Ульяна Соболева

Восемь. Знак бесконечности

Все говорят о семи кругах Ада, но на самом деле их восемь, – восьмой никогда не заканчивается.

Раз, два, три… —

Скорей к нему иди.

Три, четыре, пять —

Он хочет поиграть.

Пять, шесть, семь —

Не смешно совсем.

Восемь… восемь… восемь…

Глава 1

Кэтрин

Запись № 7

– Именно это тебя беспокоит? Эти странные сны?

– Нет. Меня беспокоят не сны, а реальность.

– У тебя были проблемы с наркотиками?

– Я курила только травку один раз. Разве вы считаете это проблемой, доктор?

– Нет, я не считаю это проблемой. Мы сейчас говорим о том, что именно считаешь проблемой ты.

Резкий звук, потом тишина… голос слышен издалека.

– Проблема в том, что он приходит ко мне не только во сне. Проблема в том, что я вижу его наяву. Он играет со мной… Вы понимаете? Он со мной играет в кошки-мышки. Я больше так не могу.

– Успокойся. Сядь. Вот – выпей воды. Значит, ты считаешь, что некий мужчина приходит к тебе по ночам и издевается над тобой?

– Я так не считаю… это вы считаете меня сумасшедшей. Вы и моя сестра хотите запереть меня в психушку, вы…

– Анита, никто не желает тебе зла. Никто не хочет тебя куда-то запереть, мы хотим тебе помочь. У тебя проблемы с полицией. Четыре ареста за проникновение на чужую территорию. Твоя сестра беспокоится о тебе, но сначала мы должны понять, что происходит на самом деле. Зачем ты пришла к дому господина Данте? Зачем изрисовала ограду пиктограммами?

– Потому что он сводит меня с ума… приходит, а потом исчезает. Манит и отталкивает. Вьет и ласкает. Режет и кромсает меня… вам не понять. Вы мне не верите. Смотрите. Вот что он со мной делает.

Шум… всхлипывания, помехи.

– Твоя сестра говорила об этих порезах. Чем они нанесены?

– Лезвием стилета. Итальянского. Данте всегда носит его с собой. Когда мы занимаемся сексом, он режет мою кожу и слизывает кровь… его глаза, они становятся черными, его ноздри трепещут и…

– Анна, а ожоги? Как появляются ожоги?

– Горячий воск…

– Все происходит по обоюдному согласию?

– Да, но… он крадет мою душу. Вы не понимаете, что он убивает меня? Вы так ничего и не поняли? Этот мужчина – дьявол. Он играет с вами в свои игры, пока вы не умрете. Пока жизнь не начнет казаться вам мучительней смерти, пока вы не почувствуете себя грязью.

– Анна, мы во всем разберемся, я тебе обещаю. Наша следующая встреча состоится в пятницу утром. Пока что попробуй спать в другой комнате, гулять несколько часов перед сном, и… ты умеешь рисовать, верно? Нарисуй мне до пятницы что-нибудь. Нарисуй мне свою мечту, хорошо?

– Вы поможете мне? Вы сможете мне помочь? Я хочу забыть о нем… пожалуйста, помогите мне. Я задыхаюсь. Мне страшно…

– Конечно, я тебе помогу. Обязательно. И ты должна снова вернуться к учебе. Твои друзья скучают по тебе. Подожди меня, я сейчас вернусь, хорошо?

Шаги, звук открывающейся и закрывающейся двери. Шум. Помехи. Тихий шепот. Снова помехи.

– Я принесла тебе и себе пепси. Хочешь трубочку или одноразовый стакан?

– Я не пью пепси, я пью только воду. Как вы можете мне помочь, если ничего обо мне не знаете?

– Я узнаю тебя. Ты все мне расскажешь, если захочешь, и мы поможем тебе вместе, хорошо?

– Хорошо. Я вам верю. У вас очень красивые и светлые глаза. Когда я смотрю в них – я вам верю.

«Анна Серова. Девятнадцать лет. Наносит себе увечья лезвием бритвы, прижигает кожу сигаретами, страдает депрессией и галлюцинациями. Склонна к мазохизму. Увлекается тяжелой музыкой, замкнутая, недружелюбная…»

Я выключила и отложила диктофон, закрыла глаза, постукивая шариковой ручкой по столу. Потом перевела взгляд на монитор ноутбука, прокрутила страницы файла вниз и быстро напечатала:

«Закрыто. Смерть пациента. Суицид».

Зацепила файл «Анна Серова» курсором и перетащила в отдельную папку без названия.

Я должна была понять, почувствовать, но я не поняла. Мой проигрыш, и цена слишком высокая.

Еще несколько секунд смотрела на картинку рабочего стола – зимний пейзаж. Потом открыла поисковик и медленно вбила имя: «Данте Лукас Марини». Моментально появились результаты поиска.

Я прокрутила их вниз, вверх. Потом нажала ссылку на «Википедию» и внимательно посмотрела на фотографию мужчины. Красивый. Брутальный, я бы сказала. Старший сын итальянского судовладельца и дочери русской актрисы-иммигрантки. Пятеро братьев Марини, все наследники игорного бизнеса, нескольких сетей итальянских ресторанов и недвижимости в России. Имеют двойное гражданство. Меня интересовал только Данте. Тридцать пять лет. Тот возраст, когда женщины тратят деньги на пластические операции, а мужчины только начинают чувствовать вкус жизни, собственной власти и опыта. Что могло связывать девочку из среднестатистической семьи русских эмигрантов, живущую в нашем захолустном квартале и этого богатого прожигателя жизни? Где они могли пересекаться? Абсурд.

Зазвонил сотовый, и я ответила, даже не взглянув на экран дисплея.

– Мне нужно поговорить с вами, я просто обязана с вами поговорить.

Болезненно поморщилась, нащупала пачку сигарет и закурила.

– Конечно, Юлия, мы обязательно поговорим. Я назначу вам встречу.

– Мне нужно сегодня, сегодня…

Я выдохнула и отшвырнула зажигалку подальше. Да, большинство моих пациентов русскоговорящие. Они рвдут ко мне, потому что я работаю с ними на их родном языке.

– Вам сегодня нужно отдохнуть, прийти в себя. Мы поговорим в другой день.

– В полиции сказали, что она… она была под действием наркотика, когда порезала вены. Я не верю. Она не могла. Вы же говорили с ней. Вы заверили меня, что это возрастное, что это пройдет и что при правильном курсе лечения… Аня не принимала наркотики. Никогда и она… она так любила жить. Когда вернулась от вас, она хотела снова начать рисовать… Я…

– Юлия, я знаю, что вам сейчас очень тяжело. Я все понимаю. Я искренне вам соболезную.

– Мне кажется, в полиции что-то скрывают. Мы говорили с Аней вечером, я уехала, и… она пропала. Они искали ее четыре дня. Четыре. Зачем было уходить, она могла это сделать дома, я не понимаю… ничего не понимаю.

Я судорожно сглотнула, на душе возникло неприятное чувство, словно меня в чем-то обвиняют.

– Я встречусь с вами завтра, хорошо? Завтра после обеда мы все обсудим. Обязательно. Договорились? Секретарь свяжется с вами и назначит время.

Закрыла сотовый и выдохнула, сжала виски пальцами. Мне срочно нужен отдых, хотя бы на неделю.

* * *

«Я ненавидела это место, ненавидела свою жизнь, которая напоминала мне тягучую и вязкую рутину.

Но больше всего ненавидела то, что я не такая, как все, но я им этого никогда не покажу, лучше перегрызу себе вены зубами. Кому-то моя депрессия покажется бешенством с жиру, но тогда это было катастрофой. В пятнадцать лет, когда жизнь и так кажется полной дрянью, тебя вырывают из привычной среды и швыряют в чужой мир, где ты учишься плавать и тыкаешься, как слепой котенок, из стороны в сторону. Поначалу, когда родители сказали мне, что мы переезжаем, я обрадовалась. Я даже гордилась, что вырвусь из этой рутины, буду слать своим друзьям фотки через интернет и ходить по лазурному пляжу, полному смуглых парней. Я сама себе завидовала, особенно глядя, как гордится отец своим новым назначением, а мать и сестры лихорадочно собирают сумки, раздаривают вещи и предвкушают переезд.

Эйфория длилась ровно несколько дней – пока я не поняла, что они меня ненавидят. Ненавидят во мне все. Боже, какой дурой я была. Моя жизнь была просто раем до встречи с ним. Хотя я уже не знаю, где рай, а где ад. Вы когда-нибудь видели зверя в человеческом обличии? Нет, без мистической дряни, которую смотрят мои друзья. Настоящего зверя, в котором нет ничего человеческого, кроме внешности. Я это видела, чувствовала, познала в полной мере. Это – не человек. Он пожирает вашу волю, связывает ментально, ставит на колени всех, кто приближается к нему. Покрывает вас грязью, раздирает до крови ваше сердце. Это Дьявол. Вам не поможет ни одна молитва…

И самое страшное, я безумно люблю его».

Захлопнула дневник Аниты и посмотрела в окно. Я ее понимала. Это мерзкое чувство, когда ты отличаешься от всех: цветом волос, глаз, кожи, менталитетом, дурацким русским именем. Да всем. Белая ворона в полном смысле этого слова. Я тоже это проходила, не так остро, конечно, но проходила, а потом привыкла. Я выкрашивала свои светлые волосы в черный цвет, так как темные девочки со смуглой кожей были в моде, я загорала до волдырей и мечтала носить коричневые линзы. Я не хотела быть русской, но все равно всегда ею была и от этого никуда не деться. Меня называли «матрешкой» за светлую кожу, румянец и округлость. В колледже я была пышкой, и я себя ненавидела…

– Ты ведешь дневник?

– Иногда записываю свои мысли.

– Тебе это помогает?

Она засмеялась не по-настоящему, натянуто – светло-карие глаза девушки не тронула улыбка, я увидела, как Ани поправила прядь светлых волос, убрав ее за ухо. Подумав, она ответила:

– Меня это отвлекает, а помочь мне никто не сможет, даже вы, Кэтрин.

Она никогда не называла меня Катей и редко говорила со мной по-русски. Хотя это помогло бы раскрыться больше. Просто она, как и многие дети-иммигранты, пыталась слиться с массой, не отличаться от них, отрицая свою этническую принадлежность.

– Я очень стараюсь, и вместе у нас получится. Вот увидишь. Иногда случается, что юные девушки увлекаются парнями постарше, актерами, знаменитостями, фантазируют, но их чувства не взаимны, однако это не трагедия, Ани, это опыт.

Она снова усмехнулась:

– Вы считаете, что это мои фантазии, да?

– Твоя сестра читала дневник? Ты ей показывала?

– Зачем? Я его спрятала. Она никогда его ТАМ не найдет.

А я нашла… Случайно. В ее комнате, в которую после похорон меня провела Юлия. Я помню, как распахнула окно, задыхаясь от нахлынувшей тоски. Чужое горе иногда давит сильнее собственного. Эти рыдания, шепот, поминки, тихие шаги за дверью и комната, в которой все осталось так, как и в последний раз, когда Анита вышла отсюда, чтобы больше не вернуться. Она спрятала дневник в проеме между оконными рамами, в своеобразном углублении. Я так и представляла себе, как Ани сидит на подоконнике, свесив ноги на улицу, и пишет. Она рассказывала мне об этом.

Сигарета тлела в пепельнице, а я смотрела в окно на темное небо. Мне не давало покоя, что ее нет. Меня это убивало. Ли говорила, что так бывает у всех с первым личным покойником, потом, со временем, перестаешь принимать близко к сердцу. Я не хирург и даже не медсестра, я – школьный психолог, у меня не должно быть личных мертвецов. Ко мне не привозят искалеченных пациентов, истекающих кровью, я латаю дыры в душе подростков и всегда делаю это удачно.

Отложила тонкую тетрадь и выдохнула с силой. Несколько дней назад ко мне приходили из полиции, задавали стандартные вопросы и ушли. Никто из них не спросил о Данте.

Я наклонилась к ноутбуку и пошевелила мышкой, экран осветил полутемный кабинет.

Данте Лукас Марини… Вспомнилась «Божественная комедия». На весь экран его лицо. В который раз за эту неделю. Порочная красота. Та, от которой над верхней губой проступают капельки пота, а ладони невольно потеют от осознания собственного убожества. Властный взгляд голубых глаз, слегка исподлобья, самоуверенный и ироничный. Циничный, красивый сукин сын, который считает, что трахнул весь мир, поставил фортуну раком и имеет ее как дешевую портовую шлюху вот уже несколько лет.

Пролистала еще несколько светских сплетен. Тот тип мужчин, который возомнил себя полубогом. С красивой физиономией, бабками, девками, нюхающий кокаиновые дорожки и запивающий их мохито. Скандал на скандале. Вереница брошенных любовниц.

Фото с самыми популярными звездами, громкие романы, грязные подробности личной жизни. Я изучала Данте неделю. С утра до вечера. Часами вычитывала информацию и искала. Мне кажется, я могла нарисовать его лицо и голливудскую белозубую улыбку с закрытыми глазами. Не знаю, зачем я все это делала, возможно, хотела найти что-то, что связывало бы его с занимающей меня темой, нечто компрометирующее. К вечеру снова разболелась голова, и я проглотила две таблетки аспирина.

Открыла новую страницу браузера и потянулась за сигаретой, разглядывая шикарный пятиэтажный особняк.

«Данте Лукас Марини сегодня отметил свое тридцатипятилетие. Вечеринка ничем не уступала Дню независимости. Собрались…»

Я посмотрела на дату: «13 ноября…». Скорпион. Усмехнулась и откинулась на спинку дивана, подтянула ноги под себя. Что их могло связывать? Что? Где он и где она? Разница в возрасте, социальный статус и вообще.

Вчера я была в Вудсайде, проехалась возле его особняка. Наматывала круги и лихорадочно думала о том, что Аня, Анита… никогда бы не попала в этот дворец – так же, как и я. Это все ее фантазии. Одно не давало покоя – фантазировать можно об актере, певце, модели, спортсмене, в конце концов, но о бизнесмене, эдак на семнадцать лет старше ее, чьи фото красовались на страницах «Forbes», а не в молодежных журналах… Единственная нестыковка. Впрочем, может она придумала себе фантазию о богатом принце на белом коне и, увидев фотографии в интернете или в газетах, сделала эту мечту более реальной? Но неужели Анита вместо журнала типа COOL просматривает именно «Forbes»? Да, именно, Анита, девочка с ногтями, выкрашенными в черный цвет, с темно-синей подводкой на огромных глазах, слушающая Мэрилина Мэнсона, именно тот типаж, который смотрит бизнес-журнал… Я криво усмехнулась… или я никчемный психолог, который так и не понял юную пациентку.

Ли позвонила мне днем, точнее она трезвонила безостановочно, и я, после дозы снотворного, с тяжелой головой, с трудом могла поднять руку, не то что стащить себя с постели, но эдак с двадцатого звонка я все же ей ответила.

– Катька, хорош спать, матрешка, давай просыпайся у меня для тебя просто офигенная новость, – меня всегда смешило то, как она произносила мое имя, с характерной для иностранцев мягкостью.

Мы дружим еще с колледжа. Странно, что жизнь не расшвыряла нас в разные стороны, но в целом это заслуга Ли, не моя. Она цеплялась за нашу дружбу, как за спасательный круг. Ли – итальянка, и, на самом деле, не Ли вовсе, а Анна Лиза, и только она могла безнаказанно называть меня матрешкой.

– Лиииии, я уснула в пять утра, сегодня у меня выходной…

– Знаю, и почему не спала, тоже знаю.

Я с трудом содрала себя с постели и босиком пошлепала на кухню, зажимая телефонную трубку между плечом и ухом, включила электрочайник и открыла холодильник.

– Давай, говори, я слушаю.

Головная боль набирала новые обороты. Проклятая жара, от духоты всегда начинается мигрень. Не помогает даже кондиционер.

– Я сегодня вытащу тебя из твоего склепа. Такую вечеринку ты не можешь пропустить.

Я тихо застонала, наклонившись за молоком.

– Ли, у меня голова раскалывается, какая к черту вечеринка?

– Мы заключили сделку, невероятную сумасшедшую сделку и нас пригласили в закрытый клуб. Ты даже не представляешь, какие люди туда приедут. Давай, ну, не будь занудой. Ты уже год никуда не ходишь. Забудь своего русского ублюдка копа Алекса и начинай жить сначала. Твои чокнутые малолетки тоже обождут.

Поморщилась, как от зубной боли. Напомнила о нем. Какого черта – не понятно. Я и так его забыла.

– Я подумаю, хорошо?

– Нечего думать. Мы едем туда вместе и точка. В отрыв. Да. Ты и я. Как когда-то давно, когда ты не была занудой. Помнишь? Мы пьяные, полумертвые от выпитой русской водки, идем босиком по трассе и орем твою «Катюшу».

Я невольно усмехнулась. Помню, конечно. Полицейский участок тоже помню.

– Матрешка! Я обижусь и внесу тебя в черный список, где только можно, я не приду на твой день рождения, я не буду будить тебя по понедельникам, да и вообще перестану называть тебя матрешкой. Ты больше не прочтешь ни одного моего статуса в Фейсбуке. И не узнаешь о моем новом бойфренде. Невероятно сексуальном бойфренде.

Я засмеялась. Страшная угроза. На самом деле Ли была единственной, без кого я не представляла себе завтрашний день. Она всегда была рядом. Черт, если говорить людям, сколько лет мы дружим – они легко вычислят наш возраст.

– Хорошо. Я точно помру без твоих статусов, без подробностей о твоей сексуальной жизни и поэтому я поеду на эту дурацкую вечеринку.

Она засмеялась.

– Ты не пожалеешь. Кстати, вчера звонила твоя мама.

Я кивнула и плеснула молоко в кофе.

– Сказала, что не дозвонилась до тебя.

Я снова кивнула сама себе. Естественно не дозвонилась, я же с ней не разговариваю уже несколько лет, и Ли прекрасно об этом знает.

