лейтенант полиции. И никакой тебе не «Линок».

– Алина Юрьевна, а ты можешь обращаться ко мне запросто, как к родному, – засмеялся Воронцов.

– Почему?

– А мы с тобой вместе работаем. И эта ночь будет наша!

Воронцов долго и смачно ржал, пока не насмеялся вволю. У Алины чесался язык, чтобы отбрить коллегу, но она не решилась. Еще нахамит в ответ.

– А почему ты?

– А тебе кто-то другой нравится? Ты скажи, я поменяюсь с Дорошенко.

Алина вспомнила сердитую физиономию Дорошенко и замахала руками, дескать, нет, не меняйся.

– Что там у нас с делом? – сказал Воронцов, кивнув на папку, зажатую под мышкой у Кузиной.

– С делом все хорошо! – Алина обрадовалась, что беседа плавно перешла в профессиональное русло, теперь-то она покажет свое истинное лицо, наделенное тончайшим психологизмом. – Нераскрытых угонов за неделю – три. Исходя из полученной информации, в банде угонщиков прибыло. Освободился Минаев, лидер формирования. Посидел немного. Всего полтора года.

– Эх, малышка! Минаеву и полтора много, – хмыкнул Воронцов. – Где он на учет встал?

– Пока нигде, – отрапортовала Кузина, – нарушает. Не явился к участковому по месту регистрации матери – видимо, живет у сожительницы.

– Ух, как бойко ты расправляешься с ним, – удивился Воронцов и поплелся по коридору, забыв обо всем.

– А как же я? – крикнула вслед ему Алина.

– Жди сигнала, – махнул рукой Дима и исчез в лабиринтах отдела.

Кузина вздохнула. Дима хороший и симпатичный. Надо быть ближе к нему. Уж он не бросит ее в беде. С ним можно сидеть в засаде. У него на лице написано все, что он думает и о чем знает. Еще бы знал, когда материализуется из небытия Константин Петрович.

Предпраздничный день превратился в суетливую гонку по кругу. Сотрудники словно не видели друг друга. Они возились с какими-то пакетами, мешками, сумками, что-то выворачивали, упаковывали, завязывали. Все спешили, боялись опоздать на Новый год, как на поезд. На Алину никто не обращал внимания. Она шла мимо чужих забот. Так, в глубокой задумчивости, проходят иногда по восточному базару туристы, не замечая коловорота ярких и пестрых красок. Кузина не хотела признаваться себе, что испугалась. Она боялась. Заранее начала трусить, а после разговора с Воронцовым окончательно погрузилась в страх. Перед глазами всплывали обрывки сна, персонажи из которого важно обсуждали план угона чужой собственности. Они разговаривали и вели себя так, словно весь мир им задолжал, и теперь не хочет возвращать долги. Пацаны решили восстановить справедливость.

* * *

А в это время Дима Воронцов выворачивал правду-матку Батанову.

– Как с ней работать? Ее засекут в два счета. Срубят мигом, – горячился Воронцов.

– Пусть переоденется, – посоветовал чем-то озабоченный Батанов.

– Костян, да она такая длинная, как горбыль, вечно падает, спотыкается. С мозгами у нее что-то не так.

– А мозги при чем? Зачем они тебе? – удивился Константин Петрович, забыв о своих заботах.

– Как это – при чем? Они в нашем деле играют первостепенную роль, – терпеливо объяснял Воронцов. – И рост у нее неподходящий для оперативной работы. Ей бы в следствие…

– В следствии она уже была, – вздохнул Батанов, – не прижилась. К нам вот сплавили. Терпи, одну ночь потерпеть можно. Я же сказал, что подстрахую.

– А с женой договорился? – всполошился Воронцов.

– Да нет, пока ни в какую не соглашается, мол, Новый год только дома. Никаких выездов. Угрожает!

– Как угрожает?

– Говорит, мол, детей заберу и к маме, а ты иди дежурить с чистой совестью. И дежурь хоть до пенсии, но без нас. На том и остановились. Я пообещал, конечно, что буду дома. Короче, как получится. Дима, но ты можешь рассчитывать на меня.

– Ты хоть веришь, что мы Минаева задержим? – с кислой улыбкой поинтересовался Воронцов.

– Нет, не верю. Но пост отработать надо. Кто ж знал, что ей рапорт подпишут. Что-то нашло на Игоря Иваныча. А мы теперь расплачиваемся, – посетовал Батанов.

– Сам же игру затеял с этим рапортом, – проворчал Воронцов, – а меня крайним назначил.

– Да не крайний ты, не крайний, я мигом выберусь из дома, как только найду предлог. Не трусь, Дима!

Замолчали. Воронцов потихоньку наливался злостью. Всегда так! У всех жены, дети, семьи, как будто у него девушки нет. Есть девушка. Есть. Соня. Студентка. Тоже шантажирует, дескать, если Новый год встретим не вместе, то разбежимся.

Они молчали, и каждый думал о своем, потом заметили, что к ним приближается Кузина. Она бежала на высоких каблуках, держа папку с уголовным делом под мышкой. Вдруг зацепилась за что-то каблуком, хотя пол был ровный, как стеклышко, и упала, неловко растянувшись всем телом. Мужчины вздрогнули, но продолжали хранить молчание.

«Хорошо, что меня никто не видит, а то бы решили, что я дурочка, вечно падаю и спотыкаюсь на ровном месте», – подумала Алина, поднимаясь с колен.

«Вот дура, – одновременно подумали мужчины, – вечно она спотыкается и падает на ровном месте. Зачем ей каблуки? Она и так длинная».

Батанов скривился и резко рванул в сторону, Воронцов в другую. Они не хотели, чтобы Алина их увидела. Она никого и не видела. Подобрала с пола папку, прижала локтем и помчалась искать Батанова, но вместо Константина Петровича натолкнулась на Кочетова.

– С наступающим вас, Виктор Степанович! Вы что, Новый год в отделе будете встречать?

– В кругу семьи, – вежливо пояснил Степаныч, – а тебе придется побегать по району. Обувь сменить надо. В твоих черевичках не набегаешься.

– У меня других нет, – простодушно пояснила Алина, – все сапоги на высоком каблуке. Мода такая, Степаныч, стиль!

– Ох, уж эта мода! Все ноги искалечишь, – неожиданно пожалел Алину Степаныч, – ты бы кроссовки у оперов попросила, что ли. В такой обуви за преступниками не бегают. Это ж тебе не шоу-бизнес! Смотри, как бы тебя на «Скорой» не отвезли.

– Ничего, – отмахнулась Алина, – все будет нормально!

– Ну, смотри, я тебя предупредил. У Батанова от тебя уже крышу сносит. Каким ветром тебя принесло в уголовный розыск? У нас же не дом моделей, а суровая мужская работа.

– Виктор Степанович, не расстраивайтесь! – воскликнула Алина. – Все будет! Не сегодня. Может, завтра. И необязательно у меня. Возможно, в другом месте и у другого человека.

– Вредная ты, Кузина! Вредная, – обозлился Степаныч, – ходишь хвостом за всеми, ноешь, помощи просишь, а как рот откроешь, оттуда змеи прыгают. Язык у тебя, как помело. Метет-метет, а что метет, сам не знает. Увижу Батанова, скажу ему, чтобы отменил твое дежурство. Нельзя тебе доверять. Нельзя! Всех под монастырь подведешь. Потом не отмыться будет.

– Это не справедливо! Я все сделаю правильно, – прошептала Алина, испепеляя взглядом смурного Степаныча.

– Не верю!

С этими словами Кочетов удалился. Кузина долго смотрела ему вслед. В обеих руках по пакету, видимо, принес женщинам из канцелярии подарки на Новый год. Они сегодня дань собирают, как в международный женский день. Забыли, что до весны еще долгих два месяца. Женская память короткая. Одной Алине не до подарков. И почему ей никто не верит? Ни Батанов, ни Кочетов, ни Дорошенко. Один Дима верит. Алина прониклась нежностью к Воронцову. Хороший парень, хороший. От Димы исходит аура настоящего мужчины. Такой не станет смеяться над упавшей девушкой. И Кузина побежала на второй этаж. Кто-то сказал, что Батанов уже в отделе. Сейчас она прочитает ему доклад. Ведь Алина основательно, от корки до корки изучила уголовное дело по угонам. Константин Петрович будет приятно изумлен оперативными способностями лейтенанта Кузиной.

* * *

– Товарищ капитан, разрешите? – вежливо осведомилась Алина.

Она слышала, как обращаются к Батанову провинившиеся оперативники, и решила скопировать чужой опыт. Эксперимент оказался неудачным. Официальное обращение вызвало у Батанова гнев, но он сдержался, лишь сердито сверкнул одним глазом. Может, и вторым сверкнул, но Константин Петрович стоял боком, и Алина видела его только с одной стороны.

– Константин Петрович, разрешите доложить? – невольно вырвалось у Алины, и она испуганно замолчала.

«Еще решит, что я издеваюсь, – подумала Кузина, – а я нисколько не издеваюсь. Просто я не умею обращаться к руководству, как положено по уставу. Вообще-то умею, но у меня не получается. Как ему объяснить? Он все равно не поймет!»

– Говори!

Батанов старался не смотреть на Алину, чтобы не вырвались на свободу бушующие в нем эмоции.

Алина громко затараторила, перечисляя мельчайшие детали и подробности дела.

– Отставить! – загремел Батанов.

– Что? Что такое? – она запнулась и уставилась на него, пытаясь понять, что не так сделала.

– Ты установила адрес сожительницы?

– Какой сожительницы? – удивилась Алина. Она даже рот приоткрыла, настолько сильным было удивление.

– Минаевской! Ты же сама говоришь, что у матери он не появлялся, а живет у сожительницы. Откуда ты это взяла?

В этом месте батановского допроса Кузина впала в ступор. Если сказать, что привиделось, Константин Петрович немедленно отправит ее домой, и это в лучшем варианте – в худшем вызовет «Скорую». А ей ничего не привиделось. Алина напряглась и вникла в тонкости уголовного дела. Данное явление называется прозрением. Батанову этого не понять.

– Из дела, – пробормотала Алина и согнулась под тяжестью вины.

– Ох, Кузина, намаялся я с тобой, сил нет никаких, – укорил Батанов, – меня жена скоро из дома выгонит из-за тебя. За какие грехи ты свалилась мне на голову? Меня опять в управление вызывают. На заслушивание. Что я им скажу?

– Скажите, чтобы подождали, – подсказала Алина и наткнулась на два огненных уголька. Это пылали глаза Батанова.

– Я скажу, Кузина, я им все скажу! А сначала спрошу: зачем они направляют в отдел вертихвосток, от которых толку, как от свиньи карусель? Почему они ГСМ зажимают? Почему кадры сокращают? Сказать-то скажу и вопросы задам, только вот какие ответы получу – непонятно!

– Не нервничайте, Константин Петрович, я же не одна буду. Со мной Дима Воронцов дежурит, мне с ним не страшно.

– Ты бы послушала себя со стороны! Оперэсса! «Мне не страшно! Я не одна». Увольняйся, Кузина, пиши рапорт. Я его на заслушивание возьму. Меня поднимут, а я им, бац, и твой рапорт на увольнение зачитаю.

– Это не честно! Я, Константин Петрович, работаю, как проклятая. Дело изучаю. А сейчас пойду и установлю адрес этой, как ее, сожительницы.

– Ну-ну, посмотрим!

В воздухе запахло угрозами и дисциплинарными взысканиями. Под потолком носились какие-то темные силы, заставлявшие людей забыть о том, что они люди.

– Я пойду, Константин Петрович?

Алина не дождалась ответа. Батанов с отрешенным видом формировал папку с документами, собираясь на очередное заслушивание. Кузина вышла, открыв дверь в нужную сторону. На сей раз бороться не пришлось.

«Кажется, я запомнила, в какую сторону дверь открывается, – подумала Алина, – видимо, привыкаю понемногу!»

* * *

Вторая половина последнего дня старого года прошла в сплошной суете. Сотрудники доделывали дела, звонили родным и близким, бегали по отделу с озабоченным видом. И работы не было, и отдых только мерещился. Равнодушно наблюдая за лихорадочными передвижениями личного состава, Алина всматривалась в свой внутренний мир. Там было спокойно и стабильно. В голове ни одной мысли. Клятва, данная Батанову, отыскать адрес сожительницы бандита Минаева, лежала камнем на дне души. Алина понимала, что найти адрес она не сможет. Не было никаких предпосылок для осуществления этой, вполне благородной цели. Кузина вернулась на рабочее место. Это уже не рабочее, а лобное место. Здесь состоится публичная казнь. Лейтенанта Кузину приговорят к высшей мере наказания. После того как отлетит голова, сотрудники отдела и оперативники устроят овации, как в Древнем Риме. Алина открыла вторую часть уголовного дела. Первая часть находилась у следователя, вторая в оперативном сопровождении. На сегодняшний день сопровождение выглядело скромно, без затей и даже без макияжа. Оно грустило. Укус пиявки еще не прошел. Алина похолодела. А как же мама? Перед Новым годом совсем одна, без мужа, подруг и единственной дочери. Кузина набрала номер:

– Мам?

В коротком вопросе прозвучало больше, чем можно было сказать по телефону. И наедине не всегда получается спросить о сокровенном, а уж по телефону и подавно.

– Что, дочка? Как твое личико?

– Да ничего, аллергия прошла, только на шее пятнышко, как будто меня вампир укусил, – горько пошутила Алина.

– Может, забежишь на минутку? – спросила мама. – Я тебе еще пиявочку поставлю.

– Мам!

Обе помолчали, ожидая, что разговор оборвется сам собой.

– Ты не переживай, я приду после дежурства, – пробормотала Алина, изнывая от необходимости что-то говорить. Она не знала, что сказать родной матери. Слов не было.

– И ты не переживай! – рубанула мама. – Работай. Обо мне не думай. Я к соседке пойду. Кстати, она тебя видела с каким-то парнем. Спрашивает, не жених ли…

– А что, у нас соседка есть? – удивилась Алина. Она никогда не видела соседей. Ни разу. Никто и никогда к ним не заходил, не спрашивал соли, лука или пары яиц. Мама никогда не говорила о соседях.

– А как же без них? Соседи у всех есть. Без них никакой жизни нет. Они все знают. Во сколько ты ушла, когда вернулась, во что одета, где пропадала. На то они и соседи.

– А как звать-то? – В голове крутилась какая-то мысль, еще не сформировавшаяся, не ясная, но приближающая Алину к разгадке.

– Кого?

Кузина разозлилась. Они разговаривают, как чужие. Обе не понимают друг друга. Нет связующей нити. Это дежурный звонок в пустоту.

– Да эту, соседку! Как ее зовут? – она почти кричала.

– А-а… – протянула мать, – Татьяна Павловна. Она бывшая учительница. Когда-то красавицей была. А сейчас… Сейчас карга старая. Злая, как тысяча некормленых псов.

– Удивительно!

– Что в этом удивительного? Все стареют. И дурнушки, и красавицы. В старости все одинаковы.

– Мамочка, дорогая, любимая, прости меня за все, если можешь! – заволновалась Алина.

Она приблизилась к разгадке. Ей хотелось как-то отблагодарить мать, сказать спасибо за все – за то, что она у нее есть, за беспокойство, которое иногда причиняет маме.

– За что мне тебя прощать? – хмыкнула родительница. – Я люблю тебя. Молю Бога, чтобы у тебя все было хорошо. Ты моя единственная радость, и ты это знаешь. С Новым годом, доченька!

– Мам, я тебя еще поздравлю! Я побежала, мам?

– Беги, солнышко, беги! Позвони мне, когда сможешь…

Они почмокали в трубки, подождали, когда наступит тишина в эфире. Обе не любили отключать телефоны. Боялись обидеть друг друга.

Кузина бросила телефон на стол, но промахнулась, и он просвистел мимо, с громом бухнувшись на пол. Алина не стала его поднимать. Ее раздирали на части странные мысли, вихрем проносившиеся в голове. Алина что-то поняла, но мыслительный сумбур ни в какую не хотел выстраиваться в логический ряд. Она посмотрела на валявшийся на полу телефон, затем перевела взгляд на стационарный. Старенький аппарат ютился на краю стола. Кузина схватила трубку и услышала ноющий хрип эфира. Она набрала номер городского телефона матери Минаева.

На звонок не ответили. Кузина судорожно перелистала дело, на одной из страниц бросилась в глаза справка оперсостава из соседнего района. Обычная проверка адреса. Профилактическая работа с подучетным контингентом. В прошлое освобождение Минаева 133-й отдел просил проверить места концентрации преступного элемента, чтобы выявить факты нарушения режима. Фактов не выявили. Вдруг Алину озарило. Это же так просто. Нужно установить номера телефонов соседей матери Минаева. Кузина позвонила в справочно-информационный центр, ей выдали сразу пять номеров. Дом населен пенсионерами, а они любят вести долгие разговоры по городской телефонной сети. Несколько номеров мигом отпали. Два упорно молчали, третий проблеял что-то невразумительное и заткнулся. Зато пятый порадовал. На приветствие Алины ответила бодрая и жизнерадостная старушка.

– А я беспокоюсь, что-то Клавдия Михайловна не отвечает на мои звонки, – запричитала Алина, выдавливая слезу из собеседницы.

– В больнице она, в больнице, инсульт у нее, сын довел, – вздохнула соседка матери Минаева.

– Жанна Львовна, мне ваш телефон Клавдия Михайловна дала, давно, на всякий случай, – соврала Алина, впрочем, густо покраснев от своей невинной лжи.

В эту минуту она ощущала себя опытной аферисткой. Крупной мошенницей. В общем, прожженной кидальщицей и клофелинщицей, на которой клейма ставить негде.

– А ты, девушка, случайно, не Олежкина подружка? – вдруг забеспокоилась Жанна Львовна.

Алина на секунду затормозила. Признаваться или не признаваться? Скажешь, что Олежкина подружка, старушка трубкой шваркнет, если нет, тогда кто она? Племянница, внучка или дочь старого друга Клавдии Михайловны. Алина лихорадочно перелистала несколько страниц дела. Никаких старых друзей Клавдии Михайловны там не значилось. И племянниц там не было. Внучек и подавно.

– Да, – нехотя призналась Алина, – подружка. Мы в школе вместе учились.

– А-а, понятно, – обрадовалась Жанна Львовна, – пропал твой Олежка. По плохой дорожке пошел.

Соседка утратила подозрительность и полностью доверилась Алине Кузиной. Им было о чем поговорить. В женской беседе заключаются тридцать три удовольствия, и пунктом первым значится страсть, затем воодушевление, далее – по списку. Две женщины, пожилая и молодая, долго перемывали кости Олежке, его матери и еще двум дружкам, о которых в деле не упоминалось. На мытье костей Минаева и его окружения ушло ровно сорок минут. Алина наблюдала за секундной стрелкой, ведущей отсчет женской болтовне. Часы являлись сторонним наблюдателем. Анализировать тонкости женского общения не входило в их обязанности. Наконец, Жанна Львовна выдохлась:

– А сейчас Олежка живет у сожительницы, в Приморском районе. На Озерном проспекте. Все вещи Клавы вынес. Все. Ничего не оставил, наркоман проклятый! А эта, как ее, ну, его сожительница, Машка Перова, она ему помогала. Я сама видела!

Это знаменательное «я видела!» Жанна Львовна произнесла со вкусом, дескать, что было, то было, ни отнять, ни убавить.

Алина только кивала в такт желанным словам. Она боялась пропустить момент, когда нужно будет вставить всего один вопрос. Кажется, этот момент настал.

– Надо бы встретиться с Олежкой, сказать, что у Клавдии Михайловны инсульт, – доверительно зашелестела в трубку Алина, – вы не помните, где эта Машка живет? Вам Клавдия Михайловна не говорила?

– Говорила, как же не говорила, Клава – аккуратная женщины была, прости меня, Господи! Сейчас поищу, книжку, куда-то засунула…

Жанна Львовна исчезла из эфира. Алина прислушалась. Шаги медленно удалялись. Вскоре все стихло. Она, что, записную книжку в антресоли прячет?

– Пиши, Озерный проспект, дом 7, квартира 39. А вот и Олежкин телефон нашла, будешь записывать?

Алина не верила случайно привалившему счастью. Адрес, номер телефона, имя сожительницы, и все это богатство получено, не выходя из служебного кабинета.

– Девушка-девушка, а как тебя звать-то? – крикнула Жанна Львовна в глохнущую трубку.

– Алина Юрьевна! – крикнула Кузина, впрочем, понимая, что Жанна Львовна никогда не узнает ее имени, потому что не услышит, так как связь уже прервалась, а сама Алина бежит по коридору в поисках Батанова. В плохом варианте сойдет и Воронцов. О Славе Дорошенко она не хотела думать. Он был неприятен Алине. Было в нем что-то такое, мерзкое и пакостное, а что, Алина не могла объяснить. Она еще плохо разбиралась в человеческой психологии.

Батанова никто не видел. Кузина заглянула во все кабинеты и отделы, забежала даже в канцелярию, затем влетела в приемную, сбив по пути с ног парочку участковых и одного патрульного постового. Участковые и постовой удержались на ногах, но покрутили пальцами у виска, дескать, девушка с большим приветом, но Алине не до них было. Она вихрем носилась по отделу. Впрочем, ни Батанова, ни Воронцова, никого, даже мерзкого Дорошенко в отделе не было. Как будто все от нее попрятались.

* * *

Дорошенко осторожно повернул ключ. Оперативники сидели за столом, внимательно разглядывая измученного Батанова.

– Костян? Говори уже, у нас нервы сдают.

Оперативники загалдели. Каждый стремился высказать свою точку зрения, никто не слушал друг друга. В кабинете стоял монотонный гул, словно рядом работал горячий цех по переработке утильсырья.

– Товарищи офицеры! Отставить!

Константин Петрович медленно обвел взглядом личный состав угонной группы. Кузиной не было. Мужчины решили провести тайное совещание без нее. От Алины прятались, чтобы не натолкнуться на прямой вопрос. Все уже поняли, что Кузина из тех женщин, которые сначала говорят, а потом думают.

– В главке нашу группу поставили на контроль. В Новый год работают все!

– Как это – все? – хором выдохнули оперативники.

– Так! Все. Отменены отпуска, отгулы, с больничных всех вызвать. Таков приказ. Все работаем с Алиной Юрьевной.

Батанов не заметил, что впервые назвал Кузину по имени и отчеству. Оперативники молча переглянулись. Они не ожидали такого поворота событий.

– А как же Новый год?

Батанов стал меньше ростом. Прямо на глазах уменьшался в размерах.

– Отставить! Сам не ожидал, что придем к такому финалу. Не знаю, что делать…

– Петрович, мы задержим Минаева, но не сейчас! После Нового года.

– В главке просили передать, что Минаева нужно задержать до Нового года. Именно по этой причине Кузиной подписали рапорт. Вон оно, как все сложилось. Кто бы знал!

Воронцов не выдержал – встал и подошел к окну. Прохожие, согнувшиеся под тяжестью праздничных пакетов, подгоняемые морозцем, дружно трусили куда-то. Все по своим делам и норам. Сотрудники, сидевшие за столом, продолжали рассматривать Батанова. Все молчали.

– Я согласен работать, – сказал Воронцов, возвращаясь за стол. – Только без Кузиной. Это условие!

– Ты, Дима, поезжай в главк и ставь там свои условия! – вспылил Батанов. – У меня семья распадается. Жена уже два дня не разговаривает. Если я ей скажу, что меня не будет в новогоднюю ночь, я могу искать себе невесту.

– Костян, не дрейфь, жена уйдет, на Кузиной женишься. Она девушка свободная, без комплексов.

– Воронцов! Отставить!

В его голосе прозвучало что-то трагическое. Воронцов стыдливо умолк.

– В общем, все работаем! Без глупостей.

– А наш аналитик? Она-то что делает? Куда ее девать? – вразнобой понеслись вопросы.

– Пусть сама по себе. Мы ей мешать не будем, – устало разъяснил ситуацию Батанов.

Загремели стулья, оперативники потянулись к выходу. До Нового года оставались считаные часы.

* * *

Вся квартира пропиталась ароматными запахами. Миловидная женщина с угрюмым лицом колдовала на кухне. Константин Петрович сидел с детьми в большой комнате. Трое славных малышей возились вокруг отца, иногда забираясь на его колени. Константин Петрович напоминал изваяние. Он тупо смотрел в одну точку на стене, пытаясь прочитать на ней хоть одну умную мысль. Ребенок двух лет принялся колотить маленькими кулачками по спине. Маленькая девочка, помладше брата, бегала кругами и вопила от радости. Она тоже хотела бы влезть на папу, но сил и ума сообразить, как лучше это сделать, у нее еще не было. Девочка постарше, лет четырех-пяти, подошла к Батанову и молча прижалась. На детские вопли прибежала женщина из кухни.

– Сидишь?

– Сижу, – глухо отозвался отец семейства.

– Вот и сиди! – провозгласила жена. – И не вздумай удрать. Чего выдумал! Дежурство на Новый год. Я не пущу тебя.

– А что ты сделаешь?

– Уйду! Уеду. Брошу. И детей заберу. Сил моих больше нет. Надоело!

– Да что тебе надоело? Живешь хорошо. Квартира, садики есть, не работаешь, все тебе мало!

Дети испуганно отошли от отца и приблизились к матери. Только старшая девочка пряталась за спиной Батанова.

– Мне – мало. Ни машины, ни жизни нормальной создать не можешь. Ты – не мужчина! Уеду!

– Оля, ну, куда ты поедешь? Везде одно и то же. Дети меня не бросят, – отшутился Константин Петрович, – правда, малышня?

– Правда-правда! – воскликнула девочка за спиной Батанова.

– Да молчи ты! – всплеснула руками Оля. – Лучше послушай, что я тебе скажу…

– Что-то новое? – изобразил недоумение Константин Петрович.

– Да! Да! Да! У Петровых новая машина, блеск! У Голубевых новая шуба. Шикарная! У Мельниковых ребенок в элитную школу пошел. Из обычной перевели. Платная! Семеновы на Канары ездили отдыхать. Великолепно! А ты, что ты сделал для семьи?

– Оля, ты выходила замуж за курсанта Высшей школы милиции. Ты что, не знала, как живут полицейские? Ну, тогда еще сотрудники милиции.

– Не знала, не знала. Теперь – знаю. Хорошо! Мы не ездим на Канары, у нас нет машины, мы не ходим в элитную школу, – продолжала перечислять Оля, но Батанов перебил ее:

– Да нам рано еще! Мы еще в садик ходим, да, доченька?

– Да, папа, – прошептала девочка, выглядывая из-за его спины.

– И у тебя нет шикарной шубы, не забудь, а вместо квартиры у нас злосчастная ипотека, – вдруг развеселился Батанов.

– Не вижу ничего смешного! – отрезала жена. – Ты не можешь обеспечить семью. Ты – не мужчина!

– Забыла, как жила в общежитии? – решился на смелый шаг Батанов. Он знал, что слово «общежитие» действует на жену отрезвляюще.

– Нет, не забыла! Будь добр, посиди дома, хотя бы в Новый год и позанимайся детьми. Все! Я пошла на кухню.

– Тебе помочь?

– Не нужно, сама справлюсь!

Оля ушла, оставив семейство в большом смущении.

– Папа, ты же не уйдешь? – прошептала старшая девочка на ухо Батанову.

Нежные детские волосики пощекотали щеку, что-то острое кольнуло в груди. Константин Петрович схватился за сердце. Он уже знал, где оно находится.

– Не уйду, Наташа. Не уйду!

Константин Петрович позвал детей, и все направились на кухню. Шли гуськом – первым отец, за ним дети – соответственно возрасту.

– Мы пришли тебе помогать! Дети, рассредоточились по территории! За периметр не выходить. Маме помогаем, а не мешаем.

– Ой-ой-ой! Начались ментовские штучки. Хотя бы с детьми нормально разговаривай, не забывайся – ты в семье, а не на совещании, – проворчала Оля.

– А зачем ты замуж за мента вышла? Надо было за дипломата! Или за олигарха.

– Откуда я знала, что менты такие нищие? Вот возьму и выйду за олигарха. Я теперь умная!

– Да, олигархи, конечно, ждут, когда ты надумаешь. Список уже составили, кто первым кандидатом будет, – неловко пошутил Батанов, за что был бит крепкой рукой супруги.

Он засмеялся и прижал к себе старшую дочку.

– Давай картошку почистим, доченька? – сказал он, глядя ей в глаза.

Константин Петрович кое-что придумал, но пока было рано озвучивать свой план.

– Да, папа! – обрадовалась девочка и бросилась к тазу с картошкой.

– Ой-ой, два сапога пара, папа с доченькой, – продолжала ворчать Оля.

– Наташа, бери посуду, а я нож, мы в пару минут управимся.

Они и впрямь быстро управились. Огляделись, вроде все готово. Работы никакой нет. Овощи почищены, фрукты помыты. Оля поставила в духовку мясо для запекания.

– Мама, а можно мы с папой во двор сходим? Там весело!

Константин Петрович напрягся. Дочка высказала вслух его тайную мысль. Он тоже хотел во двор. Там весело. Там взрывались петарды и танцевали. Еще там кричали, пели, орали, молотили по барабанам и ждали, когда прогремят куранты. До курантов можно было успеть.

– Наташа, ты хочешь посмотреть новогодний салют?

– Да, папа! Мама, можно мы сходим? Мы быстро-быстро, – жалобно скривилась дочка.

– Наташа, что там хорошего, – отмахнулась мать, – там пьяные, петарды взрываются, толпа… Сидите уже дома!

– Праздник же, Оля! Мы мигом, да, Наташенька?

Что-то было такое в голосе Батанова, что жена не смогла ему отказать, лишь махнула рукой, мол, делайте, что хотите, все равно у нас шикарной шубы нет. И не предвидится. Отец с дочерью побежали в прихожую. Малыши остались с матерью.

* * *

В отделе было необычно пусто. За время работы Алина привыкла к вечной суете на этажах отдела, но сегодня вечером столкнулась с непривычной безлюдностью. Только в дежурной части толклись люди. Кого-то привезли с уличных гуляний, одного обожгло осколком неудачно разорвавшейся петарды, другой приставал к прохожим, призывая их соединиться с Богом, третий просто выпил лишнего в преддверии Нового года. Всех нужно было распределить по местам назначения: одного в больницу, второго вернуть в семью, третьего оставить до возвращения в нормальное состояние. «Скорая» отказалась принять пьяного. Алина впустую бегала по этажам. Оперативники точно прятались от нее. В конце коридора она увидела Воронцова, но он тут же скрылся, как будто его и не было вовсе. Телефоны не отвечали. Дежурный на вопросы, а где все, отвечал неопределенным жестом, означавшим, то ли пошли вы все, то ли пошла ты одна. На немой вопрос, мол, а куда идти-то, дежурный мычал, боясь произнести что-нибудь лишнее, что могло бросить тень на его беспорочную службу. Кузиной хотелось разрыдаться от отчаяния. Она держала в руках бумажки с адресом Машки Перовой, с телефоном Минаева, а все это богатство дополняла сводка с недавним происшествием в Московском районе. Там угнали дорогую «Инфинити».

«Это Минаев, точно он! Он специализируется на «Инфинити». Минаев угнал, больше некому», – шептала Алина, проклиная всех представителей мужского рода, начиная от прародителя Адама.

Вскоре она увидела в дежурной части хорошенькую девчушку лет пяти, сидевшую в кресле дежурного.

– Совсем с ума сошли! – проворчала Алина. – С детьми на работу выходят. Может, это потеряшка?