Я вернулась к дивану и бросила взгляд на тетрадь, такая обычная школьная тетрадь, слегка потрепанная с помятыми краями, светло-голубая, в разводах, и в ней чья-то жизнь. Чужая жизнь.

Глава 2

Данте

Данте сидел, откинувшись на бордовую кожаную спинку узкого дивана, и медленно затягивался сигаретой, кольца дыма поднимались к высокому потолку с мелкими красными неоновыми лампочками, сигаретный смог смешивался с искусственной цветной дымкой. В полумраке не было видно его лица, только короткие темные волосы, щетину на широких скулах и очертания губ.

Его торс оставался в тени, и медленно вращающиеся лампочки освещали лишь темно-серые элегантные брюки, начищенные до зеркального блеска туфли и светлое пятно рубашки с аккуратно завязанным галстуком. Когда он подносил сигарету ко рту, на пальце сверкала массивная печатка, а на манжетах – платиновые запонки.

На круглой маленькой сцене с шестом извивалась стриптизерша, стройная, гибкая, как сиамская кошка. Ослепительно сверкали стразы ее своеобразного костюма, не оставлявшего простора для воображения, а длинные черные волосы рассыпались по блестящей сцене, когда она запрыгивала на шест и эротично соскальзывала с него вниз головой.

В этот момент в ВИП-комнату двое мужчин втащили яростно сопротивляющегося парня и швырнули к ногам Данте. Тот жалобно всхлипывал по-итальянски:

– Я ничего не говорил, ничего. Это Фрэнк. Данте, ты же меня знаешь. Я бы не стал болтать о Чико. Никогда не стал бы…

Данте резко наступил на голову мужчины и вдавил ее в пол каблуком туфли, несчастный взвыл от боли, скорчился, тяжело дыша и срываясь на хрипы.

– Фрэнк?

Стиптизерша ойкнула и сделала шаг к ступеньке, но, тут же услышав властное «продолжай» уже по-английски, снова начала извиваться в танце, стараясь не смотреть в сторону скрюченного на полу мужчины и двух других, которые заломили ему руки за спину

– Я повторяю свой вопрос, Чиро, это был Фрэнк? У тебя есть шанс сказать правду, ты же знаешь, как я ненавижу ложь.

Мужчина заскулил и простонал.

– Да… Это Фрэнк. Это он, ублюдочный сукин сын.

Данте подался вперед:

– Ублюдочный сукин сын уже двадцать четыре часа остывает в морге с круглой дыркой между глаз.

Марини кивнул парням, и те за волосы приподняли Чиро с пола, удерживая его дергающееся тело. Данте медленно достал из внутреннего кармана пиджака стилет, покрутил в пальцах, трогая лезвие.

– Я говорил, что ненавижу ложь, Чиро. Говорил?

Мужчина трясся от страха, по щекам текли слезы.

– Данте, не убивай, Данте, я виноват, но меня заставили, я…

Марини резко подался вперед и надавил на подбородок несчастного.

– Хочешь жить, Чиро?

Тот закивал, зажмурился, и под коленями по зеркальному полу растеклась светлая лужица.

– Вытащи язык.

– Дантеееее!

– Я сказал – вытащи язык. Выбирай: или язык, или я перережу твое горло.

Стриптизерша остановилась, и ее зрачки расширились от ужаса. Она видела, как беспомощно дергается стоящий на коленях мужчина, и закрыла глаза, когда Данте взмахнул рукой. Двинулась со сцены, под дикие крики, заглушаемые музыкой, и снова услышала по-английски:

– Танцуй, сука!

Вернулась обратно, стараясь не смотреть на двух парней, которые тащат за волосы по полу третьего, как тряпку, выжатую, грязную, мелко подрагивающую тряпку. Хотелось зажать уши руками, чтобы не слышать, как тот гортанно хрипит, словно что-то булькает у него в горле и мешает кричать.

Она продолжала танцевать, а про себя молилась, – лишь бы забыть об увиденном.

Данте аккуратно вытер руки, затем лезвие стилета и снова откинулся на спинку дивана. Он поманил ее пальцем, и девушка подошла, виляя бедрами, остановилась, расставив длинные ноги. Ей было страшно. Она слышала, что о нем шепотом говорили другие девочки, – он безжалостное чудовище, жуткое подобие человека. Равнодушный сукин сын, безумно красивый чокнутый, извращенный ублюдок. Никто не рассказывал подробностей после приватного танца с хозяином заведения, все боялись, но никто и никогда не смел отказать, когда Данте кивал на одну из них и уводил за собой. Они все его хотели, Сара видела этот лихорадочный болезненный блеск в их глазах, когда произносили его имя вслух.

– Тебе достаточно платят, Сара? – голос вкрадчивый, хрипловатый. Девушка кивает и медленно спускает лямки бюстгальтера с округлых плеч.

– Я просил раздеваться?

Замерла и судорожно сглотнула, встретившись с ним взглядом.

– Стань на колени.

Медленно опустилась и прикрыла глаза. Данте коснулся ее щеки холодным лезвием стилета, и она судорожно сглотнула.

– Ты ведь понимаешь по-итальянски, да? Ты у нас новенькая. Выучила правила, девочка?

Кивнула и сильнее зажмурилась. Внезапно он схватил ее за волосы и притянул к себе.

– Ты уже знаешь, что происходит с теми, кто много разговаривает, да? Смотри на меня. Знаешь?

Сара открыла глаза и тихо прошептала:

– Да.

Ее завораживал его взгляд, светло-голубые глаза с ледяным блеском, слишком светлые для смуглой кожи и черных волос. От страха напряглись все мышцы на теле. Лезвие стилета прошлось по ее шее, а он продолжал удерживать ее взгляд.

– Боишься меня?

Она не просто боялась, а впала в прострацию. Девочки говорили, что иногда он приезжает и берет одну из них, а то и несколько, но Сара устроилась на работу всего пару недель назад и хозяина ни разу не видела. Для девочек хозяином был Мэт, управляющий «Домино». Жестокий, но справедливый подонок, умеющий выжимать из них последние соки.

– Расстегни.

Сара послушно дернула змейку на его ширинке и почувствовала, как его пальцы сильнее сжали ее волосы на затылке. Стилет все еще был прижат к ее горлу.

Он шумно дышал, пока она делала ему минет, захлебываясь, стараясь захватить мощную плоть поглубже, чувствуя, как он безжалостно нанизывает ее на член, удерживая за волосы. Сара терпела, молча стараясь доставить максимум удовольствия, ни на секунду не забывая о лезвии в его длинных смуглых пальцах.

Он кончил и оттолкнул ее от себя. Через несколько секунд тихо спросил.

– Ты поняла, для чего предназначен твой рот?

Кивнула и снова зажмурилась, услышала шелест купюр, потом почувствовала, как он засунул ей за резинку трусиков деньги, затем встал с дивана и направился к двери.

Сара заплакала, когда он вышел, достала деньги из трусиков, несколько секунд смотрела на стодолларовые банкноты, а потом ее глаза снова расширились от ужаса – в нескольких шагах от нее валялось нечто, очень напоминающее человеческий язык.

Уважение не сравнить со страхом. Да, это чертовски круто, когда тебя уважают, но это не мешает уродам вонзить тебе нож в спину и несколько раз его там прокрутить.

А вот страх заставляет их самих каждую секунду ожидать удара, ворочаться, истекая вонючим, липким потом, на мокрых простынях и ежесекундно проверять, не включен ли газ в квартире, не подсыпали ли яда в чашку с кофе, думать каждую секунду не растворят ли драгоценную супругу, детей и даже собаку с кошкой в серной кислоте. Вот что заставляет людей быть верными и держать язык за зубами – ужас. Он же становится решающим, когда нужно выбирать.

Данте знал это с детства. Нет ничего мощнее страха. Когда-то он с отцом возвращался из Нью-Йорка домой, и отец сбил на дороге бродячую собаку. Данте было лет семь, он плакал и умолял отца отвезти псину к ветеринару, но отец сказал, что она не выживет и лучше пристрелить ее прямо сейчас. Он подал Данте свой пистолет и вместе с ним навел дуло на голову несчастного животного. Данте отказался стрелять, и тогда отец нацелился на их Лотти, бультерьера, с которым Данте никогда не расставался. Выбор был сделан – Данте выстрелил, а потом похоронил бродячего пса на обочине. Он усвоил урок. Всегда выбираешь, то, что ближе к телу и дороже, а еще Данте боялся отца. До дрожи в коленях.

Франко Марини говорил, что нет ничего дороже семьи. Они одно целое. Данте ему верил.

Верил даже тогда, когда мать наглоталась транквилизаторов и умерла во сне, сразу после рождения Альдо.

Через десять лет Данте уехал учиться, а когда вернулся, отец представил им всем новую жену, ровесницу Данте. Молодую, красивую сучку, которая держала отца за яйца покрепче, чем тот свою империю и сыновей. Спустя год родился их младший брат Чико, отец не дожил до его рождения ровно четыре дня – его застрелили, продырявили прямо в центре Чикаго точным выстрелом в сердце.

Копы нашли обглоданные трупы подозреваемых в убийстве Франко Марини на ферме за двести километров от Чикаго. Всех троих живьем сожрали свиньи. И ни одной улики.

Глава 3

Утро было жарким, духота витала в воздухе, как растворенная бесцветная патока. В сентябре обычно уже не бывает так жарко. Особенно в конце. Миссис Ирэн Спектор не спалось именно от духоты. Кондиционер никогда не включался – это разносчик страшных вирусов. Она бросила взгляд на светящийся циферблат часов и встала с постели, привычно почистила зубы, тщательно прошлась по ним зубной нитью, умылась, намазала свое веснушчатое лицо увлажняющим кремом и долго расчесывала непослушные рыжие волосы, собирая их в конский хвост. До работы оставалось еще три часа. Она вполне успеет на утреннюю пробежку, затем выпьет чашку эспрессо и отправится в метро на Манхэттен. Сегодня не будет много клиентов. Такие «лысые» дни Ирэн всегда чувствовала.

Она могла бы поехать на своем новеньком пежо, но миссис Спектор ненавидела пробки. Они ее раздражали. Тем более, она привыкла вот уже в течение десяти лет ездить в свою небольшую контору в здании небоскреба именно на метро. Ирэн не изменяла этой привычке.

Она надела через голову майку, затем повязку на голову, поправила узкие шорты, завязала шнурки на старых кроссовках и спустилась на лифте вниз. Консьержка ее не заметила, впрочем, как и никого здесь. Ирэн это раздражало – им достаточно платят, чтобы они не сидели для мебели и удосуживались здороваться с жильцами. Бескультурщина.

В парке мимо нее пробежал парень в наушниках, в черной футболке с длинными рукавами и спортивных синих штанах с белыми тройными лампасами по бокам. Прям как во времена ее молодости.

Ирэн не понимала, зачем бегать и слушать музыку, когда можно наслаждаться утренней тишиной. Пением первых птиц. Можно думать, мечтать, следить за правильным дыханием. Ровно полчаса она будет идти спокойным шагом, а потом побежит до круга с фонтанами, там она выпьет минеральной воды из бутылки и снова еще двадцать минут бега, потом вернется домой, примет душ и поедет на работу. По дороге зайдет в булочную и купит черный хлеб грубого помола к обеду.

Как же душно сегодня. Тело стало липким и казалось на кожу садится пыль. Ирэн смотрела только вперед, ничего не замечая, только прислушиваясь к журчанию фонтана, – через пять минут она поравняется с ним и сделает ровно пять глотков воды.

В нескольких шагах от нее кто-то лежал на скамейке. Ирэн старалась не смотреть. Это отвлекало, а она любила бегать в полном одиночестве. Она специально выбирала именно этот парк. Здесь всегда тихо.

Взгляд все равно невольно возвращался к чернеющему силуэту.

Ирэн поправила очки кончиком пальца. Какое ей дело до того, кто там лежит? Может это бомж или наркоман, может даже стоит свернуть и сменить маршрут. Но ведь это неправильно. Нельзя нарушать ритуал, повторяющийся изо дня в день в течение нескольких лет. Так говорит ее психолог, после развода нужно упорядочить свою жизнь и распределить ее по часам, чтобы время использовалось с пользой. До сих пор миссис Спектор это помогало не думать о бывшем муже и его новой жене, которая была моложе самой Ирэн лет на пятнадцать. Остаться одной в сорок пять лет, без детей и даже без собаки – довольно паршиво, и Ирэн вот уже несколько лет сидела на антидепрессантах.

На скамейке, кажется, лежит женщина и это странно, но Ирэн нет до этого дела, она пробежит мимо, как всегда, чтобы ровно в 7:00 быть у фонтана. Женщина не двигалась, и теперь Ирэн видела светлые длинные волосы, неестественно вытянутые босые ноги, свисающую со скамейки тонкую руку, которая задевала пальцами газон, в них что-то поблескивало. Черт, очки запотели.

Миссис Спектор сняла их и на ходу протерла низом майки, поравнялась со скамейкой и остановилась. Ей стало не по себе. По спине поползли мурашки, а сердце тревожно забилось в горле. Где-то вверху громко закаркали вороны, и Ирэн овладела паника.

Она еще не поняла почему, а когда подошла ближе, к горлу подступила тошнота, и ее вырвало прямо на газон. Ирэн никогда не видела труп так близко, а то, что это труп, не вызывало никаких сомнений, потому что под скамейкой растеклась темная лужа крови, она образовалась под посиневшими пальцами, которые судорожно сжимали сверкающее в утренних лучах солнца лезвие стилета.

Несколько секунд, согнувшись пополам, миссис Спектор смотрела на эту руку, а потом перевела взгляд на лицо девушки и громко закричала.

* * *

– Ты не можешь поехать туда в ЭТОМ, матрешка. Ты хоть в зеркале себя видела? Открывай шкаф, будем искать что-то посексуальнее, чем джинсы и твоя подростковая футболка. Это тебе не школьная дискотека. Ты правда решила поехать на самую крутую вечеринку в джинсах и сандалиях, с дурацким хвостом на макушке? Ты хоть знаешь, кто там будет?

Я пожала плечами. Да мне как-то фиолетово, кто там будет. Никогда не была на закрытых вечеринках. Самое большее, где меня носило – это клубы, и то несколько лет назад. Алекс не жаловал тусовки, а если мы куда-то и выбирались, то чаще в бильярдную с его друзьями или в ресторан. Это бывало не так часто. Алекс – коп, у него никогда нет свободного времени. Возможно – это основная причина, по которой мы расстались. Точнее, я ушла от него. Два года назад.

– Ты сказала, будем отрываться, и я решила, что мы едем в обычный клуб, у меня все в этом стиле.

Ли нахмурилась и посмотрела на дисплей смартфона.

– Мы опоздаем, и нас не пустят. Переодевайся. Черт, ну неужели у тебя нет платья, туфель на шпильке… не знаю, ну уж точно не твое тряпье в стиле «хиппи»!

– Может, все же поедешь без меня?

Я затаилась в надежде, но Ли фыркнула и развернула меня к себе, окинула скептическим взглядом и по-хозяйски влезла в мой шкаф. Несколько секунд она ворчала по поводу моего ужасного вкуса, а я смотрела на ее ярко-красное платье, лаковые туфли и маленькую сумочку на тонкой цепочке и думала о том, что сама никогда бы такое не надевала.

– Вот… Примерь. И давай побыстрее, матрешка.

Швырнула мне черное платье в мелких блестках, и я искренне удивилась его существованию, видно, валяется со времен моих свиданий с Алексом. Не помню, чтоб я его надевала. Даже бирка с магазина до сих пор не оторвана.

– Так, теперь обувь. Это не то и это не то. Вот… нормальная обувь. Каблук конечно не ахти, но все же сойдет.

Повернулась ко мне, а я как раз натянула платье через голову.

– Ну вот. Совсем другое дело. Матрешка – ты же красавица, в колледже все мальчишки с ума от тебя сходили. Беби фейс. Помнишь, как тебя называли?

– Матрешкой называли, – проворчала я и сунула ноги в туфли. Поморщилась, представляя, как намучаюсь с ними.

Ли подошла ко мне вплотную, распустила мои волосы, взбила их руками, несколько секунд смотрела на меня, пока я отражалась в ее светло-карих глазах.

– Ты красавица. И ты дура, что не воспользовалась тогда предложением мистера Стенли из агентства. Ты бы сейчас украшала обложки журналов и подиумы. Была бы покруче Милы Иовович и Саши Пивоваровой. Это я тебе точно говорю, поверь моему опыту.

* * *

Я вспомнила, как мать таскала меня по модельным агентствам, как орала на меня, чтоб я не ела на ночь, называла «жирной коровой», накручивала мои волосы на бигуди каждый вечер и мазала меня всякими вонючими отварами. Она хотела, чтоб я стала звездой. Продать меня подороже. Чтоб больше не мыть полы в ресторанах, чужих квартирах и не спать с каждым встречным «папой» за сотню баксов, а иногда и того меньше. Приводила в дом своих любовников в ничтожной надежде, что кто-то из них задержится дольше, чем на пару месяцев. Пока я не выросла и не уехала учиться, мать ваяла из меня некое подобие того, чего сама не добилась. Я как сейчас помню ее перекошенное от злости лицо и неизменную сигарету в руках.

«Ты – ничтожество, Кэт. Ты просто идиотка. Мистер Стенли хочет сделать из тебя звезду, а ты…» – «Мистер Стенли уродливый жирный педофил, который хочет меня трахать и платить тебе за это деньги, понятно? Я уезжаю учиться и жить нормальной жизнью. НОРМАЛЬНОЙ». – «Нормальной? А что ты называешь нормальной жизнью, Кэт? Мыть полы? Стать посудомойкой? Официанткой? У меня нет денег оплачивать тебе университеты. У меня нет ничего, Кэт. Твой ублюдочный отец оставил меня с кучей долгов, двумя детьми и свалил в неизвестном направлении. Когда Питер умер, у нас ничего не осталось. Все ушло на лечение. Я смогла дать тебе только внешность. Пользуйся ею. Продай подороже. Кэт! Ты не посмеешь так со мной поступить… Кэт, я подписала контракт с мистером Стенли!» – «Пусть он засунет его себе в задницу, а деньги на обучение я заработаю».

Звонкая пощечина, взгляды, полные обоюдной ненависти, и я с рюкзаком, бегущая по лестнице вниз, а вдогонку истеричный голос матери: «Ты не оставишь меня. Ты не смеешь вот так уезжать. Кэт!!! Катя! Если бы ты не была такой эгоисткой, такой жадной… отец бы не бросил тебя».

Я снова сосредоточила внимание на Ли, которая продолжала смотреть мне в глаза:

– Ты такая красивая, матрешка. Если бы ты знала, какая ты красивая. Тебе даже краситься не нужно.

Я кивнула и обняла ее. В вашей жизни есть люди, которые вас согревают. Их ничтожно мало, возможно, единицы, а возможно, их и вовсе нет, но они дают тепло… уверенность в завтрашнем дне, свое плечо, и как бы низко вы не упали – они протянут вам руку, чтобы поднять вас. Мне повезло – у меня есть Ли.

– Ли, я так соскучилась по тебе.

* * *

Ли не замолкала, у нее была совершенно невыносимая привычка болтать без умолку.

Она вела свой старый шевроле по улицам Нью-Йорка, окутанным знойным маревом, испаряющимся от раскаленного за день асфальта, врубив музыку, и заодно перекрикивала басы и поглядывала на меня из-под изогнутых, тщательно прокрашенных ресниц. Я, конечно, ужасно по ней скучала, но сейчас мои мозги окончательно расплавились от царящей в городе будто бы июльской жары и от собственных мыслей.

– Матрешка!

Я повернулась к ней и натянуто улыбнулась.

– Просто устала за последние дни. Ужасно.

Ли надула губы и слегка убавила громкость музыки.

– Ты вообще представляешь куда мы едем? Ты никогда в своей жизни не была и не будешь на такой вечеринке, Катья. Никогда. Я сама чудом получила приглашение и для тебя одно выдрала. Ричард – жуткий скот и жадина, но я, мать его, заслужила, и он об этом прекрасно знает.

Ричард – начальник Ли, тварь еще та, притом неблагодарная. Я была с ним знакома. Из тех ублюдков, которые считают работников рабами и своей собственностью и выжимают из них последние соки. По принципу «незаменимых людей нет, но как подходит время твоего отпуска, ты – единственный и неповторимый». Впрочем, Ли умудрялась из него вытаскивать все, что ей причитается. Мы, иммигранты, хорошо изучаем права и законы той страны, в которой живем, потому что «отыметь» пытается каждый работодатель. Мне повезло, я работаю в муниципальном учреждении, где с правами работников носятся как с писаной торбой, Ли повезло намного меньше в этом плане, но она своего не упустит.

Я бросила взгляд в боковое окно – мы как раз проезжали мимо Центрального парка… Тело Аниты нашли именно здесь, она словно и не пряталась, как будто специально пришла и ждала, что кто-то ее остановит, помешает.

Я словно видела ее хрупкую фигуру вдали между деревьями, как она ходит там с плеером в ушах, на ней надета черная длинная юбка и свободная блузка. Ветер треплет ее светлые, длинные волосы. На нее никто не обращает внимание, а ведь она сжимает в пальцах стилет… и с него капает кровь. Медленно. Капля за каплей.

– Ты меня совсем не слушаешь!

Я вздрогнула и повернулась к Ли.

– Что происходит с тобой? Это все та пациентка, да? Которая порезала вены?

Я выдохнула и откинулась на спинку сидения.

– Да.

– Тебе нужен отпуск. Обязательно. Ты должна отдохнуть от этих невменяемых деток и их родителей. Хочешь, уедем вместе? Куда угодно. Давай к тебе на родину. А? Когда ты там была в последний раз?

Я усмехнулась. Родина. Как пафосно звучит. Я даже не помню, как выглядят улицы в моем родном городе, но помню запах сирени и цветущих каштанов. Помню двор с покосившейся березой и скамейкой, выкрашенной в синий цвет. Помню окна нашей квартиры… но… меня туда не тянет. Совсем. В отличие от моей матери, которая чуть ли не каждый день причитала о том, как ей хочется вернуться и при этом даже не звонила своим подругам и нашим родственникам. «Они попросят денег, Катя. Обязательно попросят, а я не смогу отказать. Все думают, что мы тут в золоте купаемся». Я так и не поняла – она хотела, чтобы они так думали или злилась на них за это?

– Куда мы едем? – я решила сменить тему.

– Наконец-то. Я уже думала, ты никогда не спросишь. В Вудсайд. В шикарный особняк на закрытую вечеринку. Ты даже не представляешь, с кем мы заключили сделку. Имя Данте Марини тебе ни о чем не говорит?

Я резко повернула голову и уставилась на Ли.

– Да, ты не ослышалась. Марини заключил с нами сделку еще несколько месяцев назад. Слышала рекламу: «Ола… ола… если он привел вас в “Домино” вы обязательно поиграете этой ночью, но совсем в другие игры…».

Смутно припоминала. Реклама сети ресторанов, которая совершенно не походила на рекламу, а скорее на трейлер к эротическому триллеру с высоким рейтингом.

– Да, это моя работа. Моя идея.

Я снова кивнула и от неожиданности судорожно сглотнула.

– И… какой он? Данте Марини…

Имя отскочило от языка, завибрировало, почему-то заставило сердце биться на пару ударов быстрее.

– Я с ним почти не общалась. Видела один раз. Он невероятный. Опасный, красивый, наглый и неприлично богатый сукин сын. О таких мечтают по ночам, закрыв глаза, ритмично двигая рукой у себя между ног.

– Ли!

Она расхохоталась и снова врубила музыку погромче.

– Сексуальный, умопомрачительный итальянский жеребец, который покрывает только самых дорогих кобылок. Эх… почему я не звезда экрана… Надеюсь, он сегодня будет на этой вечеринке, потому что я планирую подобраться к нему поближе.

Ли плотоядно облизнулась и посмотрела на меня.

– А как же новый бойфренд?

– Никак. Сексуальные у него только фантазии, которые он пишет мне в личку на Фейсбуке. Мы еще не встречались, а мне нужно тело. Молодое, сильное, голодное тело. Хотя этому телу вряд ли понравится мое, но попробовать стоит. О… мы почти приехали.

Я нервничала. Не просто нервничала, у меня даже руки подрагивали. Я несколько недель думаю об этом человеке, не зная, как к нему подобраться и сейчас вот так запросто еду на закрытую вечеринку в его особняк? Мне повезло? Или это совпадение?

Глава 4

Я увидела его сразу. Нет, не потому что искала, хоть и собиралась, а потому что его нельзя было не заметить. Есть люди, вокруг которых создается магнитное поле, невидимая затягивающая воронка дикого соблазна. К ним невольно обращены все взгляды, их голос будоражит каждый нерв, а мимика и харизма заставляют сердце пропускать по удару.

Вовсю орала музыка, на высоких столбах крутились разноцветные неоновые лампочки и струилась дымка сиреневого марева по мраморным черным плитам на заднем дворе особняка, оборудованном для вечеринки под открытым небом, на территории величиной с небольшое футбольное поле.

Я могла бы рассматривать толпу, великолепные фонтаны, бьющие зеркальными струями прямо в небо, барные стойки, украшенные сверкающими огоньками, как на дискотеке, но я видела лишь его. Я еще не отдавала себе отчет, что именно меня так привлекает: моя настойчивая маниакальная потребность докопаться до правды или он сам. Хотя, с каждой секундой, с каждым вздохом и пульсацией взбудораженной крови по венам, первое плавно перетекало во второе.

Ли что-то кричала мне на ухо, но я слышала только удары собственного сердца, чувствовала лишь бешеный всплеск адреналина.

Я смотрела и слышала свой собственный голос, который шептал восторженно: «О. Мой. Бог». Я не могла противиться этому короткому помешательству, оно было сильнее меня. Нет, еще вчера я даже наполовину не представляла себе, какой он – Данте Лукас Марини. Фотографии и на четверть не смогли передать ни его шарма, ни дикой животной сексуальности, ни дьявольской красоты.

Его черные волосы были небрежно взъерошены, а черты лица словно высечены из гранита. Темно-бордовая рубашка оттеняет великолепный бронзовый загар на сильной шее, в распахнутом вороте которой я вижу, как поблескивает тонкая цепочка. Почему-то я была уверена – на ней точно не крест.

Нет, ничего более горячего и воспламеняющего кровь я никогда раньше не наблюдала. Дело не только во внешности, а скорее, в каждом движении, улыбке, жестах, самоуверенных кивках головы, вальяжной позе хозяина вселенной. В завороженных взглядах женщин, которые пялились на него вместе со мной.

Одна из них стояла очень близко и что-то записывала в блокнот в тот момент, как итальянец смеялся, курил, бросал взгляды на других, внимающих ему как альфа-самцу, брал бокал с подноса у официанта и снова смотрел на свою собеседницу, которая неосознанно, выражаясь на языке жестов, явно мечтала отдаться ему прямо здесь и сейчас.

Он совершенный. Без лишнего пафоса. Именно совершенен. Дикая красота, экзотически броская, яркая, неординарная. Я могла бы подобрать эпитеты и метафоры, но не сейчас, не в тот момент, когда меня словно ударили в солнечное сплетение, и весь воздух испарился из моих легких. Я сама пялилась на него уже несколько секунд и не могла отвести взгляд. Теперь я совсем не уверена, что могла бы нарисовать Данте Лукаса Марини с закрытыми глазами.

Я не заметила, как сделала несколько шагов вперед, пытаясь рассмотреть его лучше. Я даже не заметила, что Ли больше не причитает мне в ухо о роскоши этого особняка, о звездах экрана и эстрады, которые нас окружают, о репортерах, которых не впустили в здание.

– Кэт… ты на него смотришь, да?

В этот момент Данте обернулся, и по всему моему телу прошла неконтролируемая нервная дрожь, словно красивый и завораживающий хищник вдруг вас заметил, и вы еще не понимаете насколько это опасно, а лишь восторгаетесь его великолепием. Я не видела издалека цвет его глаз, но это и неважно, даже взгляда достаточно, того самого взгляда, которым хозяин осматривает свои владения, скользит по толпе с плотоядной усмешкой на чувственных губах и снова поворачивается к сексуальной смуглой журналистке.

– Боже, он невероятно красив. Ходячий секс. Кэт! Скажи, что ты видишь, насколько красив этот сукин сын?!

Да, я видела. Я даже понимала, что такие, как Данте, скорее всего считают всех находящихся здесь женщин личным разнообразным меню на этот вечер, и экзотическое блюдо в виде латиноамериканки, которая внимает каждому его слову и нервно облизывает губы, уже найдено. Он съест ее в ближайшее время, и она подыхает от желания быть съеденной, притом где угодно и как угодно.

– Да… – подтвердила я слегка севшим голосом, – красив.

– Интересно, у меня есть шанс? – Ли повернула меня к себе. – Матрешка, как я выгляжу?

Я улыбнулась уголком губ, все еще пребывая под каким-то странным гипнозом.

– На все сто!

– Ого! – Ли прищелкнула языком. – Я смотрю, ты тоже под впечатлением, да?

– Не говори бред. Под каким впечатлением?

– От Данте!

– Ли! Иди к черту! В этом месте раздают коктейли? Или мне искать бар самой?

– Ну да, ну да! Мы же скромные! Мы всегда пытаемся покопаться в собственных эмоциях, Кэт? И что говорит дедушка Фрейд о том, когда от взгляда на мужчину становится влажно в трусиках?

Я бросила гневный взгляд на Ли:

– Ты дура, Ли. Полная дура! Пойдем, найдем выпивку!

– О-о-о! Даже так! Ну, пошли! Русскую водку не обещаю, но Блэк Джэк точно найдется или текила.

Можно подумать, я пью русскую водку.

Ли увлекла меня за собой. Создавалось впечатление, что в пространстве она ориентируется намного лучше меня, тогда как я со своим топографическим критинизмом могу потерять себя даже в трех соснах.

– Ли! – кто-то заорал сзади и дернул мою подругу за плечо. Мы обернулись, и я поморщилась – Роберт. Ее коллега. Искренне ненавидела эту сволочь всеми фибрами своей души, особенно после того как Ли рассказала мне о его пристрастии к груп-повушкам. Вместо свидания он отвел мою Ли в какой-то гадюшник для свингеров. Ли тогда проревела несколько дней и даже на работу не выходила. Урод просто растоптал ее самооценку. Хотя Ли, в отличие от меня, всегда умела сдерживать свои эмоции и разыграть целый спектакль. Она бросилась на шею к Роберту и смачно поцеловала его в щеку.

– Робби! Ты тоже здесь? Разве не говорил, что это развлечение не для тебя с твоей извечной занятостью?

Роберт усмехнулся и кивнул мне, приветствуя, скользя плотоядным взглядом по моей груди, бедрам, явно оценивая.

– И подружку прихватила, а мне заливала, что придешь с бойфрендом.

Ли кокетливо пожала плечами.

– Он не смог, тоже вечно занят, как и ты.

– Если бы ты сказала, что будешь с ТАКОЙ подружкой, я бы даже не раздумывал дважды.

– А ты и не раздумывал, – Ли засмеялась и посмотрела на меня, – Ли, это Робби. Я тебе о нем рассказывала. Озабоченный маньяк и извращенец.

Роберт нахмурился:

– Я, между прочим, представляю наш коллектив на этой вечеринке. Босс распорядился. Так что, держитесь рядом, красотки, я сегодня важная персона. Мне поручили закрепить наше сотрудничество с Марини.

Ли усмехнулась.

– Да ну! С каких пор пиарщики закрепляют контракты?

– Не важно, пойдем, с хозяином вечеринки поздороваемся, я слышал, что репортеры есть среди толпы, может, попадем на первые полосы газет.

Ли подмигнула мне, а меня передернуло от взгляда Робби, который явно был не прочь переспать с нами обеими, притом одновременно.

– Ну, пойдем!

Внутри меня поднялась неконтролируемая волна протеста. Так бывает, когда разум предупреждает об опасности интуитивно, скорее, на подсознательном уровне, где-то в той области мозга, которая не поддается ни одной логике в мире.

Я так и не подошла к Марини вместе с Ли и Робом, а забралась на высокий стул у барной стойки и теперь наблюдала за ними со стороны, потягивая с соломинки коктейль «Пина колада».

Я смотрела, как Роб отчаянно пытается заговорить с Данте, а Ли кокетливо смотрит на итальянца и заливисто смеется его шуткам, впрочем как и остальные женщины.

– «Ола… ола… поиграем в другие игры» было точно вашей идеей, – Данте посмотрел на Ли, и я почти физически ощутила, как та напряглась, и по ее телу пошли мурашки, как и по моему собственному от звука его голоса – очень низкого с легким акцентом, который улавливала даже я. Такой же акцент есть и у самой Ли. От него никогда не избавиться. Я смотрела на Данте вблизи и мне казалось, что игры начинаются в тот самый момент, когда женщина приближается к нему ближе, чем на два метра. Притом игры без правил, в которых заведомо известен победитель и почти всегда известны выбывающие в первом же раунде.

Такие, как я, наверное, просто не проходят даже первый отборочный тур.

Вблизи он был еще более невероятен. Дело даже не в этом безупречном и порочном совершенстве, а скорее в каждом жесте. В повороте головы, в усмешке и взгляде, в красивых пальцах с массивной печаткой и широкой кисти руки, на которой поблескивали часы. Внезапно Данте посмотрел на меня. Это было неожиданно. Мне даже показалось, что меня зацепило взрывной волной от этого обжигающего, оценивающего взгляда, все тело непроизвольно напряглось. Вот теперь я видела и цвет его глаз. Мне показалось, что моя кожа воспламенилась, а от корней волос на затылке и вдоль позвоночника побежали разряды электрического тока. Боже… он сто процентов знает, как его взгляд действует на женщин.

Я видела, какие светлые у него глаза, невероятного голубого цвета, такой контраст с загорелой кожей и с черными волосами – просто непередаваемый эффект.

В животе что-то запорхало, ноги стали слегка ватными. Господи, я бы никогда не призналась в этом Ли. Бред. Я не призналась бы даже самой себе, что от взгляда Данте Марини у меня вспотели ладони и участилось дыхание. В голове тут же вспыхнули вопросы: во что я одета, какая у меня прическа и не размазался ли мой блеск для губ. Впрочем, под его взглядом я чувствовала себя голой. Сейчас он игнорировал то, что ему говорили другие и просто смотрел на меня, словно впитывая мое оцепенение и смущение, он четко знал, как действует на меня. Я в этом не сомневалась. Наконец, он обернулся к Ли.

– Знаете, почему я выбрал именно этот, Анна Лиза?

Ли нервно поправила лямку платья, она наверняка чувствует под его взглядом то же, что и я.

– Нет… но я бы хотела это узнать, – подруга отпила коктейль и поднесла к губам тонкую сигарету.

Данте чиркнул зажигалкой, и пламя на секунду отразилось в его глазах, меняя их цвет на желтый.

– Я люблю игры… самые безумные и самые непредсказуемые. У меня тут же возникла идея, в какую игру можно сыграть с той, кто придумала этот ролик.

Скользнул взглядом по толпе и снова зацепился за меня.

– Вы азартны, Анна Лиза? Вы любите высокие ставки?

Я выдохнула, когда Данте снова посмотрел на Ли. Значит, сегодня моя подружка получит свою дозу извращенного ублюдка Данте Лукаса Марини, а я могу напиваться в свое удовольствие или даже поймать такси и уехать. Было бы нечестно отвлекать Ли, когда самец ее мечты обратил на нее внимание. Я нервно усмехнулась сама себе и ретировалась в толпу, пробираясь к выходу.

Наверное, стоит сейчас уехать отсюда, пока Ли меня не хватилась. Я зашла в дом. Какое огромное поместье, потонувшее в полумраке. Издалека доносится музыка, здесь тихо и прохладно, хотя я не слышу звука работающих кондиционеров. Я сбросила туфли и когда стала босыми ногами на холодный пол, даже застонала от облегчения. Чертовые каблуки, как можно их носить вообще? Это же полное издевательство. Я оглядывалась по сторонам, при тусклом освещении я видела картины, очертания мебели, зеркальный блеск пола, в котором отражались высокие потолки. Дом казался мне немного зловещим… Возможно именно тем, что в нем настолько просторно и тихо? Или это свечи, которые зажжены вместо обычного электрического освещения.