Но на потеряшку ребенок не тянул. С первого взгляда было видно, что это домашний ребенок, скромный, воспитанный и послушный. Кузина брезгливо поморщилась. Домашние хлопоты сотрудников бесили ее: тут преступники на свободе разгуливают, беспрепятственно машины угоняют, а в дежурной части непорядок. Малолетние дети сидят в кресле дежурного. В присутствии ребенка ему не до исполнения служебных обязанностей. Ему сопли вытирать надо, ребенка без присмотра ведь не оставишь. Кузина окончательно расстроилась. Она-то думала, что новогоднее дежурство придаст ей солидности и авторитета, а выходило иначе. Она никому не нужна. Дежурный справлялся без нее, оперативники разбежались по домам, а Воронцов куда-то смылся. Позвонить некому. А мама? Сидит одна, брошенная, лишенная дочерней любви. Алина вновь набрала номер. Хорошо, что хоть кому-то позвонить можно…

– Мам?

– Да, Алиночка! У меня все хорошо, сидим с соседкой, Татьяна Павловна тебе привет передает, – затараторила мама, – а как ты? Как проходит дежурство? Без происшествий?

– Да, – пригорюнилась Алина.

– И хорошо! В Новый год все преступники сидят за новогодним столом. Ждут поздравления от главы государства. Как люди.

– Мам, ну что ты такое говоришь! – возмутилась Алина. – Какие поздравления?

– А что такого я сказала? Все правильно. Они тоже ведь люди, хоть и преступники. Так что беги к нам. Без тебя ничего не случится. А у нас пирог. Я тебе пиявочку поставлю. Они успокаивают.

– Мам, ну, ты уж вообще!

Возмущению Алины не было предела. Она хотела высказать матери все, что думает по поводу поведения преступников в новогоднюю ночь и отдельно по проблемам лечения гирудотерапией, но остановила себя. Все-таки Новый год, мама отдыхает, и хорошо, что не одна, а в компании с Татьяной Павловной.

– А что? Пиявки успокаивают. Приходи!

Алина оборвала разговор. Поздравления не получилось. Не выйдет из нее президента. Так и будет в учетчицах ходить. Карточку туда, карточку сюда… Получите, пожалуйста, господа оперативники, статистические данные! Кузина шепотом выругалась. В этот момент она засекла согбенную спину Виктора Степановича. Увидев Алину, Степаныч сделал вид, что не заметил ее и быстро испарился.

– Что-то не то происходит, не то, – простонала Алина, – куда они все подевались?

И она принялась звонить по всем номерам. Тщетно. Неизвестная дамочка бесстрастно заявляла, что все абоненты находятся вне зоны действия сети. Странная сеть какая-то, и зона у нее маленькая. Не могут же исчезнуть все опера одновременно, включая Батанова.

* * *

Константин Петрович посадил Наташу на стул дежурного.

– Михалыч, это Наташа. Она смирная! Все понимает. Мешать не будет. Я только пост отработаю, и домой. А то жена мне всю плешь проест.

– Да уж, наслышан, – буркнул Михалыч, дежурный со стажем.

Он и не такое видывал за годы службы. И малолетних детей притаскивали на работу, и жены прибегали. Чаще со скандалами, реже с примирениями.

– Наташа, веди себя хорошо. Михалычу не мешай. Он на службе. Все поняла?

– Да, папа, все поняла! Мешать не буду. Я понимаю.

– Видишь, Михалыч, она все понимает, в тягость тебе не будет. Ну, я побежал?

– Беги, беги, Петрович! Там это, твоя девица скучает. Бегает по коридорам, как помешанная.

– А-а, не обращай внимания! Пусть бегает. Она ненормальная. Все, я ушел!

В дежурной части наступило затишье. Задержанных развезли по больницам и домам, новых еще не привезли, постовые разъехались по точкам. Наташа с интересом рассматривала помещение дежурной части. Она так много слышала о папиной работе, и ей хотелось самой все внимательно осмотреть.

– Наташа, ты посиди тут, а я сяду на свое место. Договорились?

Михалыч поднял Наташу и усадил за соседний стол.

– Вот тебе карандаш и бумага, рисуй!

Наташа вздохнула и взяла карандаш. Она беспокойно прислушивалась к звукам, в надежде услышать шаги отца, но его все не было.

Батанов в это время патрулировал территорию. Он присматривался к машинам, припорошенным снежком и прибитым морозцем. Они стояли во дворах, на обочинах, некоторые нахально вылезли чуть ли не на проезжую часть. Люди побросали свои любимые игрушки и разошлись по домам, боясь не успеть на встречу Нового года. Музыка и нестройное хоровое пение неслись изо всех домов, окон и дверей. Батанов часто поглядывал на часы. Успеть бы! Иначе Оля съест. Как там Наташа? Затем он перестал смотреть на часы. Пусть все идет, как идет. И работу не бросишь, и в семье разлада не избежать. Забренчал мобильный. Это Оля. Батанов инстинктивно схватился за правую сторону груди, потом сплюнул и переложил руку на левую сторону. Опять забыл, где сердце. Кажется, грядет семейный скандал. Оля без ругани не может. Посмотрел на телефон, подумал, затем, переборов себя, нажал зеленую кнопку:

– Да, Оленька! Слушаю, любимая.

– Костя, вы не замерзли? Если нет – погуляйте еще немножко! А то малышня уснула, жалко будить. А я тут быстро все приготовлю и на стол накрою. Согласны?

– Согласны-согласны-согласны! – заторопился Батанов, боясь, что Оля позовет к телефону Наташу. – Согласны!

– Вот и погуляйте, только не стойте, а двигайтесь!

– Оленька, а ты не устала? А то подожди нас – мы придем, поможем? – предложил Батанов и испугался. А вдруг Оля передумает: скажет, мол, приходите, помогайте…

– Нет, не устала, вы мне только мешать будете. Говорю же, пока малышня спит, я быстро управлюсь.

Телефон затих. Батанов с благодарностью погладил зеленую кнопочку. «Ну вот, а ты боялся!» – сказал он и набрал номер Дорошенко.

– Слав, ты где?

– На посту.

– В каком месте?

– Идем за Машкой Перовой. Она с рынка Дыбенко возвращается. Адреса же не знаем. Жалко. Машка переехала в другую квартиру. Где-то в Приморском.

– Думаешь, Минаев у нее?

– А где ему еще быть? Мать в больничке, квартира опечатана. Он все вынес у нее. Даже мебель. Вместе с Машкой. Вот они и гасятся.

– Давай! Я на связи!

Затем последовал звонок Воронцову.

– Дима, ты где?

– В отделе. От Кузиной прячусь. Вот дура! Бегает за мной, как кот за мышью.

– Понятно! А где остальные?

– В засаде. У квартиры Минаева. Но там пустышка. А ты где?

– Патрулирую.

– На машине?

– Вообще-то я на машине, но пока пешком, во дворах, – сказал Батанов, и добавил: – Дима, сходи в дежурку, посмотри, как там Наташка, а то неудобно Михалыча беспокоить.

– Договорились!

Константин Петрович погладил телефон и сунул его в карман куртки. Все складывалось благополучно. Батанов подумал о Кузиной, на мгновение стало жаль ее, но он тут же обозлился, мол, нечего было соваться не в свое дело. Не хватает ума опером быть, пусть увольняется! На этом и успокоился, переключив мысли на Минаева и угоны.

* * *

Алина кружила по отделу, как птица. Наконец, в отдалении замаячила спина Воронцова. Кузина пригнулась и на цыпочках побежала следом, догнала и хлопнула по спине. Дима даже присел от неожиданности:

– Ну, Кузина, ты и дура!

– Испугался? – расхохоталась Алина. – Не бойся, я с тобой! Вот, смотри, Дима, что я накопала.

Воронцов приподнялся на носки, высматривая пути отхода, но Кузина держала его мертвой хваткой.

«Эта просто так не отцепится! Эта не отстанет. Придется притормозить», – Воронцов нехотя посмотрел на бумаги.

– Что у тебя там?

– Не у тебя, а у нас! – торжествующе провозгласила Алина. – Это адрес Перовой Машки, это телефон Минаева, а это – шильдик!

– Откуда ты его взяла? Говори – откуда?

– Не кричи, Воронцов, разорался тут, как бешеный. Шильдик от участкового. Сказал, подарок на Новый год. Шильдик валялся в квартире Минаева. Участковый, когда опечатывал квартиру по заявлению матери, подобрал и принес на опорный пункт, потом позвонил мне. Я и забрала.

– Молодец, участковый! – воскликнул Воронцов. – И ты, молодец, Линок! И вообще, ты изменилась. Новыми словечками оперируешь? Откуда нахваталась? Ты что, и правда знаешь, что такое шильда?

Алина зарделась. Из уст Воронцова слово «нахваталась» звучало как комплимент высшего разряда.

– Не шильда, а шильдик. Шильда – жаргонное слово, а шильдик – информационная табличка, на которой размещены надписи и обозначения, относящиеся к маркируемому изделию. Про эту злосчастную табличку я сначала от участкового услышала, а уже потом в Интернете посмотрела. Я многого ведь не знаю. Я еще учусь! Меня поначалу тошнило от слова «расписано». Что это такое – догадайся, мол, сама… Потом дошло, расписано – значит, на документе имеется резолюция вышестоящего начальства. А ГСМ? Сидело-сидело в голове, а потом само явилось – бензин это. Горюче-смазочные материалы. И так во всем… Я смешная, да?

Воронцов с восхищением разглядывал запунцовевшую от смущения и чрезмерной скромности Кузину. Алина краснела, но с удовольствием позволяла разглядывать себя, поворачиваясь то одним, то другим боком.

– Однозначно нет! Ты не смешная. Впрочем, иногда случается, падаешь не к месту и не вовремя… Кстати, это хорошо, что я на тебя наткнулся. Ты куда направляешься? – сказал Воронцов, встряхивая с себя сожаления о несбыточных грезах, дескать, послать бы всех подальше, да закатиться с этой блондиночкой куда-нибудь «под корягу»…

– Как это куда? Дежурю. Тебя ищу. Батанова. Степаныча. А вы все от меня прячетесь.

– Да не прячемся мы! Пошли со мной.

Воронцов сообщил адрес и номер телефона Минаева Дорошенко.

– Откуда инфа, Димон? – обрадовался Слава.

– Кузина поработала. Она тут вовсю пашет, оказывается. Шильдик откопала на опорном пункте. Участковый нашел его на квартире Минаева. Думаю, что с угона.

– Идет! Я перебрасываю пост на адрес к Машке Перовой.

Судя по тону, Дорошенко не удивился. Его трудно чем-то удивить. Алина прыгала и скакала вокруг Воронцова, не скрывая радости от того, что хоть кто-то нашелся. И что теперь она не одна.

* * *

Дежурный Михалыч сидел за столом и заполнял журнал входящих звонков. Рядом мирно сопела Наташа. Она что-то малевала на бумаге. Вдруг дверь распахнулась и в дверях возник мужчина в форменном обмундировании.

– Эт-то что такое? – завопил мужчина, указывая пальцем на ребенка.

– Эт-то? – переспросил Михалыч, невольно передразнивая мужчину в форме. – Девочка!

– Почему она здесь? – еще громче заорал вошедший.

– А она потеряшка, – мирно улыбнулся Михалыч. Он уже пришел в себя от неожиданности.

– А-а, понятно! А где нашли? – нахмурился мужчина.

– Во дворе, там уличное гулянье. Кстати, организованное силами и на средства муниципального образования.

– Почему сразу не вызвали «Скорую»? Отправьте ребенка в больницу, вдруг она заразная.

– Что вы, нет-нет! Не нужно «Скорую». Родители уже нашлись. Заботливые люди. Они скоро придут. Девочка случайно потерялась. Видите, ребенок ухоженный, домашний…

– Хорошо, – устало согласился мужчина, – предъявите журнал.

– Слушаюсь!

Михалыч подумал и хотел было потребовать документы от проверяющего, мало ли кто ходит в нынешнее время в форменном обмундировании, но, посмотрев на Наташу, остановился. Достал журнал и подвинул на край стола. Зато девочка властно потребовала ответить на важный вопрос:

– Дядя, а ты кто такой?

Михалыч мигом придвинул журнал к себе, что не укрылось от цепкого взгляда проверяющего.

– Я? Я генерал, а ты кто?

– Ой, вы генерал? – удивилась девочка и принялась разглядывать многочисленные значки на кителе мужчины.

– А что в этом удивительного? – расслабился проверяющий.

– Какие красивые! – Наташа зажмурилась от восхищения.

– Значки понравились?

– Очень! – воскликнула девочка.

Вскоре вся троица, пока отдыхали помощники дежурного, устроила чаепитие. В столе у дежурного нашлись конфеты – он слыл заядлым сладкоежкой. В карманах Михалыча, в столах, в тумбочке – повсюду валялись сладости разных сортов и марок. Сотрудники, зная слабость Михалыча, совали ему при случае коробки и коробочки, пакетики и кулечки. Если бы за час до Нового года в дежурную часть 133-го отдела полиции заглянули журналисты, писатели, злопыхатели и просто граждане, все были бы удивлены мирным зрелищем. Двое мужчин в форме и пятилетняя девочка вели оживленную беседу о миньонах и черепашках ниндзя. Звонков от граждан в дежурную часть не поступало. Телефон загадочно молчал. Михалыч изредка вскидывался и вопросительно смотрел на два аппарата, но они не реагировали. Город готовился к встрече Нового года.

– Дядя, а у тебя есть дети? – спросила Наташа, трогая значок на генеральской груди.

– Есть, а как же без детей? – сказал проверяющий. – У меня и внуки есть. Хочу уточнить – внучки.

– Они уже большие?

– Одна, как ты, вторая помладше, – засмеялся генерал, – ждут, когда я к ним приеду. А у меня, понимаешь, работа! Служба.

– Да, у папы тоже, – начала было Наташа, но, натолкнувшись на стеклянный взгляд Михалыча, испуганно умолкла.

– А что, что у папы тоже? – заинтересовался генерал.

Михалыч схватился за сердце. В отличие от Батанова, он точно знал, где оно находится.

– Да, а вот еще один значок! Я и не заметила его, – схитрила Наташа и перевела беседу в другое русло, потрогав пальчиком значок на кителе генерала.

– Это значок о высшем образовании, – сказал проверяющий, – другие значки могут отнять, если вздумают лишить меня всяких наград и почестей, а этот значок будет всегда со мной. Знаешь почему?

– Не-ет, – растерялась Наташа.

Она еще не знала, что почестей могут лишить. А зачем же тогда награждали?

– Потому что – это мои знания. Знания у человека никто отнять не может. Михалыч, а что у нас со временем? Что-то Наташины родители долго не идут?

– Придут, товарищ генерал! Придут. А времени у нас мало, до Нового года всего сорок минут…

– Я поехал? – сказал генерал, обращаясь к Наташе.

– С наступающим вас, товарищ генерал! – совсем по-взрослому откликнулась девочка, чем ввела генерала в состояние умиления.

– Хорошая девчонка, далеко пойдет. Николай Михалыч, проследи, чтобы у нее все в порядке было. Сдай родителям по акту. И чтобы больше не теряли такого чудесного ребенка.

– Слушаюсь, товарищ генерал! – по-военному четко отрапортовал Михалыч. Он хотел приложить руку к голове, но вспомнил, что без фуражки и покраснел. – С наступающим!

Проверящий уехал. В дежурной части наступила тишина, но она была недолгой.

* * *

Воронцов больше не пытался убежать от Кузиной, поняв, видимо, что это бесполезно. Она не отставала от него ни на шаг. Сначала Дима убеждал Алину, что она должна переодеться, но Кузина настояла на своем.

– Почему я должна меняться?

– А как ты будешь убегать от опасности? – холодно осведомился Воронцов.

– Я от опасности не убегаю! – заявила Алина. – От нее не убежишь. Надо встречать ее с открытым лицом и на высоких каблуках!

– Ну-ну, – иронически посмеивался Воронцов, – посмотрю, как ты встретишь опасность с открытым лицом. Кстати, а почему у тебя аллергия быстро прошла? У моей девушки, если появляется – так на две недели. Так и ходит. С пылающим лицом.

– Ой, Дима, а у тебя девушка есть? – огорчилась Алина.

– Да, есть. Соня. С характером. А ты встречаешься с кем-нибудь?

– Да нет пока. Я тоже с характером, – засмеялась Алина.

Они стояли у дома Машки Перовой. На улице было безлюдно. Повсюду в окнах сверкали огни – разноцветные, яркие, праздничные.

– Дим, а тебе не обидно, что ты не с Соней сейчас?

– Сначала было обидно. Теперь прошло. На тебя все злились. Это ведь ты все затеяла. Бегала, падала, поднималась. – Дима с трудом ворочал языком, словно высказывал застарелую обиду. Ему не хотелось обижать Алину.

– Знаю, и мама обиделась на меня. Она с соседкой Новый год встречает. Вы какие-то все злые.

– А ты все время падаешь! – парировал Воронцов. – Почему?

– Спешу жить. А то пройдет, не заметишь, – разозлилась Алина, – ой-ой, смотри, кто-то вышел!

Из подъезда дома, где снимала квартиру Машка Перова, вывалилось несколько человек, одетых во все черное. Они не вышли, а именно вывалились, как из ямы. Сначала появилось двое, затем еще четверо, после них выскользнула женская фигура. Все семеро о чем-то посовещались, помахали руками, затем двинулись в сторону огромного дома, стоявшего в стороне.

– Вот это да! Там же парковка, – восхищенно присвистнул Воронцов. – Молодец, Линок!

– А почему я – молодец? – пристала к нему Алина, но Дима отмахнулся.

Послышались переговоры по рации. Кто-то кому-то советовал подойти поближе к группе в черном, другой в приказном порядке рекомендовал отойти от них подальше. В конце концов, все успокоились. Началось томительное ожидание.

– Дим, пойдем, а?

– Алина, ты слышала приказ? Ты что, глухая?

– Нет, у меня аллергия была, а со слухом все в порядке. Пойдем! Если не пойдешь, я одна, – она не успела договорить.

Воронцов схватил ее под руку и потащил за собой. Дима понял, что Алина права. Надо идти следом за людьми в черном, иначе можно опоздать. И тогда все мучения окажутся напрасными. Они шли, вполголоса обсуждая новомодные мультики о миньонах, недавно вошедшие в моду. Бездумные мультики полюбились всем – и взрослым, и детям. Алина яростно критиковала модное увлечение, а Дима не менее яростно отстаивал права большинства на просмотр анимационных фильмов. Дискуссия велась шепотом, иногда они кричали друг на друга, но тоже вполголоса.

– А зачем ты их смотришь? У тебя же есть девушка, как ее, Соня, что ли; работа, показатели, а ты всякой глупостью мозг забиваешь! – шипела Алина, размахивая руками от негодования.

– Да тише ты, услышат. Стой!

Они остановились чуть поодаль от парковки. Именно здесь расположилась группа во главе с Машкой Перовой. Машка суетливо носилась вдоль ряда побелевших от мороза машин.

– Надо же, объект потеряли, – хихикнул Дима.

– Какой объект, Дим?

– Они же сначала выбирают, какую машину угонять будут, а тут заминка. Объект потерялся. Не доехал.

– Увы! К нашему с тобой счастью, объект нашелся, – обрадовалась Алина.

Угонщики закопошились возле иномарки, только что прибывшей на парковку. Она еще не успела покрыться инеем. Снова начались переговоры по рации. Батанов хриплым голосом отдал приказ не трогать группу, пока пост не подаст сигнал.

– Надо брать с поличным! Иначе ничего не докажем.

– Почему? – горячился Воронцов, поддерживаемый молчаливыми, но красноречивыми жестами Кузиной.

– Машка Перова – первоклассный юрист. Она отмажет Минаева. Придется отпускать его. Ты этого хочешь, Воронцов? Кстати, с кем ты там?

– Я? – вопросом на вопрос ответил Воронцов. – Я с Кузиной. Стоим тут. Пасем.

– Вот и пасите, – сказал Батанов и отключил рацию.

Алина почти потеряла голову от восторга. Сам капитан Батанов дал добро, чтобы она стояла в паре с Воронцовым. Больше от нее не прячутся. Она на равных с операми.

– Дим, а кто вон там стоит? Там, за деревом, за большим деревом…

Воронцов присмотрелся и засмеялся:

– Это наш Степаныч. Старику дома не сидится. Решил приобщиться к серьезному задержанию.

– А его только мы видим?

– Да. Больше он никому не нужен. Не переживай, Линок! Я же сказал, эта ночь будет наша! Мы всех повяжем.

Раздался хрип рации.

– Дима, ты далеко? – голос Батанова прозвучал неожиданно, как будто он стоял рядом.

– Нет, мы подошли, близко стоим.

– Понимаешь, пока наружка меняла дислокацию, то да се, короче, они не успевают, бери инициативу на себя. Слава и компания скоро будут. Они уже в пути.

– Понял!

Рация затихла. Алина, понимая важность момента, тоже притихла.

– Ну, Линок, не оплошай! Если что, нас подстрахует Степаныч. Он же уверен, что мы его не видим.

– А откуда Степаныч узнал, что мы здесь? Его же не было в отделе.

– Степаныч все знает. Он наш бог!

Воронцов высоко поднял палец и поманил за собой Алину. Они, крадучись, двинулись по направлению к парковке.

* * *

Зазвонил телефон. Константин Петрович вздрогнул. По звуку мелодии он определил, что звонит жена.

«Сейчас начнется!» – подумал он со злостью.

– Да, Оленька, да, любимая!

– Возвращайтесь мои дорогие, наверное, совсем замерзли?

– Оля, понимаешь, – замялся Батанов, – понимаешь…

– Что там у вас? – всполошилась Оля. – Говори, не тяни кота за хвост! Вечно ты мямлишь.

– Понимаешь, Наташа потерялась. Рядом стояла и пропала из виду. Я уже всех на ноги поднял. В отделе в курсе. Ищут. Не переживай! Я найду ее.

– Господи! Ты совсем с ума сошел! – крикнула Ольга. И уже другим тоном добавила: – Ищи! Найди ее! Пожалуйста.

– Да найдется наша дочь, Оленька, не переживай!

Связь прервалась. Батанов посмотрел на телефон и чуть не поцеловал его от нахлынувшего восторга. Удачное решение! Он зачем-то подул в рацию и сказал:

– Михалыч, я к месту дислокации. В Приморский. Жене скажешь, что Наташка потерялась. Успокой Олю, скажи, чтобы не волновалась.

– Понял, Петрович! Понял. Жду указаний.

– Будут тебе указания, будут, – засмеялся Батанов и помчался в Приморский район.

«Город как вымер. Улицы пустые. Пробок нет. Успею! Раньше всех прилечу!»

Ольга растерянно смотрела на спящих детей. Она не верила, что начальник угонной группы, капитан полиции потерял родную дочь. Впервые Ольга не знала, как реагировать на сообщение мужа. Обиды не было. Было лишь желание собрать всех вместе и усесться, наконец, за новогодний стол. Она посмотрела на настенные часы. До Нового года оставалось полчаса. Дети мирно сопели на диване. На столе дымилось жаркое. Из кухни доносился аромат запеченного мяса. На столе нагло развалились заморские фрукты, желтея и краснея пышными боками. Бутылка шампанского сиротливо устроилась на краю стола. Ольга переставила бутылку в центр и включила телевизор. Она верила в своего мужа. Батанов придет домой минута в минуту, как обещал. Вместе с дочерью.

Константин Петрович притормозил на светофоре. Ему было совестно перед женой. Нужно чем-то исправить ситуацию, чтобы не краснеть перед Ольгой. Светофор подмигнул, переключаясь, и Батанов рванул с места в карьер. Он уже знал, что успеет к столу, приготовленному женой в честь новогоднего праздника.

* * *

Семь человек на двоих – это много. Воронцов притих. Расчет был в пользу боевой семерки. Дима, считай, один. Степаныч на подхвате. Кузина не в счет. Остальные на подходе, но пока они приедут, банда скроется с места происшествия вместе с угнанной тачкой.

«Надо брать Минаева и Машку Перову, остальных, если смоются, поймаем. Эти двое – важнее всех!»

Дима махнул рукой Алине, и они, громко разговаривая и смеясь, пошли к парковке.

– А ты ему не звонил?

– Кому?

– Да Степанычу! Он же будет ждать до посинения.

– А-а, пусть подождет!

Алина чувствовала, как кипит кровь от возбуждения. Она не знала, что опасность придает чувство уверенности, впервые Алина ощущала себя в своей тарелке. Никаких комплексов, все страхи исчезли. Кузина шла напролом. Так, наверное, идут в первый бой молодые необстрелянные бойцы. Вдруг все смешалось. Воронцов схватил ее и прижался губами к ее губам. Алина попыталась вывернуться, но услышала дикий шепот прямо в ухо:

– Стой, дура! Не шевелись, я тебе жизнь спасаю!

– А как-нибудь по-другому меня спасти нельзя? – прошептала Алина, чувствуя, что отдается во власть сладкого поцелуя.

Никогда она не целовалась так истово. И не знала, что такие поцелуи возможны.

– Нельзя, – прошептал Дима.

Алина снова посопротивлялась, но как-то без огонька, слабо. Затем он залез рукой за пояс ее джинсов. Тут она обозлилась, вышла из поцелуйного беспамятства и искренне возмутилась, но тихо:

– А там тоже есть жизнь?

– Да еще какая! – громко заржал Дима.

– А если я к тебе в штаны полезу? Что ты будешь делать? – продолжала шипеть Алина.

– Лезь, лезь ко мне в штаны, делай, что хочешь, только чтобы они подумали, что мы – загулявшая парочка.

– А-а, – сказала Алина и принялась водить руками по широкой спине Воронцова.

– И здесь потрогай, и вот здесь, ты отлично обнимаешься! – с удовольствием отметил приятно изумленный Воронцов.

Наконец, они увидели, что группа угонщиков перестала на них таращиться и с успехом принялась довершать начатое.

– Все! Хватит! Пошли! – скомандовал Воронцов, и они бросились к машине, стоявшей в левом ряду парковки.

– Стоять! На землю! Полиция! – истошно орал Дима, наставив пистолет на угонщиков.

Возле новенькой «Инфинити» копошилось четверо. Двое стояли на стреме, а Машка Перова вообще спряталась за деревьями.

Четверо нехотя устроились на земле, Алина побежала за Машкой, а неугомонный Степаныч успешно боролся с двумя тощими пареньками. Все трое выглядели довольно хилыми: небольшого роста, сухощавые, с вытянутыми лицами. Победил, разумеется, Степаныч. Уложил парочку на землю надел на них наручники и привел задержанных к растерзанной «Инфинити». Машку Перову ломало, по этой причине она не успела убежать от Кузиной. Алина вовремя выставила каблук, и Перова, охнув, свалилась на землю. Лишь в этот момент Кузина поняла, что у нее нет наручников и пистолета. Она забыла вооружиться перед задержанием. Мысленно обругав себя за легкомыслие, Кузина обхватила руки Перовой шелковым шарфиком и завязала их. Убедилась, что узел надежный, и повела Перову к месту совершения преступления.

– Степаныч, иди на дорогу, а то пока наши петлять будут в поисках двора, время уйдет.

– А вы? – коротко бросил Степаныч.

– Мы что? Мы здесь! Охраняем.

Степаныч ушел, весело попыхивая беломориной. Воронцов и Кузина стояли спина к спине, удерживая до приезда оперативной машины семерых задержанных. Машку посадили в раскуроченную «Инфинити» – остальные расположились полукругом. Рядом стояла сумка с портативными устройствами.

– Это «удочки», – кивнул Воронцов.

– А как они сканеры считывают?

– О-о, это они умеют, – Воронцов зло покосился на задержанных. – Сначала караулят жертву, затем один из них входит за будущим потерпевшим в магазин, держа на расстоянии одного метра сумку со сканером, устройство считывает код и передает сигнал на аналогичный аппарат, находящийся возле машины жертвы. Автомобиль исчезает. Сегодня они притормозили: видимо, мы их слегка вспугнули. Кстати, если бы сканеров при них не было, они бы от всего отреклись. Дескать, вздумали покататься на машине подружки.

Затрещала рация:

– Дима, мне Степаныч позвонил. Эта «Инфинити», знаешь чья?

– Чья? – спросил Воронцов, понимая, что его ждет сюрприз.

– Она принадлежит дочери вице-губернатора Иванова. Сейчас начнется! Будь готов.

– Спасибо, Михалыч! Предупрежден, значит, вооружен! Прими сводку!

– Записываю!

– Группой по борьбе с угонами автомобилей задержано семь человек: шестеро мужчин и одна женщина, пытавшиеся угнать автомобиль «Инфинити». У задержанных при себе имелись два портативных устройства – «удочки» – сканеры, стоимостью по 50 тысяч евро, предназначенные для угонов иномарок премиум-класса. Также при задержанных находились госзнаки прикрытия. В задержании участвовали: начальник группы по борьбе с угонами капитан полиции Батанов, старшие оперуполномоченные старшие лейтенанты Дорошенко и Воронцов, помощник оперуполномоченного Кочетов. Старший группы: лейтенант полиции Кузина Алина Юрьевна.

Рация заглохла, зато в «Инфинити» забили куранты. Алина автоматически считала удары – насчитала почему-то тринадцать. Удивительно, но столько же насчитал и Воронцов.

– А почему именно я старшая, а не капитан Батанов?

– Чья информация, тот и старший. Сама же затеяла работу под Новый год. Ты и отвечаешь за все. Ты ведь не дурочка какая-нибудь, типа, блондинка с одной извилиной, а опер, лейтенант полиции.

– А у меня пистолета нет, – вздохнула Алина, – и наручников.

– Твой пистолет в оружейке, только Михалыч не дал бы тебе пистолет – ты еще необстрелянная была. А наручники надо получить на складе. Линок, ты – герой! Теперь всех семерых дуриков ожидает 91-я статья УПК. С чем их и поздравляю. Все, Линок, финита! Новый год наступил. Одна минута после полуночи. С Новым годом, лейтенант! С боевым крещением! Ого, сейчас начнется, как говорит Михалыч, – почему-то загрустил Воронцов.

Во двор уже въезжали машины. Первым шел Батанов, вторым Александр Николаевич – за ними следовали дежурные машины районного управления, городского, прокурорские и генеральские в количестве пяти штук, а замыкал процессию старенький «жигуленок», на котором гордо восседал Виталий Георгиевич Поплавский. Шел снег. Снежинки на лету превращались в крохотные льдинки. Асфальт заиндевел. Мороз крепчал.

* * *

– Доченька, ты куда?

– Ма-а-ам, не спрашивай! Ну, пожалуйста, – заныла Алина, чувствуя себя последней сволочью.

– Ты уже отдежурила в Новый год. Хватит! Что, в полиции мужики вывелись?

Торопливо натягивая свитер, Алина мысленно спорила с матерью. Нет, не вывелись мужики в полиции. Есть там некоторые особи очень даже ничего. К примеру, Димочка Воронцов. Красавец. Умница. Мужчина! Впрочем, у красавчика Воронцова есть девушка Соня. И хорошо, что у него есть девушка: было бы гораздо хуже, если бы он встречался с парнем.

– Что случилось? – повысила голос мама.

– Пуня, – зная, что смешное прозвище делает маму добрее и сговорчивее, начала подлизываться Алина. – Пунечка, на территории преступление. Даже не одно, а целая серия.

– Какое еще преступление? И прям целая серия, – нахмурилась Пуня. – Лучше бы картошку почистила, а не по преступлениям бегала.

– Мамулечка, я ненадолго! – Алина поцеловала суровую родительницу в щеку.

– Когда вернешься? Квартира не убрана, обеда нет.

– Вот преступление раскрою и вернусь!