Вдалеке мерцал неоновым светом огромный аквариум, он полностью заменял одну из стен прямо под лестницей. Плеск воды завораживал.

Я подошла к идеально чистому стеклу, всматриваясь в двигающиеся водоросли и яркие кораллы под ними. Странно, но я не видела ни одной рыбки, хоть и старалась высмотреть их в бирюзовой глади с воздушными пузырьками.

– Удивлены, что он пуст?

Вздрогнула от испуга и резко обернулась. Данте стоял настолько близко, что я могла рассмотреть легкую щетину на его скулах и синие крапинки в светло-голубых глазах.

Дышать моментально стало нечем, а сердце забилось где-то в горле. Я лишилась силы воли, его запах, словно взрыв адреналина в венах.

– Он не пуст, вы просто видите то, что хотите видеть.

Я не успела удивиться, как Данте вдруг развернул меня лицом к аквариуму. От прикосновения его рук у меня задрожали колени, но он тут же убрал их с моих голых плеч.

– Смотрите под камни… Вы их видите? Смотрите внимательно. Этот аквариум полон голодных хищников, они ждут свою добычу, которую к ним впустят в определенное время.

Я присмотрелась и увидела темные тела, так похожие на сами камни, они почти не двигались. Теперь я различала маленькие черные точки глаз.

– Мурены, – сказал Данте, – они ждут свою жертву, затаившись, чтобы напасть в самый неожиданный момент.

Я видела его отражение в стекле и, подняв голову, спросила:

– Неужели не нашлось более красивых и экзотических рыбок для аквариума?

Данте усмехнулся, и снова от его улыбки по телу прошла неконтролируемая дрожь. У меня создалось впечатление, что самый страшный хищник не в аквариуме, а у меня за спиной.

– Красота – очень растяжимое понятие. Для большинства она очевидна и лежит на поверхности, а для меня красота может прятаться там, где ее никто не видит.

– Например? – быстро спросила я.

– Возможно, вас это могло бы шокировать.

Я снова обернулась и на этот раз не удержалась и сглотнула, когда посмотрела ему в глаза. Невероятное воздействие на собеседника. Как он это делает? Намеренно низкий тон? Репутация? Этот взгляд со слегка прикрытыми веками… тяжелый и в то же время пронизывающий, проникающий под кожу, как внутривенная инъекция опиума, заставляющий вибрировать каждый нерв от внезапного эротического возбуждения.

– Вас завораживает опасность? Или то, как эти чудовища пожирают своих жертв?

– И то и другое, – не задумываясь ответил он, – вам принести что-нибудь выпить?

Я отрицательно покачала головой.

– Нет, спасибо, я уже уезжаю.

От него исходила странная аура опасности, как от тех мурен под черными камнями, только эта опасность смешивалась с дикой сексуальной привлекательностью и властной, жесткой красотой, от которой мгновенно пересыхало в горле. Данте несколько секунд меня рассматривал, и я почувствовала себя совершенно обнаженной, возможно, и уже громко стонущей под ним, от наваждения захотелось тряхнуть головой.

– Вечер только начался, – заметил он, и в этот момент раздался звук вибрации сотового аппарата. Не у меня. Мой сотовый был выключен.

– Мне завтра рано вставать, – ответила я и почувствовала раздражение от непрерывного зудения.

– Всегда есть причина… как для того, чтобы остаться, так и уйти, верно? Главное, вовремя ее найти.

Сотовый продолжал гудеть, и мне захотелось сказать ему, что у него звонит мобильный, хотя он и так прекрасно об этом знал.

– Верно, – ответила я, – до свидания, мистер Марини.

Я увидела, как он скользнул взглядом вниз, к моим босым ногам, и только сейчас вспомнила, что стою босая с туфлями в руках. Щеки мгновенно вспыхнули. Черт, у меня на пальце пластырь… и педикюр я делала две недели назад. Данте посмотрел мне в лицо и наконец-то извлек сотовый из кармана брюк.

– До свидания, Кэтрин, – сказал он и ответил на звонок.

Я пошла к выходу. Не обернусь. Мне хватит силы воли и, конечно же, обернулась. Данте стоял, облокотившись о стену и что-то тихо говорил в сотовый по-итальянски, он по-прежнему смотрел на меня, усмехаясь, я ускорила шаги. Черт, вот черт. Мое имя… Спросил у Ли? Неужели и в самом деле пошел за мной?

Уже в такси, я нервно поправляла волосы, потом обхватила пылающее лицо ладонями. Какая я идиотка! Полная дура! Я была в его поместье и ни разу… ни разу у меня не возникла мысль, что, возможно, я нахожусь в доме того, кто хладнокровно, ради собственного развлечения, заставил юную Аниту перерезать себе вены.

Только сейчас я могла понять Ани… Если взрослые женщины рядом с ним теряют самих себя, то что говорить о впечатлительном подростке? И снова это угнетающее чувство – все, что я вижу далеко не такое, каким кажется на самом деле.

* * *

Алекс уже в десятый раз перечитывал заключение патологоанатома. Часы на стене показывали без десяти восемь, а он все еще не вышел из своего кабинета. Что-то не клеилось. Нет, с точки зрения экспертизы – идеально. Суицид. Никаких сомнений. Комар носа не подточит. Только Алекс за годы работы офицером в оперативном отделе успел привыкнуть к тому, что собственная интуиция очень редко его обманывает.

На столе разложены фотографии в аккуратном порядке, начиная с желтых клейких полос заграждений места происшествия, снимков трупа в разных ракурсах, заканчивая частями тела, педантично снятыми с близкого расстояния. Заславский лично принял этот вызов сегодня в семь часов утра. Он помнил свидетельницу, которая нашла труп, запах блевотины и запах смерти… Они всегда пахнут одинаково. Мертвецы. Может, никто не чувствует, но Алекс – да. Словно в воздухе витает металлический привкус крови и необратимости. Заславский может определить еще до того, как увидел жертву, мертва она или жива, именно по этому запаху.

Алекс разделил снимки на две части. Слева Анита Серова, а справа Вера Бероева. Обе примерно одного возраста, блондинки, русские. Обе порезали вены стилетом и обе сделали это в общественном месте. Совпадение? Алекс не привык верить в совпадения. Все случайное не случайно.

Еще раз перечитал заключение. Внимательно именно в том месте, где по предположению патологоанатома описывалось примерное время смерти и ее причина.

«Ровные глубокие порезы, нанесенные самой покойной. Никаких следов насилия. Есть следы сексуального контакта за несколько часов до смерти. Наркотических и алкогольных испарений в крови не обнаружено».

Алекс глубоко вздохнул и взял в руки фотографию Аниты. Возможно стоит наведаться к ее сестре и задать вопросы насчет увлечений покойной? Может, это какая-то секта подростков, которые выполняют ритуал?

Он уже проверил – жертв ничего между собой не связывало. Хотя, теоретически они могли быть знакомы.

– Эй, Алекс, ты чего так поздно?

В дверях показалась кудрявая голова напарника.

– Я еще полчасика, ты можешь ехать домой.

– Линда звала тебя в субботу на ленч. Приедешь?

Алекс поморщился. Вот уже несколько месяцев он не приезжал к Фернандо. После того как расстался с Кэт, он вообще не ходил по гостям, только работа. Чем больше, тем лучше для него, чтобы не думать и не бороться с идиотским желанием приехать к НЕЙ и долбить кулаком в ее дверь или следить за окнами ее дома и дожидаться с работы, чтобы еще раз поговорить и почувствовать себя куском дерьма. Все это неоднократно пройдено. Не сработает. Катя вычеркнула его из своей жизни и обратного пути уже нет. Линда и Ферни пытались его отвлечь, но каждый раз, когда Алекс приезжал к ним, он вспоминал, что раньше они с Кэт всегда делали это вместе. Именно по субботам. Линда пекла офигенный черничный пирог, и Кэт обожала отламывать золотистую корку пальчиками, а потом класть кусочки в рот и облизывать их маленьким розовым язычком, отчего у Алекса моментально вставал.

Кэт… его Кэт. Мягкая, нежная… сексуальная до умопомрачения, а потом такая колкая, ядовитая, чужая… Он сам виноват.

– Ну так как? Сегодня четверг.

– Я подумаю, поговорим об этом завтра.

– Ты опять ищешь то, чего нет? Девчонки начитались книжек, налазились по готическим сайтам, насмотрелись всякой дряни и демонстративно ушли в мир иной.

Фернандо зашел в кабинет, и Алекс медленно положил снимки на стол.

– Эти девчонки чьи-то дети, сестры. Если ничего нет, то я должен быть в этом уверен.

– Ты гребаный фанатик, Алекс. Вали домой спать. У тебя от бессонницы глаза скоро повылазят. Ты сколько чашек кофе выпил?

Ферни кивнул на мусорный ящик, наполненный картонными стаканами, с черной гущей на дне.

– Ферни, посмотри сюда. Разве ты не видишь, что два эти самоубийства как под копирку? Обе блондинки, учатся в одном колледже, порезали вены итальянским стилетом в общественном месте.

– Мы не расследуем такие дела. Это не в нашей компетенции. Передай их Питерсону, он займется.

– Есть еще кое-что. Посмотри на фото.

Фернандо наклонился, и Алекс положил на столешницу две почти одинаковые фотографии, на которых крупным планом были сняты тонкие синеватые запястья и глубокие следы от порезов, почти до кости.

– Думаешь, шестнадцатилетние хрупкие девочки могли нанести повреждения такой глубины? Стилет довольно тяжелое оружие.

Фернандо взял снимки и несколько секунд их рассматривал.

– Ты хочешь сказать, что это сделали не они?

– Я пока ничего не хочу сказать, я просто размышляю вслух.

– Мы не нашли никаких следов насилия, ни одной улики в парке, ни одного свидетеля, кто мог бы подтвердить, что девушки были там не одни. Заключение психолога одной из них говорит о том, что она была склонна к суициду. Кроме того, обрати внимание, возле свежих порезов есть еще и старые шрамы. Девочки развлекались таким образом не один раз. Этот стал фатальным.

– Я знаю. Кэт была психологом Аниты Серовой.

Алекс еще раз открыл папку с делом и внимательно перебрал бумаги.

– Ты допрашивал их родных? – спросил Заславский и посмотрел на Ферни. Тот поправил длинную прядь темных волос, убрав ее за ухо, и его карие глаза на выкате слегка сузились.

– Зачем? Мы задали несколько вопросов и уехали. Все и так понятно.

Алекс резко положил папки на стол.

– Ничего не понятно, Ферни. У меня, в моем районе, два трупа несовершеннолетних русских девчонок.

– И заключение патологоанатома о суициде, которое дает тебе полное право закрыть оба дела и валить спать или нажираться водки, или трахать какую-нибудь шлюху у себя дома. А ты сидишь здесь и ищешь несуществующего маньяка. Знаешь, Алекс, то, что Кэт свалила от тебя, не значит, что ты должен выносить мозг себе и окружающим. Хватит, закрой и это дело тоже, и начни с чистого лита. Ты уже на зомби похож, Заславский. Ты – ходячий труп, который не спал больше месяца. Упырь, который изводит себя из-за бабы.

– Да пошел ты нахер!

Алекс отшвырнул от себя папку и обхватил голову руками. Несколько минут он молчал, загребая пальцами короткие русые волосы, а Ферни смотрел на него и медленно выпускал сигаретный дым в потолок.

– Значит, так, – Заславский посмотрел на напарника. – Мы отдадим это дело Питерсону, но вначале мы все же опросим их родных еще раз. И еще, попроси Сандру перерыть все дела по суицидам за последние несколько лет. Искать похожий возраст, ситуацию, оружие самоубийства.

Ферни усмехнулся.

– Ну и… если найдут? Ты хочешь сказать, что у нас на территории орудует серийный убийца? Тебя высмеют и отправят в отпуск, Заславский. В долгий отпуск. Тебе еще дело Перки не забыли.

Алекс болезненно поморщился.

– Не напоминай.

– Вот именно. Тогда ты тоже был уверен, что он убийца и выбил ему передние зубы, сломал нос и учинил несанкционированный обыск. Все, я поехал домой.

Фернандо громко хлопнул дверью, и жалюзи на окнах качнулись от сквозняка.

«Да, Кэт была психологом Аниты Серовой».

Несколько минут Алекс раздумывал, взял личный сотовый в руки и набрал до боли знакомый номер. Пошли гудки, а потом ее голосок попросил оставить сообщение на автоответчике.

«Катя, нам нужно встретиться и поговорить об Аните Серовой. Перезвони мне. Есть несколько вопросов. По делу».

Закрыл крышку телефона, несколько секунд смотрел в пустоту, а потом смахнул со стола несколько фотографий. Раньше в это время она всегда была дома. Или ждала его с работы, или уже громко стонала под ним, когда он входил в ее горячее, идеальное тело. В какой момент он ее потерял? Или Кэт никогда ему и не принадлежала? Разве можно разлюбить человека за несколько дней? Или она не любила?

Идеальная, чувственная, до безумия красивая Кэт… с крошечными веснушками на ровном носу, светлыми прядями золотистых волос и зелеными кошачьими глазами. Она никогда не говорила ему о любви, никогда не злилась и не кричала, даже выставляя его вещи за дверь, она просто попросила его больше не звонить и не приходить ровным, спокойным голосом, словно отправила в магазин за хлебом. Точно так же потом она отвечала на все его звонки. Вот так просто: «Не звони и не приходи. Давай останемся друзьями. Ничего не получится. Прости».

Он и так знал, что ничего не получится, но когда потерял ее вдруг понял, что жизнь до этого имела какой-то смысл и насыщенность, не воняла только кровью и смертью.

Глава 5

Я уснула под утро. Ночью несколько раз набрала Ли, но та мне не ответила. Или обиделась, что я уехала, или слишком занята. Я несколько раз останавливала взгляд на тетради, которая светлым пятном выделялась на темной поверхности тумбочки, но так и не решилась взять ее в руки. Не знаю почему. Наверное, потому что теперь Данте не казался мне ненастоящим, эфемерным, придуманным воспаленной фантазией Аниты. Он стал реальным и самое страшное… сейчас я могла поверить, что он мог свести с ума любую женщину.

Я снова видела его глаза, когда он говорил мне о голодных хищниках. Они были так близко.

Красивые глаза, но я не прочла в них ровным счетом ничего. Скорее растворилась и пошла ко дну или взмыла очень высоко. Манящая голубая бездна, которая только на первый взгляд кажется светлой, а на самом деле там, за пределами, за самой атмосферой черная, мрачная Вселенная, его Вселенная. Мне почему-то казалось, что в этой бездне горячо и до дикости пусто, там можно потерять саму себя.

Будильник разбудил меня без двадцати семь, и я с трудом встала с постели.

Привычный ритуал сборов на работу, только сегодня полностью на «автопилоте». Такой разбитой я не чувствовала себя с того времени, как мы расстались с Алексом.

Моросил мелкий, противно-колючий дождь. Он падал за воротник жакета и усилился, пока я ждала такси. Черт, моя машина до завтрашнего дня в ремонте.

* * *

В моем кабинете пахло сыростью и канцелярским клеем. Я села в кресло и потерла виски кончиками пальцев. Мне срочно нужна чашка черного кофе, иначе я не проснусь. Между делом набрала Ли, но та снова не ответила. На автоответчике высвечивались три непрослушанных сообщения. В кабинет постучали, и дверь тихонько приоткрылась.

– Кэт, доброе утро, – я услышала голос Сью, секретарши мистера Хэндли.

Я подняла голову, чтобы поприветствовать ее, но, увидев, насколько она бледная и взволнованная, вдруг почувствовала, как неприятно засосало под ложечкой от предчувствия неприятностей.

– Привет. Мистер Хэндли хочет поговорить с тобой.

– Что-то случилось? – я положила сотовый в карман жакета и захлопнула крышку рабочего ноутбука. Запах клея стал еще навязчивей, или это все мои чувства обострились.

– У нас… – ее голос сорвался, – вчера утром нашли Веру Бероеву в парке, с порезанными венами. Она… она мертва, Кэт.

Мне показалось, что меня ударили в солнечное сплетение, на секунду стало нечем дышать. По спине моментально покатились капли холодного пота.

Через минуту я уже шла за Сьюзен по узкому школьному коридору к кабинету директора. Сейчас мне казалось, что здесь слишком тихо и только стук моих каблуков отдается эхом под высокими сводами белоснежных потолков. Через час начнется всеобщий хаос, но перед уроками всегда такая глухая тишина, как затишье перед бурей.

Вера Бероева… Вера… Я помнила это имя, но она не была моей пациенткой. Скорее всего, как и все учащиеся колледжа, пару раз приходила на встречу в обязательном порядке в начале года. Мое сердце билось глухо, внутри возникло неприятное чувство, осадок, какая-то гнетущая пустота. Я пока запрещала себе думать. Для этого я должна остаться одна.

Мистер Хэндли выглядел неважно. Всегда такой подтянутый, со строгим лицом и гладко зачесанными назад седыми волосами, он внушал какое-то подсознательное желание выпрямить спину, отвечать четко и ясно, как на уроке. Из тех людей, которых уважаешь и боишься одновременно.

Но сейчас у меня такого чувства не возникло. Мистер Хэндли был подавлен, он вежливо поздоровался, кивнул Сьюзен, и та покинула кабинет. Я придвинула стул и села напротив директора, краем глаза отмечая, что здесь сменили шторы, перекрасили стены. Давно я не заходила в его кабинет.

– Кэтрин, вы уже слышали, да?

– Да, Сьюзен только что мне рассказала.

Я бросила взгляд на глобус, извечно стоящий наверху стеклянного шкафа с книгами по педагогике.

– Мне звонили из ассоциации, интересовались вашей работой, всего лишь несколько минут назад.

Я медленно выдохнула. Это значило, что меня проверяли, но мне нечего опасаться, я свою работу выполняю хорошо. Впрочем, неудивительно, они должны были поинтересоваться.

– Запросили дело Веры Бероевой, ее личные записи посещений психолога за последние пару лет.

– Я вызывала ее к себе в начале года, как и всех других учеников из малообеспеченных семей, но Вера не была моим частым гостем, как Анита.

Я сама болезненно поморщилась, когда произнесла это имя.

– Вера – отличница, она всегда получала высокую стипендию и субсидии от самого комитета.

Я кивнула, видимо, это не все, что Хэндли хотел мне сообщить.

– Они приедут с проверкой, Кэтрин. Приведите все в полный порядок, я бы не хотел, чтобы у нас с вами были неприятности, а они могут быть. Второй случай суицида за месяц.

Я снова кивнула. В какой-то мере мы оба понимали, что проверки только начинаются и теперь наш колледж какое-то время будет под пристальным наблюдением NASP[1].

– У меня все в порядке, пусть приезжают в любое время.

– Я рад это слышать. Кэтрин.

Воцарилась пауза. Мистер Хэндли постукивал синим колпачком от шариковой ручки по столешнице. Нервничает.

– Кэтрин, мой сын встречался с Верой.

Эрик Хэндли учится в нашем колледже, довольно проблемный подросток, как это обычно и бывает у респектабельных родителей. Он доставил немало неприятностей мистеру Хэндли и его жене. Несколько раз был задержан полицией за драки и хулиганство. Когда-то я звонила Алексу, чтобы он помог выпустить Эрика под залог после очередной драки, в которой тот разбил нос продавцу магазина.

– Он вам об этом сам рассказал? – спросила я и посмотрела на директора, на то как он вдруг резко перестал стучать колпачком и медленно поправил указательным пальцем круглые очки на переносице.

– Нет. Мне об этом сказала мама Веры. Я склонен ей верить.

Я выжидала, иногда есть такие моменты, когда нужно держать паузу, чтобы оппонент раскрылся сам. Тот, кто делает «первый шаг» в разговоре, всегда дает большую фору собеседнику и материал для размышления.

– Она обвинила моего сына в том, что это он довел ее Веру до самоубийства.

Мистер Хэндли посмотрел в окно и сжал колпачок тонкими морщинистыми пальцами.

– Люди в порыве отчаяния говорят разные вещи, иногда очень болезненны. Это способ выплеснуть боль… – тихо сказала я. Для мистера Хэндли это вряд ли было утешением.

– Да… Возможно, вы правы, но… это мой сын, начнут интересоваться, разговаривать.

– Хотите, я поговорю с мамой девочки и выясню, что именно она знает?

Директор резко ко мне повернулся. Именно этого он и хотел. В любом случае я должна встретиться с родителями Веры.

– Если вам не трудно, Кэт. Я был бы очень благодарен. Эрик… он неплохой мальчик. Возможно, мы где-то что-то упустили, но… он бы не…

Я молча смотрела на Хэндли.

– Не думаю, что в произошедшем виноват Эрик. В любом случае, по какой бы причине это не произошло, суицид – добровольный уход из жизни, а не насильственный, Эрик не может нести за это ответственность.

* * *

Вернувшись к себе, я прикрыла дверь и снова медленно выдохнула. Подошла к рабочему столу, открыла ноутбук и напечатала имя покойной в строку поиска по файлам. Нашла ее папку.

«Личное дело. Вера Бероева».

С фотографии на меня смотрела голубоглазая блондинка с длинными пушистыми локонами, кукольным лицом и легким румянцем на щеках. Совершенно не похожа на Аниту. Эта девочка во всем положительная. Я смотрела характеристики от преподавателей, законспектированные разговоры со мной. Все шаблонно, правильные ответы, рисунки, упражнения и психотесты. Ничего особенного. Моей собственной рукой дана положительная оценка. Последний раз я беседовала с Верой несколько недель назад. НЕДЕЛЬ? Посмотрела на дату – да, ровно две недели назад в начале учебного года.

Должна быть запись разговора, я всегда записываю на диктофон. Пролистала папку вниз, но записи не нашла. Возможно, я переслала ее на личный компьютер. Я всегда так делаю. Дублирую все.

Снова посмотрела на фото, прямо в нежно-голубые глаза, и на сердце стало невыносимо тоскливо. Вот и мой второй личный мертвец, который совершенно не похож на мертвеца. По крайней мере, для меня.

Были ли они подругами с Анитой? Эта мысль возникла самой первой. Хотя, нет. Скорее всего, нет. Они слишком разные. Если Ани была совершенно замкнутой в себе, то Вера, наоборот, у всех на виду. Активистка, доброволец в сборе пожертвований в фонд малоимущих и детей-инвалидов. Ее фото висит на почетной доске в холле. Она встречалась с Эриком? Довольно странно. Хотя… хорошим девочкам очень часто нравятся плохие мальчики.

Зашуршал принтер, и я автоматически достала несколько листов. Иногда информация воспринимается лучше на бумаге. Пробежалась взглядом, нет ничего, за что можно было бы зацепиться. Стандартные вопросы, простые ответы.

«Ты часто мечтаешь, Вера? Расскажи мне о своих мечтах». – «Я мечтаю познать всю глубину бесконечности». – «Что для тебя бесконечность?» – «Ведь все имеет конец, а я хочу, чтобы длилось бесконечно». – «Что именно не должно заканчиваться для тебя, Вера?» – «То, что составляет смысл жизни».

Я несколько раз перечитала ее последний ответ. Возможно, Вера поняла, что ничего не может быть бесконечно. Особенно первая любовь. Подростки не всегда умеют справляться с такими разочарованиями. Хотя… что если смерть и есть та самая бесконечность. Я закрыла крышку ноутбука и посмотрела в окно. Дождь лил как из ведра. Жара, кстати, тоже оказалась не бесконечной, и это радовало.

К концу рабочего дня, я была выжата как лимон. Хотя, я работаю до полудня. Все-таки это практика, до полного рабочего дня мне далеко. Еще лет восемь, пока получу лицензию штата и смогу работать на себя. Мой сотовый в очередной раз пискнул, напоминая о непрослушанных сообщениях на автоответчике. Я включила его на громкую связь и принялась складывать бумаги в портфель.

«Получено 23.09 в 20:05 от абонента…»

Я поморщилась, как от зубной боли, и нажала на следующее сообщение. Слушать Алекса именно сегодня мне не хотелось совсем.

«Получено 23.09 в 22:45 от абонента…»

Ли все-таки звонила мне.

«Кэт, сейчас я еду развлекаться с одним умопомрачительным красавчиком, а ты дура, что уехала! – голос Ли доносился сквозь шум, характерный для езды в автомобиле с открытыми окнами. – Матрешка… ты не поверишь, ОН о тебе спрашивал. Завтра все расскажу».

Я усмехнулась и взяла последнюю папку в руки, намереваясь засунуть ее в верхний ящик шкафа.

«Получено 23.09. Номер абонента неизвестен, для прослушивания сообщения нажмите цифру 1…»

Я щелкнула по сенсорному дисплею и достала папку с полки на шкафу.

«Кэтрин…»

Папка выскользнула из рук, и бумаги с тихим шелестом разлетелись по полу. Я узнала его голос, хотя слышала всего лишь один раз.

«Если у женщины ночью отключен сотовый она или спит, или занимается сексом…»

Он выдержал паузу, а я покраснела до кончиков волос. Слово «секс», произнесенное именно этим низким голосом с легкой хрипотцой, заставило дыхание слегка участиться.

«… но мне почему-то кажется, что именно ВЫ спите. Я позвоню в другой раз».

Сложив все папки на место и прихватив портфель, я попрощалась со Сью, заглянула в учительскую, перекинулась парой-тройкой слов о трагедии с преподавателями и спустилась по широким ступеням вниз, по пути зашла в уборную вымыла руки. Долго смотрела на свое отражение – глаза лихорадочно блестели, а пальцы слегка подрагивали. Боже! Я как школьница. Позвонил. Ну и что? Можно подумать мне никогда не звонили мужчины. ТАКИЕ не звонили никогда. Такие разве вообще кому-то звонят?

Я закрутила кран и поправила хвост на затылке, одернула жакет и прислушалась.

Мне кажется или кто-то плачет? Звук доносился совсем рядом, заглушаемый шумом работающих кондиционеров и журчанием воды. Я нахмурилась и прошла в уборную для учеников, толкнула дверь женского туалета.

– Эй!

Голос эхом разнесся, словно ударяясь о светло-зеленый кафель. Плач продолжал доноситься с дальней кабинки. Лампочка под потолком зажужжала и несколько раз мигнула. Видимо, из-за проливного дождя сбои с электричеством. Я медленно подошла к кабинке и толкнула дверь.

От ужаса перехватило дыхание и каждый волосок на теле приподнялся, онемел затылок – на кафельном полу, в луже темной, почти черной, крови сидела девочка с длинными светлыми волосами.

– Анита? – собственный голос прозвучал глухо, как чужой… словно я говорю в вакууме.

Девочка медленно подняла голову, и я узнала в ней Веру. Бледную до синевы, с черными кругами под глазами, она протянула ко мне окровавленные руки с глубокими страшными рваными ранами, из которых фонтаном била кровь.

– Вы обещали помочь нам… обещали и не помогли… обещали.

* * *

– Кэтрин!

Я вздрогнула и открыла глаза, увидела лицо Сью и с облегчением выдохнула. По спине ручьями стекал холодный пот.

– Ты уснула. Уже почти шесть вечера. Я несколько раз заходила, не стала тебя будить.

Я бросила взгляд на часы, потом на свой сотовый – выключен. Странно, мне кажется, я его включала. Последнее, что я помню, это то, что Данте Лукас Марини оставил мне голосовое сообщение. Потом я собрала папки и снова перечитывала дело Аниты. Видимо, я все же уснула.

– Звонил какой-то мужчина, спрашивал тебя.

Я вскинула голову, и сердце быстро забилось.

– Кто?

– Он не назвался. Я попросила перезвонить, но он не перезвонил.

– Спасибо, Сью. Я просто последнее время страдаю бессонницей. Вообще ночью не высыпаюсь.

Сьюзен понимающе кивнула. Когда она ушла я схватила холодный кофе и залпом выпила почти до дна, чувствуя кофейную гущу на языке. Руки все еще слегка тряслись. На улице было прохладно, и я слегка поежилась, осмотрелась в поисках такси. Несколько автомобилей со светящимися желто-черными «шашками» проехали мимо, чуть не обрызгав меня грязью. Черт, как же я ненавижу это. Пошла вдоль дороги в сторону светофора – там больше шансов.

Боковым зрением заметила, что рядом со мной медленно едет автомобиль, я ускорила шаг, и машина поехала быстрее.

Осмотрелась по сторонам – почти нет прохожих. Естественно, в такую погоду. Я остановилась, и автомобиль затормозил рядом со мной, бросила быстрый взгляд на черный капот, отметила незнакомую мне марку спортивной машины и отвернулась.

– Вы не ездите с незнакомцами, Кэтрин?

Вздрогнула и резко обернулась – за рулем шикарной спортивной тачки сидел Данте и улыбался мне. Сердце забилось о ребра с такой скоростью, что мне казалось я лечу в пропасть.

– Садитесь, обещаю, что с вами не произойдет ничего такого, чего бы вы сами не захотели.

Посмотрела в его голубые глаза и, несмотря на то, что он улыбался, там я видела всю ту же бездну, она манила непреодолимо и сильно. Несколько секунд колебаний, и я села на переднее сиденье, дверца захлопнулась, и мы тронулись с места. С любопытством осмотрела кожаный салон, бросила взгляд на Данте и тут же отвела.

– Откуда вы знаете мое имя и где я работаю? – спросила я и вытерла с лица капли дождя.

– Если вы задаете такой вопрос мне, то это значит, что вы совершенно не знаете меня.

Я посмотрела на дорогу, чувствуя, как все тело покрывается мелкими мурашками от ощущения нереальности происходящего. Сейчас я чувствовала его запах очень отчетливо, вместе с запахом сигарет и кожаной обшивки салона.

– Отчего же, я иногда смотрю новости.

Он засмеялся, и от звука его голоса в горле слегка пересохло.

– Не нужно лихорадочно думать, Кэтрин, я узнал, где вы работаете, потому что захотел увидеть вас снова. А я не привык себе в чем-либо отказывать. Тем более не привык, когда женщины от меня сбегают, ссылаясь на сон.

Мне непреодолимо захотелось рассмеяться, но вместо этого я сильнее впилась в ручку на двери.

– Привыкли к легкой добыче?

Повернулась к нему и увидела, как он снова улыбнулся, слегка прищурившись. Боже, его глаза, их цвет, как небо в Арктике – ясное, яркое, пронизывающее и в то же время обжигающе-холодное:

– А вы считаете себя добычей, Кэтрин?

Он потрясающе привлекательный, совершенно неудивительно, что все женщины сходят от него с ума. И акцент, почему-то на меня это действовало покруче любого афродизиака.

– Мне не приходилось об этом задумываться, – ответила я, с каким-то странным ощущением понимая, что он везет меня по верному маршруту. Значит, узнал, не только где я работаю, но и где живу. Но ведь с такими, как я, такого обычно не происходит.

– А сейчас задумались?

Наши взгляды встретились, и я первая отвела глаза.

– Нет.

– Лгать не красиво. Не люблю ложь.

Я напряглась, стараясь дышать ровнее.

– Почему вы решили, что я лгу?

– Вы – психолог, вот вы мне и расскажите, как можно определить, что собеседник вам лжет.

Я обратила внимание, что тереблю край жакета и тут же вспомнилось: «Лгуны, сами того не замечая, стремятся закрыть ладони рук, неосознанно их спрятать. Либо же начинают теребить края одежды, вертеть в руках разные предметы».

Не думаю, что Данте Марини изучал психологию, но внутренне я напряглась. Рядом с ним возникало непреодолимое чувство опасности.

– Вы хотите сказать, что приехали к колледжу в дождь, потому что захотели увидеть меня снова?

– Да. И не только увидеть.

Я снова быстро на него посмотрела.

– А что еще?

– Вы проводите со мной сеанс терапии, хотите узнать все мои фантазии или рассказать вам только одну?

Кровь прилила к щекам, и я в очередной раз отвела взгляд.

– Мне не интересны ваши фантазии, мистер Марини.

– Данте. Называйте меня – Данте.

– Мой дом через два квартала, мистер Марини, вы можете высадить меня возле супермаркета.

Итальянец усмехнулся уголком рта, скорей всего моему настойчивому «мистер Марини».

– Если вы голодны, я могу отвезти вас в любой ресторан, Кэтрин.

– Я не голодна, – сейчас мне невыносимо хотелось сбежать из его машины.

Автомобиль затормозил у тротуара, неподалеку от сверкающей вывески круглосуточного супермаркета.

– Спасибо, что подвезли.

Я приоткрыла дверцу, но он удержал меня за локоть. Резко обернулась.

– Возьмите, когда захотите встретиться – позвоните мне.

Протянул визитку. Я несколько секунд смотрела на черный прямоугольник. Не если, а КОГДА… Дьявольская самоуверенность.

– Взять визитку не значит стать добычей, Кэтрин, – Данте вложил ее в мою ладонь и от прикосновения его горячих пальцев по всему телу прошла волна дрожи, – и не садитесь в машину к незнакомцам.

Еще как значит, подумала я, потому что добычей я ощущаю себя с первой секунды, как его увидела. Вышла из автомобиля и, не оборачиваясь, пошла по направлению к супермаркету, услышала, как отъехала его машина, визжа покрышками. Я раскрыла ладонь и посмотрела на визитку – на черной глянцевой поверхности, в виде водяного знака, выступал бордовый символ бесконечности, его имя и номер сотового телефона.

Глава 6

Алекс смял пальцами пластиковый стакан и сунул в пакет для мусора, закурил, снова всматриваясь в ее окна, – темно, жалюзи закрыты. К чему это – он бы ее не пропустил, несколько часов здесь торчит, с того момента как позвонил в колледж и узнал, что Кэтрин задержалась на работе допоздна. Последнее время он словно вернулся на работу патрульным, патрулировать ее окна.

Тихо потрескивала рация, иногда он слышал короткие сообщения. Дождь моросил по лобовому стеклу, и дворники размазывали капли, равномерно и монотонно поскрипывая резиной.

Увидел ее мгновенно, даже отреагировал раньше, чем понял, что это Кэт идет в светлом жакете, с зонтиком и портфелем под рукой. Скорее всего, зашла в супермаркет. Алекс даже знал, что она купила – пакет молока, бисквитные печенья и кофе с сигаретами. Заславский вышел из машины и пошел ей навстречу, приподнимая воротник куртки и щелчком отбрасывая окурок на мокрый асфальт. Кэтрин не видела его, она явно о чем-то задумалась, шла медленно, несколько раз остановилась и что-то рассматривала в руке. Алекс даже знал, что сейчас она забавно хмурит брови, как всегда, когда о чем-то напряженно размышляет.

– Катя! – позвал по-русски.

Она подняла голову, и он резко выдохнул, когда увидел на ее лице легкое недоумение и даже раздражение, которое она тут же спрятала за фальшивой улыбкой. Дьявол ее дери, когда-то она улыбалась ему искренне, бросалась на шею и целовала в губы, обволакивая его запахом шампуня и карамельного блеска для губ. Какого хера все изменилось? Что он сделал такого, что она с ним вот так? Вот именно, что ничего не сделал. НИЧЕГО, чтобы удержать ее и доказать, насколько любит.

– Привет, Алекс, – она поправила прядь светлых волос, уложив ее за ухо, и посмотрела на него, слегка нахмурив тонкие брови. Алекс всегда поражался, насколько она красивая. Иногда казалось, что Кэт не настоящая, а фарфоровая, такая хрупкая, что едва коснувшись можно сломать. На ее щеке блестели капли дождя, и ему невыносимо захотелось их вытереть большим пальцем. Сунул руки в карман и сжал их там в кулаки.

– Я звонил тебе вчера целый вечер и оставил сообщение. Ты слушала?