С этими словами Алина выскочила на лестничную площадку и прижалась к стене, с трудом восстанавливая дыхание. С мамой трудно разговаривать. Всю кровь выпьет. И еще спасибо потребует за кровопийство. Как те пиявки.

Вскоре Кузина уже подбегала к зданию отдела полиции. Проскочила мимо вездесущего Поплавского, с изумительной ловкостью менявшего очертания своего профиля: то он у него греческий, то римский…

Кузина открыла дверь в каморку и на мгновение застыла, затем по отделу разнесся дикий вопль. И было от чего закричать: на полу лежал труп – самый настоящий, с посиневшим одутловатым лицом. Алина кричала до тех пор, пока в каморку не сбежались оперативники, срочно вызванные с новогодних праздников. В районе уже неделю орудовали разбойники.

– Ты чего? Что за крик? Кого прессуют?

– Вот. Труп. Захожу. Лежит.

Алина растерянно всматривалась в лица оперативников, надеясь отыскать хоть каплю сочувствия. С чего бы труп разлегся в кабинете лейтенанта полиции? Как он сюда попал?

Оперативники с трудом сдерживали смех. Впрочем, некоторые смеялись в голос, не обращая внимания на поникшую Алину.

– Что вы смеетесь?! – закричала Кузина, жалея себя и одновременно ненавидя сослуживцев.

Права была мама. Перевелись мужики в полиции.

– Это не труп, дуреха! Это наш Димон, – обронили оперативники и ушли, громко стуча грубыми ботинками.

Труп не спеша поднялся и, кряхтя, начал отряхивать пыль с джинсов, при этом старательно скрывая улыбку.

– Дима, это не честно! – потрясенная Алина уселась за свой стол.

– Не честно, – поддакнул Воронцов, демонстрируя покорность и обожание, – совершенно верно подметила. Не честно!

– Зачем ты это устроил? Чтобы меня подставить? И так все меня дурой считают, – прошептала Алина и заплакала.

Она хотела удержать слезы, мысленно приказывая себе остановиться, но они все лились и лились, не желая подчиняться приказу.

– Линок, перестань! Я пошутил. – Воронцов смущенно вздохнул. – И дурой я тебя не считаю. Нормальная девчонка, только кричишь, будто тебя режут. Аж уши заложило.

– Убирайся, Воронцов! Немедленно! – потребовала Кузина, вставая из-за стола.

Она вытянулась во весь рост, зная, что визуально выглядит выше его. Воронцов испуганно юркнул за дверь.

– Прости меня, Линок! – послышалось уже из коридора.

– Придурок, – Алина не сказала, а будто бросила словом в дверь, но как-то тихо бросила, чтобы Воронцов, не дай бог, не услышал.

Дима приник ухом к двери, но в каморке было тихо. Он постоял еще немного, послушал, затем тихонько удалился, стараясь ступать на цыпочки. Кузина присела на край стола, понурив голову. Сидела бы сейчас с Пуней на кухне, чистила картошку. Мама печет пироги. Дома тепло и уютно. А что здесь? Кругом опасность и неприятности…

* * *

– Костян! А зачем эту аналитичку вызвали? Толку с нее, – проворчал Дорошенко.

– Как это, толку с нее? Она же адрес Машки Перовой вычислила. Без нее мы бы сейчас сидели и имели по полной, – возразил Батанов. – А чего она раскричалась?

– А Воронцов трупом прикинулся. Заигрывает, – пояснили сбоку.

– А-а, Димон на это мастер, – кивнул Батанов, – он голова в этом деле. Воронцов, ты чего заперся к ней в кабинет? Режим секретности нарушаешь!

– Константин Петрович, так ведь ремонт у нас. С 3 января начнут. Сегодня потребовали кабинеты открыть. Я вам докладывал.

– А, да, помню, – нахмурился Батанов, – так они завтра, что ли, придут?

– Завтра, – подтвердил Воронцов, – сегодня материал привезли, помещение подготовили. С Алинкиного и начнут. Мы уже кое-что оттуда вынесли.

– Молодцы. Итак, к делу! В районе уже неделю идут разбои. Пять эпизодов. Серия. Нападают со спины. Бьют молотком по голове. Примет нет. Количество не установлено. Никто ничего не видел. Потерпевшие в больницах. Работы – воз! Все выходные, отгулы, учебные и больничные отменены. Работаем до упора!

– Так мы же угонная группа. На фиг нам разбои? – резонно заметил кто-то сбоку, но тихо, без нажима.

– В главке решили, что мы на все руки мастера, – сухо пояснил Батанов.

– А с чего бы это ремонт затеяли? – снова спросил тот же голос.

– Думали, за каникулы управятся. А тут, сам видишь, сначала угоны, теперь разбои. Вечная канитель.

Батанов долго смотрел на оперативников, вычисляя самого любопытного. В разгар его размышлений дверь распахнулась, и на пороге возникла Алина Кузина.

– Константин Петрович, почему ваши сотрудники нарушают режим секретности? Сегодня дверь в кабинете аналитики была вскрыта без моего ведома. А там карточки учета, база данных, наручники. Все исчезло. Прошу провести служебное расследование!

– Не ваши сотрудники, а наши! Проведу, Кузина. Что скажешь, то и проведу! Тебя тоже вызвали на работу?

Оперативники радостно переглянулись. Сейчас начнется разбор полетов. Это всегда приятно, когда разбираются с кем-то другим, а ты сидишь и радуешься. Душа поет.

– Да. Мне дежурный позвонил. По приказу Александра Николаевича.

Батанов растянул губы в подобие улыбки:

– Все слышали? Сам Александр Николаевич приказал. Ну, тогда садись, Кузина. У нас совещание.

Алина присела на свободное место на углу большого стола. Оперативники хмыкали, смотрели в спецблокноты, перелистывали страницы, кто-то возился с пистолетом.

– А как же режим секретности? – робко поинтересовалась Алина.

У нее уже пропал боевой задор. От угрюмого вида Батанова хотелось сбежать к маме. Навсегда.

– Ремонт будет. Завтра. Начнут с твоего кабинета.

Алина онемела. Умеют мужчины испортить Новый год. Мало того, что на работу вызвали, так еще и ремонт затеяли, и, как всегда, не вовремя.

– Работаем, работаем и работаем! Товарищи офицеры, руководство главка доверяет нам. Генерал сказал, чтобы к утру все разбои были раскрыты.

– Сам-то он отдыхает, Новый год встречает, а мы, как рабы на плантации, без выходных и проходных, – послышались негромкие возгласы.

– Мы же по угонам работаем. А это разбои! Мы не при делах! – это уже громче.

Накал нарастал. Батанов окинул личный состав суровым взором.

– Отставить! Приказ есть приказ. Не обсуждается. Все по местам! Я на связи.

Послышался грохот отодвигаемых стульев. Алина умоляюще смотрела на Батанова.

– А я? Что мне делать?

– Ты? А ты на подхвате, – буркнул Батанов.

– Как это? – растерялась Алина.

– Сидишь на телефоне, ничего не делаешь, никакой инициативы не проявляешь и ждешь моей команды, – вежливо-бесстрастно пояснил Константин Петрович.

– Какой команды?

– Командирской! Самой настоящей. Знаешь такую?

– Знаю! – В голосе Кузиной прорезалась властная нотка.

– О-о, аналитик у нас – настоящая женщина! Еще не поняла, но уже все знает, – дружно заржали оперативники, – женская логика, как кружева, вся из узоров.

– Отставить! – загремел Батанов и полез в сейф, что означало: совещание закончено.

Алина ощущала себя самой несчастной девушкой Санкт-Петербурга и Ленинградской области. Да что там! Всего Северо-Запада России. Она собиралась заплакать, но в коридоре ее подкараулил Воронцов. Слезы мигом высохли.

– Линок! Прости меня, засранца! Хочешь, на колени упаду?

– Нет, ты не упадешь! Ты встанешь передо мной на колени, но не сейчас, а потом, потом…

– Когда это потом? – удивился Воронцов.

– На совещании. Утром. И чтобы все видели. Понял?

– Согласен. Встану. И чтобы все видели. Идем ко мне? У меня сушки есть. Чай.

– Сушками клеишься? А как же твоя девушка Соня? Узнает – приревнует. Бросит тебя.

Алина злилась, но как-то без фанатизма. С Воронцовым было весело. У него теплый кабинет. Там всегда включен чайник. Сахар есть, конфеты. Сушками где-то разжился. А она ничего не взяла из дома, спешила на работу, как на пожар. А тут хуже пожара. Ремонт и серия разбоев.

– Уже бросила, – сказал Воронцов, и не понятно было, то ли он радуется, то ли горюет.

– А ты страдаешь, Воронцов? Все-таки тебя девушка бросила? – строго осведомилась Кузина.

– Страдаю. Сил моих нет, как страдаю. Целую ночь не спал.

Воронцов подхватил Алину под руку и потащил по коридору.

– Целую ночь! – ахнула Кузина.

– Нет, нет, всего полночи. Потом уснул.

Сушки и конфеты были благополучно съедены под страдания. Через полчаса оба смеялись, напрочь забыв о девушке Соне.

* * *

Степаныч крепко спал, приткнувшись носом в угол дивана. По кабинету разносился громкий и трескучий храп, изредка перемежавшийся визгливыми всхлипами.

– Степаныч, вставай, дело есть!

Виктор Степанович испуганно вскочил и захлопал глазами.

– Костян, ну ты даешь! Напугал.

– Пугливый ты стал, как я посмотрю, – поморщился Батанов.

В кабинете стоял тяжелый дух. Видимо, вчерашний день для Степаныча прошел недаром: немало было принято на грудь и в немереных количествах.

– Надо бы посмотреть, кто у нас в районе может разбоями заниматься. Может, залетные?

– Залетные, как пить дать. Наши-то, местные, все посажены, все под присмотром. Это залетные.

Уверенность Степаныча передалась Батанову.

– Александр Николаевич в главк уехал. На заслушивание. Хотел меня отправить, не разрешили. Велели самому прибыть.

– Вот пусть и потеет. А зачем ты эту девицу вызвал?

Степаныч явно недолюбливал Алину. Чем-то она его раздражала.

– Степаныч, не придирайся. Ее вызвал Александр Николаевич. Он к ней неравнодушен. Видимо, хочет, чтобы она работала, как Анастасия Мельникова из сериала про ментов.

– А-а, ну если так, пусть работает.

– Кстати, это же она установила адрес Машки Перовой. Без нее мы бы до сих пор возились с Минаевым.

– А где Минаев? В СИЗО?

– Главк забрал. Работают с ним. Нам не доверили.

– И ладно. Пусть работают.

Степаныч выглядел неважно. Глаза заплыли, рот запал. Старик стариком. Батанов смотрел на него с жалостью.

– Костян, надо бы по точкам пройтись. Типа рейда. Задерживать всех, кто попадется; без документов, без регистрации, просто подозрительных.

– Степаныч, это идея! А я голову сломал. Думаю, что бы такое придумать. Точно! Сейчас команду дам.

– Да. А девицу эту в группу разбора. Пусть с уголовничками пообщается. Поди, думает, в ментовке медом намазано. Давай, Балерину ей подсунем. Анжелка этой длинноногой мигом мозги вправит. Пусть блондинка вдоволь хлебнет ментовской романтики!

– Пусть хлебнет, – повторил Батанов, хватаясь за рацию.

– Слава, вызывай ОМОН! Как зачем? Будем преступный мир трясти, чтобы у него по швам затрещало. Напарника хочешь? А возьми Воронцова, чтобы он груши не околачивал.

Вскоре в отделе закипела работа. Кто-то куда-то бежал, кому-то звонил, с кем-то договаривался. Обычная суета, предшествовавшая большой работе.

* * *

– Линок, а я ухожу. Ты будешь одна в группе разбора, – сказал Воронцов, виновато скосив глаза в сторону.

Ему было стыдно. И расставаться с Алиной не хотелось.

– А что такое – группа разбора? Я ни разу об этом не слышала, – испугалась Кузина.

– Теперь узнаешь. Ничего страшного. Мы приведем задержанных – ты будешь их колоть.

– Чего я буду?

– Колоть! На предмет совершения преступлений. Самых разных составов. С уклоном на разбой.

– А как это?

Алина откровенно затосковала. Вспомнилась мама с домашним уютом, горячие пирожки, новогодние представления по телевизору. Сидела бы сейчас в кресле и смотрела на современную элиту во всей ее красе. Когда еще можно будет лицезреть новый Тюильри в натуральную величину? Только перед Рождеством Христовым и в телеящике.

– Очень просто, Линок. – Дима завертелся юлой, скрывая неловкость, он боялся оставить Алину одну. – Сиди прямо, глаза не прячь. Они этого не любят.

– Кто они? – спросила Алина, впадая в состояние ступора.

– Да уголовники разные. Им надо смотреть в глаза. Взгляд прямо по центру. Влево-вправо не косить. Только вперед.

– Хорошо, – кивнула Алина: мол, буду смотреть, куда сказал, я послушная.

– Ну, я пошел?

Воронцов покачался на носках и выскользнул за дверь, потряхивая головой, дескать, не трусь, лейтенант. То ли еще будет!

Алина загрустила. Хотела было позвонить маме, но вспомнила, что простились они не очень тепло – снова начнутся придирки; и бросила телефон на стол. Началось томительное ожидание. Телевизора в кабинете не было, приемник вынесли из-за предстоящего ремонта. Алина положила голову на сложенные руки и задремала, но вскоре проснулась от жуткой боли в шее. Кузина встала, потрясла руками, покрутила головой, но от проделанных манипуляций спать захотелось в три раза сильнее. Сдвинув два стула, вновь прилегла и уснула уже основательно. Во сне потеряла перчатку с левой руки, а в автобусе у нее украли часы. Алина знала, что у нее нет часов, но тем не менее факт кражи потряс ее. И вообще сон был странным. Она не понимала, куда едет, и все-таки куда-то стремилась. От ужаса, что преступники ходят во сне за ней по пятам и даже часы украли, Алина проснулась и вскочила с убогого ложа. Зацепившись каблуком за стул, упала, и в этот момент дверь распахнулась, и кто-то крикнул:

– Сюда, что ли?

– Э-э, да тут непорядок, – прогремел чей-то голос.

Алина приподнялась на локте, но тут кто-то ее ловко подцепил и приподнял над полом. Она вырвалась и приняла устойчивое положение. Мир приобрел привычное равновесие. Два сержанта в камуфляже по бокам, в центре трое потрепанных жизнью мужчин и одна видавшая виды женщина, а в конце процессии неунывающий Воронцов.

– Все в порядке, сержант! – провозгласил Дима и усадил сонную Алину на стул. – Принимай гостей, хозяйка. У нас сегодня шоу «Звезды на панели».

Недоуменно оглядывая сержантов и задержанных, Кузина старалась опереться головой на надежную Димину руку, но он уже подсовывал ей кипу протоколов, бланков и объяснений.

– Сначала заполняешь вот эти бланки. Если что-то серьезное, тогда эти, вот рапорт; следователь уже внизу, работает. Не спать, лейтенант, замерзнешь!

– Я не сплю, Дима, не сплю, я работаю!

Кузина выхватила стопку пустых бланков из рук Воронцова и уставилась прямым взглядом в первое попавшееся лицо. Оно было точно в тумане.

– Та-а-ак, – произнес Воронцов, – значит, так! Ты остаешься здесь, а этих проводите к Степанычу.

Алина не сразу поняла сложную комбинацию, куда проводить этих и кто остается с ней. Усилием воли заставила себя напрячься и поняла, что с ней остается одетая в ветхое тряпье странная особа. Сержанты, громыхая коваными ботинками, увели мужчин, Воронцов, пританцовывая от нетерпения, окинул взыскательным взором Алину и задержанную женщину, ехидно хмыкнул и испарился, будто его и не было в кабинете.

Наступила тишина. Жаль, приемника нет. Алина спрятала под стол руки – пальцы безбожно дрожали. И вообще организм отказывался жить в прежнем режиме. Ему хотелось домой, в тепло и уют, под мамино крылышко.

Женщины долго сидели и молчали: одна у стены, прикрываясь светом настольной лампы, другая откровенно пялилась на юную сотрудницу, презрительно усмехаясь. Впрочем, усмехалась так, что не к чему было придраться. Наконец, Алину разобрала злость.

– Что вы так смотрите? – процедила она сквозь зубы.

– Жалко мне тебя, девочка, – сказало странное создание, – жалко.

– Почему?

Алина повернула лампу в сторону задержанной.

– Я-то мучаюсь по делу, это моя жизнь, а ты без дела, вот и жалко тебя. Спала бы сейчас в кроватке. А то сидишь и смотришь на меня. И не знаешь, что со мной делать.

Голос звучал глухо, как из подвала. Кузина уселась поудобнее и с силой крутанула колпачок ручки, отчего та сломалась. Послышался треск, выпал стержень, другой ручки не оказалось. Заполнять пустые бланки было нечем.

– На, девочка, у меня есть ручка, – с готовностью воскликнула женщина и, порывшись в грязной торбе, достала оттуда шикарную ручку с позолоченным пером.

– Вот это да! Откуда у вас «Паркер»? – удивилась Алина, с восхищением разглядывая изящное изделие.

– На дороге нашла. Шла-шла, смотрю, что-то блестит, я и подобрала. Как ворона. Ты, пиши, девочка, пиши!

– Почему вы обращаетесь ко мне на «ты»? – возмутилась Кузина.

– Извините, если что не так, – наигранно смутилась женщина и опустила торбу на пол. – Как велите, так и звать буду.

– Да уж, пожалуйста, обращайтесь, как положено. Назовите ваше имя, отчество, фамилию.

Снова зазвенела тишина. Алина прислушалась. В отделе ни звука, словно все исчезли, испарились, выветрились начисто, оставив ее наедине со странной женщиной неопределенного возраста. Кузина не знала, как поступить: еще раз спросить или ждать… Кто кого перемолчит, тот и будет победителем. Что же делать? Хоть бы Воронцов пришел. Дима, разумеется, придет, он не предатель. Он – настоящий! И вдруг Алина вспомнила о маме. Надо позвонить маме. Ведь это Пуня надоумила дочь позвонить соседке минаевской матери. Алина мигом установила номер телефона и от этой соседки узнала адрес Машки Перовой. И весь отдел работал в новогоднюю ночь по ее информации.

«Сейчас мне тоже нужна чья-то помощь. Только мама поможет в этой ситуации. Пусть не советом, пусть просто прикроет своим крылом. Иначе я сорвусь. Сорвусь и убегу отсюда», – думала Алина, глядя в наглые глаза сидящей напротив женщины.

Кузина набрала номер и услышала мамин возглас с бодрыми нотками:

– Ты уже идешь? А я жду. Картошка не чищена!

– Мама! – рассердилась Алина.

Боже, как сложно жить на этом свете! Здесь, в кабинете, в небольшом пространстве, как на ринге, разыгрываются нешуточные страсти, идет борьба двух миров, а мама всю ночь носится с нечищеной картошкой.

– Да, Алиночка, да, деточка, картошка до сих пор не чищена. И салат не готов. Новый год псу под хвост. И все из-за тебя! Что ты там сидишь? Тебе дома делать нечего? Неужели мужчины не могут без тебя обойтись?

В ответ на мамину тираду Алина решила промолчать. Пусть выговорится. Не спорить же из-за какой-то картошки в присутствии задержанной. Кстати, она задержана по подозрению в преступлении. А вдруг она опасная маньячка? Кузина почувствовала, как по спине течет холодный пот.

– Молчишь? Ну и молчи. Нечего матери сказать в Новый год? Хоть бы одно ласковое слово услышать от тебя. Нет, ты же у нас железная женщина! От тебя не дождешься ласки. Все молчком да молчком. Много в жизни не намолчишь. Все равно придется заговорить.

– Мама! Ты моя самая любимая женщина! Мамочка моя!

Алина выключила телефон и бросила его на край стола. Мама, наивная мама, ни о чем не подозревая, снова спасла свою дочь от позора. Да, именно ласка нужна, правильное слово, понимающий взгляд. Даже в этой профессии. Если к задержанной женщине отнестись с уважением, она оценит. Поймет. Грубостью много не наработаешь. Кузина подвинула к себе сержантский рапорт.

– Документов у вас при себе не было, при задержании вы назвались Улановой Анжеликой Сергеевной. Все правильно?

– Правильно, – кивнула Анжелика Сергеевна, – Уланова я. Как балерина.

– Да, вы похожи на балерину, такая изящная.

Алина почти не кривила душой: и впрямь задержанная обладала субтильным телом, кисти рук тонкие, пальцы длинные, глаза раскосые. Когда-то эта женщина наверняка была дивной красавицей. Жестокий удел покалечил редкую красоту, оставив лишь ее тень.

– А я и была балериной, но давно, в прошлой жизни, – прищурилась женщина.

Кузина притворилась, что поверила, ведь она решила действовать лаской. Пряника у нее не осталось: все, что было в оперативных закромах, они съели с Воронцовым. А ведь и у этой женщины когда-то были мама, детство, игрушки и танцы. Алина прищурилась и кивнула на телефон:

– Это мама!

– Я поняла.

Анжелика Сергеевна сверлила Алину тяжелым взглядом из-под набрякших, но густо накрашенных век. Кузина передернулась, что не укрылось от пристального внимания задержанной. Женщина цинично усмехнулась.

– А у вас была мама? Ой, что я говорю, разумеется, была, – вырвалось у Алины.

– А ты меня не жалей! – с вызовом откликнулась Уланова. – Была мама, была, только я об этом забыла. Обо всем забыла. Не спрашивай. Не морочь мне голову. Лучше покурить дай!

– Так ведь закон вышел, – испугалась Кузина. – Нельзя.

– А опера разрешают. Им закон нипочем. А ты забавная. Как игрушка. Что, и выпить не дашь?

– Так у меня нет выпивки. И нельзя. Запрещено.

– Тогда не будет у нас разговора! – отрезала Уланова. – Отведи меня в «аквариум».

– А чай? Чай будете? У меня заварка есть.

– Сама пей свой чай! Сидишь тут, в игрушки играешься.

Уланова вдруг словно впала в дремоту. Алина вспомнила про часы, которых у нее никогда не было, но во сне их кто-то украл.

– Анжелика Сергеевна, а вы умеете сны разгадывать? У меня во сне часы украли.

Уланова встрепенулась, видимо, ее заинтересовала мистическая линия жизни начинающей оперативницы.

– Во сне украли? – уточнила Анжелика Сергеевна.

– Во сне, – подтвердила Кузина, – и еще перчатку потеряла. Я расстроилась, когда проснулась. Хотя перчатки не ношу и часов у меня нет. Мне телефона достаточно.

– Раз нет часов, то чего расстраиваешься? Это к потере близкого человека.

– У меня только мама, – сникла Алина.

– Да нет, – поморщилась Уланова, – этот сон не к смерти. И не к болезни он. Кого-то хотят у тебя отнять. Есть у тебя парень?

– Нет! – гордо парировала Кузина. – Есть!

– Значит, есть, – хмыкнула Анжелика Сергеевна, – вот его и хотят увести.

– Это Соня! – вырвалось у Кузиной.

– Она, – закивала Уланова, соглашаясь с Алиной, словно бывшая балерина тысячу лет была знакома с неведомой Соней.

– Ой, Анжелика Сергеевна, вы меня насмешили!

Обе долго смеялись над собой и незнакомой девушкой Соней. Потом разговорились. Анжелика Сергеевна рассказала немного о своей жизни. Алина слегка всплакнула. За беседой они потеряли счет времени. Наконец, Анжелика Сергеевна воскликнула:

– А я знаю, чего ты так мучаешься! Хочешь карьеру сделать!

– Хочу. Очень хочу. Только не такую, как у всех, а свою, чтобы дурой не считали, – сказала Алина, слегка отворачивая от Улановой покрасневшее лицо.

– Я сделаю тебе карьеру. Прямо сейчас. Мы покажем этим мужикам! Чего придумали: хорошую девочку считают дурой, – погрозила Уланова кулаком в сторону окна.

– А как вы это сделаете? – растерялась Алина.

– Вы ж по разбоям работаете, и Новый год вам не Новый год, а я знаю, кто напал на бухгалтершу и взял у нее два лимона!

Кузина скосила один глаз в сторону оперативной сводки происшествий. Точно. Выстрел прямо в яблочко. Один разбой совершен в отношении бухгалтера коммерческой фирмы. Напали сзади, пробили голову молотком, забрали сумку с двумя миллионами рублей. Нападение совершено накануне Нового года, бухгалтер направлялась в банк, чтобы сдать выручку. Сейчас она в коме. Допросить не представляется возможным. Кузина хотела крикнуть: «Кто?», но промолчала. Уланова подмигивала, щурилась, подпрыгивая от нетерпения на стуле, но Алина безучастно смотрела на сводку происшествий, боясь вспугнуть удачу.

– Это охранник! Охранник он. Бывший.

– Чей охранник? – не поняла Кузина.

– Да они бухгалтеров сопровождают. Тех самых, кто деньги в сумках носит. А недавно он уволился. С месяц уже. Это Мишаня. Он. Мы с ним выпивали. Два раза. И деньги с ним.

Уланова торжествующе смотрела на Кузину. Алина умильно улыбалась бывшей балерине. Надо бы чаю заварить. У Анжелики Сергеевны в горле пересохло. Старушка сипит, голос пропал.

– Чаю хотите? – предложила Кузина, поднимаясь из-за стола.

Больше Анжелика Сергеевна ничего не скажет, потому что не знает. То, что она сказала, достаточно для раскрытия преступления. Где этот противный Воронцов? Вечно он пропадает. Но в глубине души Алина понимала, что Воронцов совсем не противный, а самый что ни на есть любимый и желанный. Дима словно прочитал мысли девушки и тут же возник в дверях, грозный и насупленный. Воронцов уже знал, что Анжелику Сергеевну нарочно доставили к Кузиной, чтобы дискредитировать юную оперативницу. Он пришел спасать Алину. Мирная картина, представшая перед его глазами, привела Диму в восторг.

– Да у вас тут бабский абордаж! Спелись, что ли?

– Спелись! – в голос подтвердили Уланова и Кузина.

– Линок! Ты здесь сидишь и ничего не знаешь. Поплавский на тебя жалобу накатал. Упырь!

– За что? – изумилась Алина.

– За все хорошее, что ты для него сделала! Не нервничай, я с ним разберусь! А я смотрю, у вас все хорошо. Прям девичник розовый.

– Отведи-ка меня в дежурку, розовый ты мой, – обратилась Уланова к Диме, – что-то я устала. Мне бы подремать чуток.

– Дим, отведи Анжелику Сергеевну и срочно возвращайся! – приказала Алина.

– Слушаюсь, товарищ лейтенант! – шутливо козырнул Воронцов и любезно подставил Улановой свой локоть.

– Анжелика Сергеевна, я вам сигареты принесу, до утра потерпите! – крикнула вдогонку Кузина, но бывшая балерина лишь слабо махнула рукой: мол, дайте мне поспать.

Алина пробежала глазами перечень охранных фирм, нашла нужную, установила данные Мишани через адресно-справочный центр, и уже через полчаса сияющая парочка Воронцов и Кузина допечатывали обзорную справку по разбоям на территории района. Дима диктовал, Алина бодро клацала по клавиатуре – работа вовсю кипела.

– Что это тут у вас?

Батанов возник внезапно, будто материализовался из пустоты.

– Константин Петрович, а мы раскрыли серию разбоев! – дуэтом гаркнули Воронцов и Кузина.

И в этот момент принтер выплюнул готовый документ.

– Да уж! – не поверил Батанов, но взял справку и пробежал глазами текст.

– Да! Да! Да!

– Дим, ну ты молодец! Не ожидал.

– Константин Петрович, а это не я. Алинка постаралась.

Батанов долго рассматривал Кузину, словно увидел ее впервые.

– Неужели Балерина раскололась? Она ж никому ничего не рассказывает. Никому и никогда. Тертая баба. И вдруг… – удивленный Батанов поперхнулся и замолчал.

– Какая разница! – крикнул Воронцов. – Никогда и никому, а тут нашей Алинке все рассказала. Главное – результат! Мишаня у нас в кармане.

Все трое хотели обняться, но что-то их остановило. Кузина стеснительно моргала, боясь расплакаться. Воронцов держал ее за руку. Принтер что-то бурчал, словно хотел распечатать еще гору бумаги людям на радость. Батанов смотрел на романтическую парочку и вспоминал свою молодость.

– Идем в дежурку! Надо посты расставить. Все адреса установлены – дело за малым. Сегодня всех задержим!

Воронцов и Алина слегка отстали от Константина Петровича, толкаясь и хихикая, как маленькие.

– Надо бы «Паркер» вернуть Балерине, он же, наверное, краденый, – ахнула Алина.

– Анжелка на кражу не расколется, да ладно, потом отдашь, утром, только не забудь, – отмахнулся Дима.

Вдруг он оставил Кузину и быстрым шагом устремился куда-то вдаль. Алина хотела побежать за ним, но вовремя остановилась. На углу стоял Поплавский, разрываясь на части от злости. Глаза его гневно сверкали, губы издавали змеиное шипение. Воронцов и Батанов тихо оттеснили Поплавского в сторону. Все трое о чем-то тихо переговаривались, изредка поглядывая на Алину. Кузина знала, что разговор идет о ней и часто-часто моргала, пытаясь справиться со смущением. Наконец, Поплавский подошел к ней.

– Благодарю вас, Алина Юрьевна! Я не знал, что именно благодаря вам нашлась моя машина. Я отзову жалобу. Извините. Спасибо!

– Машина соскучилась, Виталий Георгиевич, – засмеялась Алина. – Она как потеряшка: поблудила-поблудила и вернулась.

Переговариваясь и смеясь, они все вместе вошли в помещение дежурной части. Вдруг из-за угла на Батанова набросилась какая-то женщина с криками:

– Где мой ребенок? Что с ним? Верните мне ребенка!

Константин Петрович испуганно вертел головой и повторял, как заведенный, мол, какой ребенок, где ребенок, что за ребенок?

– Что за ребенок, черт возьми! Потеряшка, что ли?

– Потеряшка! Она ушла и не вернулась. И телефон не отвечает!

Алина вздрогнула и слегка оттолкнула Воронцова. Это же Пуня! Мама. Что она здесь делает?

– Мама! У меня телефон разрядился. Зачем ты пришла?

– Доченька! Родная! Пойдем уже домой.

Алина обняла мать и повела к выходу, впрочем, изредка оглядываясь на Воронцова.

– Алина Юрьевна! – крикнул Батанов, но она не обернулась, торопясь вывести мать из отдела.

– Товарищ лейтенант! – повысил голос Батанов.

– Слушаю, товарищ капитан! – обернулась Алина.

– Вас ждет машина. Вас отвезут.

– С мигалками? – возмутилась мама. – Не поеду!

– С проблесковым маячком, – засмеялся Батанов, и его смех подхватили Воронцов и весь личный состав 133-го отдела полиции.

– Что ж, если с маячком, тогда я согласна!

Мать и дочь вышли из отдела. Алина не видела, что следом за ними тихонько вышагивал Воронцов, стараясь казаться незаметным. Возле машины он материализовался, открыл дверь и принялся усаживать женщин в салон.

– Вы подумайте, юноша, она картошку не почистила, обед не приготовила и побежала преступление раскрывать! – пожаловалась Пуня Воронцову.

Материнское сердце почувствовало в Диме родственную душу.

– А хотите, я вам почищу картошку? – предложил Воронцов.

– Хочу! Очень хочу. Садитесь рядом со мной, молодой человек, – обрадовалась мама.

Воронцов уселся между матерью и дочерью. Алина опустила голову, не веря, что все происходит наяву, а не во сне. Ей хотелось смеяться, плакать, страдать и умирать от счастья одновременно, но больше всего Алина мечтала о подушке. Поспать бы хоть часок!