– Нет, – она отвела взгляд, и Алекс почувствовал приступ ярости, который тут же перешел в саднящую, неприятную боль разочарования, – мне кажется, мы уже давно все обсудили. Прости, я сегодня сильно устала и хочу домой.

– Я по делу, Кэт, – он прищурился, когда увидел на ее лице облегчение, – поднимемся к тебе?

– Нет, давай поговорим здесь.

– Как скажешь, может в машине тогда?

Алекс с трудом сдерживался, чтобы не схватить Кэт за плечи и не тряхнуть хорошенько. Можно подумать, если она пригласит его в дом, он станет ее домогаться.

– Давай в машине, – согласилась Кэт и сунула что-то в карман жакета. Алекс открыл дверцу полицейского авто перед ней, и Кэтрин грациозно села на переднее сиденье. Он судорожно сглотнул, увидев ее тонкие лодыжки, затянутые в черный капрон, обошел вокруг машины и сел рядом. Слегка приоткрыл окна, впуская свежий воздух.

– Я насчет Аниты, Кэт. Пару вопросов.

Она удивленно посмотрела, слегка приподняв одну бровь.

– Аниты?

– Да. Она же была твоей пациенткой, верно?

– Верно. Я думала, полиция больше не интересуется этим делом.

Алекс смотрел на женщину, с которой прожил вместе больше трех лет, и ему казалось, что он совершенно ее не знал. Особенно сейчас, когда ее зеленые глаза лихорадочно блестели, и она старалась на него не смотреть. Кэтрин хочет побыстрее от него избавиться, скорее всего она даже слушает его краем уха, а думает о чем-то другом… или о ком-то. Хотя, если бы был другой, то Заславский бы уже знал об этом.

– Да, дело почти закрыто. Ты уже наверняка слышала о втором самоубийстве, о Вере Бероевой?

Кэт повернула голову и наконец-то Алекс увидел в ее глазах искру интереса.

– Да, она тоже училась в нашем колледже, но она не была моей пациенткой. А при чем здесь Анита?

Алекс закурил еще одну сигарету, он не знал говорить ли ему сейчас о своих сомнениях Кэтрин. Раньше они часто обсуждали вместе те дела, которые он вел, и иногда мнение Кэт ему очень помогало. Возможно, эта привычка до сих пор осталась.

– Вера порезала вены итальянским стилетом, Кэт. Эти два самоубийства очень похожи.

На секунду Алекс увидел, как румянец отхлынул от ее щек, и Кэт медленно забрала у него сигарету, затянулась сама, также медленно вернула ему обратно. Бросил взгляд на ее тонкие пальцы и заметил, что она сняла кольцо, которое он подарил ей на последнюю годовщину. Еще один удар под дых.

– Ты думаешь… они были как-то связаны между собой? – спросила она, и на ее бледном лице появилась тень беспокойства.

Алекс мог поклясться, что он видит гораздо меньше эмоций, чем Кэтрин испытывает на самом деле.

– Не знаю. Я у тебя хотел спросить. Упоминала ли Анита о чем-то таком, что могло бы их связать? Например, о дружбе с кем-то, похожим на Веру? Что-то странное. Особые увлечения, сайты, онлайн-игры, знакомства?

– Алекс, Анита и так была странной, очень странной. Все, что она упоминала и говорила, выходит за привычные рамки нашего с тобой понимания.

Он задумался, глядя, как капли стекают по стеклу. Слишком все просто и одновременно запутано до невыносимости. У них есть подсказка – два одинаковых, словно скопированных самоубийства, и в тот же момент ничего такого, за что можно зацепиться. Так не бывает.

– Алекс… что происходит? Ты ведь не просто так спрашиваешь? Тебя что-то настораживает, да?

– Да. Я пока не совсем понимаю, что именно, Кэт, но мне кажется… все неправильно. Все, что мы видим, неправильно. Я вторые сутки думаю об этом. Скажи, Кэт, эти порезы на ее руках, они были и раньше. Ты их видела?

– Да, – Кэтрин достала сигарету из пачки, и Алекс чиркнул зажигалкой, давая ей подкурить, – видела. Она говорила, что ей их наносит кто-то другой.

Алекс быстро посмотрел на Кэт.

– Что значит, кто-то другой? Кто? – внутри тут же вспыхнул фанатичный интерес, предвкушение.

– Она считала, что некий любовник приходит к ней по ночам и режет ее итальянским стилетом. Но это не так, Алекс, она наносила их сама. Намеренно не задевая вену, такие легкие царапины, скорее, чтобы оставить следы, чем причинить себе вред. Я бы не удивилась, если бы узнала, что она их выкладывала в интернет… фото этих порезов.

Заславский сунул руку за пазуху и достал снимки мертвых девушек, выбрал тот, где крупным планом было снято порезанное запястье Аниты.

– Посмотри.

Кэтрин взяла снимок, и ее рука дрогнула, Алекс увидел, как она судорожно глотнула. Из-за бледности веснушки на сливочных скулах стали чуть ярче.

– Это совсем другой порез, – наконец-то услышал он ее севший голос, – совсем другой.

– Ты, как ее психолог, считаешь, что она могла нанести его себе сама?

Кэтрин вскинула голову, несколько секунд смотрела Алексу в глаза.

– Я вообще не считала, что Ани может себя убить. Да, она была подвержена депрессиям, но она хотела жить, а эти… эти порезы нанес человек, который не просто хотел уйти из жизни, а хотел сделать это очень быстро. Алекс…

Ему показалось, что в глазах Кэтрин блеснули слезы.

– Неужели я не поняла этого, когда говорила с ней? Неужели не почувствовала этой опасности? Но как? Все тесты, беседы… я…

Алекс забрал снимок и спрятал в пакет, потом привлек Кэтрин к себе, но она высвободилась из его объятий очень быстро, даже грубо.

– Мне пора.

– Катя, – позвал по-русски и увидел снова… мать ее, как она напряглась.

– Не начинай, – подняла обе руки вверх, – не нужно, не сейчас.

– А когда? – вырвалось у него. – Когда, Кать? Я, как идиот, жду уже четыре месяца, когда?

Кэт полоснула его яростным взглядом, можно подумать, что его вопрос подействовал на нее, как красная тряпка.

– Алекс, никогда. Об этом я тоже уже говорила. Все, я ухожу. Если будут еще вопросы, вызывай к себе повесткой.

Резко распахнула дверцу и вышла из машины. Алекс увидел на сиденье черный картонный прямоугольник, схватил его и выскочил за ней.

– Кэт!

Она ускорила шаги, не оборачиваясь.

– Кэт! – хотел отдать визитку, но так и не отдал. Почему-то сунул обратно в карман.

Рваный бордовый знак бесконечности переплетался с именем: Данте Лукас Марини.

– Баааай! Все! Не иди за мной!

Вернувшись в машину, Алекс яростно ударил руками по рулю, еще раз и еще. Чееерт! Твою мать, а?! Но почему? Почему вот так?! Он же бл**ь скучает по ней, он… Твою мать!

Долго смотрел ей вслед до тех пор, пока светлый силуэт не скрылся за дверьми подъезда. Имя с визитки крутилось в голове, пульсировало назойливо и монотонно. Он его слышал, несомненно слышал. Две секунды и его фотографическая идеальная память копа с многолетним стажем тут же выдала информацию. Алекс повернул ключ в зажигании, и машина с ревом сорвалась с места. Данте Лукас Марини упоминался совсем недавно в связи арестом Аниты Серовой за попытку незаконного проникновение в поместье итальянского бизнесмена.

* * *

Каждая глубокая затяжка слегка першила в горле и обволакивала легкие терпким привкусом горечи.

Данте смотрел, как красиво отливает алебастром женское тело на черных шелковых простынях. Ему нравилось сочетание черного, красного и белого. Иногда только черного и белого. У него была слабость к молочной коже, именно сливочно-молочной. Не светлой, как мел, или розовой. Такой цвет кожи бывает только у европеек, чаще всего у русских, украинок.

Посмотрел на женщину в черно-бордовых кружевах и снова затянулся сигаретой, глядя на нее сверху вниз, полностью одетый, в элегантную темную рубашку с распахнутым воротом и брюки с безупречными стрелками, расставив длинные ноги, сложив руки за спиной и слегка прищурившись. Красные блики освещали его смуглое лицо без единой эмоции.

Она красивая. В его постель редко попадают те, кто не достойны украшать модные глянцевые журналы. Данте любит только самое лучшее. Ее тонкие лодыжки в черном капроне плавно переходят в сильные икры, стройные бедра. Она то сводит, то разводит ноги, открывая его взгляду тонкое кружево, под которым просвечивает ее влажная плоть. Данте еще не прикасался, но он был уверен, что не просто влажная, а мокрая. Ее тело подрагивает, он видит, как женщина нетерпеливо закусывает алые губы, как вертит головой, пытаясь избавится от повязки на глазах, грудь судорожно вздымается и опускается, и Данте знает, как болезненно напряжены ее соски в ожидании прикосновений.

Он медленно затягивается сигаретой и выпускает дым в полумраке гостиничного номера, окутанного красным тусклым освещением. Наклоняется, проводит рукой по женской ноге, подбираясь к бедру, надавливает на живот, скользит по ребрам, но так и не доходит до груди. Слышит вздох разочарования.

Женщина молчит, она и будет молчать, пока он не разрешит ей заговорить, а он не разрешит, потому что ему не нужна ее болтовня. Ему больше нравится смотреть на возбужденное до предела, изнывающее, наэлектризованное тело, на тонкие кисти рук, в которые впивается туго затянутая веревка, на жилку, пульсирующую сбоку под скулой, на пальцы рук, которые то сжимаются, то разжимаются в ожидании. Он знает, как сильно она хочет его прикосновений, боли и наслаждения, которые он может ей подарить, но сегодня она этого не получит. Скорее всего, не только сегодня, а уже никогда. Это их последняя встреча, и она об этом знает, последняя, потому что его больше не возбуждают ни ее покорность, ни ее запах, ни ее крики наслаждения и вопли боли, даже слезы, которые прямо сейчас текут по щекам, а раньше он любил их слизывать. Его возбуждал солено-горький вкус ее страданий, но ведь с губ срывались стоны удовольствия. Ему нравилось это сочетание, впрочем, как и ей… да и далеко не только ей. Хотя, Данте мог играть с ними в любую игру, если ему самому этого хотелось.

В этот вечер он испытывал удовольствие иного рода, от ее эмоций. Ей больно, потому что она не сможет без его прикосновений, а ему на это плевать. Завтра, когда они встретятся в обычной обстановке, она опустит взгляд, покорно ожидая новой встречи, а он даже не заметит этого, потому что ему уже не интересно.

Оргии, извращения, наркота, бешеный секс все осточертело. Он пресытился до такой степени, что больше уже ничего не будоражило, каждая игра заканчивалась предсказуемо просто, каждая женщина в его постели была похожа на предыдущую. Все на одно лицо.

Годы, проведенные в Аргентине, изменили его. Именно там он превратился в неуправляемого, кровожадного ублюдка. Он упивался властью, возможностями, деньгами, шлюхами и кокаином. Соскочить оказалось не просто, но он и не собирался соскакивать. Быть безжалостным монстром гораздо лучше, чем валяться в канаве с ножом в спине или чувствовать, как плоть живьем пожирают черви под слоем земли, где тебя закопали более успешные конкуренты.

Для Данте давно перестали существовать моральные принципы. Плевать, кто встал на пути: друзья, враги, знакомые – всех в жернова и в порошок, если мешают ему лично. Его боялись до суеверной дрожи и липкого пота. Он прекрасно знал об этом и получал удовольствие сродни сексуальному удовлетворению. После смерти отца он возглавил бизнес, и уже через месяц никто не смел посмотреть ему в глаза, чтобы при этом не почувствовать тошнотворные спазмы ужаса или позывы к трусливому мочеиспусканию.

Еще несколько минут он смотрел на женщину, потом достал из-за пояса стилет и провел кончиком лезвия по ее шее. Спускаясь все ниже, царапая стоящий торчком сосок, слыша ее жалобный стон, полный мольбы о продолжении. Потом резко разрезал веревку.

– Трахни себя сама, – прошептал ей на ухо и вышел из номера.

Когда хлопнула дверь, он услышал сдавленные рыдания. Он знал, что она сделает так, как он сказал, будет размазывать слезы по лицу и ласкать себя дрожащими пальцами, думая о нем. Она будет делать это не только сегодня, а еще долгое время после того, как он забудет, как ее зовут. Кстати, а как ее и правда зовут?

Ступая по коридору, по направлению к лифту он достал сотовый и набрал чей-то номер.

– Ну что? Узнал? Значит, плохо ищешь. Я хочу знать о ней все. Как ты сказал? Сбрось мне ее номер.

Нажал на кнопку вызова лифта и вошел в кабинку, когда он спустился в холл отеля, сотовый пикнул эсэмсэкой. Данте вышел на улицу и направил пульт сигнализации на свой Bugatti Veyron, удерживая смартфон между ухом и плечом.

– Ола, ола, крошка, не ожидала, да? Так когда начнем играть в грязные игры? – усмехнулся, усаживаясь за руль и включая музыку, прикуривая сигарету, – для начала я приглашу тебя в «Домино».

* * *

Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Несколько секунд постояла и, сняв жакет, скинула туфли, поставила раскрытый зонтик в прихожей, прошла в кабинет, взяла в руки тетрадь и села в кресло. Несколько минут я листала страницы. Искала. Сама не знаю, что. Точнее, нечто, что уже беспокоило изнутри, но я все еще не могла определить, что именно. Пока не остановилась на пятнадцатой странице.

«Я хотела подарить ему все, что он попросит, а он не просил, просто брал. Требовательно, властно. Я хотела покоряться ему, я могла часами стоять на коленях и ждать, пока он разрешит мне поднять голову и посмотреть на него. Просто посмотреть. На него можно любоваться бесконечно. Да, я хотела подарить ему бесконечность во всем. Я могла бы бесконечно любить его, позволять делать с собой, что угодно, лишь бы знать, что ему хорошо.

Бесконечность… как бы я хотела стать для него бесконечностью, только знала, что этого никогда не будет и что я скоротечна в его жизни, как вспышка молнии. Если бы он попросил меня умереть, я бы умерла для него. Это страшно… так зависеть. Жутко терять себя саму, растворяясь в мужчине, для которого ты просто игра… когда-нибудь эта игра меня убьет. Я знаю. Может, в этом и будет моя бесконечность? Вчера я выполнила его просьбу, и этот знак принадлежности нарисован на моем теле».

Несколько минут я смотрела на эту запись, датированную июлем этого года, потом захлопнула дневник и открыла ноутбук.

«Ведь все имеет конец, а я хочу, чтобы длилось бесконечно». – «Что именно не должно заканчиваться для тебя, Вера?» – «То, что составляет смысл жизни».

Я бросилась к сотовому, полистала список контактов и набрала номер Юлии.

– Добрый вечер, простите, если поздно.

На том конце провода мне не особо были рады, и проклятое чувство вины снова сковырнуло мозг.

– Я не задержу вас надолго. В последние дни Анита делала себе татуировку, что-нибудь, какой-то знак, символ, рисунок на коже? Сделала? И что это за знак?

Я шумно выдохнула, услышав ответ Юлии Серовой.

– Спасибо… Нет, просто поинтересовалась. Мы можем снова встретиться? Я могу к вам приехать? Да, я понимаю. Может завтра, после обеда? Спасибо, я обязательно вам перезвоню перед приездом.

Я заварила себе крепкий кофе и снова уселась перед ноутбуком. Только ближе к полуночи внезапно вспомнила, что Ли мне так и не позвонила.

Глава 7

Миссис Бероев казалось, что все они живут в какой-то параллельной реальности. Где она по-прежнему встает в шесть утра, чтобы проводить мужа на работу, собирает младших детей в школу и едет на метро в гостиницу, чтобы принять смену, а Вера… она осталась ночевать у Розы и вот-вот позвонит домой, чтобы попросить миссис Бероев встретить дочь на остановке, ведь Вера так не любит ходить одна поздно вечером. Она с детства боится темноты.

Только Вера уже больше не позвонит, не будет смеяться по утрам над мультфильмами про Губку Боба вместе с братьями, не сядет вечером за уроки с Тимом и Томом, а самой Элизе Бероев остается только сидеть и раскачиваться на диване вот уже вторые сутки, с тех пор как полицейский Алекс Заславский на чистом русском… да, на ее родном языке, на том, который так часто звучит в стенах их дома, сообщил ей самое жуткое известие, сделал явью самый дикий кошмар любой матери… Сказал, что ее девочка мертва. Сообщил, что она порезала себе вены, потому что решила уйти из жизни. Ее Вера! Веселая, смешная, любящая Вера, которая кормила бродячих котов, покупая им корм на карманные деньги, и держала в аквариуме трех тропических черепашек, взяла итальянский стилет и перерезала себе вены. Их гордость, отличница, красавица умерла… и что самое страшное – по своей воле.

Элизе казалось, что все это происходит не на самом деле, скоро она проснется и поднимется в спальню старшей дочери, чтобы разбудить ее в школу. Она подойдет к постели, склонится, рассматривая совсем еще детское личико, поправит светлый локон, убрав за ушко, и шепнет: «Мармеладка, уже утро».

Сегодня утром Элиза так и сделала, встала с дивана, на котором задремала перед рассветом, наглотавшись снотворного, поднялась по лестнице в комнату дочери, толкнула дверь и долго смотрела на аккуратно застеленную постель, на целую коллекцию мишек Тедди, на книги, стоящие рядками на полках, на письменный стол, заваленный учебниками, и внутри поднялся дикий вопль, Элиза хотела громко заорать, чтобы все же проснуться, но, как и в любом кошмаре, ее рот только приоткрывался в немом крике, а звука не получалось.

Тони ее не трогал, они словно боялись сказать друг другу слово, как будто молчание делало все происходящее нереальным. Элиза слышала, как муж разбудил сыновей и, накормив завтраком, отвез к своей матери, а потом отправился прямиком на упаковочную фабрику, где работает уже больше восемнадцати лет. Он мог бы остаться с женой, но не остался, а ей было все равно. Даже если он сейчас исчезнет из ее жизни, их дочь все равно не вернуть.