– С Новым годом! – послышался хор голосов.

Алина и Воронцов высунулись в окошко. На крыльце отдела стояли Батанов, Степаныч и оперативники и кричали поздравления. Поплавский прилип сбоку, но присутствовал в общем хоре. Александр Николаевич вальяжно улыбался, стоя на верхней ступеньке.

– Ага! Еще бы в мае поздравили, чего уж там, нам не привыкать, – проворчала Пуня.

– С новым счастьем! – прогремело на всю округу, и Алина увидела в руках Степаныча мегафон.

«А ты, оказывается, шутник, Степаныч!» – подумала она, засыпая на плече у Димы.

Патрульная машина круто развернулась и, блеснув маячком, четким курсом пошла по направлению к мирной жизни. В салоне повисла тишина. Все трое привыкали к новому положению вещей и обстоятельств. И в это время в салоне что-то грохнуло. Казалось, взорвалась бомба – настолько оглушительно грянул динамик. Все трое подпрыгнули от неожиданности и засмеялись. А динамик все гремел и гремел:

– С Новым годом! С новым счастьем!

Я подарю тебе Луну

– Будет тебе жених на Рождество, не расстраивайся, Анька, – оглушительно раздалось в трубке.

Телефон зазвонил неожиданно, звонок вихрем ворвался в квартиру, безжалостно прервав печальные мысли на самом трагическом витке, пришлось невольно включиться в разговор. А сожалеть поздно, дело сделано, поезд ушел.

– С чего ты взяла, что я расстраиваюсь? – сказала Анна Мельникова, отводя трубку на безопасное расстояние.

Слишком звонкий голос у Алены Петуховой, прямо на части разрывает барабанные перепонки. Она всегда кричит, словно оглашенная, орет при любых обстоятельствах – и на работе, и дома. Странная эта Петухова. С раннего детства увлекается разной ерундой, зачитывается книжками по фэн-шуй, гадает на кофейной гуще, картах, по руке, глазам и другим частям тела, как приличным, так и неприличным. В общем, девушка продвинутая, без комплексов. Нынче комплексами зовут стыд и совесть, и они незаметно вышли из человеческого обихода – не модно, не престижно, отстой, одним словом. В доме Алены вечно кто-нибудь толчется. Зайди к ней в любое время суток и обязательно наткнешься на очередное чудо. Или чудовище. Кому как нравится. Дом до отказа забит странными существами. В спальне окопались какие-то художники с разноцветными прическами, на кухне прочно поселились дамы из поэтического сообщества, зачастую немытые и нечесаные. Сама Алена слывет абсолютной чистоплюйкой, ходит в баню, бассейн, занимается спортом, успешно продвигается по карьерной лестнице, неплохо зарабатывает, но в то же время обожает окружать себя сомнительными личностями. Видимо, пребывать в одиночестве Петуховой скучно. В ее доме всегда можно встретить кого-нибудь из знакомых и наговориться досыта. Так получилось в этой жизни, что Алена и ее квартира существуют для того, чтобы нагрянуть туда внезапно и вволю посплетничать. В данный момент звонок Петуховой означал одно – у нее уже кто-то побывал в гостях. Человек, явно присутствовавший при вчерашнем скандале. Наверное, Надька Семенова, чтоб ей пусто было.

– Приходи, погадаем, – предложила Алена.

Продвинутая Петухова окончательно свихнулась на ворожбе. Летом она прочитала какую-то модную книжку о хиромантии и тяжело заболела новым увлечением. Обычно Анна вежливо отклоняла назойливые предложения погадать, но Алене все неймется.

– По руке, что ли? – наивно предположила Анна.

– Нет, на свечках, знаешь, как здорово, прямо как в кино, сидишь у зеркала и смотришь на своего родного жениха, – проворковала Алена.

– Аленкин, брось ты эту муть, лучше скажи, с кем Новый год встречаешь? – ловко увильнула от уговоров Анна.

Она знала, что приглашение: «приходи, погадаем» – продиктовано женским любопытством, Алена мечтает выведать подробности скандала, но Мельниковой не хотелось обсуждать перипетии вчерашнего события с кем-либо, тем более с Петуховой. В любом случае получится коктейль из слез и утешений. Из Анны потекут рекой слезы, из Алены лавиной польются утешения. И на Питер хлынет сплошной водопад, не приведи бог, и без того за окном что-то капает. А ведь на календаре уже тридцать первое декабря, и ни мороза, ни снега, и на душе грустно.

– Ой, вечером будет большая компания, ко мне придут все-все-все, и ты приходи, ты же теперь одна-одинешенька на всем белом свете, ведь с Володькой-то поссорилась, – перешла на другую волну Алена, поняла, видимо, что выведать подробности не удастся. – Слушай, Анька, лучше приходи сейчас, пока никого нет, погадаем, поколдуем, хватит тебе кукситься. Всех женихов вызовем заранее, чтобы они не успели попрятаться на Рождество. Зато мы с тобой в девушках не останемся.

– Ален, тебе это не грозит, ты не останешься девушкой, не бойся. А гадают на женихов обычно на святки, в крещенские морозы, так до святок еще далеко, и крещенских морозов нам не видать, а мне лично не до колдовства, надо к Новому году готовиться, – сказала, как отрезала Анна, подавляя желание нахамить подруге.

– Если передумаешь, приходи, – крикнула Алена и выпала из общения, не прощаясь. Вещая гадалка звучно булькнула в забвение вместе с истошными воплями.

Анна прикорнула на диване, укутавшись пледом. Вот и закончился декабрь. Сегодня уже Новый год. А зима еще не началась. Что-то припозднилась она в этом году, наверное, загуляла где-то, а может, потеряла дорогу и заблудилась в пути. Осень прочно поселилась в городе и явно не собиралась сдавать без боя захваченные позиции. И серый асфальт нестерпимо наскучил, всем хотелось свежести и белизны. Граждане вдруг возжаждали очищения. Ведь уже Новый год, а там и Рождество не за горами. Целых две недели можно спокойно не работать, правительство объявило народу о каникулах, в связи с этим безделье получило законные права. Холодильник забит продуктами, в гардеробной новые наряды. Они висят на вешалках и ждут своего часа. А снег так и не выпал. Нынче в северном Петербурге словно в знойном Душанбе. Все признаки потепления климата налицо. Еще одна неделя аномальной погоды – и на всей планете растают льды, исчезнут полюса. А первого января вообще обещали плюс два по Цельсию. Сани, тройки, скрипучий снег и лыжи безвозвратно растаяли в дымке воображения. Анна Мельникова приоткрыла штору и выглянула в окно. На улице все, как обычно, за прошедшие сутки не произошло никаких изменений. Снаружи серо, скучно, сыро. Анна сморщила нос и вытянула губы трубочкой. Унылая пора. И вечная тоска. Раздался резкий звонок. Анна сняла трубку.

– Привет, дорогуша, как поживаешь? – пропел дивный голос самой лучшей подруги на свете.

«Сплетница длинноязыкая, – подумала Анна, внутренне раздражаясь, – отрезать бы этот язык и собакам выбросить!»

«Дивную подругу» звали Надеждой. Красивая молодая женщина, длинноногая, стройная. Весьма успешная особа. Она повсюду успевала – и карьеру строила, и в семье у нее был полный порядок, и связи надежные имелись. Ловкая женщина сумела устроиться в жизни, как мало кто устраивается. Недаром подругу Надеждой звали, точнее, Надеждой Павловной. Семенова указывала на четкие границы между собой и обществом, она неукоснительно требовала, чтобы окружающие прибавляли к ее имени еще и отчество. Отчасти это звучало смешно, ведь Надьке всего тридцать лет, но она боялась утратить социальный статус. Друзья и знакомые привыкли к причудам красивой женщины и беспрекословно выполняли требования Надежды Павловны, но за глаза называют Надькой.

– Никак я не живу, жду зиму, ведь скоро Рождество, – сказала Анна.

Она уже упрекала себя за малодушие. Вместо ритуального жертвоприношения в виде отрезания длинного языка лучшей подруги пришлось мило болтать с ней, изображая жуткую заинтересованность. Настоящий конформизм. В чистом виде. Без примеси. А «Рождество» уже с языка не сходит, и все благодаря Алениной заботе. Это слово повисло в сознании, как елочная игрушка на елке.

– А ты не жди, и зима придет когда-нибудь, – засмеялась подруга.

– Когда-нибудь придет, – покорно согласилась Анна.

– Как ты Новый год встречаешь, с кем, где, в какой-нибудь светской компании?

Надежда откровенно издевалась над подругой, слегка прикрывая приторными словами жесткую иронию.

– В ванной, с бокалом шампанского в руке, буду лежать в морской пене и воображать себя Клеопатрой, – отшутилась Анна.

– Смотри, не утони, – обеспокоилась приятельница.

– Надь, ты сама не утони в шампанском, в прошлом году от тебя еще полгода Новым годом отдавало, за версту несло, – сказала Анна и задернула штору.

И в комнате наступил полумрак. Белый ковер матовым квадратом светился в дальнем углу комнаты. Анна щелкнула выключателем, в комнате засиял яркий свет, будто наверху вспыхнул огромный факел. Девушка прищурилась, привыкая к освещению. «Наверное, это Надька рассказала Алене про нашу ссору с Владимиром. Ну и пусть, пусть все знают, что я осталась одна, без жениха», – подумала Анна, с ненавистью глядя на трубку, словно вместо мембраны перед ней торчало любопытное лицо собеседницы.

– Анька, ты такая колючая стала, прямо натуральный кактус, а не девушка на выданье, – заметила Надежда.

Семенова не обиделась, наоборот, до краев наполнилась состраданием по ту сторону телефонного провода, сейчас примется предлагать помощь. За годы общения Анна досконально изучила нрав своей подруги, Надежду хлебом не корми, лишь дай возможность кого-нибудь облагодетельствовать. Сначала жестоко обидит, через минуту щедро одарит. И наоборот. Такой уж у Надежды характер. Противоречивый.

– Надя, ты лучше занималась бы своими делами, а со своими я и сама разберусь как-нибудь. Мне чужая забота не требуется, – сказала Анна, нарочно придавая резкость своим словам.

Она хотела остаться одна, желая вдоволь насладиться нахлынувшим одиночеством. Но Надежда не сдавалась. Лучшая подруга не могла оставить человека в беде.

– Нельзя встречать Новый год в одиночестве, нельзя, надо идти в люди, в народ, на публику. Вот что ты будешь делать в своей ванне, одинокая, голая и пьяная? – смеялась Надежда, не оставляя попыток спасти подругу от мировой скорби.

– А почему пьяная? Голая – да, одинокая – не спорю, а третий пункт полностью отменяется. Бокал шампанского еще никому не повредил и никого не утопил, тем более в ванне. Я не успею купить путевку, уже поздно, ты же знаешь, Надя, мы собирались встречать Новый год с Володей вдвоем, – сказала Анна.

На девичьих ресницах невольно повисли капельки росы. Но Анна загнала слезы обратно, будто кран закрутила. Ей не хотелось плакать, разговаривать, спорить с подругой, а вдруг Надежда искренне предлагает помощь? Анна присела на край стола и посмотрела на свои скрещенные ноги, длинные и красивые. Крест-накрест. Крест на прошлом. Изящная конструкция. Жаль, нет благодарной публики поблизости, никакой, ни одного зрителя, и самого желанного тоже нет. Анна перевела взгляд в угол. Белый ковер, столик, кресло, кровать. Привычная обстановка. Ничего экстремального. Никуда не хочется идти из дома. Почему все люди в Новый год сходят с ума?

– И где этот твой Володя, куда он подевался? Анька, я знаю, ты сейчас сидишь и волком воешь на луну.

Слова Надежды бередили душу, терзали израненное сердце. А свежая рана и без того нещадно кровоточила.

– Я не могу выть волком, разве что – волчицей, а луны еще нет, она позже появится, и откуда ты знаешь, что я вою? – с трудом выдавила из себя Анна, сейчас она ненавидела всех подруг на свете. Всех без исключения. И Надежду, и Алену, и остальных по списку.

– Я догадалась по твоим глазам, – сказала Надежда и громко засмеялась.

– Ты не можешь видеть мои глаза, они далеко от тебя, – улыбнулась Анна.

Она улыбнулась сквозь слезы, а Надежда воистину ощущала себя благодетельницей, ясновидящей, Кассандрой и верила в свои пророческие способности. Анна осторожно сняла мизинцем слезинку с ресницы.

– Чувствую тебя на расстоянии. Короче, Анька, давай-ка заканчивай хандру и приезжай к нам. Ты же одинокая. Все наши будут тебе рады, они же любят тебя, дурочку, жалеют. После двенадцати договорились собраться у нас. И Воронины придут, и все остальные. А мы посидим, попоем, потанцуем, покуролесим, – и Надежда охотно принялась перечислять все прелести новогоднего застолья.

Анна брезгливо поморщилась. Как раз все вышеперечисленные радости беспокоили ее живое воображение.

– Приеду-приеду, может быть, – сказала она, пытаясь закончить беседу с подругой.

Анна не собиралась выходить из дома. Ей нужно было прийти в себя от любовной встряски, хотя бы чуть-чуть, самую малость.

– Ждем-с, ваше величество, королева ты наша, Анна Великая, – подобострастно изрекла Надя и исчезла из эфира.

Анна швырнула мобильник на диван. Хотела всплакнуть, но передумала. Посмотрела на себя в зеркало, широко улыбнулась, оскаливая зубы, шутливо клацнула, пугая собственное отражение, и вновь нахмурилась. «Неудачник, проклятый неудачник! С ним всю жизнь промаешься, придется экономить на всем, на спичках, на колготках, чтобы достойно выглядеть на людях. Зануда и проповедник!» – пробормотала девушка и вгляделась в зеркало. Там что-то забрезжило, какая-то смутная тень, она мелькнула и пропала где-то в глубине. Анна осторожно коснулась пальцем прохладной поверхности. Зеркало безмятежно отобразило вытянувшееся лицо Анны. «Чушь какая-то, бред, сплошные видения, это мне привет прислали из потустороннего мира, намекать на предстоящие Аленкины гадания», – вслух сказала Мельникова и сердито отвернулась. Ее взгляд тут же уткнулся в другое зеркало, оно было вмонтировано в дверцу шкафа. И вновь смутный силуэт забрезжил в отдалении. Это был он. Жених Анны. Тот самый неудачник, зануда и проповедник. Это с ним можно было всю жизнь маяться и экономить на спичках. Вчера вечером Анна с ним рассталась, навеки, навсегда, до самой смерти. И совершенно не понятно, что делал этот неудачник в предновогодний день в двух зеркалах Анны. Что он в них забыл? То ли его отражение осталось в памяти зеркал, то ли новогодние страшилки выскакивали из-под ковра, то ли чудеса в решете мерещились на каждом шагу. «Если поставить две свечи у зеркала, зажечь их, положить серебряное кольцо в миску с водой и прошептать заветные слова, тогда можно увидеть своего суженого и желанного». «Чудеса легко можно объяснить, во-первых, мне Аленка рассказывала о колдовстве и ворожбе, все уши прожужжала, во-вторых, Надька к настоящей гадалке ходила, узнавала насчет мужа, приворожили его или нет. Надоела со своими байками. Три дня пришлось слушать про Надькины походы к гадалке. От этих глупых разговоров мне грезится мой бывший жених. Глаза бы мои его не видели, уши не слышали. Сгинул бы он навеки!»

– Не хочу спать с занудой и жадиной всю жизнь в одной постели! – вслух произнесла Анна и прошла в столовую.

Праздничный стол пламенно пылал оранжевыми солнцами мандаринов, апельсинов, бутербродами с красной икрой, выложенной на масло яркими шариками. Коробки с конфетами и пирожными лежали на столе и стульях. Повсюду громоздились бутылки с шампанским, будто Анна приготовилась к визиту дюжины гостей. Но она никого не ждала. Бегло осмотрела кухню, прищурилась, презрительно поджала губы и порывистым движением выдернула телефонный штепсель из розетки, после этого отключила сотовый, небрежно швырнув трубку в угол. Отпила глоток шампанского из высокого бокала. Причмокнула, вкусно. Дамский напиток. Анна все думала о смутной тени, промелькнувшей в глубине зеркала, сначала – одного, затем – второго. Что это было – наваждение? Разумеется, наваждение. Анна тряхнула головой, будто пыталась вытрясти дурные мысли, все, что были, до единой. Анна Константиновна Мельникова слыла образованной девушкой, она не верила в гороскопические предсказания, отрицала восточные верования в звездное предназначение человека и вообще все, что относилось к нематериальному миру, считала вселенской глупостью. Анна с юности зачислила себя в штат грубых материалисток. Любила добротную и стильную одежду, классическую музыку и театр. Обожала изысканную кухню. Разбиралась в тонкостях человеческой психологии. Была успешной в карьере. И категорически не хотела замуж. То есть, абстрактно размышляя, она допускала саму возможность брака. Но при этом совершала все мыслимые и немыслимые поступки, имеющие одну цель – навсегда отвадить жениха от дома. И когда дело доходило до ЗАГСа, она давала решительный отворот-поворот очередному претенденту. Во-первых, неизвестно, на что претендовал кавалер – на руку и сердце Анны, на ее свободу, либо – на жилплощадь, автомобиль и высокий оклад невесты. Все материальное подвергалось пытливому анализу со стороны многочисленных подруг.

– Анька, наверное, он хочет прописаться, он же не питерский, – пророчески изрекали подруги, обсуждая достоинства очередного поклонника Мельниковой.

– Не прописаться, а зарегистрироваться, и, вообще, зачем ему регистрация, если у него есть своя квартира в Москве? – поправляла Анна, она злилась, негодовала, в момент аналитического обсуждения ей хотелось немедленно обрубить связь. Намертво. Любую. Дружескую или мобильную – в данный момент никакого значения не имело. Но ведь жених Анны должен был влиться в круг знакомых, стать своим среди чужих. Вот и приходилось проводить испытания.

– Да он хочет зацепиться за Питер, что это тебя на московских потянуло, мало у нас своих женихов, что ли? – советовали наперебой неутомимые наперсницы.

– Мало, – сообщала Анна, – так мало, что на меня не хватило. Вы же всех расхватали.

– Ну и ладно, ну и прописывай, он потом тебя подушкой придушит или в ванне утопит, чтобы квартирой завладеть, она же ему по наследству достанется после твоей смерти.

После таких разговоров Анна еще долго ворочалась в своей кровати. Она живо представляла, как будущий муж душит ее подушкой, чтобы заполучить желанную квартиру. И Анна никак не могла избавиться от навязчивого видения. А молодой человек, только что получивший доступ в святая святых, в постель и душу невесты, и в связи с этим немного очумевший от навалившегося счастья, немедленно получал отбой. И еще долго незадавшийся жених недоумевал, по какой же причине его отвадили от дома и к тому же рекомендовали навсегда забыть номер телефона. И не было в этой истории правых и виноватых, каждый поступал, как ему хотелось. Так и пребывала Анна Константиновна Мельникова в звании невесты уже который год, а их прошло не так мало. Анна понимала – надо срочно выходить замуж. Выйти, сходить, сбегать, как в командировку слетать, к примеру, в какой-нибудь Челябинск. На сутки. Но срочно не получалось, не выходило как-то. Но однажды случилось невероятное.

В начале ноября Анна зашла выпить чашку кофе в небольшой ресторанчик. Все столы были заняты. И вдруг молодой человек поспешно вскочил и предложил ей стул. Анна смутилась. В стремительном двадцать первом веке мужчины уже не уступают места, никому, даже бабушкам. Она присела на краешек, будто опасалась, что парень передумает, но он не передумал, сходил к администратору, и официант быстренько принес еще один стул, поставил рядом с ней. Так они и познакомились. Ничего гороскопического и астрального в этом знакомстве не таилось. Ресторанчик-то маленький, а посетителей пруд пруди. На улице слякоть и морось. Все жаждут горячего кофе, чтобы согреться.

– У вас, наверное, красивое имя, – сказал вежливый мужчина, искоса поглядывая на Анну.

– Д-да, кажется, – неохотно откликнулась она.

Анне не хотелось растрачивать драгоценное время на новое знакомство. Она только что избавилась от очередного жениха. Столичный кавалер не прошел испытания, по этой причине был отклонен. Пребывая в недоумении, все телефоны оборвал, желая добиться правды. Но Анна оставалась непреклонной. Она молчала, как партизан. Не скажешь же человеку правду про подушку, которой он способен задушить собственную жену, ведь окружающие сочтут Анну за сумасшедшую. И замужество вновь отошло на второй план быстротекущей жизни.

Мельникова поджала губы, отвела взгляд, прикрыла юбкой колени. Она боялась мужчин. Они не способны взять барьер, созданный умом и опытом ее многочисленных подруг.

– А меня зовут Владимир, – сказал молодой человек и добавил: – Можно просто – Володя.

– Анна, – буркнула она и покраснела.

Очередной приступ малодушия. Можно было промолчать. Невежливо, наверное. А, ладно. Ответила и ответила, не молчать же в конце концов, показная вежливость, не более. Приятный парень, но чрезмерно назойливый. И вдруг все остановилось, будто в замедленном кадре, а затем стремительно завертелось, закрутилось, понеслось вихрем. Они разговорились, и Анна забыла, что спешит на работу, у нее дела, командировка в Челябинск, и вообще, она забыла даже о том, что всем девушкам когда-то нужно выходить замуж. Анна забыла обо всем. Даже о грядущих тридцати. Она словно память утратила. Новый знакомый смотрел на нее завороженно, а Анна все говорила и говорила. Кругом сновали посетители, официанты, кто-то громко смеялся. Нечаянно выскочили слова из подсознания и завертелись в пространстве: «Жених на Рождество, жених на Рождество!» Аленины предсказания внезапно проснулись, предрекая славное будущее. Оглушительный голос подруги навязчиво преследовал Анну.

– Скоро Рождество, уже середина ноября, а декабрь быстро пройдет, – сказала Анна, пламенея от стыда, ей почему-то показалось, будто Владимир догадался о ее смутных желаниях, – а снег так и не выпал. Какое же Рождество без снега?

Анна будто оправдывалась. А пронзительный голос Алены Петуховой будто повис в воздухе.

– Никакого, – согласился Володя, – но сначала нам с вами Новый год нужно встретить, а уже потом – Рождество. А какое же Рождество без снега? А знаешь что, мы с тобой придумаем снег. Нарисуем. Сфотографируем. Согласна? – он вдруг перешел на «ты».

– Согласна, – сказала Анна. Ей стало легко и радостно, как в детстве. Захотелось елки, праздника, подарков и сказочных чудес. Ведь новый знакомый пытался продлить приятный вечер, ему хотелось растянуть чудо до Нового года. И заботливые подруги временно перешли в разряд забытого прошлого. Ритуальный анализ утратил значение. Анна увлеклась очередным знакомством, как игрушкой, приятной, праздничной, рождественской. Владимир красиво ухаживал, немного старомодно, немного интеллигентно, немного навязчиво, но Анне все нравилось в нем, абсолютно все, даже его чрезмерная заботливость и нежность.

– Папочка Вова, ты слишком строг ко мне, – сказала Анна, когда Владимир упрекнул ее за то, что она выбежала на улицу без шапки.

– Простудишься же, – заметил Володя просто и незатейливо.

Анна смутилась. Все у него выходит легко и непринужденно. Сказал, увидел, полюбил. И не придраться к нему. И сам питерский, и прописка ему не нужна. Живет вдвоем с мамой. Работает в крупном банке служащим. Оклад не великий, но и не маленький. Двадцать пять тысяч, не разбежишься, но и с голоду не умрешь. На «Ленту» и на «Пятерочку» этих средств хватит. А вот на шикарную жизнь скромного оклада явно недостаточно. Вообще-то Анне не нужна была шикарная жизнь, она и не знала, что это такое и для чего. Но кругом все хотели жить только «в шоколаде», и никак иначе. И Анна заразилась общим настроением. Впала в массовый психоз. А Владимир не мог обеспечить шоколадную жизнь, и в связи с этим обстоятельством Анна предавалась сомнениям. Она часами вертелась перед зеркалом, что-то невнятно бормотала, пристально разглядывая свое отражение. «Разве Владимир может купить мне норковую шубку за три тысячи баксов? Нет, не может. Подарит мне тощий букет цветов. Или маникюрный набор. А мне так нужна шуба. И сапоги. Не могу я больше в старых ходить! А сама покупать не буду, тогда зачем мне жених? Он же мужчина. Пусть дарит подарки, ведь скоро Рождество!» В этих невнятных звуках открывалась женская суть Анны, зато подчистую пропадали два высших образования, исчезали из хорошенькой головки все прочитанные книги, просмотренные спектакли, фильмы и многое другое, все то, что называется внутренним миром человека. Но Анна не замечала изменений. Она не жила, не работала, а непереносимо страдала от жизненного несовершенства. И вся жизнь для Анны незамедлительно превратилась в несуразицу. Такое часто случается с людьми. Это бывает в том случае, когда желания не совпадают с возможностями. Сапоги стоимостью в тысячу евро затмили все блага мира. Анна страстно хотела получить в подарок от жениха сапожки с золотой строчкой. И чтобы каблук под пятнадцать сантиметров, ведь именно такой удобен для ходьбы. Подобное чудо она видела на длинных ногах Надежды Семеновой. С той минуты Анна заболела. По-настоящему. У нее началась мания. Но Владимир даже ухом не повел. Он будто не видел мучений своей подруги, не замечая ловких ухищрений, вел себя абсолютно индифферентно. Анна провела жениха по всем показам мод, дефиле, выставкам одежды. Познакомила его с хозяйками всех модных домов Питера. Те потрясали эксклюзивными моделями перед носом жениха и усиленно намекали на приближение праздничных дней, дескать, настала пора примерить невесте новую одежду, примерить и уйти из модного дома в обновках в ожидании будущих перемен. Но жениху было невдомек, хоть бы что, никакого резонанса. И тогда Анна решила показать характер. Топнуть ножкой. Прикрикнуть. Погрозить пальчиком. Но и тогда Владимир не обратил внимания на буйный норов любимой. И вот, наконец, Анне понадобились подруги, точнее, не они, а их ценные советы и консультации. Ведь все они имели богатый жизненный опыт. Подруги налетели шумным роем, они так долго ждали благословенной минуты. И она настала. Брачные консультации происходили во время предпраздничных вечеринок. Подруги Анны осматривали Владимира при знакомстве, будто собирались приобретать его в собственность, словно он являлся породистой лошадью. Но жениха трудно было смутить, Володя легко сходился с людьми. Все обсуждения трудной ситуации проходили исключительно на кухнях. Анна молчала, она ждала вердикта подруг.

– Ты хоть любишь его? – спросила Анну одна из приятельниц.

– Кажется, да, – опустила глаза Анна.

Она и впрямь полюбила Владимира. Новый жених не был похож на остальных мужчин. Что-то надежное пряталось за его ироничной улыбкой. Хотелось спрятаться за него, укрыться как броней от житейских непогод. Но Анна скрывала свои чувства от Владимира, пока она доверила сокровенную тайну только подругам. Опытные женщины размышляли недолго. Они собрались на совет. Общим голосованием на кухне вынесли вердикт. Жених Анне не подходит, простоват, сер и чудаковат. С таким пропадешь! Ритуальный анализ завершился в предпоследний день старого года. Жениха безжалостно забраковали.

– С таким пропадешь, Анька, нынче все так сложно, дорого, неустойчиво, доллар падает, – сказала Надя.

– Пропадешь-пропадешь, Аня, доллар-то падает, – хором подтвердили остальные.

«Остальных» было пятеро, их мужья благополучно праздновали в гостиной. Анна в течение двух недель выводила жениха в «люди», чтобы получить оценку. Оценка вышла неудовлетворительной. Жених провалил тест на прочность и качество.

– Вам не угодишь, – прошипела Анна, пародируя известный текст из надоевшей до чертиков рекламы.

– А ты сама подумай, как ты с ним жить будешь? – галдели подруги, потрясая тлеющими сигаретами.

– Нормально, нормально буду жить, – нерешительно сказала Анна.

– Где там «нормально», скажешь тоже, – замахали руками советчицы.

По всей кухне посыпался пепел. Словно спящий вулкан проснулся. Анна съежилась.

– Нормально живут только банкиры и их жены, а мы не живем, мы лямку тянем, да все дотянуть не можем, и ты туда же лезешь, – волновались неудовлетворенные женщины.

– Никуда я не лезу, а вам-то что неймется? Вы-то устроены, все замужем, и мне тоже надо определяться в жизни, – пробормотала Анна.

– Не спеши хомут надевать на шею, всегда успеешь, – крикнула самая горластая, Татьяна Воронина.

– Тань, а тебе-то чем плохо живется, ведь Миша тебя любит, – сказала Анна, робко выглядывая из угла.

Она даже шею вытянула, чтобы заглянуть в глаза разгневанной женщине.

– Да мне мой муж даже сапоги купить не может, жадничает, экономит, скупердяй, выжига. Посмотри, Анька, в чем я хожу, стыд и позор! – прошипела разгневанная Воронина.

Татьяна подняла ногу и сунула под нос Анне носок красивого, но сильно поношенного сапожка. Лакированный носок, черная прошивка, лайкра, отличные сапоги, триста баксов стоили на сэйле. Разумеется, промокают в дождь, зато в сухую погоду лучше не придумаешь. Анна мысленно отметила все достоинства и недостатки повседневной обуви подруги.

– Тань, хорошие сапоги, не расстраивайся ты так, – сказала Анна.

И замужество вновь отодвинулось на задний план. Неужели брак по любви может расстроиться из-за покупки башмаков? Что-то не верится. Анна не допускала мысли о разрыве с Владимиром. Самые модные сапоги не могут стать помехой счастью. Ведь счастье – вещь материальная. Его можно потрогать, даже понюхать. У любого счастья – собственный аромат.

– Девчонки, бросьте вы, не кричите, – успокоила всех Надя, – нашли из-за чего волноваться перед Новым годом.

– Сама-то в шикарных сапожках ходишь, небось каждую неделю обувь меняешь, – набросилась на нее Татьяна.

– И не каждую, – обиделась Надежда, – а раз в месяц. Покупаю на распродажах.

– Твои даже на распродаже стоят тысячу евриков, на показе они вмиг за три тысячи ушли, – сказала Татьяна.

– А что мне делать? – окончательно расстроилась Надежда. – Ходить в сапогах за триста баксов, как ты?

– Да-да-да! – зашипели остальные, страстно и хором.

А Анна снова поежилась. За горизонтом жизни забрезжили грядущие тридцать лет и вновь обретенная свобода. Запах счастья улетел в форточку вместе с сигаретным дымом.

– Ну уж нет, ни за что, все продам, в долги залезу, но всегда буду ходить в роскошной обуви, и вообще, девчонки, хватит ссориться, лучше пойдемте к мужчинам, они уже соскучились без нас, – сказала Надежда Павловна, увлекая подруг в гостиную.

А там царил полный трам-тарарам. Раскрасневшиеся мужчины галдели еще громче дам, они о чем-то спорили, размахивали руками, дергали плечами, напрягали мышцы. Казалось, еще одна капля спиртного – и начнется бой. Стенка на стенку.

– Хватит-хватит спорить, «Челси» – чемпион, кто бы возражал, – миролюбивым тоном произнесла Татьяна.

Она положила руки на плечи мужа, легко приподняла его мощное тело и вновь усадила на стул. Михаил покорно притих под ее рукой и шумно засопел. Мужчины вопросительно уставились на супругов. Полная абстракция. Постмодернизм в чистом виде. Женщина оказалась крепче водки.