Она слышала вопросы сыновей о Вере, муж пока скрывал правду, а миссис Бероев стояла в дверях спальни мертвой дочери и смотрела на окно, занавешенное светло-розовыми шторами. На стекле оставались потеки от дождя, а ветер швырял ветки деревьев в стекло. Этот жуткий равномерно-монотонный стук сводил с ума. Завтра им нужно забрать тело Веры из морга, после полудня состоится церемония захоронения. Ее девочку закопают у дороги, там, где лежат все самоубийцы, грешники. Элиза закрыла глаза и впилась пальцами в косяк двери. На бледном, как полотно лице, застыла гримаса боли. Ее дочь не могла так с ними поступить, не могла все это с собой сделать, не могла вот так уйти, даже не оставив записки, не объяснив им с Тони ПОЧЕМУ? Что они сделали не так? В чем их вина? Неужели в том, что так и не смогли переехать в хороший район, купить дорогую машину, жить, как многие одноклассники Веры? Или это из-за Эрика? Из-за проклятого ублюдка, который увозил ее девочку по вечерам на своем мотоцикле, а потом перестал приезжать. Элиза тихо радовалась, что все это закончилось, и надеялась, что сдавленные рыдания, доносящиеся из комнаты дочери тоже скоро прекратятся. Они прекратились. Навсегда.

Настойчиво звонили в дверь, а она не могла пошевелиться, смотрела на плюшевые игрушки и лихорадочно вспоминала, когда и где была куплена каждая из них, кто подарил, кто принес.

Самый любимый мишка Веры, Спарки, сидел на подушке и смотрел в полумрак комнаты круглыми черными глазами, в которых отражалось окно и светло-розовые шторы.

«Мама, Спарки не хочет, чтобы ты шла сегодня на работу в ночную смену. Спарки будет страшно одному ночью. Не уходи. Мам, ты видишь, КАК он на тебя смотрит? Спарки хочет чтобы мы смотрели телевизор и ели блинчики с вареньем… Мама… мама… мама…»

В дверь продолжали звонить.

– Миссис Бероев! – женский голос доносился сквозь монотонное гудение в голове и несмолкающий голос дочери. – Миссис Бероев – это Кэтрин Логинов, мы говорили с вами вчера!

* * *

Она открыла дверь не сразу, и я тут же поняла, что она под действием транквилизаторов.

Глаза Элизы были затуманены и смотрели сквозь меня.

– Я школьный психолог Веры, Элиза. Помните, я вчера вечером звонила, и вы разрешили мне приехать?

Она не разрешала, только отвечала «да» на каждый мой вопрос. Женщина посторонилась, поправляя выцветший свитер на плече. Ее светлые волосы, собранные в небрежный хвост на затылке, казались такими же тусклыми, как и взгляд светло-голубых глаз.

– Да, конечно, помню.

Я прошла за ней в небольшую залу. Миссис Бероев слегка полноватая, в старенькой, но чистой одежде напоминала мне мою собственную мать. Элиза указала мне на кресло, и я села, повесив сумочку на спинку, позади себя.

– Хотите чаю?

Я попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. Странно улыбаться в доме, где завтра собрались хоронить ребенка.

– Кофе, если можно.

– Мы не пьем кофе, миссис Логинов, только чай.

– Мисс… мисс Логинов. Тогда чай. Крепкий. Без сахара.

Элиза вышла на кухню, а я снова осмотрелась по сторонам. Довольно скромно, впрочем, мы с мамой жили намного скромнее, если не сказать ужаснее, видно, что здесь считают каждую копейку. Реалии жизни иммигрантов, которые так и не нашли себя заграницей. Когда профессор или академик мог работать сторожем на складе, а учительница музыки мыть виллы или, как миссис Бероев, работать старшей горничной в трехзвездочном отеле за копейки, выкладывая все деньги на учебу детей, чтобы те все же смогли себя найти в отличие от их родителей.

– Ваш чай, очень горячий, осторожно.

Элиза поставила на стол чашку и подвинула ко мне вазочку с ореховым печеньем. Несколько минут мы молчали, а потом она спросила:

– Вера часто к вам приходила?

– Нет. Не часто. Один раз в начале года. Ей не нужна была помощь психолога.

Миссис Бероев кивнула. Убрала за уши светлые пряди волос и посмотрела на меня.

– Почему она это сделала?

Господи, этот вопрос начинает меня преследовать, скоро я буду слышать его в своих ночных кошмарах.

– Я не знаю, и мне очень жаль. Очень. Я пытаюсь в этом разобраться. Элиза, Вера последнее время ничего вам не рассказывала? Новые знакомые, подруги, странное поведение?

Элиза отрицательно качнула головой.

– Ничего такого. Она очень хорошая девочка, правильная. Никогда не уходила ночью на дискотеки, не курила. Не употребляла наркотики.

Многие матери так считают, но дети умеют очень сильно удивлять.

– У нее был мальчик? Знаете, в ее возрасте девочки уже засматриваются на противоположный пол.

– Вы об Эрике, да? Об этом ублюдке, который сбивал ее с толку, курил под нашими окнами и свистел, вызывая ее на свидание? Я не пускала! Я даже плеснула на него один раз помои. Нет, моя девочка с такими уродами не встречается! Она бы не стала, она скромная и…

Элиза закрыла лицо руками. Я тихо выдохнула, понимая, что задела то самое болезненное, то самое, что так мучит саму миссис Бероев.

– Значит, вы не разрешали им встречаться? – тихо спросила я.

Женщина резко вскинула голову.

– Считаете, это я виновата, да? Я виновата в том, что она это сделала?

– Нет, я так не считаю.

– Считаете, – она посмотрела на меня с какой-то отчаянной ненавистью, – я не хотела, чтобы моя дочь стала такой, как они, эти грязные шлюшки, которые красят лица в четырнадцать лет и спят с кем попало… Вера ходила со мной в церковь, она…

Я слушала этот монолог, не перебивая. Я даже знала, что именно она кричала своей дочери, когда та шла на свидание с Эриком Хэндли. Примерно то же самое кричала и моя собственная мать.

– Элиза, я уверена, что вы ни в чем не виноваты. Иногда подростки настолько замкнуты в себе, что мы даже понятия не имеем, насколько им по-настоящему страшно и одиноко.

Она меня словно не слышала.

– Моя девочка, в отличие от этих шлюшек, по вечерам ходила по домам и собирала пожертвования для местной католической церкви. Когда другие вертели задницами на вечеринках, Вера ездила на уроки музыки. Она ценила мой труд, – что я вкалываю по двенадцать часов, чтобы она могла заниматься с частным учителем. Вы понимаете? Она не могла… не могла так.

– Понимаю, конечно.

Я протянула руку и сжала ее запястье.

– Ваш муж скоро вернется?

– Не знаю, – Элиза отвернулась. – Он, возможно, останется в ночную.

– Можно мне посмотреть комнату Веры? Это помогло бы мне понять, почему она это сделала. Я обещаю ничего не трогать.

Элиза несколько секунд смотрела на меня, а потом кивнула:

– Да, можно. Конечно.

Когда мы зашли в комнату Веры, я отметила огромный контраст со спальней Аниты.

Ничего общего, все настолько разное, настолько… небо и земля.

На стенах висели портреты Веры, на них она была похожа на куклу. Идеальную красивую куколку, пример для подражания. На всех фото девушка одета в юбку до колен, закрытые кофточки, ее волосы собраны или в хвост, или заплетены в косу. Вещи не яркие – в сиренево-розовых тонах, как шторы на окнах ее спальни и покрывало на аккуратно застеленной постели.

– Элиза, вы не знаете, Вера вела дневник?

Я посмотрела на женщину и увидела, как та нахмурилась.

– Думаю, что вела. В интернете. Она часто что-то там писала по вечерам, но если я заходила, она тут же закрывала ноутбук.

– Вы знаете, о чем она могла там писать?

Элиза пожала плечами.

– Я не знаю, никогда не проверяла.

– Я могу взять ноутбук на несколько дней? Может, мне удасться что-то прочесть.

Кажется, она задумалась, а потом, тяжело вздохнув, ответила:

– Да, возьмите. Там все равно поставлены пароли, не думаю, что вы что-то найдете.

«Если не проверяла, то откуда знаешь про пароли?»

Внизу зазвонил телефон, и Элиза, извинившись, вышла из спальни. Когда за ней со скрипом закрылась дверь, я подошла к окну, раздвинула шторы и посмотрела вниз. Дождь лил как из ведра. Я опустила взгляд на подоконник и увидела на нем следы. Странные царапины. Потрогала оконную раму. Изнутри казалось, что ручка отломана, окно не должно было открываться.

Я вернулась к письменному столу и долго смотрела на монитор открытого ноутбука, потом тронула мышку и экран засветился.

Вернулась миссис Бероев.

– Из похоронного бюро звонили, уточнили время панихиды.

Она снова несколько минут смотрела на меня, а потом вдруг спросила:

– Разве может верующий человек совершить самый страшный из грехов?

А потом сама себе ответила:

– Может, если его искушает дьявол. Помогите мне, Катя… я хочу знать почему она это сделала.

* * *

Давно я этим не занималась… еще с колледжа. Что ж, придется вспомнить, как взламывать аккаунты. У хороших девочек иногда имеются плохие способности. Я смотрела на закрытый блог Веры Бероевой и одновременно сбивала пепел с тлеющей сигареты в полную пепельницу. Блог с черно-бордовым фоном совсем не соответствовал образу на портретах. Вверху надпись кроваво-красными буквами: Lasciate ogni speranza voi ch’entrate[2].

Я знала, откуда цитата, без проблем прочла на латыни.

«Какой же пароль ты выбрала?..»

Я взломала аккаунт через десять минут, и еще через пять уже читала первые записи Веры.

Спустя час, смотрела на экран не моргая, особенно на фотографии, где этот ангелочек с длинными белыми волосами позирует сама себе в зеркале почти голая, в черных чулках и с красной помадой на пухлых капризных губах. Снимки с вечеринок, где Вера в вызывающей одежде курит сигарету и призывно улыбается тому, кто ее фотографирует. Хорошая примерная девочка… оказывается вовсе не примерная.

«Свяжи меня, поставь на колени, я хочу любить тебя ртом бесконечно, мой Дьявол… бесконечно».

Я пролистала еще несколько записей. Пока не дошла до самых последних.

«Да. Я сделаю это… я сделаю то, что он просит, там, где он просит. Все для него сделаю…»

А внизу еще один снимок, на котором видны плоский девичий живот с сережкой в пупке, тонкие пальцы, отодвигающие кружево красных трусков, и черный символ бесконечности на слегка воспаленной коже в паху.

Я судорожно сглотнула и вспомнила о том, что мне сказала Юлия, сестра Аниты, когда я была у нее сегодня утром, перед визитом к Элизе.

В самом углу монитора мигал оранжевый цветок программы мгновенных сообщений.

Я кликнула на него два раза. У меня снова запросило пароль. Я несколько секунд смотрела на баннер, потом ввела слово «бесконечность», и передо мной развернулся список контактов.

Дотлевшая сигарета обожгла пальцы, и я чертыхнулась, затушила горящий фильтр в пепельнице.

Не так уж много контактов, странные ники пользователей, аватарки с готической символикой. Я клацала на каждый из них, сама не зная, что ищу. В основном имена женские. Беседы самые обычные, то о чем могут болтать школьницы по вечерам, когда не спится. Я хотела закрыть программу и вдруг заметила одно непрочитанное сообщение от пользователя «Смерть».

– Я так и не получил твои фото, ты обманула меня, а я ненавижу ложь.

Я вздрогнула. Несколько секунд смотрела на монитор и на аватарку пользователя, где был изображен темный силуэт в капюшоне, вместо лица чернота. Все сообщения с этим пользователем были удалены. Я зашла в настройки программы и нашла историю сообщений. Нажала кнопку «восстановить последние».

Morte 00:15:32:

– Какая музыка тебе нравится?

Lacrima 00:15:34:

– А тебе?

Morte 00:15:46:

– Потяжелее.

Lacrima 00:16:01:

– Что именно?

Morte 00:23:59:

– Сброшу – послушаешь.

Lacrima 00:24:20:

– Давай. Почему ты назвался «Смертью» сегодня?

Morte 00:26:10:

– Я и есть Смерть.

Lacrima 00:26:19:

– Смеешься, да?

Morte 00:31:31:

– Ты сделала татушку, как я просил?

Lacrima 00:32:23:

– Нет.

Morte 00:32:34:

– Врешь!

Lacrima 00:32:37:

– Не вру.

Morte 00:32:47:

– Врешь. Сделала. Там внизу, где я сказал.

Lacrima 00:32:51:

– ДА! Сделала.

Morte 00:33:04:

– Я проверю. Музыку слушаешь?

Lacrima 00:35:56:

– Ммммм… слушаю.

Morte 00:38:13:

– Откинься на спинку стула и закрой глаза. Чувствуешь меня?

Lacrima 00:39:23:

– Я хочу чувствовать тебя по-настоящему.

Morte 00:40:12:

– Соскучилась?

Lacrima 00:40:21:

– Да. Безумно.

Morte 00:40:31:

– Возьми стилет.

Lacrima 00:41:10:

– Я не хочу сейчас.

Morte 00:41:19:

– Хочешь. Еще как хочешь. Возьми, я сказал. Взяла?

Lacrima 00:42:10:

– Да.

Morte 00:43:45:

– Положи на стол, так близко, чтоб, когда я скажу, ты достала до него. Теперь сними трусики и дотронься до себя. Сейчас…

Lacrima 00:44:57:

– Когда я увижу тебя снова?

Morte:

– Скоро.

Lacrima 00:45:41:

– Когда? Я не могу больше ждать.

Morte 00:45:55:

– Возьми стилет…

Lacrima 00:50:23:

– Когда? Пожалуйста…

Morte 00:50:34:

– Ты готова умереть ради меня?

Lacrima 00:50:45:

– Ради тебя я готова на все, ты же знаешь.

Morte 00:50:55:

– Режь…

Lacrima 00:51:32:

– Пожалуйста. Мне больно.

Morte 00:52:45:

– Даааа, больно. Ты плачешь. Тебе это нравится. Режь и двигай пальцами быстрее, маленькая русская сучка. Тебе нравится быть моей маленькой сучкой?

Lacrima 00:52:56:

– Даааа.

Morte 00:53:49:

– Быстрее…

Lacrima 01:05:12:

– Я люблю тебя…

Morte 01:06:32:

– Жду фото.

Lacrima 01:08:34:

– Когда ты позовешь меня к себе снова?

Morte 01:08:38:

– Фото вышлешь на электронный ящик. Сейчас!

Я в оцепенении смотрела на переписку. Значит, кто-то и правда заставлял их это делать? Почему ИХ? Почему я провела сразу же эти параллели?

Потому что обе девочки в дневниках пишут как под копирку. Кто-то общался с ними через интернет. Я несколько раз перечитала диалог и так и не поняла, кто скрывается за прозвищем «Смерть». Вера не называла его настоящим именем и, тем не менее, чувствуется, что она его знала и в реальной жизни. Этим кем-то мог быть Эрик? Мог, вполне, но с трудом верилось, что семнадцатилетний мальчишка был способен настолько психологически давить на девчонку. Хотя не я ли всегда говорила, что дети способны сильно удивлять, а их жестокость самая страшная и неуправляемая.

Я должна встретиться с Эриком, потому что если это он, то могут быть еще жертвы игр со стилетом. Только почему стилет? И почему и «Смерть», и «Слеза» написаны по-итальянски?

Покоя не давал знак бесконечности. Это слово фигурировало везде, также оно было на визитке Данте Марини. Анита утверждала, что это он заставляет ее резать себя. Какая связь между Данте, Анитой, Верой и Эриком? Если она вообще есть.

Я могу спросить об этом самого Данте, разве нет?

* * *

Я смотрела на свой сотовый около получаса, потом взяла его в руки. Поискала визитку в сумочке и не нашла. Черт. Куда я ее дела? Ладно, придется звонить в его офис. Долго шли длинные гудки и, кажется, за это время у меня над верхней губой выступи капельки пота. Я уже готова была отключить звонок, как вдруг услышала именно его голос, а не секретаря:

– Вам завтра не нужно рано вставать?

От удивления я пролила на себя кофе и тихо выругалась, услышала смех и по телу прошла дрожь.

– Вас учили здороваться, мистер Марини?

– Всему, что знаю, я учился сам, Кэтрин.

– Правила хорошего тона явно не входили в ваш самоучитель.

Снова его смех и мое тело покрывается табуном мурашек.

– Правила хорошего тона? Понятие не имею, что это такое. Вы не ответили на мой вопрос.

– Я обязана на него отвечать?

Подкурила еще одну сигарету и повернулась вместе с креслом к окну.

– Да. Вы мне позвонили, а значит, я имею право задавать вопросы. Почему набрали номер офиса, а не мой личный?

Пальцы сильнее сжали сотовый. Я не ответила.

– Так вам не нужно завтра рано вставать, Кэтрин?

За окном сверкнула молния.

– Нужно, мистер Марини. Я всегда рано встаю.

– Работа?

– Нет. Привычка.

– Тогда зачем вы мне звоните, если вам завтра рано вставать?

От его наглости кровь бросилась мне в лицо.

– Разговор по телефону не означает, что меня ждет бессонная ночь.

– Вы позвонили просто поболтать?

Вопрос прозвучал издевательски. Позвонить человеку, к которому не могут пробраться журналисты, чтобы просто поболтать.

– Нет.

– Тогда с какой целью вы набрали мой номер, Кэтрин, в полдесятого вечера?

– Вовсе не затем, за чем вы подумали, – выпалила я, уже жалея, что поддалась идиотскому порыву задать ему интересующие меня вопросы.

– Откуда вы знаете, о чем я думаю?

– Уверена, что ваши мысли далеко не невинны.

Он расхохотался.

– Вы правы. Так зачем вы позвонили, Кэтрин?

– Хочу задать вам несколько вопросов.