– Мужчины, предложите дамам выпить, – попросила Надежда, выставляя напоказ сияющие носки сапог.

Семенова демонстрировала успешность в узком кругу близких друзей, дескать, знай наших! Мужчин даже передернуло от вида столь яркого экспоната, так дернуло, будто всех подключили к электрическому току. Видимо, в домашних кругах обувная тема являлась актуальной и горячо обсуждаемой в последние дни перед Новым годом. Женщины жаждали новогоднего карт-бланша, чтоб каждой да по сюрпризу. Анна уставилась на сапоги. И что в них такого сакрального, почему именно эта проблема встала перед многими семьями? Сапожки сидели на зависть красиво, они облипали тонкую ножку Надежды. Удивительные сапоги. Божественные. У Анны заныло сердце. Ядовитые слезы застили глаза. Она с трудом отвела взгляд от притягательного зрелища, про себя отметив, что и мужчины не в силах отвлечься на другой предмет, к примеру, на стол с желанной выпивкой. За них это сделали жены, будто по команде заботливые супруги положили ладони на затылки мужьям и повернули их головы в противоположную сторону. Словно стрелки часов перевели. И тут же загремели рюмки, бокалы, фужеры, полились вино, коньяк, виски, минеральная вода.

– Выпьем за наступающий Новый год, сегодня уже тридцатое, – провозгласила Надежда Павловна.

Семенова всегда принимала на себя руководство действием, любым, самым незначительным, лишь бы была возможность отдавать команды. Настоящий генерал, а не женщина. Из мирной жизни устраивала боевой фронт.

– Миша, не пей много, – прошептала Татьяна, поворачивая локоть мужа в направлении, противоположном от рюмки.

Анна молча наблюдала за присутствующими, Владимир сидел рядом, поигрывая за спиной ее локоном. Анна чувствовала прикосновение его рук на своих волосах, но не обрывала ласки. Она напряженно думала. Михаил укрывался от строгого внимания супруги, пытаясь придвинуть рюмку поближе. Надежда озирала застолье прицельным прищуром. Надин муж, Александр, храбро попивал виски обильными глотками, открыто, не таясь от жены. Надежда сама управляла автомобилем в праздничные дни.

– Миша, купи мне такие же сапоги, как у Нади! – приказным тоном вдруг произнесла Татьяна.

Она первой из женщин выпустила на свободу роковые слова. Сказала и испугалась, видимо, слова вылетели сами по себе, как птицы. Она собиралась произнести что-то другое, но на языке повисло именно это, что-то неудобное и неправильное, не совсем понятное и случайное. И все в один миг полетело кувырком. Планета сошла с оси.

– Ты что, с ума сошла, а как же кредит? – вскрикнул Михаил, поперхнувшись водкой, он даже рюмку отставил подальше от себя. Добровольно, без принуждения и понукания отставил, видимо, слова супруги вывели его из привычного состояния.

– Ты носишься со своим кредитом, все одно и то же твердишь, что же мне теперь, босиком ходить из-за этого злосчастного кредита? – крикнула Татьяна и громко зарыдала.

Все это недовольная жена Михаила произнесла неожиданно для всех, и для себя в том числе. Публике стало не по себе. Лица присутствующих вытянулись, все знали, что у Ворониных ипотека. Теперь покупки в семье откладывались на неопределенное время. Жизнь превратилась в тягучую резину: «Вот кредит кончится, тогда посмотрим, вот ипотеку выплатим, тогда заживем». Долг медленно вытягивал силы и соки, хотелось жить сегодня и сейчас, а не завтра и не когда-нибудь. Татьяна, захлебываясь рыданиями, вышла из комнаты. Михаил посмотрел на отставленную рюмку, посомневался, поколебался, вдруг решительно встал из-за стола и вышел следом за женой.

– Они деньги в твоем банке хранят, Володя, в ячейках, – сказала Надежда.

– Зачем? – спросил Владимир. – Можно же проценты получать. Есть специальные вклады.

Надежда посмотрела на Володю, как на дурачка. «Дурачок ты и есть, самый настоящий, а еще в женихи к Аньке набиваешься», – читалось в ее взгляде.

– Миша по мелочи собирает деньги и раскладывает их по ячейкам, чтобы Татьяна не выманила на сапоги или шубу. А когда наступает срок выплаты, Миша забирает деньги и рассчитывается по кредиту. А процентный вклад требует цельной суммы, и трогать его нельзя раньше времени, иначе процентов не начислят, – медленно, разделяя слова на слоги, сказала Надежда.

А Анна тяжело вздохнула. Надежда Семенова обрисовала будущее супружество мрачными красками. Муж будет прятать деньги от жены в банковских ячейках. Частями. Крохами. А ключи от ячеек в землю зароет. Крот земляной. Экономист. Конторщик. Жадина.

– Миша мог бы купить жене сапоги, – сказала Анна и покраснела.

Слова вылетели против воли. Сами по себе. Без спроса. Вечер сплошных неожиданностей. Анна не планировала поддерживать беседу о семейных тяготах четы Ворониных.

– Даже Леня Голубков купил жене сапоги, – не к месту и не ко времени пошутил Володя.

И все невесело рассмеялись, припомнив популярный народный лохотрон с тремя большими буквами «М».

– А ты-ты-ты лучше помолчал бы, – вспылила Анна, – ты тоже не купишь своей жене сапоги. Ты ведь – не Леня Голубков.

– Нет, я – не Леня Голубков, я – Владимир Андреевич Морозов, – с готовностью согласился Володя, – во-первых, у меня пока нет жены, а во-вторых, нечего женщин баловать дорогими подарками. «Во всех ты, душенька, нарядах хороша!»

И славная цитата пришлась к месту. Присутствующие мужчины поддержали Владимира дружным смехом, даже хлопнули в ладоши, впрочем, не дружно хлопнули, они всей душой сострадали семье Ворониных. Выплаты по кредиту важнее бессмысленных подарков.

– Тогда нечего вообще жениться! – закричала Анна. – Если нет денег.

Она испуганно уставилась на Владимира круглыми от страха глазами. Вожделенные сапожки настолько завладели ее сознанием, что она уже не отвечала за свои слова.

– В этом есть своя правда, – усмехнулся Владимир, – если нет денег, нечего жениться. А я пока и не собираюсь!

– Как это? – удивилась обманутая невеста.

Последний месяц Анна активно обсуждала с подругами достоинства и недостатки своего жениха. Много часов ушло на обсуждение важной проблемы и просмотр важных сериалов: и про бойкую прокуроршу, и про простодушную няню. Многие салоны красоты недосчитались значительной выручки. Сауны и спортивные залы опустели. Зато мобильная связь получала баснословные барыши. Женщины перемывали косточки будущему мужу Анны. Тестировали его. Проверяли качество. А он, оказывается, и не собирался жениться. У него, видите ли, денег нет на содержание жены.

– Н-н-а-а-дя-я, т-ты не подбро-осишь меня до метро? – вскрикнула Анна, заикаясь и захлебываясь слезами.

– Ань, да не спеши ты, посиди еще с нами, – сказал Александр Семенов, строя страшные глаза Владимиру.

Но Анна заметила эти хитрые манипуляции, стремительно выскочила из-за стола и, путаясь в чужой одежде, с трудом нашла свое пальто, а затем выбежала за дверь. Владимир жестом остановил Надежду Павловну, дескать, не ваше дело, сами управимся, неторопливо попрощался со всеми, оделся и вышел. На площадке никого не было. Снизу доносились какие-то странные звуки. Владимир склонился над перилами и посмотрел в темноту. В углу стояла Анна и громко ревела.

– Ань, дались тебе эти сапоги! – сказал Владимир, спускаясь по лестнице. – Они же не подходят для питерской погоды. Кругом сырость. Вода. Слякоть. Для нашего климата надо покупать резиновые сапоги. На «Треугольнике». Знаешь, на Обводном канале есть завод резиновых изделий. Съездим туда и купим калоши. Хочешь резиновые калоши? Они блестящие.

– Отста-а-ань, – взвыла Анна.

– Ань, выходи за меня замуж, я же тебя люблю, – сказал Владимир, бережно обнимая плачущую девушку за плечи.

В первый раз Владимир произнес заветные слова. В его голосе звучали любовь, нежность, ласка. Морозов вложил в предложение всю силу чувства. Он ждал ответа. Анна сбросила его руки с ненавистью и отвращением.

– Ни за что! Никогда! Уходи! – прошептала она, но казалось, что она кричит, вопит, стенает.

Жестокие слова разлетелись по всей лестнице, пробрались в шахту лифта и уже оттуда доносились громовыми раскатами. Они больно жалили, жгли, нестерпимым жаром проникая в душу и сердце. Владимир неловко потоптался, сунул руки в карманы пальто.

– Ты такая же, как все, тебе только деньги нужны, – сказал Морозов, приподнимая воротник пальто.

Его слова прозвучали глухо и тускло, будто в душе Владимира внезапно погасла яркая лампа.

– Нет, мне не деньги нужны, просто я хочу жить нормально, а не так, как живут Татьяна и Михаил, – вытирая слезы руками, сморкаясь и всхлипывая, призналась Анна.

Владимир вытащил из кармана носовой платок и протянул любимой. Она отрицательно замотала головой. Морозов бережно вытер девичьи слезы, заботливо утер мокрый нос Анны и сунул смятый платок в карман ее пальто.

– Я все понял, все, не надо никаких объяснений, – сказал он и ушел.

Будто его не было только что рядом. Вместо жениха остался носовой платок, сиротливо выглядывающий из кармана.

А в квартире Ворониных наступила тишина. Смущенные гости торопливо одевались и спешили покинуть гостеприимный кров. Праздничный стол остался почти нетронутым. Предновогодняя вечеринка не удалась. Тридцатое декабря плавно перешло в тридцать первое.

Анна немного погоревала после вечеринки. Затем успокоилась. Все уже было. И женихи, и встречи, и разлуки. И все прошло. Раны затянулись. «Встречу Новый год одна, в ванне, в компании с бутылкой шампанского», – подумала Мельникова. Образ Владимира безнадежно растаял в новогоднем тумане. Рождественский жених не состоялся. Алена Петухова обманула. И жених обманул. Исчез, навсегда, бесследно. Предложение Надежды Семеновой было с гневом отвергнуто. Анне не хотелось встречать Новый год с друзьями. Это же настоящая пытка. Ощущать себя одинокой в компании веселящихся людей нестерпимо мучительно и больно. Анна хотела было разобрать свои чувства на винтики и мелкие детали, чтобы понять – а была ли любовь к Владимиру? Но не стала ничего разбирать, передумала, оставила на потом. С Владимиром было спокойно и надежно, но он не понял женской души. Ведь дело было не в сапогах, а в празднике. Если бы он сам предложил подарить сапожки, Анна наверняка бы отказалась. Нет, не отказалась бы, наоборот, обрадовалась бы всем сердцем. Но Владимир не предложил. Анна нестерпимо тосковала о своем возлюбленном. Тоска поселилась в глубине души и оттуда проникала во все клеточки организма. Владимир незаметно завладел ее сердцем, и она невольно упрекала себя за то, что поддалась общему женскому психозу. В Санкт-Петербурге много модных домов, а вот состоятельных клиентов гораздо меньше. И любая сногсшибательная обновка выводит питерских женщин из нормального состояния. Завидев модную одежку на какой-нибудь красавице, дамы забывают о всякой разумности и тут же теряют человеческий облик, вмиг превращаясь в законченных стерв. То же самое произошло с Анной. Она поддалась общему настроению, заразилась, став жертвой эпидемии.

Сначала Анна произвела тщательный осмотр имеющегося парка обуви. И осталась недовольной. Зря старалась. Хотела успокоить себя и уязвленное самолюбие, но ничего не вышло. Проведенная проверка показала, что в домашнем хозяйстве явно недостает сапог. Тех самых. С золотой каймой. С лакированным носком. Из телячьей кожи. Анна нервно походила по квартире. Пусто, чисто, уютно. И одиноко. Она накрыла стол, включила все светильники, зажгла свечи, прибавила звук в телевизоре. Квартира стала напоминать орущий мегафон. Затем Анна наполнила ванну, выплеснула в воду вкусно пахнущие пенки и кондиционеры, разделась и шумно плюхнулась в пышный ком пены. На краю ванны стоял бокал шампанского. Анна пригубила и поморщилась. Никакого удовольствия. Пить в одиночку ей еще не приходилось. И тут Анна услышала шаги в коридоре. Выскочила из ванны, выглянула за дверь. Пусто. Тихо. Никого. Почудилось. Воображаемые шаги выдавали желаемое за действительное. Анна вновь нырнула в ванну с головой, вылезла, отряхнула с лица пену и залпом выпила шампанское. До дна.

– С Новым годом, с новым счастьем! – вслух произнесла она. И зажмурилась от удовольствия, сладкая жизнь, но одинокая. Она вдруг захотела жить, чувствовать и любить по-настоящему, как истинная женщина. И Анна поняла, что совершила роковую ошибку.

Надежда Павловна Семенова находилась в раздумьях. Целых три часа она провела в гардеробной, даже присесть некогда было. Госпожа Семенова истово выбирала наряд для встречи Нового года. На полу валялся огромный ворох одежды, презрительно отвергнутый красавицей. Надежда Павловна любила удивлять окружающих, обожала наряжаться, неустанно ухаживала за собой. Ей нравилось владеть собственным лицом, как чем-то привычным и послушным. Казалось, точно так же она управляет автомобилем, мужем, хозяйством, подчиненными. Так Надежда училась управлять всем миром. Впрочем, внутренние убеждения не мешали ей искренне любить людей. Она любила весь мир, поэтому ей было нетрудно любить того, кто первым попадался под руку. «Год Красной Свиньи нужно встречать в красном», – прошептала Надежда, безнадежно перебирая вешалки. Китайцы и японцы встречают разноцветных свиней в феврале месяце, но россияне, в особенности россиянки, переняв восточную традицию новогодних встреч, значительно опередили события, к ним Красная Свинья обещала нагрянуть тридцать первого декабря. И как назло, ничего красного в гардеробе, ничего, шаром покати. Все магазины давно распродали якобы эксклюзивный товар, даже залежавшийся. За три часа до Нового года никто не откроет двери и не предложит на выбор ослепительный наряд исключительно красного цвета. Надежда загодя выбрала себе бархатное платье, дорогое, с модного показа, но оно категорически не годилось. Дело портил темно-синий цвет. Красивый, глубокий, но не знаменательный. При выборе праздничного наряда красавица забыла о восточных предсказаниях. «Как встретишь Новый год, так его и проживешь! Почему я не подготовилась к празднику?» – прошептала Надежда, ругая себя на чем свет стоит. И вдруг ее осенило. Она вспомнила, что у любимой подруги Анны имеется платье кроваво-красного цвета. И еще что-то есть в шкафу незадавшейся невесты, тоже дивненько-красненькое. Надежда пулей вылетела из гардеробной и набрала номер телефона. Она уже пригласила Анну и ждала девушку в числе гостей. Пусть подруга прихватит с собой платье. Оно подойдет хозяйке дома по стилю и комплекции. И по цвету. И по гороскопу. Но противный женский голос настойчиво повторял: «Абонент находится вне зоны действия сети, абонент находится вне зоны действия сети, абонент…» Надежда слушала-слушала монотонную речь и вдруг выпрямилась, натянулась тетивой, а сбоку пристроила полный колчан острых стрел. А ведь с Анной случилась беда. Она никогда не выключает мобильник. Любая нормальная девушка, находясь в брачном периоде и здравом рассудке, никогда не отключит телефон под Новый год.

– Саш, я съезжу к Аньке, у нее почему-то телефон не отвечает, вдруг беда какая-то случилась, – крикнула Надежда мужу.

Александр Семенов с раннего утра крутился на кухне. Что-то жарил-парил-резал. Из кухни доносились приятные ароматы чего-то изысканного и неповторимого. Супруг Надежды Павловны искренне верил, что женщина на кухне является источником повышенной опасности. Женщину нельзя допускать к плите. Категорически запрещено. Жена может вымыть, почистить, потереть, отскоблить утварь, но готовить пищу должен мужчина. Лишь его аналитический ум способен соединить несочетаемые, казалось бы, ингредиенты. Надежда всячески поддерживала убеждения мужа. Ее устраивал такой порядок вещей в доме.

– Хлеба купи, а то не хватит, – донеслось из кухни.

– Ладно-ладно, куплю, – пообещала Надежда.

И тут же забыла, просьба мужа была несущественной. Не до хлеба тут, красное платье надо добыть, срочно, немедленно. Ведь Красная Свинья не за горами, на подходе. Уже через минуту красный автомобиль выезжал на дорогу. Надежда прижимала к плечу телефон, стараясь абстрагироваться от противного женского голоса. «Вне зоны действия…» А Надежда Семенова всю планету зачислила в собственную зону действия. Вместе с населением. И никто не мог выбыть из ее вотчины без уважительной причины.

А в это время Михаил Воронин угрюмо разглядывал свадебные фотографии. Когда-то в доме было счастье, огромное и безмятежное счастье. На всех снимках Татьяна выглядела радостной и сияющей. Белое платье, фата, улыбка, цветы. Куда все подевалось? Нет больше безоблачной улыбки, фата где-то затерялась, белое платье продали за бесценок какой-то студентке. Остались лишь фотографии. Счастливое мгновение, безвозвратно ушедшее. Михаил размышлял над сложной проблемой. Он хотел вернуть в семью улыбку жены, ту, прежнюю, со снимка. Платье продали, фата потерялась, но ведь улыбку-то можно возвратить. Раньше жена часто смеялась над любой шуткой, по любому поводу. Теперь она все время плачет. А почему плачет? Михаил рассматривал веселые глаза из прошлого и удивлялся. Он не знал, как вернуть утраченную радость. И вдруг его озарило. Михаил захлопнул альбом и вскочил с дивана.

– Тань, я за хлебом съезжу, вдруг нам не хватит, – крикнул Воронин, перекрывая шум льющейся воды.

В последнее время Татьяна часто запиралась в ванной и пускала воду из крана, чтобы муж не услышал ее рыданий. Ему не ответили. Еще сильнее зашумела вода, будто дождь с улицы просочился в квартиру. Михаил вышел во двор, сел в машину и повернул ключ зажигания. Он уже знал, как вернуть в дом потерянное счастье.

В эту же минуту Владимир Морозов стоял у открытой ячейки сейфа. Он находился в раздумьях. Морозов не первый год работал в банке. Пришел в «Медиабанк» прямо из института. За все эти годы не получил ни одного порицания. Считался примерным служащим, у него были самые положительные характеристики. Сегодня Владимир «пошел на дело», он решился на исключительный поступок. Ради Анны. Ради любви. Морозов хотел взять деньги из ячейки Михаила Воронина. Тайно от всех. Но что-то его остановило. Страх. Для каждой банковской ячейки существуют ключи в двух экземплярах. И ни ключом больше. Один ключ хранится в банке, второй – у клиента. Самый надежный способ хранения денежных средств, ведь наивный клиент искренне полагает, что сохранит свои сбережения даже в том случае, если банк вдруг обанкротится, разорится, превратится в труху, пыль, песок. Ведь второй ключ изготовлен в единственном экземпляре! Но все это мифы и легенды. В каждом уважающем себя заведении всегда найдутся запасные ключи от всех потайных замков. Свои тайные ключи руководство «Медиабанка» доверило на хранение Морозову. В коллективе бытовало мнение, что Владимиру можно доверить все: и душу, и собственную жену, и, если согласится, детей, и даже родную тещу. И вот это коллективное доверие Морозов вдруг решил пустить в разнос. Хищение денег из банковской ячейки сурово карается российским законодательством. Понятное дело. Если же взять деньги из ячейки Воронина, это действие не будет являться преступлением в чистом виде. Как бы и не хищение вовсе. «Все-таки шапочное, но знакомство, скажу, что просто решил одолжить у знакомых, взял определенную сумму на время, и любой суд любых присяжных меня оправдает, подчистую отмоет подмоченную репутацию, – наивно размышлял Владимир, отмыкая ячейку секретным ключом, – а после Нового года верну. Сразу же. Положу на место, как будто они всегда здесь лежали. И никто к чужим деньгам не прикасался, даже пальцем не трогал. Миша Воронин удавится, но не возьмет деньги из ячейки до будущего года. А я куплю Анне сапоги и отправлю с курьером. Пусть она живет с сапогами, но без меня. А деньги я верну, непременно верну. Одолжу у Семеновых, они состоятельные люди, потом отдам с процентами».

И Морозов облегченно вздохнул. Он никогда не использовал служебное положение, не страдал алчностью. Деньги для Морозова были средством, а не целью. Но Анна зацепила его за живое, задела самую тонкую струнку. И Владимир решил досадить девушке, надо подарить сапоги и исчезнуть, чтобы она знала, зарубила на носу, что с мужчинами не играют, это же не котята, не щенки какие-нибудь. Свои деньги у Владимира были, но немного, все, что он зарабатывал, тратил на жизнь, на себя, на друзей. Никаких привязанностей до сих пор у него не было. И вот, наконец, в его холостяцкой жизни появилась она – Анна, красивая, образованная, целеустремленная. И каким же ветром надуло разную дурь в ее хорошенькую головку, какой дикостью повеяло, когда девушка заявила, что хочет получить в подарок заветные сапожки. Владимир знал, что Воронин хранит деньги в нескольких ячейках. На всякий случай. И разные суммы. Морозов открыл ту, в которой лежали две тысячи евро. Так надежнее будет. И на сапоги хватит, и на курьера, и на цветы в придачу. А цветы Анне на десерт – подсластить горькую пилюлю разлуки. Роскошный букет, туберозы, непременно. Замок звонко щелкнул, язычок плавно отошел из гнезда, и Морозов увидел деньги. Две пачки, переплетенные бумажной тесьмой с банковскими реквизитами. Две тысячи. Так много. И так мало. Много для того, чтобы испортить жизнь. Слишком мало – чтобы ее устроить. Морозов взял деньги, обе пачки, положил в нагрудный карман и аккуратно закрыл ячейку. Вернулся в хранилище, уложил ключ в особый ящик. Монитор приветливо блеснул слепым окном, будто лукаво подмигнул, напомнив, что охрана включает видеонаблюдение после ухода Морозова. Владимир благополучно вышел из здания банка и сел в машину. Когда он вырулил со стоянки, ему показалось, что во двор банка въезжает какой-то обшарпанный автомобиль непонятной марки, а за рулем будто бы сидит Михаил Воронин собственной персоной. Владимир посмотрел на часы. Девять вечера. Тридцать первое декабря. Морозов ухмыльнулся. Михаил уже сидит за накрытым столом и пьет горькую. А его жена Татьяна истерически голосит на кухне.

Владимир ездил по центральным улицам Петербурга, выискивая модные обувные бутики и салоны. Но все магазины были давно закрыты. На стеклянных дверях криво висели вывески с надписями «закрыто», свет в помещениях был погашен.

А Надежда Павловна Семенова молнией металась возле дома Анны. Она смотрела на темные окна, прыгала и скакала у подъезда, прослушивая чужие домофоны, не понимая, куда могла подеваться подруга. Телефон отключен, родители Анны сказали, что еще утром дочь позвонила, поздравила, предупредила, что встречает Новый год с друзьями. Какими еще друзьями? Родители оскорбились, услышав этот вопрос, дескать, они никогда не следили за дочерью, не контролировали ее. Они доверяют собственному ребенку. Семенова мысленно выругалась и принялась звонить Татьяне и остальным подругам. Через полчаса телефонного консилиума решили, что с Анной случилась трагедия, не иначе. Окна в квартире темные, телефоны молчат, родители заранее поздравлены. Все сошлось. Узелок завязался. Произошла трагедия. И взбаламученные подруги немедленно выползли из праздничных домов – на конференцию, уже живую, а не телефонную. Председателем поисковой группы назначили Надежду Павловну Семенову, больше некому было доверить руководство столь сложной операцией. Ведь это она первой забила тревогу. Во двор Анны устремились машины, за автомобильными окнами просматривались озабоченные лица, встревоженные глаза, напряженные руки и встрепанные волосы. Настоящие следователи, идут по следу, чуют добычу, видимо, запахло жареным. Натуральный сериал, не придуманный.

– У кого-нибудь ключи от Анькиной квартиры есть? – спросила Татьяна, скорбно поджимая сухие губки.

Жена Михаила тоже подключилась к поискам исчезнувшей Анны. Татьяна Воронина, услышав боевой клич, забыла о собственных бедах, она вмиг оживилась, грустные глаза разгорелись огоньком любопытства. Все равно муж уехал за хлебом. Пока его нет, можно заняться более важными и интересными делами.

– Нет, даже у родителей нет ключей от квартиры, – сказала Надежда Семенова.

Она беспомощно развела руками, что совершенно не подходило ей по стилю.

– И что нам делать? – тревожились подруги.

Они говорили хором, перебивая друг друга.

– Ну прямо не зна-а-ю, – еще шире развела руки Надежда.

– А я знаю, – сказала Татьяна Воронина, – я знаю, что нам делать.

– Что-что-что делать? – набросились на нее все.

– Надо заявить в полицию, и они приедут с ключами. У Аньки же стоит сигнализация, – прощебетала Татьяна, разгоряченная собственной решимостью.

– Глупости, – процедила Надежда, – надо позвонить в МЧС. Они по лестнице заберутся и влезут в окно. Вот и вся чехарда.

– Сама глупости говоришь, Надя, ты ничего не соображаешь, у Аньки пластиковые окна. Никакое МЧС не разобьет. Эти окна, знаешь, сколько стоят! Ого-го! Вдруг в квартире никого нет. И окна, и деньги пожалеть надо. Нет, нам надо в полицию бежать. Бегом, срочно. Пусть полиция думает, что нам дальше делать. Сейчас кругом такая преступность, нашу Аньку сразу в международный розыск объявят, – заключила Татьяна.

Воронина вошла в роль следователя и уже раздавала команды. Подруги примолкли. Надежда Семенова потеряла бразды правления, власть над окружающим миром окончательно перешла к Татьяне Ворониной. И Надежда Павловна обиделась, на всех обиделась: на себя, на подруг, конкретно на Татьяну. Даже на Анну рассердилась, ведь красное платье висит в шкафу, никому не нужное, бесполезное, а легкомысленная хозяйка неизвестно где болтается. А скоро Новый год, год Свиньи. На носу уже. И Семенова медленно побрела к машине.

– Надь, ты куда? – закричали женщины.

– За хлебом, – обиженно откликнулась Надежда.

Вожделенное красное платье висело на вешалке в пустой квартире с темными окнами. И не было никакой возможности достать его оттуда. Тогда хоть хлеба купить, что ли?

– За мной, девчонки! – решительно рявкнула Татьяна Воронина.

И взбудораженные подруги, шумно лопоча, дружной стайкой полетели за ней следом.

А Константин Иванович Мельников смотрел в эту минуту в экран телевизора. И ничего там не видел. Константин Иванович о чем-то напряженно думал.

– Нина, а что еще Анечка тебе сказала? – крикнул он, перекрывая хриплым басом кухонный шум.

– Да ничего, только поздравила с наступающим Новым годом, сказала, что будет праздновать с друзьями, вернется домой к двум часам. Говорит, что очень устала, хочет отдохнуть. А утром к нам обещала прийти с подарками. А что ты спрашиваешь? Она же и с тобой разговаривала.

Нина Яковлевна неожиданно возникла в дверях, шумы стихли, и последние слова прозвучали ясно. Константин Иванович нахмурился.

– Нинуша, а давай сюрприз сделаем нашей Анечке. Встретим Новый год, посидим, выпьем немножечко, потом пойдем, погуляем, и прямиком к Анечке, с подарком. Так хочется ей приятное сделать. Она нам рада будет, – сказал Константин Иванович, отводя глаза от экрана и одновременно от пытливых глаз Нины Яковлевны.

Ему не хотелось, чтобы жена догадалась о тайных мыслях. Но она уже все знала, прочитав потаенное по насупленным бровям Константина Ивановича.

– А вдруг она задержится у друзей, припозднится, и что, мы под дверями стоять будем, как разбойники? – Нина Яковлевна укоризненно покачала головой.

– Так мы же все равно гулять пойдем, вот и зайдем, не будет Анечки – и айда обратно. Тогда до утра подождем, – проворковал нежный отец.

– Ой, старый, ты все не можешь угомониться, дочке уже скоро тридцать, а ты бы все баюкал да нянчил ее, – вздохнула Нина Яковлевна.

– А тебе тяжело до дочкиного дома дойти, – взвился Константин Иванович, – она ведь специально квартиру рядом с нами купила, чтобы в гости ходить было удобнее. Так мы же видимся раз в году. Анечке вечно некогда, она много работает. А сегодня – праздник. Можно всю ночь колобродить и никто не осудит.

– Ну ладно-ладно, уговорил, в праздник можно прогуляться, – согласилась Нина Яковлевна, – подождем дочку из гостей, вручим подарок. То-то радости будет.

– Весь год мечтала, все уши прожужжала, – прошелестел Константин Иванович. Он заметно торжествовал. Победа была на его стороне.

– А ты, давай-ка, помоги мне на кухне, – нахмурилась Нина Яковлевна, – нечего тут без дела бока пролеживать.

Верная супруга Константина Ивановича не любила проигрывать сражения.

– А и помогу, чего же не помочь-то, когда мужская помощь требуется, – Константин Иванович легко поднялся с дивана.

Насвистывая веселый мотив, молодецкой походкой Мельников направился на кухню. И враз там что-то загремело, загрохотало, разлетелось осколками.

– На счастье, – тут же донеслось из кухни.

Нина Яковлевна, всплеснув руками и изобразив на лице ужас, помчалась на место происшествия. И вновь что-то брызнуло осколками, зашумело, забабахало. Послышалась громкая обвинительная речь. И никакого оправдательного приговора, Нина Яковлевна прогнала неумеху-супруга из своих владений. Сразу все стихло, в комнате появился довольный Константин Иванович. Он лег на диван, уставился в экран телевизора и лишь изредка приподнимался, трогал пальцами шуршащий объемный пакет, стоявший неподалеку, и вновь откидывался на подушку. Ему не терпелось вручить подарок любимой дочери.

Уже двадцать минут десятого новогоднего вечера Михаил Воронин стоял перед начальником безопасности «Медиабанка». Он яростно жестикулировал, горячился, лицо его пылало от негодования.

– Да поймите же, наконец, у меня жизнь кувырком пошла из-за этих сапог, я жену теряю, семья разваливается, – запальчиво говорил Михаил, обращаясь преимущественно к портрету президента страны.

Президент скептически поглядывал на Воронина, будто ждал, чем закончится буйная тирада. Начальник безопасности, мужчина с утомленным лицом серого цвета, равнодушно смотрел за плечо Михаила. Казалось, он не слушал его. Бесстрастный охранник хотел одного – немедленно покинуть здание банка. Но Михаил Воронин был преградой на его пути. Его не обойти, не сдвинуть, не приподнять. Тяжелое препятствие, непреодолимое. В «Медиабанке» возникли форс-мажорные обстоятельства.

– По инструкции не положено, – заявил начальник безопасности и сделал шаг влево. Михаил отступил туда же. Некоторое время оба перешагивали то влево, то вправо, один уходил, второй наступал.

– Это мои деньги, и я имею право взять их из ячейки в любое время суток, – яростно проревел Михаил, наступая на упрямого начальника.

– Да поймите же, без сотрудника банка мы не можем открыть ячейку, не положено по инструкции, – лениво и надменно процедил безопасник и отступил подальше от настойчивого клиента.

– Да мне по барабану, где ошиваются ваши сотрудники, деньги нужны сейчас, сию минуту, это мои деньги, – сказал Михаил и даже отошел на некоторое расстояние от начальника безопасности, явного тугодума. – Я не уйду без денег. Не уйду. Буду сидеть здесь, я клиент банка, имею право распоряжаться собственными деньгами по своему усмотрению.

– Василий, – крикнул строгий начальник в глубину зала. – Василий, принеси ключи. И вызови дежурного специалиста. По срочной связи.

Михаил благодарно бросился на грудь бдительному охраннику. Тот неловко отстранился, Воронин едва не упал, но удержался на ногах.

– Брат, век не забуду твою доброту, – слегка напыщенно и с пафосом произнес Михаил.

– Анатолий Алексеевич, – внес поправку в диалог начальник службы безопасности, явно не желая вступать в родственные отношения.

Он окинул взглядом помещение, посмотрев на настенные часы, уткнулся глазами в дверь, слегка поморщился, скривил губы. Такие, как Михаил Воронин, считались в «Медиабанке» клиентами средней руки, на таких все коммерческие банки стоят. Большие деньги только массы собрать могут: по копеечке, по рублику, по червончику.

– Анатолий Алексеевич, может, на охоту как-нибудь выберемся компанией или на футбол, а? – сказал Михаил. – Могу абонементиком обеспечить. У меня связи имеются в футбольном мире.

Он весь переменился, брови выстроились домиком, губы вытянулись трубочкой, Воронин с восторгом смотрел на бесстрастного безопасника, и слезы благодарности сверкали в его глазах.

– А-а, – взмахнул рукой Анатолий Алексеевич, дескать, отстаньте от меня.

Все отстаньте, не трогайте, заминировано. И Воронин боязливо притих, будто испугался, что начальник безопасности передумает, не станет открывать ячейку с деньгами в столь поздний час. Скоро прибыл нужный специалист, все прошли в хранилище, охранник долго рылся в ключах, наконец нашел нужный, протянул дежурному специалисту. Тот взял, сверил номера, внимательно осмотрел бирку, и вся группа плавно переместилась этажом ниже, преодолевая пространство в кабине бесшумного лифта. Михаил выстроился третьим в ряду страждущих, но его глаза первыми обнаружили зияющую пустоту ячейки. Специалист и охранник еще не сообразили, в чем дело, а Воронин уже знал, что случилось.

– А-а-а-а, – громом обрушилось на стены, разлетелось, разрушительным эхом разошлось по лабиринту коридоров и проходов.

– Эт-то что такое? – строго вопросил Анатолий Алексеевич, ткнув пальцем в пустую ячейку, будто дырку хотел проткнуть. А пустота и без того зияла.

– Так это, не знаю, – промямлил дежурный специалист, опасливо косясь на Воронина.

– Кто брал ключи от хранилища? – спросил Анатолий Алексеевич, выдергивая журнал из-под мышки дежурного.

– Никто не брал, не положено по инструкции, – сказал тот, озираясь по сторонам, будто выглядывал любую возможность испариться из душного помещения, забитого чужими деньгами.

– А кто заходил в хранилище последним? – поинтересовался Анатолий Алексеевич, оттирая плечом в сторону от специалиста взволнованного, тяжело дышащего Воронина.

Разъяренный Михаил нетерпеливо почесывал кулаки. Тяжелые, крупные, увесистые кулаки напоминали булыжники. Извечное орудие справедливости яростно рвалось в бой. Оно обладало самостоятельной волей.

– Как обычно, Морозов заходил, Владимир Андреевич, – радостно сообщил охранник, переводя стрелки на другого, – он всегда заходит в хранилище перед уходом, проверяет журналы, пломбы, печати. После его отмашки включают наблюдение.

– Морозов? – прошептал Михаил. – Морозов Владимир Андреевич, так-так-так.

– Что «так-так-так»? – спросил Анатолий Алексеевич, оборачиваясь в сторону Воронина.

– Это он, – закричал Михаил. – Он!

После вынесения приговора Михаил Воронин замолчал, и присутствующие остро ощутили, кожей почувствовали, что-то зловещее затаилось в его молчании. И они поняли – с чужими деньгами шутки плохи. Надо свои иметь. В эти секунды случилось страшное и непоправимое, Морозов перестал быть порядочным человеком. Он перешел в разряд отверженных и опасных.

– Вызывай наряд, звони в отдел, – коротко бросил Анатолий Алексеевич охраннику.

– Слушаюсь, Анатольлексейч, – крикнул охранник и полетел к выходу.

– А я еще нужен? – безнадежным тоном взвыл специалист с утиным носом.

– Еще как нужен, больше всех нужен, – невесело засмеялся Анатолий Алексеевич, – у вас же по графику дежурство. Вот и дежурьте себе на здоровье.

Михаил Воронин натужно, с хрипом дышал, ему не хватало воздуха, в помещении и впрямь было душно, кондиционеры на ночь отключались. «Медиабанк» работал в режиме экономии электроэнергии.

Анна вылила остатки шампанского в остывшую воду, открыла кран, добавила в ванну горячую воду и заплакала. Ничем не отмыть любовь. И шампанским не залить. И в ванне любовь не размокает. Владимир прочно поселился в одиноком сердце. Теперь Анна понимала, что зря затеяла ссору из-за подарков. Злые подруги выступили единым фронтом, искусно настроив невесту против жениха, вот и получилась катавасия. А как все красиво начиналось: цветы, музыка, стихи, беседы о высоком искусстве. Казалось, не будет конца этой гармонии. Анна хотела и не хотела замуж. В браке она опасалась грязного быта, ежедневной сутолоки, мельтешения и застоя. Невозможно было представить симпатичного Владимира в роли занудного супруга. Анна почему-то наивно предполагала, как только Морозов получит власть над ней, с него вмиг соскочит интеллигентность. Он станет таким, как все мужья. Один за другим пробежали в воображении Анны знакомые мужские портреты. Михаил, Александр, Иван, Игорь. Подруги часто жаловались на непонимание со стороны мужей. В основном супружеские мнения расходились на почве финансов. То не купил, этим не смог обеспечить. Вечная война из-за мелких желаний. Именно этого и страшилась Анна. Трусливая невеста побаивалась, что Владимир с первых же дней супружества станет посягать на твердый и прочный материальный мир Анны Мельниковой. Этот мир создан вот этими руками, хрупкими, тонкими, цепкими. Она вытащила из воды руки и внимательно осмотрела кисти. Кисти тонкие, кожа на руках без синих жилок и венок, ровная и смуглая. Анна вновь опустила руки в воду, размешала пену, пытаясь создать из ничего нечто прочное и стабильное. Но мыльная пена разлеталась хлопьями. Совершенно определенно, что повод для ссоры был надуманным, Анна спровоцировала скандал. Теперь красное платье грустно висит в шкафу, ожидая своего часа, а долгожданный час остался в прошлом, в той минуте, когда еще не случилась размолвка. И в этом месте глаза Анны вновь наполнились слезами, и она горько расплакалась, вытирая слезы пенными руками. Пестрые картинки калейдоскопом замелькали перед глазами, Анна подавила радостный вздох. С каким нетерпением она ожидала первого свидания, того самого, когда на небесах решается судьба двоих. Анна знала, чувствовала, что именно в тот день свершится самое главное, самое важное событие. Владимир позвонил первым. Пригласил поужинать, заехал за ней, открыл дверцу машины, подал руку. Все, как в кино. Белый шарф, длинное пальто, сверкающий автомобиль. В ресторане Морозов вел себя галантно, слегка манерно, но уже в тот момент он казался Анне родным человеком, близким, своим. Они немного потанцевали, послушали музыку, и им больше уже не захотелось расставаться. Никогда. Анна жалобно всхлипнула. Она вспомнила чувство единения, страх перед предстоящей разлукой.

– Зайдешь ко мне? – спросил Владимир.

– Поздно уже, – прошептала Анна.

– И хорошо, что поздно, лишь бы не рано, а чашка кофе тебе сейчас не повредит, – сказал Владимир, нежно и бережно привлекая к себе девушку.

И Анна доверчиво склонилась на его плечо. Спать категорически не хотелось. Они так и не уснули в ту ночь. Сначала пили кофе, потом гадали по ладоням, выискивая друг у друга линию судьбы и брака. Ничего не нашли, запутались в линиях и начали все сначала. Незаметно линии слились в одну сплошную, руки переплелись. Все стало общим, родным, неделимым. А потом и вовсе забыли, где находятся. Комната исчезла, стены и мебель пропали, стали незримыми, столы и стулья постепенно растворились в воздухе. Владимир ласкал гибкое тело Анны, а она отдавала себя целиком, пытаясь понять, где и на каком острове они оказались. И не было пронзительным ласкам конца, казалось, они будут длиться целую вечность. И вот слабый рассвет проник через квадраты окон. Мебель стояла на своих местах, но мир уже стал другим, он переменился, в нем больше не было одиночества. Уже позже появилась другая жизнь, одна на двоих. Незаметно она стала привычной. Кино, прогулки, театр, выставки. Мир казался пестрым и ярким. Анна любовалась собой, своим отражением. Она непрерывно вертелась перед зеркалом. Ей нравилась эта новая Анна, влюбленная и любящая. И вдруг все закончилось. В один миг. Суета целиком поглотила счастье. Анна встала, поглядела на себя в зеркало и решительно обтерлась полотенцем.

«Я же люблю его, он моя жизнь, и мне нужно спасать свое счастье! Надо бежать за Владимиром, догонять его, пока не отняли. Я умру без него. Жизни мне не будет, если мой любимый не вернется. Ах, а во что бы мне одеться? Надо же быть нарядной, Новый год все-таки. Надену красное платье, в нем я отлично выгляжу, просто супер! Неплохо бы к платью иметь подходящие сапожки, да ладно, обойдусь без них. Зачем они мне в этом климате? Развалятся от непогоды, в один момент развалятся», – примерно с такими мыслями Анна вышла из ванны, будто Афродита из пены морской, очищенная от суеты и материальных желаний.

А на месте происшествия творилось что-то невообразимое. В канун Нового года в здании «Медиабанка» собрались почти все: управляющий, менеджеры и служащие. Среди толпы важно прохаживались полицейские. Два сержанта. Первый был явно главным, он почему-то держал руки за спиной, отчего походил на арестованного. Оба хранили угрюмое молчание. Управляющий ненавидящим взором сопровождал каждый их шаг. Его глаза, как маятник, ходили туда-сюда, туда-сюда, голова же оставалась на месте. Леонид Львович не понимал, что произошло, точнее, он все понимал, но с трудом. Случившееся никак не укладывалось в голове управляющего. Морозов проник в ячейку и похитил деньги клиента. С этим все понятно. И просто, цинично просто, проще уже не бывает – служащий банка украл деньги. Вор должен сидеть в тюрьме. Все это укладывалось в стройную схему. А вот дальше начиналось непонятное. Во-первых, Морозов не вор. Уже много лет он честно трудится в банке и если бы захотел что-нибудь украсть, то мог бы спокойно похитить миллион, да что там миллион, два, три. С другой стороны, Морозову не нужны три миллиона чужих баксов. И в этом Леонид Львович был уверен на тысячу процентов.

– Анатолий Алексеевич, а может, это и не Морозов вовсе? – нерешительно спросил управляющий, обращаясь непосредственно к начальнику безопасности и ко всем присутствующим одновременно.

– Да он это, он, он, он, Леонид Львович, – единым оркестром загалдели сотрудники и охранники, и лишь оба сержанта продолжали вышагивать один за другим, сохраняя при ходьбе таинственное молчание.

– Свободный допуск в хранилище есть только у Морозова, Леонид Львович, – сказал Анатолий Алексеевич.

О наличии вторых ключей вслух не говорили. Прознав про это, банк могут лишить лицензии. Запросто лишат. Наступили лихие времена. К тому же нельзя допустить утечки информации. Надо как можно быстрее догнать Морозова, задержать его, чтобы он не успел раскрыть тайну проникновения в хранилище. И никому не смог рассказать, даже всесильным органам. Начальник безопасности и управляющий понимали, что надо соблюдать тайну, чтобы ни при каких обстоятельствах не обсуждать тему секретного доступа в ячейки. По крайней мере публично. Иначе всем крышка: и банку, и его сотрудникам. Анатолий Алексеевич немного помешкал, встал за спинами сержантов и вдруг невольно подключился к строевому шагу. Теперь в едином строю шагали трое, остальные смотрели на них. Кто-то уже зашелестел вощеной бумагой, по-домашнему запахло съестным, зазвенела посуда, посыпались на пол пластиковые стаканчики, звонко зажурчала жидкость. Леонид Львович посмотрел в угол. Минеральная вода, не шампанское. Управляющий вздохнул. Дома бесилась жена, ждали дети. В дальнему углу коротко хихикнули, затем, осмелев, кто-то рассмеялся, громко, открыто, и вот уже все заговорили, оживились, и началась другая жизнь, предновогодняя. Ударили часы. Оставалось полчаса до Нового года. Первый сержант вдруг резко затормозил, остановился, второй налетел на него, а Анатолий Алексеевич уткнулся носом в его спину.

– Надо объявить план-перехват! – сказал первый сержант.

– Точно! – подтвердил второй.

– Правильно, ребята, объявляйте! – поддержал бравых полицейских Анатолий Алексеевич.

Начальник безопасности вышел из строя. Решение пришло само собой. Можно передохнуть. Он хлопнул ладонями, будто призывал публику к смирению, при этом Анатолий Алексеевич криво улыбнулся. Получилось смешно. Громкий хлопок, кривая улыбка. И все засмеялись. И лишь Леонид Львович промолчал, он боролся с подступавшей дурнотой.

А Владимир Морозов весь в мыле и пене объезжал город вдоль и поперек и по периметру. Все бесполезно. Он уже побывал на окраинах, исколесил центр, но все обувные магазины оказались закрыты. Модные дома и салоны находились в состоянии кладбищенского покоя. Они загодя сбыли докучливым клиентам почти весь товар, приготовленный на рождественские и новогодние торжества. Пустые витрины тускло поблескивали незрячими глазницами. Морозов зашел в небольшой ресторанчик, попросил воды, звучно набулькал полный стакан и принялся цедить медленными глотками убийственно-ледяную жидкость, растрачивая драгоценное время на бесплодные раздумья. Владимир пытался найти выход из тупиковой ситуации. Но ничего толкового Морозов придумать не смог и лишь изредка трогал языком ноющие от холодной воды зубы. Весело затренькал мобильник. Морозов посмотрел на номер и не ответил на звонок. Звонила Надежда Павловна Семенова, видимо, хочет посплетничать женщина. Вечно суетится, беспокоится, прыгает. Владимир лениво допил воду, закурил, бросил недокуренную сигарету в пепельницу. Морозов хотел найти собственное решение – правильное, мудрое, справедливое. Но голова отказывалась служить, мысли не слушались хозяина. Владимир повертел телефон, подбросил его, поймал на лету и вдруг тихо рассмеялся. Вот оно – решение. Толковое и разумное. На ладони. В телефоне. Морозов нажал кнопку вызова.

– Надя, это Морозов, ты мне звонила? – спросил он.

– Ой, звонила, только что, а ты где? – вскрикнула Надежда.

– В ресторане, на Невском, недалеко от площади Восстания, а что, что-то случилось? – поинтересовался Владимир, надеясь на чудо.

Да, он очень хотел, чтобы что-то случилось, беда или чудо – никакой разницы для него не было. Ведь тогда Семенова сама приплывет в сети, золотая рыбка попадется на крючок. В золотых сапожках. И все получится. И задуманное исполнится.

– Ой, Володька, случилось, такое случилось, ты не уезжай, я сейчас приеду, дождись меня, хорошо? – задыхаясь, торопливо прокричала Надежда и отключила телефон.

А Морозов довольно ухмыльнулся, допил минералку и заказал еще одну бутылку. Надежда Павловна Семенова не вошла, она влетела в ресторан. Красавица сразу увидела Морозова, но не подошла к нему, сначала бросилась к официанту, что-то быстро залопотала, суетливо размахивая руками, горячась и вспыхивая от волнения, и лишь затем направилась к столу, за которым одиноко сутулился Морозов.

– Володя, ты что, ничего не знаешь? – сказала Надежда, принюхиваясь к Морозову.

Вдруг человек спиртным горе заливает. Нет, водкой от него не пахнет. И Семенова присела на край стула.

– Ничего не знаю и знать не желаю, сейчас не до этого, – резко оборвал Надежду Морозов, разглядывая хрустальную жидкость в запотевшем бокале. – Надя, у меня к тебе важное и серьезное дело. Выручи меня, пожалуйста, век не забуду!

Надежда Павловна удивленно уставилась на Владимира. Семенова не ожидала от него резких слов, Морозов всегда казался ей мягким и уступчивым. И Семенова вмиг переменилась, природная болтливость на короткое время уступила место женскому любопытству. Надежда замолчала, поджав губы, чтобы ненароком не выпалить лишнего, она сгорала от желания узнать, какое-такое важное дело есть у Владимира Андреевича Морозова к ней, Надежде Павловне Семеновой.

– Надюша, милая моя, продай твои сапожки, зачем они тебе? Ты себе новые купишь, еще лучше и краше, – медово улыбаясь, ласково произнес Морозов.

Надежда Павловна здорово перепугалась, она сжалась, съежилась, пытаясь понять, что же все-таки произошло. И какую выгоду из этого можно извлечь.

– Да не бойся ты, Надежда, я не сошел с ума, и я не пьяный. Трезвый, как стекло. Понимаешь, хотел преподнести Анне подарок, но все магазины закрыты, а ты мне продай свои, я куплю, и деньги у меня есть, – сказал Морозов и бросил на стол две пачки евро.

Надежда Павловна изумленно уставилась на невиданное зрелище. Ресторан, Морозов, деньги – все это не вязалось. Семенова вспомнила, как отговаривала Анну от замужества, дескать, Владимир – не твоего поля ягода. Слишком прост и беден. А у него деньги пачками валяются. И даже бумажными тесемками перевязаны. А на тесемках банковские реквизиты.

– Не раздумывай, Надя, я ведь тебе хорошие деньги предлагаю, – сказал Владимир и подвинул обе пачки на край стола, ближе к Семеновой.

Надежда потрогала тесьму, поковыряла пальчиком, крепко склеено, банковская опечатка, без микроскопа видно.

– Володя, так ты все-таки послушай меня, ведь Аня пропала, ее нигде нет, телефоны не отвечают, даже родители ничегошеньки не знают о ней, – захныкала Надежда, невольно придвигая деньги все ближе и ближе к себе, она определенно не могла отказаться от того, что само плыло в руки.

– А я знаю, где она, – сказал Морозов, усмехаясь.

Владимир слегка прикрыл глаза. Еще в начале любовного романа Морозов решил, что у него с Анной случилась небольшая интрижка. Очень легкая, легче не бывает, но однажды он осознал, что ему нет больше жизни без Анны. Она полностью завладела его душой. И ключи от его квартиры незаметно перекочевали к невесте. А вскоре Анна уже ездила на новой машине Владимира, неприхотливый Морозов решил вдруг, что вполне обойдется старой, привычной, объезженной. Медленно, шаг за шагом, Анна опутывала жизнь Владимира сладкими цепями.

– Так где же Аня? – спросила Надежда Павловна, она даже денежные пачки от себя отпихнула, резко так, на середину стола.

В определенных кругах красавица Наденька слыла честной и порядочной женщиной, дескать, мне никакой выгоды не надобно, пока воочию не увижу след невесты. Семенова вдруг решила, что Владимир похитил невесту и закрыл на замок. Убил и закопал. Утопил. Сбросил с обрыва. Следственный азарт накрыл Надежду Павловну с головой, она даже про личную выгоду забыла. Семенова возжаждала увидеть Анну живой или мертвой.

– Наверное, у меня дома, у нее же ключи есть, сидит и ждет, когда я вернусь, хочешь, проверим? – спросил Владимир.

– Уговорил, так оно и есть, – сказала Надежда Павловна, она вздохнула, нахмурилась, тихо прошептала что-то вроде заклинания, а вслух добавила: – Я согласна, но сначала надо съездить к нам, я переодену сапоги. И Сашка уже заждался.

– Идет, – сказал Морозов и залпом допил минералку.

Они еще сидели за столом, а к ним вприпрыжку мчался из подсобки официант с пакетом в руках. Вдруг парень остановился, словно споткнулся обо что-то невидимое, повертел головой, выбирая, кому сподручнее отдать пакет, и сунул его в руки Морозову.

– Что это? – спросил Владимир, заглядывая в пакет.

– Хлеб, – буркнула Надежда Павловна, – я же за хлебом пошла. Саша попросил.

– Осталось полчаса до Нового года, – подтвердил официант, и все посмотрели на часы. Двадцать три часа тридцать минут. И ни минутой больше.

– Успеем, догоним Новый год, ты поедешь за мной! – крикнула Семенова Владимиру, когда они вышли на Лиговский проспект.

– Да, догоним и перегоним, – кивнул Морозов, – я прямо за тобой поеду, моя милая.

Но Надежда Павловна ничего не слышала, она уже вовсю выворачивала руль, видимо, это действие придавало уверенности красивой женщине, ей казалось, что она повсюду успеет. И на Новый год, и к мужу, и за хлебом. И даже денег можно нажить за полчаса, и немалую сумму. И красное платье заполучить. Умная и ловкая, она все сумеет. А Владимир тем временем загрустил. Чем ближе он подходил к цели, тем дальше от него оказывалась невеста. Морозов вдруг разозлился на Семенову. И что она так быстро согласилась?

Он остановил машину возле «Изумрудной долины», Надежда Павловна, махнув рукой, дескать, жди меня, стремглав помчалась к дому. А пакет с хлебом забыла. Владимир рассеянно отломил кусок свежего хлеба. Хрусткая поджаристая корочка, еще теплый внутри, вкусно. Морозов вспомнил, что ничего не ел весь день, в нем мгновенно проснулся зверский аппетит. Незаметно Владимир съел почти весь хлеб. В пакете осталась одна горбушка. Морозов смотрел на освещенный подъезд, на лужи, влажно блестевшие в свете фонарей. Он вдруг вспомнил обнаженную спину Анны. Плавный изгиб шеи. Стремительную линию бедра. Волосы, пышной волной падающие на спину. И запах атласной кожи, невообразимо чудный, неповторимый, незабываемый. Владимир застонал. Невыносимая мука. Невыносимая. Никогда прежде Морозов не встречал подобного чуда в женском обличье. Ему больше не хотелось мстить Анне. Владимир мечтал увидеть любимую, прикоснуться к ней, вобрать в себя незабываемый запах. Хотя бы на миг.

– Эй, брат, выходи! – В окне показался ствол пистолета.

– Что-о-о? – недоуменно протянул Морозов.

Вместо Надежды Павловны в окно заглядывал русый паренек в камуфляже. На погонах сержантские лычки. Паренек развязно тыкал пистолетом в окно, приглашая на выход. Кстати, довольно вежливо приглашал. «Вот и сходил я в магазин за сапожками», – усмехнулся Морозов и нехотя открыл дверцу.

– Документы, руки на капот, – вздохнув, сказал паренек, видимо, ему не хотелось кричать, командовать, драться. Сержанту явно было скучно, лениво и утомительно, Новый год все-таки.

– Да брось ты, сержант, зачем руки-то на капот, вот мои документы, посмотри, они в полном порядке, – предложил Морозов, протягивая сержанту водительское удостоверение.

– Не рассуждать, – как-то вяло сказал парень, но настаивать не стал, сунул пистолет под мышку и принялся изучать документы Морозова.

Изучал медленно, словно наизусть хотел выучить, выдергивал глазами каждую буковку, как сорняк уничтожал. А к машине уже бежала Надежда Павловна, размахивая на бегу красным пакетом, как факелом. На всех парах Семенова подлетела к Морозову и, не обращая внимания на сержанта в камуфляже, выпалила, задыхаясь от волнения:

– Вова, дай скорее хлеб! Сашка ждет, ругается. Если хочешь, поднимайся к нам, встретим Новый год и поедем к твоей ненаглядной всей компанией.

– Женщина! Руки на капот, лицом в землю, документы! – вдруг завопил сержант.

Морозов вздрогнул, поведение сержанта выходило за рамки общепринятых приличий. Только что разговаривал, как обычный человек, и неожиданно озверел.

– Кто это? – спросила Семенова, немедленно превращаясь в разъяренную тигрицу.

– Это же сержант, Надя, – сказал Владимир, – не видишь, что ли? А вы, товарищ сержант, не горячитесь, эта женщина случайно здесь оказалась. Отпустите ее, у нее муж ругается. Хлеба хочет. А хлеба-то нет.

– Как это – хлеба нет? – завопила, как резаная, взбешенная Надежда Павловна. – Был же, я заплатила за него в ресторане большие деньги. Куда ты подевал, как нам без хлеба на праздники?

– Я съел его, весь съел, – растерянно озираясь по сторонам, произнес Морозов.

Владимиру показалось, что он находится в каком-то страшном месте, где все чужое и странное, ведь в нормальной жизни ничего подобного не может происходить.

– Да как же это так – съел? – сжимая кулаки, подступила к Морозову Надежда Павловна, она почти обезумела от злобы. – Как ты мог съесть мой хлеб?

– Гражданочка, руки на ка-апо-от, слышите, на ка-апо-от! – вновь завопил полицейский.

И все смешалось. Надежда Павловна орала, сержант вопил, Морозов шептал. Первым сломался сержант, видимо, не выдержали нервы. Он схватил Семенову за запястья и усадил в патрульную машину. Усадил вместе с красным пакетом. Затем вернулся к машине Морозова, бегло осмотрел салон и, хмурясь, сказал, стараясь не глядеть в глаза: «Поедешь за мной, смотри, не отставай!»

– Отпусти женщину, сержант, она ни в чем не виновата, – взмолился Морозов, придавая голосу как можно больше жалобности.

Но сержант внезапно оглох и онемел, поэтому мольбы Владимира его не тронули. Загадочная кавалькада медленно тронулась с места. Морозов недоуменно покачивал головой, стряхивал хлебные крошки с сиденья, пристально смотрел на огоньки патрульной машины, боясь потерять ее из виду. Он все делал автоматически, как во сне. Вскоре замелькали огоньки проблесковых маячков. Процессия прибыла к пункту назначения. Сержант сопроводил Семенову в дежурную часть отдела полиции, усадил женщину в комнате для задержанных нарушителей правопорядка. Семенова от подобного отношения притихла, видимо, дар речи потеряла. Немногим позже сержант привел Морозова. Владимир приподнял воротник пальто, улавливая ноздрями стойкий аромат дорогого парфюма, исходящий от кашемировой ткани.

– Подозрительные личности, товарищ майор, – смущенно пояснил старательный сержант дежурному отдела, – у задержанного в кармане две тысячи евриков, у его женщины дорогие сапоги в красном пакете, а ругаются как оголтелые из-за куска хлеба. Надо бы проверить по учетам. Мало ли что.

– Ты, сержант, как обычно, перестарался – мало ли что, из-за куска хлеба, – передразнил майор патрульного, – да эти новые русские из-за снега удавятся. Снег-то не выпал, видишь, нет его в этом году. Пиши-ка рапорт, а то потом эти задержанные на меня жалобу накатают. А тебе не впервой по жалобам отписываться. Пиши-пиши, сержант, «оперу» оперу. Пусть уголовный розыск разбирается. У нас в запасе почти три часа.

– Вот и я говорю, – обрадовался патрульный, – за это время полное досье можно собрать на человека. Мало ли что.

И старательный сержант уселся за стол, задумался, потер лоб, видимо, внутри шел трудный мыслительный процесс. Наконец, после длительных и тягостных раздумий он что-то написал, не отнимая руки от бумаги, витиевато расписался и просунул листок в окошечко дежурному.

– Готово, товарищ майор, – сказал сержант, довольно улыбаясь.

– Иди-иди и смотри, не торопись возвращаться, глаза бы мои тебя не видели как можно дольше, – засмеялся дежурный, принимая рапорт.

– С Новым годом, товарищ майор, – сдержанно ответил сержант, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание.

– С новым счастьем, – насмешливо пропел ему вслед дежурный.

Удовлетворенный сержант поехал за очередной добычей, а Морозов и Семенова остались в отделении полиции для установления и проверки личностей.

В это же время с противоположной стороны к этому же отделению полиции направлялась странная демонстрация, состоящая исключительно из особ женского пола. Лидером движения являлась, разумеется, Татьяна Воронина. Подруги уже обошли несколько кварталов в поисках пропавшей Анны. Они непрерывно звонили сослуживцам Мельниковой, но поиски оказались безуспешными. И тогда женское собрание большинством голосов постановило, что в квартире Анны никого нет, как нет Мельниковой у знакомых и родственников. К тому же ближе к полуночи стало известно, что и мобильный телефон Владимира отключен. Наверное, Морозов также безвозвратно исчез в недрах праздничного мегаполиса. Нечего делать, придется идти в полицию. После вынесенного постановления женщины направились к отделению. А из ворот уже выезжала патрульная машина, и русый паренек приветливо и лукаво подмигнул дружной компании. Женщины засмеялись, и лишь одна Татьяна Воронина осталась серьезной и деловитой.

– Девушки, сейчас нам нужно всем быть серьезными, ведь речь идет о жизни и смерти Анны Мельниковой, нашей лучшей подруги, – сказала Татьяна, укоряя подруг за легкомысленное поведение.

– Тань, так мы же ничего, просто улыбнулись в ответ, хороший парень, на службе, за рулем, вся страна ведь отдыхает, а он работает. Кстати, вот бы нашей Аньке такого жениха, а что – симпатичный, работящий, – пропела Светлана, стоявшая рядом с Таней Ворониной.

– Хорошо-хорошо, сейчас узнаем, как его зовут, лишь бы с нашей Анечкой ничего не случилось, идем, девушки, – согласилась Татьяна, поднимаясь на крыльцо.

Всеми силами она старалась упрочить положение стихийного лидера, и Светлана тут же стушевалась. Дежурный майор, увидев на экране монитора группу женщин на крыльце, немедленно нажал на кнопку, наглухо задраив входную дверь.

– Коля, иди, узнай, чего хотят эти безумные тетки? – крикнул дежурный помощнику.

– Чего хочет женщина, того хочет Бог, – отозвался помощник. При этом просьбу майора нерасторопный Коля выполнять не спешил.

Женщины позвонили-позвонили, постучали в металлическую дверь кулачками, потопали ножками и сапожками и послушно притихли. В отделении полиции их почему-то не пригласили, в новогоднюю ночь там явно не ждали непрошеных гостей.

А в «Медиабанке» уже встречали Новый год. Сотрудники банка веселились, утешаясь экстремальным приключением. Лишь Леонид Львович пребывал в уединении, прячась от окружающих в дальнем углу, стараясь не привлекать к себе внимания коллектива. Анатолий Алексеевич сдержанно озирал собравшихся, лишь бы общественный порядок не нарушали, а так пусть празднуют, Новый год все-таки. Всем было приказано оставаться на местах до тех пор, пока не найдут и не задержат Морозова. В зале присутствовал один из сержантов, второй же куда-то отбыл. План-перехват никаких результатов не дал. В городе шли народные гулянья, в людском столпотворении трудно было обнаружить потрепанный автомобиль Морозова.

– Анатолий Алексеевич, это что же, мы тут до утра сидеть будем? – спросил дежурный специалист.

– До утра, до вечера, как знать, сидите-сидите, не волнуйтесь, вы же на дежурстве, – скривился от раздражения начальник безопасности.

Анатолий Алексеевич был всерьез обеспокоен физическим состоянием управляющего. Леонид Львович весь съежился и посинел, он даже уменьшился в размерах. Обычно сотрудники банка видели главного финансиста довольным собой и жизнью, но суетная ночь изменила внешность благополучного мужчины до неузнаваемости. Управляющий впервые растерялся, до этой странной ночи все ладилось в его жизни и карьере, абсолютно все. Леонид Львович умел подчинять себе других. И вдруг сломался какой-то крохотный винтик в судьбе. И жизнь стремительно покатилась под горку. Из-за глупости и неосмотрительности полетело в преисподнюю дело жизни, выстроенное собственными руками. Если невозможно сохранить личный покой и деньги клиента – зачем такая жизнь, кому она нужна? Эти риторические вопросы терзали Леонида Львовича. В произошедшем событии он винил только себя. Управляющий чрезмерно доверился Морозову, а ведь даже себе доверять можно только в определенные дни и часы, исключительно по графику. Именно по этой причине Леонид Львович до сих пор не покинул здание банка. И была еще одна причина, по которой он не мог уйти, – управляющий был уверен, едва он закроет за собой двери, все сотрудники банка в тот же миг разбегутся по домам. И Леонид Львович изо всех сил пытался превозмочь физическую боль. Он не хотел разрушить дело жизни, не имел на то права. Хрупкое основание и без того стояло на грани краха. Вдруг откуда-то появилось шампанское, оно будто с неба полилось, зашипело, запенилось, забурлило. В зале повеяло пряным и острым, запахло праздником, гулянкой, разгулом. Начальник безопасности робко приблизился к управляющему.

– Леонид Львович, вам плохо? – спросил Анатолий Алексеевич.

– Не-ет, мне не плохо, мне очень хорошо, – храбро возразил управляющий, преодолевая болезненные спазмы.

Еще одно усилие, небольшое, и сразу потеплело в желудке, боль отодвинулась, а затем вовсе ушла. Леонид Львович выпрямился, расправил плечи и выкрикнул громовым голосом: «С Новым годом, с новым счастьем!» И сотрудники подбежали к нему, веселые и счастливые, расплескивая и разбрызгивая шампанское. Они искренне и от души радовались, ведь больше не было поблизости больного соглядатая, смотревшего из угла настороженным взглядом. Все стали равными, близкими, родными. Никто не вспоминал о покинутом доме, будто их уже не ждали жены и мужья, дети и родственники, друзья и подруги. Вдруг тихо зазвучала грустная мелодия, сотрудники откуда-то узнали, что управляющий без ума от французского шансона.

А за барьером сидел Михаил Воронин, он низко пригнулся, чтобы не убить взглядом управляющего. Именно его выбрал своей мишенью нескладный клиент. В руках Михаил сжимал телефон, точнее, не сжимал, а терзал хрупкий механизм мощными кистями, но он так и не смог выжать ни одного звонка из мертвого аппарата. Ему никто не звонил, не присылал эсэмэсок. Жена безвозвратно пропала, и жизнь потеряла всякий смысл. Михаила Воронина, казалось, вычеркнули из списка живых и нужных.

Анна стремительно выбежала из подъезда, за спиной гулко стукнула дверь, девушка нервно вздрогнула. Смутная тень метнулась поперек тротуара. Словно черная кошка – огромная, страшная, внезапная. Омерзительный запах волной накрыл Анну с головы до ног. «Это же сосед, Витек, алкоголик, ищет собутыльников, мечется по подъездам. Косу отпустил до пояса, а волосы грязные, немытые, и сам уже год не мылся, – раздраженно подумала Анна, прикрывая нос надушенным платком, – только испортил мне настроение». Но она тут же забыла о пьяном соседе, небрежно отмахнувшись от страшного видения, как от назойливой мухи, стараясь припомнить всех, к кому мог забрести одинокий и несчастный Владимир в новогоднюю ночь. «Рядом живет Алена, а у нее сегодня карнавал, маски, петарды. Художники и поэтессы. Наверное, Владимир пошел к Петуховой, ведь в шумной компании легче пережить личную драму», – подумала Анна и побежала к Алене, известной выдумщице и фантазерке.

Петухова не ожидала увидеть подругу на пороге.

– Анька, привет, заходи быстрее, а то все испортишь, – закричала Алена, втаскивая Анну в квартиру.

– А почему тихо, где твои гости? – спросила Анна, оглядывая вешалки.

Пустые одинокие крючки, в прихожей порядок, чисто, уютно. В квартире безлюдно. Петухова и впрямь превратилась в домоседку. Просто новогодняя метаморфоза какая-то.

– Какие гости, о чем ты говоришь? – продолжала вопить Алена, не отпуская руки Анны. – Идем-идем, я тебе такое покажу!

В темной комнате горели две свечи. Они стояли перед зеркалом. Посередине разместилась миска с водой.

– Говори шепотом, не повышай голос, – прошипела Алена.

Она была похожа на колдунью. Растрепанные волосы, слегка безумный взгляд, дрожащие от волнения руки.

– Что с тобой, Алена, что ты здесь устроила, где гости, праздник, музыка, шампанское? – спросила Анна и испуганно прикрыла рот ладонью.

Слова прозвучали оглушительно громко.

– Анька, садись рядом и повторяй за мной вещие слова: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный», – прошептала Алена.

– Зачем? Еще Новый год не наступил, гадают только на святки и на Крещение, – запротестовала Анна, – а сегодня еще тридцать первое декабря. Я уже говорила тебе об этом утром, ты что, не помнишь?

– А-а, как раз сегодня можно гадать. Если ты немедленно прекратишь размышлять и пыжиться, то можешь увидеть своего жениха. Суженого то есть. Именно на Новый год надо гадать, прямо тридцать первого числа. Иначе ничего не сбудется. И суженый явится совсем не тот, – сердито прошипела Алена, усаживая Анну рядом с собой почти насильно.

– А куда этот суженый явится? – безмолвно шевеля губами, произнесла Анна.

Она хотела пошутить над Аленой, но та услышала слова, все поняла и посмотрела на подругу, как на ненормальную.

– Как это куда? Ты смотришь в колечко, вот оно, лежит в миске с водой, вода, между прочим, дистиллированная, а кольцо должно быть серебряным, а не золотым. Поняла? – прокурорским тоном изрекла Алена.

– Поняла, а что дальше? – кивнула Анна.

– А дальше, дальше – надо прошептать заветные слова и ждать, когда явится суженый. Он должен показаться в зеркале, в коридоре между свечами, а смотреть надо в колечко. В серединку. Все поняла? – прошипела Алена.

Анна даже поежилась от страха. Подруга разговаривала строго, словно следователь. Обе уселись перед зеркалом и принялись шептать заклинание. Огонь дрожал и переливался, пламя колыхалось, вода зыбилась рябью.

«Наверное, от нашего дыхания все вокруг дрожит и шевелится, лишь бы землетрясения какого-нибудь не случилось», – подумала Анна, продолжая повторять за Аленой чудные слова.

– Я никого не вижу, у меня уже глаза слезятся, – сказала она вслух, вытирая крохотную слезинку на щеке.

– Это от свечки, от нагара, – зло прошептала Алена. – Чтобы увидеть суженого, надо прикрыть глаза, а ты пялишься в зеркало, как в экран телевизора. Это же гадание, а не сериал какой-нибудь. Тоже мне, нашла «Санта-Барбару».

Анна прикрыла глаза. От духоты ли, угарного пламени, полумрака, шепота и таинственности, не известно, что из всего этого повлияло в большей степени, но Мельникова вдруг вошла в иное состояние. Ей и впрямь почудилось какое-то зыбкое движение, смутная тень пробежала по ровной поверхности зеркала, затем исчезла на мгновение и вновь появилась. «Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный», – повторяла, как во сне, Анна. Тень слегка подросла, увеличилась, можно было разглядеть лицо, глаза, одежду. Анна открыла глаза, всмотрелась. И громко ахнула. Сосед-алкоголик. Витек. С косой до пояса. Грязный, как смерть. И жутко смердит. От него исходит ощутимый запах. Ужас!

– О-о, господи, только не это, – завопила Анна, опрометью выметаясь из комнаты, – ты с ума сошла, Алена, прекрати немедленно. Затуши свечи, убери зеркало.

– Ань-Ань-Ань, что с тобой, ты испугалась. Кого ты увидела, признавайся? – кричала Алена во весь голос.

Петухова выскочила следом за Анной, догнала, прижала к себе, пытаясь успокоить взволнованную подругу.

– Черта увидела, с рогами и копытами, – сказала Анна, пытаясь унять волнение, – прекрати свое гадание. Чушь это все, бред, Средневековье. Блажь.

– Ко мне никто не пришел, меня все обманули, даже не позвонили, не извинились, вот и осталась я одна, надо же было чем-то заняться, – горестно захныкала Алена.

– А к тебе Морозов не заходил случайно? – стесняясь, спросила Анна.

– Не-а, не заходил. И не позвонил. Даже не поздравил. Друг, называется, – заплакала Алена.

С Аленой Петуховой Морозов, оказывается, был знаком с детства. С Анной Мельниковой Алена училась в школе. Эти обстоятельства выяснились случайно, жених с невестой сначала посмеялись над совпадением, а потом поняли, что их город населен почти близкими родственниками.

– Аленкин, ты не плачь, ты лучше иди, погадай еще, вызови какого-нибудь суженого и ряженого, только не рыдай, не положено в новогоднюю ночь страдать и плакать. Хочешь, пойдем со мной, вместе поищем Морозова, он куда-то пропал, исчез в неизвестном направлении. И адреса не оставил. А мобильник отключен, – сказала Анна, нежно обнимая подругу.

– Нет уж, ищи его сама, без меня, а я буду гадать до утра, – засмеялась Алена, вытирая невольные слезы.

– Ну-ну, – укоризненным тоном произнесла Анна и вышла за дверь.

На площадке она прижалась к стене, пытаясь справиться с внутренней дрожью, затем стремглав выбежала из подъезда. Ей надо было найти пропавшего любимого.

А вдали светилось синими огнями отделение полиции. На крыльце сидели женщины, они неожиданно встрепенулись, будто что-то почувствовали, какой-то внутренний толчок, спешно приподнялись со ступенек и настойчиво забарабанили в дверь. Дежурный тоскливо и долго изучал экран монитора. Наконец, он встал и подошел к входной двери, открыл, звучно клацнув защелкой, вышел на крыльцо.

– Милые дамы, что случилось? – приторно-вежливым голосом вопросил майор, обращаясь исключительно к Татьяне Ворониной.

Опытный полицейский мгновенно распознал в этой бойкой женщине лидера женского движения.

– Тут у нас люди пропали, товарищ полицейский, – бойко затараторила выскочка Светлана, явно опережая события.

Но Татьяна подавила выпад, одернув напарницу легким, но умелым жестом.

– У нас чрезвычайное происшествие, товарищ майор, мы пришли заявить вам о том, что в нашем городе без вести пропали два человека, мужчина и женщина, – медленно и четко сказала Татьяна, почти по слогам произнесла, со значением разделяя даже буквы и знаки препинания.

– Да никуда они не пропали, кругом все гуляют, народ веселится, вот и они забрели куда-нибудь, – махнул рукой утомленный дежурством майор. – И вы, милые дамы, идите-ка по домам. Вас мужья заждались, наверное. Как бы они тоже не пропали без вести.

Подруги вздрогнули всем коллективом одновременно. Дежурный невзначай зацепил тонкие струны, напомнив о чувстве долга, семейном очаге, забытых мужчинах.

– Они не пропадут, никуда от нас не денутся, – храбро парировала Татьяна. – А вот заявление вы обязаны принять. По закону положено.

Майор тоже вздрогнул. Воинственная Татьяна Воронина ненароком напомнила дежурному о чувстве долга, о семейном очаге, о забытой жене.

– Следуйте за мной, милые дамы, – сказал дежурный и гостеприимно распахнул металлическую дверь.

Шумной толпой дамы прошли за ним и мгновенно заполнили собой помещение. И в отделении полиции сладко запахло духами.

– Проходите сюда, – крикнул дежурный, открывая дверь актового зала, – располагайтесь поудобнее.

Подруги по-хозяйски освоились в актовом зале, с комфортом расположившись на местах для высокопоставленных генералов, презрев кресла для простых смертных сотрудников полиции.

– Сейчас приглашу к вам оперуполномоченного, ему и объясняйте, кто у вас пропал, зачем и с какой целью, – сказал дежурный и ушел, а дверь в актовый зал оставил открытой.

А оперуполномоченный отдыхал в своем кабинете. Уютно светился синим огоньком небольшой телевизор на столе, тут же лежала горка пухлых бутербродов, густо дымилась чашка с ароматным кофе. Дежурство предполагалось спокойным, без происшествий. Никто в Новый год никаких преступлений не совершает. Не до того всем. Все население страны сидит в теплых и чистых квартирах и с нетерпением ждет поздравительной речи президента. Оперуполномоченный откусил от бутерброда с колбасой маленький кусочек и задумчиво пожевал, глядя в экран телевизора. И тут нетерпеливо зазвонил телефон. Оперуполномоченный взглянул на трясущийся аппарат, дежурный звонит, наверное, майор тоже хочет кофе с бутербродом. Скучно ему в пустой дежурке сидеть. В это время очаровательный Максим Галкин соблазнительно заверещал тонким женским голоском, кокетливо обнажив колено, сегодня он форсил в коротенькой модной юбочке. Оперуполномоченный брезгливо поморщился, взял телефон, набрал номер и сказал, основательно заглушив дискант Галкина: «А я на заявке. Буду через три часа». И молнией отключил мобильный. Дежурный аппарат заткнулся, поперхнувшись криком на полуслове. Оперуполномоченный приглушил звук в телевизоре, прилег на диван и пригубил еще один глоток кофе. За три часа ничего чрезвычайного не случится. И в городе не случится. И во всей стране. Можно спокойно встречать Новый год.

А Морозов угрюмо лежал на металлической лавке, прямо в пальто, прикрыв бледное лицо воротником. Где-то вдалеке что-то громыхнуло, затем забарабанило по металлу, послышались крики, возгласы, затем все стихло. Владимир проснулся, привстал, осмотрелся. Нахождение в холодном «аквариуме» не прошло даром, в носу заложило обе пазухи, в горле слегка пощипывало. Морозов посмотрел на часы. Прошло почти два часа, а его персоной никто не заинтересовался. Задержание произошло случайно, видимо, сержант попался чересчур старательный. Владимир Андреевич был уверен, что в «Медиабанке» еще ничего не знают о происшествии. Позднее время, все сидят у экранов телевизоров, никому нет дела до пустых ячеек. Поэтому Морозов был спокоен и сдержан. Разумеется, Владимира волновала судьба Надежды Павловны Семеновой. Что с ней, где она? Наверное, распласталась в истерике, голосит, дергается. В сущности, из-за нее все началось. Тридцатого декабря собрались у Ворониных, чтобы отметить дружеским застольем уходящий в прошлое старый год. И надо же было такому свершиться, что абсолютно все женщины сошли с ума, увидев золотые сапожки Надежды Павловны Семеновой. Чудные сапожки, удивительные. Первой пришла в исступление Татьяна, за ней Анна, а к ним присоединились остальные. И сразу все пошло наперекосяк. Женщины не на шутку взбунтовались. Нашли из-за чего, глупые, ведь все суета. Лучше бы ходили босиком, все поголовно, на мужчин эта картина производит самое благоприятное впечатление. И в театр ходить не надо. Владимир помимо воли окунулся в воспоминания. В раздумьях его душа оттаяла, в ней не было злости и обиды, незаметно ушла боль. Владимир больше не хотел мстить любимой. В эту минуту Морозов как никогда любил Анну. Чувство пронзило его острой иглой в самое неподходящее время в пресловутом «аквариуме», пустом и холодном. Он простил Анне мелкие прегрешения. Если взглянуть на событие с другой стороны – ничего грешного в ее желании не было, она хотела быть красивой и желанной. Это не суета, не грех, не алчность. Это стремление к красоте. Все женщины мира в любые времена страстно желают быть красивыми, неповторимыми, уникальными. Владимир лег на бок и снова погрузился в приятные воспоминания.

Анна любит спать на спине. Во сне она летит, будто птица. Ноги изящно согнуты, руки свободно раскинуты по сторонам, лицо обращено в небо. Дыхание легкое, неслышное, неощутимое. Во сне Анна чувствует Владимира, во время полета всегда зовет за собой, она никогда не покидает любимого, рукой цепляет его за шею, прижимает к себе, тихонько целуя, куда придется. Владимир шмыгнул носом. Насморк, воспоминания, любовь – все смешалось, проникло в глубину души и вызвало судорожный вздох. «Родная моя, мне ничего не жаль. Я готов жизнь отдать за тебя, готов купить те самые сапоги. Да что там сапоги… Любимая, хочешь я подарю тебе Луну?..» – шептал Владимир.

Он почему-то не мучился нравственными угрызениями за содеянное преступление, его совесть оставалась чистой и светлой. Завтра деньги будут лежать в ячейке, и никто не узнает о свершившемся поступке, и уже сегодня все вернется на свои места. А репутация Морозова останется незапятнанной. Ночь смешала воедино сегодня и завтра, перепутала любовь с алчностью. Рассвет расставит точки по пунктам, вернет потерявшие ясные очертания зыбкие понятия и предметы на круги своя. Деньги в ячейку, Владимира к Анне, Анну к Владимиру. Надежду к Александру, сапоги к Надежде. У Ворониных рано или поздно жизнь образуется, кредит когда-нибудь будет выплачен. Все кончается на этом свете. И тогда всей компанией можно будет отпраздновать какой-нибудь новый Новый год, хоть китайский, хоть тайский, без разницы, главное, весело, шумно. Владимир вновь задремал. А у него не было другого выхода, обстоятельства вынуждали его впасть в длительную дрему. Он ждал оперуполномоченного. А тот находился на заявке и должен был появиться в отделении только через три часа.

А в «Медиабанке» праздник шел своим чередом. Жизнь продолжалась. Воронин сидел за барьером и сжимал кулаки, управляющий дирижировал окружающим миром, представшим перед ним в виде хмельных и шалых сотрудников, а начальник безопасности тихо и люто ненавидел абсолютно все праздники, существующие на этом свете. Анатолий Алексеевич безумно хотел спать, он устал от кутерьмы, сутолоки и вечного движения. Но ему нельзя было покидать место происшествия, все ждали поимки опасного преступника. Почему-то Морозова сразу же записали в разряд уголовников, будто открестились от него, и никому в голову не пришло, что в ячейку мог залезть и кто-то другой, любой из числа гулявших и веселившихся. Даже управляющий брезгливо подергивал ноздрями при любом упоминании о некогда честном служащем. Но размеренное течение спонтанного праздника было прервано самым наглым образом. Неожиданно внутрь помещения прорвались какие-то непонятные люди, они без устали мотали головами, размахивали руками, топали ногами, а в воздухе мгновенно повеяло опасностью. Вдруг от странной компании отделилась небольшая ее часть, эта часть подскочила к управляющему и влепила ему звонкую пощечину. Надо признаться, в этот момент Леонид Львович находился в весьма скабрезной позиции, он стоял в отдалении, а к нему на грудь припала некая особа, числившаяся в банке пиар-менеджером. Со стороны женщина выглядела явной дурой, но мужчины обожают недалеких женщин. И это тоже было видно со стороны. Леонид Львович просто таял от удовольствия. Особа на его груди с явным признаком «недавно за сорок» давно подыскивала возможность остаться с управляющим наедине. Ей было что сказать стареющему мужчине с небольшой плешью на затылке.

– Леня, ты подлец! – пронзительно зазвенело вслед за пощечиной.

– Да-а, подлец я, – вздохнул управляющий, – ох, какой я подлец.

И Леонид Львович радостно отцепил от себя прилипчивого пиар-менеджера.

– Дианочка, ты не плачь, не расстраивайся, моя милая, – ласково увещевал Леонид Львович разъяренную женщину.

Странная компания придвинулась ближе. Уже можно было рассмотреть всех отпрысков управляющего, как взрослых, так и малых, как средних, так и посредственных.

– Как ты мог, Леня? – трагическим тоном провозгласила Дианочка, потирая правую руку, она явно готовилась ко второму заходу.

– Дианочка, а у меня неприятности, ты же видишь, девочка моя, – сказал Леонид Львович плачущим голосом и оглянулся. За его спиной пряталась особа от пиар-менеджмента. Та самая, которой уже исполнилось «недавно за сорок», но ей тоже было страшно.

– Вижу-вижу, Ленечка, мальчик ты мой золотой, – грубым фальцетом провозгласила супруга управляющего.

Дианочка широко размахнулась, прокрутилась вокруг своей оси и врезала мужу по полной программе. Дубль получился удачным, даже свист послышался, такой силы получился удар. Управляющий едва устоял на ногах, но все-таки устоял, лишь пошатнулся. Многолетняя привычка сказывалась.

– Диана Витальевна, Диана Витальевна, – пробормотал Анатолий Алексеевич, спеша на выручку боссу, – у нас чрезвычайное происшествие, у нашего клиента деньги пропали из ячейки.

– Что-о-о, деньги-и, из ячейки? – взревела Диана Витальевна. – А ты куда смотрел, Толя?

Анатолий Алексеевич приготовился к отражению нападения. Он медленно отошел на безопасное расстояние и пригнулся за ненадежной толпой жадных отпрысков. Но Диана Витальевна коршуном налетела на него, грубо схватив за лацкан пиджака.

– Куда же ты смотрел, опричная твоя морда? Что ты молчишь, я ведь тебя спрашиваю? – завопила Диана Витальевна, не обращая никакого внимания на присутствующих зрителей.

Будто она развлекалась на сцене одна, без публики, без свидетелей. Потревоженный лацкан пиджака весело затрещал. Сотрудники наслаждались небывалым зрелищем. Ни в каком продвинутом театре такого не покажут. Даже английскому культовому кино не по плечу новогодние страсти из «Медиабанка». И никто из сотрудников толком не знал, что начальник безопасности банка – близкий родственник Дианы Витальевны, она лично назначила его на серьезную должность, препоручив его дальней зоркости деньги клиентов и супружескую верность мужа. В совместном имуществе Диана Витальевна владела семьюдесятью процентами акций. Остальные тридцать жесткой рукой полновластная хозяйка равномерно распределила между ненасытными отпрысками и покорным мужем. Ничего этого сотрудники не знали, как не ведали они о внутренних распрях между родными людьми. Двое сыновей и столько же дочерей Леонида Львовича равнодушными и злыми глазами наблюдали за происходящими событиями. Им явно было мало тридцати процентов на всех, включая беспомощного отца.

– Дианочка, прекрати сейчас же балаган, здесь же люди, – прошептал Леонид Львович, изнывая от собственной беспомощности.

Дирижерская палочка выпала из его слабых рук. В присутствии добродетельной супруги управляющий становился безвольным существом. Окружающим миром управляла Диана Витальевна, она держала его в жесткой упряжке с юных лет.

– Какие люди? Да где тут люди? – крикнула банкирша и оглянулась.

Она неожиданно натолкнулась на колючие взгляды сотрудников и внезапно сникла. Обмякла. Притихла. Взгляды пронзали и жалили. И Диана Витальевна покорилась обстоятельствам. Она поняла, что вмешалась в какой-то сложный процесс, а какой, надо было еще разобраться. Только что здесь танцевали, пили шампанское, вдруг ворвалась какая-то фурия, надавала пьяненькому управляющему звонких пощечин, разоралась, развоевалась, нарушив общее веселье.

– А-а, так вы Новый год отмечаете? – ласково пропела Диана Витальевна, вмиг сменив пластинку.

Супруга Леонида Львовича даже внешне изменилась. Сотрудники удивились, разглядывая мгновенные превращения. Лицо жены управляющего вытянулось, одутловатость исчезла, появились смешинки в углах рта. Диана Витальевна расцветала на глазах и превращалась в красивейшую женщину. Все смотрели на дивную красавицу банкиршу. И Леонид Львович залюбовался супругой. Управляющий давно не видел свою Дианочку такой неотразимой, какой она предстала перед сотрудниками банка и перед собственным мужем в новогоднюю ночь.

– А что ж вы меня не пригласили на праздник? Неужели мой номер телефона забыли? Могли бы у Леонида Львовича попросить или у Анатолия Алексеевича, – соловьем разливалась Диана Витальевна, распахивая соболью шубу.

А под шубой пылало красное платье, ярким факелом горело, напоминая всем, что, несмотря ни на что, уже наступил год Красной Свиньи согласно установкам китайского календаря. И этот год уже делает первые шаги, шествует по планете, идет по морям и океанам, по пескам и пустыням, по тундре и иной тверди, невзирая на присутствие снега и совсем не обращая внимания на его отсутствие. И скинув дорогую одежду на руки злым отпрыскам, Диана Витальевна потребовала доклада от начальника безопасности, а выслушав его самым внимательным образом и сделав должные выводы, она присоединилась к общему веселью. Диана Витальевна всеми силами спасала свои семьдесят процентов акций и обреченное на провал дело мужа.

И шампанское вновь полилось рекой. Леонида Львовича сначала увели в сторону, медленно, шаг за шагом банкир удалялся вдаль от хитрой и расчетливой жены.

– Толя, надо срочно позвонить Виктору Васильевичу, как ты считаешь? – спросила Диана Витальевна, не сводя цепкого взгляда со сгорбленной спины мужа.

Неотступной тенью за мужем Дианы Витальевны следовала пиарщица с уязвленным самолюбием, она еще не потеряла надежды урвать кусочек личного счастья. А банкиршу в клочья разрывала дикая ревность. Она не знала, как поступить с неверным мужем, но, исходя из жестокой реальности, понимала, что именно сегодня возникла необходимость указать супругу на его место в жизни. И Диана Витальевна придумала гениальную комбинацию по спасению акций, банка и всей семьи в полном составе.

– Н-не знаю, Диана Витальевна, как скажете, – нерешительно поднимая брови, пролепетал Анатолий Алексеевич.

Начальник службы безопасности пристально наблюдал за управляющим, мысленно определив, что для сорокалетней пиарщицы этот день станет последним. Анатолий Алексеевич, разумеется, имел в виду рабочий график сотрудницы, а не что-нибудь другое, не жизнь, конечно же.

– Надо звонить! – решительным тоном заявила Диана Витальевна. – Иначе мы все сгорим синим пламенем.

В это же время недалеко от здания «Медиабанка» проходила некая пожилая пара. Константин Иванович шагал впереди, высоко поднимая ноги, не обращая внимания на ворчание супруги. А Нина Яковлевна шла позади него и бубнила-бубнила-бубнила. Константин Иванович почти побежал, задыхаясь, кашляя, лишь бы не слышать ядовитых слов, не ощущать их воздействия.

– Костя, прекрати, тебе же плохо станет, – слова жены будто ударили по затылку.

Константину Ивановичу и впрямь стало нехорошо. Он остановился.

– Ну что же это такое, Константин Иванович, что ты со мной делаешь? – укоризненно произнесла Нина Яковлевна, вставая на цыпочки и пытаясь просунуть мужу под язык таблетку нитроглицерина. – И сам угорел, и меня ухайдокал. Пойдем домой, отец, пойдем, пока нас в полицию не забрали.

Но никакие доводы не подействовали, Константин Иванович стоял на своем.

– Нет, – резко возразил упрямый старик, отталкивая супругу, – мы пойдем к нашей Анечке. Отнесем доченьке подарок. Она всегда приходит вовремя, если сказала в два, значит, в два и придет. Не хочу домой! Не пойду. И точка.

– Ну что мне с тобой делать, упрямый ты человек, – сказала Нина Яковлевна, вздыхая и качая головой.

– А ничего со мной не надо делать, мы сейчас пойдем к нашей единственной дочери, благо она рядом с нами поселилась, чтобы мы чаще виделись, поздравим, вручим подарок. Вот что мы с тобой сделаем. И тогда можно спокойно идти домой, – возражал Константин Иванович, вдыхая полной грудью кисловатый, какой-то слежавшийся воздух.

После таблетки нитроглицерина ему стало гораздо легче.

– А вдруг она с мужчиной придет? Неудобно как-то, Костя, нехорошо это, – поежилась на ходу Нина Яковлевна.

– Наша Анечка не может прийти домой с мужчиной, она еще маленькая, – вскричал Константин Иванович и осекся.

Он невольно задумался. Ему казалось, что его Анечка до сих пор еще ребенок. И маленькая девочка не может вернуться в новогоднюю ночь вдвоем с мужчиной, это же неприлично. И хотя Константин Иванович понимал, что дочь уже взрослая, ей давно пора выходить замуж, он упрямо шел вперед, туда, куда его звала родная кровь. Они долго звонили в дверь, но в квартире никого не было. И тогда родители Анны присели на ступеньки, прислушиваясь к отдаленным шагам и звукам. Было что-то беспомощное в этих людях, еще не старые, не немощные, но ужасно одинокие и забытые, они скучали по родной дочери, хотели увидеть Анну, поздравить ее, порадоваться за нее, поглядеть на единственное чадо хоть одним глазком. И не было в их желании ничего противоестественного. Вся их жизнь замкнулась на дочери. Они не могли забыть маленькие беспомощные ручки, ножки, заплаканные глазки. Все это так и не выросло, застряло в отдаленном отрезке времени, осталось в сознании родителей крохотным и нежным, требующим помощи и внимания. Константин Иванович не мог понять, как дочь может заснуть без него, без его сказки, без отцовского поцелуя. И он, превозмогая усталость, сидел на лестничной площадке, прижав к груди пакет с подарком для Анны. Нина Яковлевна стоически переносила выходки мужа, она привыкла к его причудам. Ей тоже хотелось увидеть Анну, прикоснуться к ней, вдохнуть милый запах родного тела, но Нина Яковлевна побаивалась, что Анна придет не одна, а с суженым, тем самым, ради которого когда-то Анна Мельникова уехала от родителей, купив в кредит небольшую квартирку по соседству. Она больше не могла жить с родителями, запрещавшими ей, как школьнице, приходить домой позже десяти вечера. Анна безжалостно порвала нить, связующую ее с родителями. Оставляя навсегда отчий дом, она считала, что совершает благо, ведь отец и мать – еще не старые люди, и они способны создать себе красивую и удобную жизнь. Но Анна ошиблась. Без нее родителям нечем было заняться. У них пропал смысл жизни. Впрочем, Анна ничего об этом не знала. Она редко навещала родителей, полагая, что у них нет времени, как и у нее. Они договорились встретиться первого января. Утром. Пораньше. Но Константин Иванович не мог больше ждать. Его сердце разрывалось на части. Он тосковал и страдал, сидел на ступеньке и прислушивался к посторонним звукам и чужим шагам.

А в квартире Семеновых в эту минуту пробили часы. Александр невольно вздрогнул, даже передернулся. С нервами что-то. Часы ударили один раз. И остановились. Наступившая тишина властно заполнила всю квартиру. Но часы продолжали свой ход. Семенов недоуменно уставился на циферблат. Один час. Одна минута второго. Ночь. За окном темень, звучат выстрелы петард, словно артиллерийская канонада. Кухня блистает чистотой и уютом. Остывшая духовка манит сладкими ароматами запеченного мяса. А в доме пусто: ни гостей, ни жены, ни Нового года. За окном даже снега нет, кругом нудная слякоть, капель, лужи. Семенов еще раз взглянул на часы. Идут. Пять минут второго. И лишь в этот миг Александр сообразил, что Новый год уже наступил, а он и не заметил, готовясь к торжеству. Обычно он погружался в процесс приготовления блюд, а всем остальным занималась жена. Супруга. Надежда Павловна. Без нее действительность утрачивала смысл, ломалась, рассыпаясь на части. Александр сдернул фартук, швырнул его в угол. Деликатесы, салаты, выпивка – все оказалось ненужным и бесполезным. Александр набрал номер телефона и сказал, стараясь выглядеть в глазах абонента вполне нормальным, не сумасшедшим, не сбрендившим, не пьяным и даже не свихнувшимся: «Виктор Васильевич, извините, но у меня жена пропала. Когда? Да вот, уже вчера получается. Еще в десять вечера. Куда? Да за хлебом пошла. Нет, не выпил, вообще ничего не пил, забыл про Новый год, а на часы не посмотрел». Семенов замолчал и долго слушал абонента, при этом он молчал, кривился и вздыхал.

– Виктор Васильевич, извините, что побеспокоил вас в праздник, – сказал наконец Семенов, дрожавшими пальцами терзая невинный мобильник. На лбу его проступили мелкие капли пота.

– Да не извиняйся, Саша, найдем твою благоверную, из-под земли достанем, – вдруг разнесся по квартире мощный голос.

Александр отнял телефон от уха и удивленно посмотрел на экран, будто воочию лицезрел абонента.

– А мне что делать? – спросил покинутый муж, осторожно приникая ухом к телефону. – А-а, понятно, сначала позвонить подругам, друзьям, кому еще позвонить, Виквасилич? Любовникам? Да нет у Надьки любовников, нет же, говорю я вам, Виктор Васильевич! – Семенов бросил мобильный на стол.

Он подержался за сердце, потер виски, зачем-то схватился за нос. Произведенные манипуляции никакого результата не дали. И тогда Александр вновь принялся звонить. Каково же было его удивление, когда он выяснил, что пропала не только Надежда, исчезли Светлана, Татьяна, Анна и кто-то еще. Осиротевшие мужья пропавших дам обрадовались, услышав голос собрата по несчастью. Многие, пользуясь отсутствием женской половины, уже употребили изрядную дозу крепких напитков. Семенова удивило количество пропавших женщин и равнодушное отношение мужчин, ведь ни один из мужей не выразил желания организовать поисковый отряд. Пришлось снова звонить Виктору Васильевичу. Это был самый важный клиент Семенова. И этот клиент работал в силовых органах оч-чень большим начальником. В свою очередь, Семенов бережно и нежно ухаживал за его «Мерседесом». До сих пор они благополучно ладили друг с другом. Клиент гордился своим высоким положением, а Семенов без устали начищал бока и без того сверкающего автомобиля Виктора Васильевича. И все соответствовало табелю о рангах. До поры до времени.

– Виктор Васильевич, а Надежда не одна пропала, с ней ушли еще подруги. Сколько всего пропало? Не знаю, штук пять, наверное, – кричал, надрываясь, Семенов в трубку. Связь периодически пропадала, звук терялся в волнах эфира.

– Ты не кричи, Саша, успокойся, – донеслось из трубки, – ты, Саша, иди-ка в отделение полиции и напиши заявление. Надо проучить этих баб, чтобы в следующий раз неповадно было. Ишь, нашли моду, пропадать под Новый год, развели тут разные антимонии.

Связь вновь оборвалась. Семенов растерянно посмотрел на телефон. Лицо покинутого мужа вытянулось, стало обиженным, как у ребенка. Александр не знал, можно ли еще раз набрать номер важного клиента. Вдруг опять обругает? И Семенов не стал звонить. Он набросил куртку, сунул мобильник в карман и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Александр был зол, очень зол, на себя, на жену и даже на Новый год. Какой-то он в этом году необычный, с происшествиями, а плохими или хорошими – покажет время. Семенов посмотрел на часы. Стрелки показывали два часа ночи нового года.

А у Виктора Васильевича сразу же раздался следующий звонок. Взбешенный, он снял трубку.

– Виктор Васильевич, с Новым годом, с новым счастьем, благополучия и процветания, здоровья и успехов, – защебетала Диана Витальевна медоточивым голосочком.

– Дианочка, свет моих очей, рад слышать, девочка моя, с Новым годом, – в тон ей вторил Виктор Васильевич, он был самым любимым клиентом «Медиабанка».

Его деньги лежали в бронированном бункере, подземном и надежном, как казалось простодушному клиенту до этой минуты. Но вся уверенность мигом слетела, едва Виктор Васильевич понял, с какой просьбой Диана Витальевна звонит.

– Виктор Васильевич, у нас маленькая неприятность, небольшая, совсем крохотная, – понизила голосок красавица банкирша. – Боюсь говорить, не знаю даже, с чего начать.

– А с кого хочешь, с того и начинай, – неудачно скаламбурил Виктор Васильевич и сконфузился.

Он даже покраснел от смущения. Диана Витальевна давно нравилась ему. Симпатичная такая женщина, в шубе из сибирского соболя. Он не представлял Диану Витальевну без шубы, ему казалось, что великолепная женщина всегда ходит в мехах: и зимой и летом, и днем и ночью.

– Викторчик Васильевчик, один служащий унес деньги из ячейки, его объявили в розыск, план-перехват разный, и до сих пор никаких известий из отделения. Нам никто не звонит! Надо же повнимательнее относиться к происшествиям, мы же не простые люди, не лохи какие-нибудь, – тараторила банкирша.

И Виктор Васильевич медленно осел. Этого еще не хватало! Мало того, что деньги клиентов не могут сохранить как следует, так еще и нотации читают в Новый год. Он выбросил из головы мысли о меховом великолепии, вмиг позабыв, что ему нравится симпатичная жена управляющего.

– Вы, Диана Витальевна, осторожнее на поворотах. Полиция вам не для того дана, чтобы ваши промахи замазывать! Вы сами за своими служащими следите да по рукам бейте, если воруют, – надменно процедил Виктор Васильевич. – Надеюсь, это не мои деньги стырили?

– Не-ет, что вы, Виктор Васильевич, за вашими «бабочками» особый контроль, ни одна копеечка не пропадет, – до смерти перепугалась Диана Витальевна. – Тут по мелочи пропало.

Диана Витальевна не видела, что к ней внимательно прислушивается Михаил Воронин, сидевший на корточках за барьером.

– Ну раз по мелочи, тогда не волнуйтесь, сейчас сделаем звонок в отделение, и вашего негодяя доставят к вам, как миленького, на тарелочке с голубой каемочкой принесут, – повеселел Виктор Васильевич. – Сейчас распоряжусь.

А Михаил Воронин уже поднимался во весь рост, будто собирался идти в атаку на буржуев всех времен и народов. Его кулаки дыбились над головой, крепкое оружие, почти ядерное, обладающее собственным разумом. Диана Витальевна побледнела и посмотрела в зал, Леонид Львович стоял вдалеке, и на его груди покоилась голова той самой особы, что пока еще числилась банковским пиар-менеджером. Странная особа выглядела чрезвычайно придурковато. Вероятно, не только выглядела, она таковой и являлась от рождения. И Диана Витальевна зло усмехнулась. Надо было спасать акции, банк, мужа, семью и всех присутствующих в зале. И банкирша всей своей пышной грудью бросилась на бушующий смертельным огнем дзот.

– Вы у нас потерпевший? – спросила Диана Витальевна, подавляя клиентский бунт в зародыше.

Надо вырвать зло с корнем, чтобы другим неповадно было.

– Ну, потерпевший я, – послушно кивнул Воронин.

– А зачем вам понадобились деньги в столь поздний час? – спросила Диана Витальевна, искоса посматривая на мужа.

Леонид Львович в этот момент спокойно грел чужую женскую голову на своей банкирской груди. Жена далеко, пока она подскочит, можно легко спрятаться за спинами охранников.

– Да хотел жене сапоги купить, – признался Михаил и покраснел.

Причина выглядела смешной и нелепой, особенно в эту минуту, когда в зале собрались все сотрудники банка, включая управляющего и начальника службы безопасности.

– А-а, так вы очень жену любите? – протянула Диана Витальевна, остро завидуя незнакомой женщине. Жена Воронина и глупая женщина на груди мужа слились воедино. И не известно, кому из них больше завидовала несчастная банкирша.

– Очень люблю, больше жизни, но она куда-то пропала, телефон не отвечает, – невольно вырвалось у Михаила.

Воронин даже задохнулся от нахлынувшей тоски. Все закончилось для него: и жизнь, и семья, и улыбка.

– Тогда идите в полицию, Михаил, и заявите о том, что ваши деньги украли, и о том, что жена пропала. Сейчас в отделение позвонит один большой начальник, он мой хороший знакомый, почти близкий друг. После его звонка органы непременно примут меры для задержания преступника и поисков вашей жены, а потом приходите сюда, мы вернем вам ваши деньги, – ласково и нежно пропела банкирша. И Воронин повелся, чуть-чуть расслабился, он теперь знал, что ему делать дальше. А Диана Витальевна, утихомирив разъяренного Михаила, направилась в центр зала. У нее даже руки чесались от нетерпения, но Леонид Львович кожей почувствовал опасность и тут же тихонько скрылся из поля зрения благоверной. Банкирша решила немедленно проучить неверного супруга, чтобы в следующий раз неповадно было. Грех пригревать чужие женские головы на глазах второй половины. И Диана Витальевна вновь набрала номер Виктора Васильевича. А Михаил Воронин отправился в отделение полиции.

С двух сторон к отделению двигались странные фигуры. Это шли покинутые мужья. Семенов и Воронин. Они еще не знали, что Надежда и Татьяна давно находятся в полиции. Одна из них задержана как подозрительная личность, а вторая пришла добровольно, движимая исключительно благими намерениями вроде милосердия и сострадания.

А дежурный майор под сурдинку задремал. Группа женщин активно бурлила в актовом зале, одна находилась в комнате для задержанных нарушителей, один мужчина из подозрительных личностей мирно спал в «аквариуме». Дежурный опер отправился по заявке. В целом и в частности Новый год прошел спокойно, без сбоев и происшествий. Майор сладко зевнул. Ему снилась жареная утка, с яблоками, обильно политая соком. Дежурный не успел досмотреть сон, желанная утка осталась несъеденной. Задребезжал телефонный аппарат. Майор нехотя снял трубку.

– Спишь? – ехидно поинтересовалась трубка.

– Ну, сплю, – сердито прокряхтел майор.

– Я тебе посплю, я тебе так посплю, ты у меня до конца дней не уснешь! – загрохотал на всю катушку высокий командный голос.

Дежурный вскочил, одернул китель. Утка плавно махнула крылом на прощание. Майор успел отметить, что одно крылышко слегка пережарилось. И пусть. Все равно утка была иллюзорной, из дежурных снов.

– Никак нет, товарищ генерал, – подбоченился дежурный, встал по стойке «смирно» и даже отдал честь, приложив два пальца к всклокоченной голове, – нахожусь на дежурстве. Все в порядке, чрезвычайных происшествий не зарегистрировано.

– Да уж, не зарегистрировано, – хмыкнул Виктор Васильевич, – у тебя, майор, на территории женщина пропала без вести, она как бы за хлебом ушла, и в банке бабки умыкнули из ячейки. Так что приготовься, сейчас придут потерпевшие, прими у них заявления и всех разыщи. И бабу, и вора. И сразу мне доложи. Мой мобильный знаешь?

– Знаю-знаю, товарищ генерал, немедленно доложу! – гаркнул дежурный и услышал короткие гудки.

От майорского сердца отлегло. Пронесло, стороной обошло. Да и что это за происшествия? Женщина за хлебом ушла и не вернулась. Сотрудник банка бабки увел. Все вернется. И жена придет. И деньги на полку положат. Майор посмотрел в монитор. На крыльце топтались двое. Потерпевшие. Надо принять заявления. Дежурный нажал на пуск.

Анна сидела на диване и ждала возвращения Владимира. Телевизор шумел праздничной суматохой. Но праздника не было. Знакомые лица на экране мельтешили и вздрагивали от напряжения, им очень хотелось понравиться зрителям. Но Анне они не нравились, ей было не до веселья. Пустая квартира, сразу видно, что здесь живет холостяк. Причем живет в свое удовольствие, квартира напичкана разнообразной аппаратурой, отремонтирована в стиле хай-тек, везде чисто, но очень одиноко. Анна ощутила холодный приступ отчаяния. Как здесь одиноко. Бедный Владимир! Она жалобно нахмурила брови, осмотрелась, нет, не высидеть. Она пришла в квартиру Владимира, благо ключи у нее были. Но не смогла пробыть и часа, душа рвалась прочь отсюда, нужно было искать любимого, а не сидеть сложа руки. И Анна выбежала на улицу. Праздничная суматоха уже улеглась, но отовсюду раздавались выстрелы, бабахали петарды, создавалось впечатление, будто в городе началась война. Мельникова побежала по набережной, увидев памятник Петру Первому, остановилась, ей показалось, что вздернутая рука императора слегка вздрагивает.

– С Новым годом, государь, – сказала девушка. – Где мне искать моего жениха, куда он спрятался от меня?

Анна проследила за вздрагивающей рукой. Неужели Морозов ушел на Васильевский остров? И вдруг она увидела улыбку каменного императора. Памятник направлял Анну в другую сторону. Морозов находится на другой стороне, на Гороховой улице. Девушка прошла мимо памятника, отметив гордую посадку всадника. Римская тога слегка задралась, открывая сильные ноги. Император рвался вперед, к новым свершениям. Не было ему покоя на этой земле.

– Спасибо за подсказку, император, – улыбнулась Анна и побежала по Александровскому саду.

У памятника Гоголю она вновь остановилась. На двух скамейках возле памятника валялись пустые бутылки из-под шампанского, пивные банки, окурки, обертки, повсюду громоздились груды мусора. Ночью в саду побывало много народу, но памятник остался целым и невредимым, не тронули, не повредили, пощадили бедного литератора.

– С Новым годом, Николай Васильевич, подскажите мне, как найти моего жениха? – прошептала Анна.

Памятник задрожал и безмолвно указал на Гороховую улицу. Анна старалась не замечать издержек народного почитания. Надо было срочно найти сбежавшего жениха. И Мельникова побежала дальше. Она уже обошла всех друзей и знакомых Морозова и выяснила, что его нигде нет и не было, он бесследно пропал. О нем не было известий с прошлого года. И Анна решила навестить «Медиабанк» на Гороховой. Наверное, Владимир сегодня дежурит. Поссорился с невестой и отправился на работу. Мужчины всегда так поступают. Они часто глушат тоску работой. На Гороховой Анну не ждали. По крайней мере, так рано. Веселье в «Медиабанке» крутилось уже по четвертому заходу. С каждый разом обороты усиливались. В полумраке танцевали влюбленные пары. Кстати, они влюбились друг в друга во время экстремального события, пока ждали ареста главного подозреваемого. Не дождавшись заключительного аккорда, решили влюбиться на время, стремясь хоть чем-нибудь заполнить тягучую нескончаемую ночь. Диана Витальевна назло управляющему напропалую любезничала с Виктором Васильевичем. Важный клиент приехал в банк по первому зову, желая проверить сохранность личных средств, нажитых непосильным трудом. И банкирша открыто заигрывала с ним, чтобы насолить и заодно наперчить родному мужу. Но Леонид Львович находился под надежной охраной отпрысков, они вчетвером оттирали от управляющего нахальную дамочку глуповатого вида. Анатолий Алексеевич ястребом кружил по залу, не упуская из виду никого, включая управляющего, его детей, супругу и важного клиента. Сотрудники, пользуясь временной передышкой, ударились в любовный флирт. И когда на пороге возникла Анна Мельникова, всех присутствующих охватила жажда справедливости. Вполне объективное чувство. Зря страдали, что ли.

– А я к Морозову, – сказала Анна, – к Владимиру. Он здесь, с вами?

– Здесь-здесь, с нами, с нами, – растерянно подтвердила Диана Витальевна, она оставила важного поклонника и направилась к двери, боясь упустить из рук пугливую жертву.

– Наверное, Владимир на дежурстве? – спросила Анна, бледнея от страха.

Мельникова впервые посетила банк, то место, где работал возлюбленный, суженый, так сказать.

– На дежурстве, на дежурстве он, – кивнула Диана Витальевна, измеряя холодным взглядом съежившуюся девушку.

И вдруг банкирша согнулась, будто перед прыжком в воду, в пропасть, в бездну, уже не важно – куда она собиралась прыгать, прижала сильные руки к крутым бедрам и крикнула фальцетом: «Держите ее, она – сообщница!» И Анну схватили. Скрутили сзади руки и провели к барьеру. Усадили на стул. Анна помертвела от неожиданности.

– Звони в отделение, Толя! – приказала Диана Витальевна. – Вызывай наряд.

Анатолий Алексеевич расторопно бросился выполнять поручение.

А в отделении полиции и без того было полно работы. Михаил Воронин заявлял о хищении крупной суммы денег из банковской ячейки. Александр Семенов писал заявление о том, что его законная супруга – Надежда Павловна Семенова – пропала без вести с прошлого года, дескать, ушла за хлебом и не вернулась. А Надежда Павловна в комнате для задержанных строчила жалобу прокурору о незаконном задержании, и эта жалоба была уже десятой по счету. На столе скопилась целая стопка обращений. А в «аквариуме» спал Морозов, он ничего не писал и во сне терпеливо ждал оперуполномоченного. В это время старательный сержант привел еще двоих задержанных. Пожилая пара смущенно щурилась, отводя взгляды то ли от яркого света, то ли от пытливых глаз майора.

– Эт-то что такое, сержант? – крикнул дежурный.

– Это задержанные, товарищ майор, они сидели на лестнице, чем мешали покою и отдыху граждан, – сообщил сержант, принимаясь за составление рапорта.

– Чей покой и отдых они нарушили? Кому эти старики помешали, черт бы тебя побрал, сержант? – еще громче закричал майор.

– Соседям, товарищ майор, мне соседи позвонили и сказали, что на лестнице спят подозрительные люди. Пришлось задержать для установления личностей.

И сержант с чувством собственного достоинства вывел заглавную букву. «Начальнику отдела Петрову. За нарушение покоя граждан в новогоднюю ночь в отделение полиции доставлены супруги Мельниковы». Майор остолбенел.

А тем временем Анну Мельникову собирались транспортировать в это же отделение. Охранник банка и Анатолий Алексеевич вывели девушку во двор, вежливо усадили в машину и повезли в отделение.

А дежурный майор тупо смотрел в экран монитора. Как и Морозов, он ждал оперуполномоченного.

– Товарищ майор, а вы что, кого-то ждете, что ли? – спросил помощник, осторожно выдирая из-под руки оцепеневшего дежурного журнал учета доставленных нарушителей.

– Опера жду, – каким-то беспомощным и глухим голосом буркнул майор.

– А он у себя в кабинете, я в канцелярии журнал искал, не знал, что он у вас под руками лежит, и мимо разыскников проходил, слышу, а в кабинете опера кофеварка шипит, вкусно так пахнет, на весь коридор кофе несет, – засмеялся помощник.

– Коль, ты что, смеешься надо мной? – дежурный даже вскочил со стула.

– Нет, а зачем мне смеяться над вами? Народу вон все прибывает. Типа цыганский табор у нас, а не отделение полиции. Бабы в актовом зале буянят, жалобы пишут в пять рук разом, в комнате для задержанных уже целую книгу бедная женщина написала, все слезы выплакала. Не-ет, мне не до смеха, товарищ майор. – Помощник доходчиво и терпеливо, как душевнобольному, обрисовал дежурному майору сложившуюся ситуацию.

И впрямь, всем было уже не до смеха. Народу в отделении становилось все больше. Неуемный монитор отобразил новую картинку. У входа остановился шикарный джип, и какие-то люди манерно выпроводили из него девушку. Красивая такая девушка, просто загляденье. Настоящая блондинка в шоколаде, великолепная, стройная, видная. И тогда майор пошел ва-банк. Он поднялся на второй этаж, где дислоцировалась служба уголовного розыска, пинком вышиб хлипкую дверь и собственными глазами увидел душераздирающую картину. Оперуполномоченный смотрел по телевизору новогоднее представление и умильно поедал шоколадку. Нет, он не был пьян, вовсе нет, трезвый и умиротворенный, лежа на диване, опер тихо поедал шоколад, повсюду валялись бумажки и обертки от конфет.

– Ты здесь шоколадом объедаешься, а там, внизу, народ прибывает, – заорал дежурный.

– Шоколад – не сало, – глубокомысленно произнес оперуполномоченный, – много не съешь. А откуда ты народу столько набрал, Дмитрич, а?

– С неба нахватал, – сдержанно ответил майор, – спускайся, работы до утра хватит.

И они направились вниз, не ругаясь, не выясняя отношения. Новый год все-таки. Не до ругани. Опер пошел в «аквариум», а охранник банка в это время писал заявление о том, что сотрудниками банка задержана особо опасная преступница Анна Мельникова. И все вновь смешалось, завертелось, закружилось, понеслось вихрем. Стали выяснять подробности и ужаснулись. Морозов предстал перед органами с деньгами, с чистой совестью, трезвый, как стеклышко. Анна бросилась ему на шею. Надежда, увидев мужа, упала в обморок, но быстро ожила и упала ему на грудь, вцепилась, и уже никто не смог отодрать Надежду Павловну от ее благоверного. Поисковая группа, возглавляемая Татьяной Ворониной, наконец-то обнаружив живой и невредимой Анну Мельникову, набросилась на девушку всем отрядом и едва не задушила подругу в женских объятиях. Михаил Воронин пытался найти в толпе свою жену. Бедный майор в состоянии тихого ужаса спрятался от всех в «аквариуме», прикрыл дверь и закрыл лицо руками. Помощник в суматохе вновь потерял журнал учета доставленных нарушителей. Оперуполномоченный впопыхах доедал очередную шоколадку. Праздничный карнавал внезапно был прерван, в отделение приехал сам Виктор Васильевич под руку с Дианой Витальевной. Банкирша успешно отомстила мужу. Она выбрала себе нового ухажера, случайно выиграв вполне удачную партию. И карнавальный шум мгновенно стих, журнал сразу нашелся, а бедный майор добровольно вышел из «аквариума». Морозова в срочном порядке этапировали обратно, туда, откуда только что вышел дежурный. Виктор Васильевич отдал все необходимые распоряжения.

– Заявление Воронина зарегистрировать, срочно вызвать дежурного следователя, Морозова задержать, деньги изъять, вернуть потерпевшему. Надежду Семенову передать мужу прямо в руки. Никого не забыл? – громогласно поинтересовался генерал у притихшей публики.

– Нет, никого, – тонким голоском откликнулась Татьяна Воронина.

Она прижималась к мужу, к Михаилу.

– Меня забыли, господин начальник, меня, – крикнула Анна, – я не уйду без Морозова. Он жених мой. Сажайте меня вместе с ним, я пойду за ним хоть в Сибирь, хоть куда. На край света пойду! Пешком, ползком, по-пластунски.

Мельникова с гордым видом прошла к «аквариуму», повозилась с тяжелым засовом, с трудом открыла и вошла внутрь. Села рядом с Владимиром, дескать, я не шучу. Иду на край света вместе с суженым. В Сибирь, на каторгу. Без сапог.

– Доченька, единственная моя, – бросился к «аквариуму» Константин Иванович, – а подарок наш, подарок-то возьми, это сапожки, тебе они пригодятся.

– Да стой ты на месте, старый дурак! – взмолилась Нина Яковлевна.

Но было поздно, Константин Иванович нырнул в «аквариум» и положил пакет с сапожками на колени дочери. Нина Яковлевна громко зарыдала. Услышав рыдания Аниной матери, спохватилась Надежда Павловна Семенова. Проснувшись от дремы и усталости, она отшвырнула мужа как ненужную вещь и бросилась к Анне. Открыла дверь «аквариума» и, обернувшись, закричала, обращаясь ко всем: «Анне еще одни сапоги понадобятся, свои отдаю, пусть носит, пригодятся в Сибири!» И положила красный пакет на скамейку рядом с влюбленными. На смену ей пришла семья Ворониных, Михаил пошептался с Татьяной, они быстро покивали друг другу, будто о чем-то договаривались, о чем-то важном и неотложном, и Воронин решительным шагом направился в камеру. Прямо в «аквариуме» Михаил подошел к Морозову, молча положил ему деньги в карман пальто и сказал, выйдя наружу: «Деньги отдал, всегда пригодятся, мало ли, следователю «подмазать» или еще зачем-нибудь». Диана Витальевна обомлела. Она обмякла и почти лежала на руке Виктора Васильевича. Генерал нежно баюкал роскошное тело банкирши, ему нравилось ласкать мех соболя. А майор еще крепче стиснул зубы. Мифическая утка на прощание взмахнула поджаренными крыльями, улетая подальше из этих краев прямо в Пекин. Пусть летит, лишь бы нелегкая не принесла еще кого-нибудь. Но «нелегкая» принесла, и не кого-нибудь, а самого управляющего. К отделению подъехал роскошный «Кадиллак», из него вышел обиженный и брошенный всеми Леонид Львович. Диана Витальевна совсем забыла про мужа. А он ничего не забыл. В руках управляющего сверкала лаком новая дирижерская палочка. Он вновь стремился завладеть всем миром. Женщины его больше не интересовали. Банкир был выше ревности, ведь мелкие чувства принадлежат простым обывателям. Больше всего на свете управляющего волновала власть, та самая, настоящая, волшебная, власть над людьми и обстоятельствами. Выше этого чувства нет ничего на земле. И никогда не было.

– Отпустите его, немедленно отпустите! – сказал Леонид Львович, указывая на Морозова.

Все обомлели, замерли, перестали дышать. Мельтешение закончилось. Так не бывает. Управляющий, вместо возмездия и справедливости, благосклонно отпускал вора на свободу. Он не хотел сажать Морозова за решетку. Леонид Львович не проявлял заинтересованности, поступая вопреки принятым традициям. И никто из присутствующих не догадывался, что управляющий стремится скрыть от правоохранительных органов маленький секрет. Ведь клиенты уверены, что других ключей от ячеек в банке нет, все вторые ключи находятся в руках собственников. Уводя Морозова из-под опеки полиции, Леонид Львович спасал самого себя. И уже во вторую очередь он спасал Диану Витальевну и наследников, затем коллектив сотрудников, охранников, и всю эту длинную очередь замыкали уборщицы и водители. И, конечно, пресловутая особа придурковатого вида.

– Мин-н-нуточку, – перебил управляющего Виктор Васильевич, неловко поправив на руке роскошное тело банкирши, чтобы оно удобнее висело, – если на то пошло, в отделении есть заявление потерпевшей стороны. Это вам полиция, а не баня какая-нибудь.

Михаил Воронин вынул из кармана листок бумаги, быстро порвал и сунул клочки в рот. Пожевал-пожевал и натужно проглотил.

– Нет никакого заявления, – сказала Татьяна, – и не было. Вот вам всем, съели?

И Татьяна Воронина засмеялась. На ее лице заиграла прежняя улыбка, та самая, счастливая. Кажется, Новый год начался удачно. С улыбки. Хорошая примета.

– Вы бросьте эти шуточки, – нерешительно заметил Виктор Васильевич.

Диана Витальевна томно прижалась к нему, но управляющий ничего не видел, не реагировал, банкир совсем не ревновал супругу. Леонид Львович подошел к «аквариуму» и поманил пальцем влюбленных.

– Выходите, нечего там сидеть, – сказал управляющий.

В дежурной части прозвучал решительный и властный голос Леонида Львовича. Но умиротворенный Морозов продолжал сидеть на скамейке, а Анна прижималась к нему, обнимая возлюбленного за плечи. Для Владимира это был самый счастливый миг в жизни. Настоящее блаженство. Новый год начался с удачи. Он мог бы сидеть в грязном «аквариуме» всю жизнь. При одном условии – вместе с Анной.

– Выходите-выходите, давайте, – подтвердил слова управляющего оперуполномоченный, разжевывая новую шоколадку, – нет заявления, нет преступления. Нечего болтаться по ночам где попало.

– Выходите-выходите-выходите, – заголосил женский хор.

А голос майора утонул в общем гаме. И Владимир под напором присутствующих вышел, придерживая за локоть бесценную Анну. Оба заметно смущались.

– Извините, Леонид Львович, так уж вышло. Я бы все вернул на место, вы же знаете, – сказал, морщась, Владимир.

Морозову было стыдно.

– Володя, ты больше не работаешь в банке, ты уволен без выходного пособия, – сообщил управляющий, тихо сообщил, почти шепотом, но, казалось, слова прогремели трубными звуками.

И все вновь оцепенели. Что за напасть такая? Управляющий хочет уволить жениха и даже без пособия. Злодей, а не человек. И людям было невдомек, что банкир всеми силами пытается сохранить служебную тайну.

– Я больше не буду, Леонид Львович, – понурил голову Владимир.

Присутствующие принялись сверлить глазами управляющего, дескать, не будет больше этот человек красть чужие деньги. Надо бы ему поверить. И банкир устыдился, даже покраснел слегка, он был вынужден поверить под давлением общественности.

– Да уж, «не буду», – по-змеиному зашипела Диана Витальевна, но все на нее зашикали, дескать, нечего тут болтать лишнее.

Здесь важные дела творятся. Все-таки отделение полиции, а не баня какая-нибудь.

– Верю тебе, Володя, верю, но больше не допущу такого случая, придется отстранить тебя от работы в хранилище, переведу тебя в кассиры, – сказал Леонид Львович, смахивая скупую банкирскую слезу.

Всем стало легче от этих слов. Наша взяла, справедливость победила. В дежурной части послышалось шумное сопение, довольные смешки, умиротворенные голоса. Публика зашевелилась, разминая затекшие конечности. Послышался громкий хруст.

– Отстраняйте, переводите, ваша воля, Леонид Львович, только зла не держите на меня, – сказал Морозов, вытаскивая обе пачки из кармана. – Миш, а ты возьми деньги обратно.

– Нет, ни за что, – хором ответили Татьяна и Михаил, – это вам на свадьбу. И чтобы чужие ячейки больше не трогали.

Воронины посмотрели друг на друга и засмеялись. Они вновь были счастливы.

– Надь, забери свои сапожки, мне уже родители подарили, – сказала Анна, передавая красный пакет Надежде Павловне.

– Да ты что, да ты что, с ума сошла, что ли? – Надежда замахала руками. – Забирай, носи на здоровье. Две пары обуви никогда не помешают. Это наш подарок вам на свадьбу. Правда, Саш, ты же не против?

Семенова любовно посмотрела на мужа. Александр безмятежно улыбался. Частности его не касались. Лишь бы его Надежда всегда была рядом. И весь его вид говорил о том, что он согласен с женой. Полностью и бесповоротно.

– Тогда забирай мое красное платье, оно твое, носи на здоровье, – сказала великодушная Анна, в эту минуту ей хотелось одарить весь мир.

Тут монитор высветил еще одну картинку. К отделению полиции бежала какая-то девушка. Это была всеми забытая Алена Петухова. Она нагадала себе суженого, и не одного, а пятерых. Стала выбирать главного, запуталась. Расстроилась, расплакалась, затем успокоилась и погадала за Анну. Увидела в зеркале Владимира. И бросилась на поиски подружки. Прочесав окрестности, не нашла подружку, тогда решила обратиться в полицию. Увидев Анну, бросилась к ней на шею, шепнула на ушко, что суженый стоит рядом. Это он и есть, Владимир Морозов, никаких сомнений в законности мистического явления не должно быть.

– Аленкин, но как же это может быть? Ты лично видела моего суженого? Значит, это твой, а не мой жених, – засмеялась Анна, нежно прильнув к Владимиру.

Они уже срослись с ним, стали одним целым. И этот монолит не разъединить. Его не разбить на части и осколки. Ничем и никем. Никаким гаданьем.

– Да твой это жених, твой, я же говорила, будет тебе жених на Рождество! – воскликнула Алена и посмотрела на окружающих торжествующим взглядом.

И все дружно засмеялись. Впереди было Рождество. Надо бы всем собраться. Отметить.

Content

Галия Мавлютова
Праздничный патруль (сборник)

Праздничный патруль

Я подарю тебе Луну