– Грязные игры по телефону?

Я выдохнула и сильно затянулась сигаретой. Он пытается выбить у меня почву из-под ног, шокирует меня, ставит в тупик, озадачивает каждым вопросом и ответом. Это верная тактика, когда нужно полностью подавить собеседника и отобрать ведущую роль в разговоре, поставить в неловкое положение, тем самым начиная манипулировать.

– Нет, я бы хотела встретиться.

– Это теперь так называется? Встретиться, чтобы позадавать вопросы? Мне не нужен психилог, мисс Логинов, но я зачем-то понадобился вам, верно?

Господи, как же сложно с ним говорить, каждое слово он искажает и вносит в него совершенно иной смысл. Я посмотрела на экран ноутбука, где с фото мне улыбалась Вера Бероева.

– Я хочу поговорить с вами об Аните Серовой. Вы знали такую?

Несколько секунд молчания.

– Нет. Понятия не имею, кто это. Ваша пациентка, Кэтрин?

– Да, моя пациентка. Мы можем поговорить? Не по телефону, естественно.

Снова молчание, и мне кажется, я слышу, как стучит мое сердце.

– Да. Завтра. Я пришлю за вами водителя.

– Я сама доберусь, мистер Марини, не стоит беспокоиться. Во сколько я могу приехать? Желательно в первой половине дня.

– Боитесь остаться со мной наедине вечером?

– А я должна вас бояться?

– Возможно, – не задумываясь ответил он, и я почувствовала, как сердце пропустило один удар.

– Я вышла из того возраста, когда нужно бояться мужчин.

– Неужели у страха есть возраст, доктор Кэтрин? Приезжайте после двух часов дня. Адрес вы знаете.

Я поежилась от мысли, что нужно ехать к нему домой.

– Мы не можем встретиться в вашем офисе?

– А говорили, что не боитесь мужчин. Хорошо, приезжайте в офис, позвоните, когда припаркуетесь, за вами спустятся и проводят.

Он отключился, и я вдруг поняла, что все время нашего разговора еле дышала.

Глава 8

Я припарковала машину на «-3» и, подумав, все же не стала звонить Марини, поднялась в лифте на тридцать первый этаж и прошла в дамскую комнату. Около двадцати минут я просто рассматривала себя в зеркале. Еще никогда в своей жизни я так долго не думала над тем, что мне надеть. Не потому что я хотела ему понравиться, а наоборот, продумать каждую деталь, чтобы ни одна из них не послужила намеком, иначе он решит, что я пытаюсь его соблазнить. А я пытаюсь? Нет, всячески это отрицаю, что уже само по себе неестественно, все признаки «болезни» налицо.

Я чувствовала, что нравлюсь ему, и мне это ужасно льстило, вопреки всем моим жизненным принципам никогда не влезать в отношения с самоуверенными альфа-самцами. Таким, как Марини, нравятся все женщины, нет критериев, нет определенного вкуса, скорей всего каждая является очередной жертвой, которую или легко покорить или нелегко, только результат останется неизменным и в его пользу.

Все же я оделась так, как того требовала цель этой встречи: в элегантную белую блузку, серую юбку до колен и жакет с шарфиком, собрала волосы на затылке в узел и заколола шпильками.

Я выглядела так, как должна выглядеть психолог на сеансе с пациентом.

Сейчас, глядя в зеркало, я решила, что нанесла слишком много косметики, достала влажные салфетки и стерла с губ помаду. Вот так намного лучше. Если я буду выглядеть, как обычно на работе, то и вести себя буду соответственно.

Я подошла к секретарше, дождалась, когда та положит трубку и обратит на меня внимание.

– Я к мистеру Данте Лукасу Марини.

– Вам назначено? Он сейчас на важной встрече.

Секретарша скептически осмотрела меня с ног до головы, и я в ответ также пристально смотрела на нее, она первая отвела взгляд.

– Да, мне назначено.

Девушка нажала кнопку на коммутаторе.

– Мистер Марини к вам посетительница, – посмотрела на меня, я бы сказала, с нескрываемым интересом.

– Кэтрин Логинов, – подсказала я.

– Некая Кэтрин Логинов. Хорошо, я скажу, чтоб подождала. Провести? Хорошо, мистер Марини.

Она встала с кресла и одернула пиджак на талии.

– Мистер Марини будет через минут пятнадцать, он просил подождать его в кабинете. Хотите что-нибудь? Кофе?

– Нет.

Секретарша провела меня по узкому коридору, застеленному ковролином темно-карминового цвета, на стенах висели странные картины, под стеклом стояли в вазах засушенные цветы, притом одни и те же – вереск. Мы подошли к кабинету, она набрала код на маленьком щитке возле массивной дубовой двери, щелкнул замок, девушка пропустила меня вперед, затем зашла следом за мной, раздвинула жалюзи, включила кондиционер и вышла.

Я прошлась по кабинету, всматриваясь в точно такие же картины, как в коридоре.

Экстравагантно и загадочно, вместо живописи повесить гербарии.

Странно, ни одного портрета или фотографии, совершенно пустой кабинет и очень строгая мебель, ультрасовременная, без какой-либо вычурности. Черные кожаные кресла, диван, застекленный шкаф с графином и шестью стаканами. На письменном столе несколько шариковых ручек и карандаши. Стены выкрашены в светло-серый цвет с белыми разводами.

Если рассуждать, как психолог, и исходить из того, что убранство дома или кабинета – это штрих в портрете пациента, то я охарактеризовала бы Марини, как аскета, очень сдержанного, безэмоционального. А ведь это не так. Значит, дизайн продуман именно для того, чтобы у его посетителей, партнеров и собеседников складывалось о нем ошибочное мнение. Очень интересный ход, мистер Марини, вы начинаете играть, еще до того, как успеваете сказать первое слово.

Я села в кресло и достала блокнот, в котором записала все вопросы к Марини, чтобы идти по намеченному плану и не запнуться в середине.

Минут через десять я заскучала, снова прошлась по кабинету, подошла к столу со стороны кресла хозяина кабинета. Вот и фото, первое и единственное. Я протянула руку и взяла снимок, спрятанный под зеркально чистое стекло с тоненькой серебристой рамкой.

На фотографии я увидела самого Данте и паренька лет пятнадцати. Поднесла к глазам. Мне показалось, что мальчика я видела, несомненно видела и даже более того, кажется, его знаю. Я нахмурилась, всматриваясь в лицо подростка – такие же черные волосы, как у Данте, а вот глаза карие и кожа немного темнее. Паренек довольно интересный, запоминающийся. Сережка в ухе, слегка вызывающий взгляд, длинные волосы, собранные в хвост на затылке. Я определенно его видела, снова посмотрела на стол и заметила в пластмассовой подставке стилет, он лежал ребром, в лезвии отражались солнечные блики, а инструктированная ручка привлекала внимание двумя черными овальными камнями, прижатыми к друг другу, образуя восьмерку. Похоже на антиквариат.

Я невольно протянула руку к стилету.

– Это мой младший брат – Чико.

Я вздрогнула, как всегда он напугал меня, появился эффектно и неожиданно. Как черт из табакерки.

Марини выглядел иначе, чем на той вечеринке и даже не как в тот вечер, когда подвез меня с работы. Сейчас на нем был белый тонкий трикотажный джемпер на голое тело и джинсы. Я видела все ту же цепочку у него на шее, под круглым вырезом, рукава закатаны до локтей. Очень крепкие руки для бизнесмена, отметила я, жгуты вен, сильные пальцы, скорее всего, он занимался или занимается спортом. Теперь я посмотрела на его лицо и поняла, что очень сильно нервничаю. Волосы Марини казались влажными и мягкими, словно он только что прошелся по улице под дождем, на скулах легкая щетина, а глаза чуть прищурены, и он пристально меня изучает. Я снова поразилась этому невероятно светлому цвету глаз, такой бывает всего у десяти процентов населения земли. Я даже где-то читала, что это мутация генов. В сочетании со смуглой кожей этот контраст был сногсшибательным, а белый джемпер настолько выгодно подчеркивал бронзовый загар, что мне захотелось уже в который раз зажмуриться.

Данте очень высокий, на полторы головы выше меня и потрясающе красивый, как с обложки глянцевых журналов. Я уловила запах его парфюма и сигарет, тело мгновенно отреагировало предательской дрожью. Иногда запах творит с нами нечто невообразимое, заставляет инстинкты просто вопить от насыщенности полученных эндорфинов или наоборот – запах может вызвать едкое отвращение. То, как пах для меня Марини, наверное, напоминало самый утонченный соблазн на уровне подсознания.

– Он почти на вас не похож, – выдавила я из себя.

– Чико – мой сводный брат, младше меня на двадцать лет. Он похож на свою мать.

Я аккуратно поставила портрет на стол и отошла от Марини на несколько шагов назад. Чем дальше он от меня, тем увереннее я себя чувствую.

– Присаживайтесь, Кэтрин. Селеста предложила вам кофе?

– Нет… То есть, я отказалась.

Он усмехнулся, и мне опять захотелось зажмуриться, а потом его взгляд потяжелел.

– Почему отказались?

Какая резкая перемена, даже тон голоса немного ниже, и это заставляет сердце биться чуть медленней, чем обычно. Я вдруг поняла, что этот человек может поставить взглядом на колени, если захочет, и он прекрасно знает об этом.

– Мне не хотелось кофе.

– А сейчас вам хочется?

От его вопроса по телу пошли мурашки, медленно, вдоль позвоночника до самого копчика. Эти слова были невероятно сексуальны, особенно именно таким тоном. Совершенно невинный вопрос произнесен так, что в нем слышен совсем иной подтекст.

Данте – очень тяжелый тип собеседника, кажется, что он говорит слишком открыто, обескураживая прямотой, а на самом деле ни одно слово не сказано просто так. Он играет в свою игру, охотник и жертва, ждет, когда что-либо выбьет почву из-под ног собеседника, и тогда он вас безжалостно сожрет. Хищник хочет, чтобы вы побежали, и он пустится по вашему следу, безошибочно точно, отыскивая вас по запаху страха и адреналина.

– Нет.

Марини усмехнулся и сел напротив меня, откинулся на спинку кресла. Я снова подумала о том, что мне хочется запустить пальцы в его волосы и ощутить какие они на ощупь.

– Итак, судя по тому, как вы одеты, у нас и правда строго деловая встреча, определенно вы умеете удивлять.

– Почему? Я ведь сказала об этом заранее.

Данте улыбался, хотя его глаза в этом не участвовали. Он словно изучал меня, и я в который раз отметила, насколько сексуальная у него улыбка, умопомрачительная, настолько притягательная, что хочется смотреть снова и снова. Его небрежная поза, полная расслабленность хищника, который слишком уверен, что жертве никуда не деться, заставляла меня то и дело смотреть на вырез его джемпера, на мышцы торса под тонким трикотажем, на длинные ноги, вытянутые на ковер. Бросила взгляд на туфли – начищены до зеркального блеска, ни капли грязи. Значит, он не ходил по улице под дождем, тогда почему у него влажные волосы? Принял душ перед моим приходом? Прямо здесь? В офисе?

– Потому что женщины часто говорят совсем не то, что думают.

Взгляд медленно заскользил по моей шее к вырезу блузки и снова поднялся к моему лицу. Я, кажется, начинала понимать, почему женщины сходят по нему с ума – он намеренно заставляет их чувствовать сексуальный подтекст в каждом взгляде, в каждом слове, превращая любую беседу во флирт, своеобразную охоту на живца.

Приманка он сам.

– Не нужно обобщать, мистер Марини, всегда есть исключения из правил. Я хотела поговорить с вами о своей пациентке, Аните Серовой. Вы ее знали?

Он пожал плечами, и я увидела, как напряглись мышцы на сильных руках, натянув ткань джемпера.

– А должен был? У меня плохая память на имена.

«А что ты запоминаешь, Марини? Тела? Родинки, татуировки?»

– В принципе должны были, эту девушку недавно арестовали за незаконную попытку проникновения к вам в дом.

Я посмотрела в блокнот и зачеркнула первый вопрос.

– Припоминаю, но смутно, ко мне в дом часто пытаются незаконно проникнуть хорошенькие женщины.

– Анита – не женщина, она – подросток, ей было всего шестнадцать.

– Было?

– Да, было. Анита покончила с собой несколько недель назад.

Данте скептически приподнял одну бровь.

– Печально, примите мои соболезнования.

Ни одного лишнего телодвижения, ни одной эмоции, ничего. Легкое сожаление и все. У него железная выдержка, а возможно, он и в самом деле ее не помнит или не знает.

– Я пытаюсь в этом разобраться, мистер Марини.

– А при чем здесь я?

– Анита упоминала вас в записях в своем дневнике.

– Думаю, вы бы удивились, если бы узнали, какое количество женщин упоминают меня в своих дневниках.

Подался вперед и взял в руки стилет, перевернул его острием вниз, потом обратно. Движения отточены до автоматизма, видно, что это привычное для него развлечение во время беседы.

– Нет, не удивилась бы, – парировала я, – только вряд ли эти женщины пишут о том, что вы резали их кожу стилетом и лили воск на их тело, или я ошибаюсь?

Стилет перестал крутиться в его пальцах.

– Все, что вы перечислили, это самые невинные вещи, которые можно вспомнить, побывав в моей постели, мисс Кэтрин Логинов.

Я покраснела от кончиков ногтей до кончиков волос.

– У вас были проблемы с законом за связи с несовершеннолетними?

Он снова откинулся на спинку кресла:

– Вы психолог или следователь? А может, мы на исповеди?

– Отчего же? Я задаю эти вопросы с целью понять, почему моя пациентка добровольно ушла из жизни…

– А вы не смогли этого предотвратить? Мучают угрызения совести? Думаете, что вы сделали не так? Ищите виновных, доктор? Я подхожу на эту роль, не так ли? На роль виновного.

Я резко выдохнула от этой режущей прямоты. Браво, мистер Марини, вы тут же попытались нащупать мое слабое место, нанести удар, чтобы убедиться в своей правоте. Вы попали в цель.

– Не знаю, на какую роль вы подходите, просто пытаюсь понять, какое отношение может иметь к шестнадцатилетнему ребенку взрослый мужчина. В какие бы игры вы не играли в постели, я надеюсь, ваши партнерши достигли совершеннолетия!

– Я не знал эту девочку, я никогда ее не видел, и я понятия не имею, какого дьявола она писала обо мне в своем дневнике. Вы удовлетворены?

Нет, я не была удовлетворена, я увидела, что он злится, только не могла понять почему.

– Что вас больше всего шокировало в ее дневнике? Упоминание моего имени или перечисление того, что она хотела, чтобы я с ней сделал?

В этот момент он схватил меня за руку, я не ожидала, и кожу словно обожгло от прикосновения его пальцев. Я судорожно сглотнула.

– Отпустите.

– Вы боитесь прикосновений?

Да, его прикосновений я боялась, потому что они вызывали во мне совсем не те чувства, что должны были. Не вызывали отвращения, отторжения, а наоборот – первобытное странное желание еще больших касаний, сильных, властных, порабощающих.

– Мы снова обсуждаем мои страхи, мистер Марини?

– А чего вы боитесь, Кэтрин? Что пугает маленького доктора-психолога?

В нем меня пугало все, а особенно реакция собственного тела только на звук его голоса.

– Отпустите мою руку и давайте продолжим беседу, если вы не против?

– Против! Ответьте на вопрос, и я отпущу.

Я несколько секунд смотрела ему в глаза, его явно забавляла эта ситуация, где вопросы теперь задавал именно он.

– Равнодушие. Больше всего меня пугает именно равнодушие.

– Как сильно бьется ваш пульс, можно подумать, что вы и правда меня боитесь или возбуждены.

Я невольно облизала пересохшие губы и увидела, как он внимательно проследил за кончиком моего языка, светло-голубые радужки потемнели, он слегка надавил большим пальцем на мое запястье и, сминая кожу, провел им по тыльной стороне ладони.

– Какие холодные руки. Так вы боитесь или я вас возбуждаю?

Он не просто меня возбуждал, я превратилась в сгусток оголенных вибрирующих нервов, в моих мыслях я уже стонала под ним на этом столе, глядя в эти обжигающие глаза. Я почувствовала, как напряглись соски под кружевным лифчиком, и как влажно стало между ног. Боже… если я так на него реагирую, то как может отреагировать подросток, совершенно не знающий толк в таких утонченных играх на чувственность. Я не хотела, чтобы он отпускал мою руку, и в тот же момент появилось непреодолимое желание убежать.

– Ни то, ни другое, мистер Марини, я просто не люблю, когда меня трогают чужие люди. Мне это неприятно.

– Готов поклясться, что сейчас вам это приятно, более того – вы просто мечтаете, чтобы я трогал вас везде, Кошка?

– Что? – мои глаза округлились, и я резко отняла руку. – Как вы меня назвали?

Он засмеялся, сложил руки на груди:

– Я назвал вас кошкой. Вы такая же дикая, так же противитесь ласке, даже если про себя урчите от удовольствия.

Я почувствовала вспышку злости, нет, даже ярость. Он намеренно выводил меня из себя, намеренно ставил в неловкое положение, или же… он настолько умен и хитер, что умело увел разговор в нужное ему русло.

– Я не кошка, и вы понятия не имеете, что может заставить меня испытывать удовольствие, – выпалила я.

– А мне кажется, я прекрасно знаю, что именно, – Марини резко подался вперед, гипнотизируя меня взглядом.

– Вы слишком самоуверенны.

Я встала с кресла, а он остался сидеть.

– Я думаю, наш разговор окончен. Если у меня возникнут еще вопросы, я вам позвоню. До свидания, мистер Марини.

Я развернулась и направилась к двери. Внезапно он оказался впереди меня, и его рука легла на круглую ручку, отрезая мне пути к отступлению, я услышала его голос прямо над своим ухом.

– В следующий раз придумайте причину для встречи со мной поубедительнее.

– Следующего раза не будет! – ответила я. – Дайте мне выйти.

– Будет, – его дыхание обжигало затылок и у меня пересохло в горле, – будет, и вы прекрасно это знаете. Хотите, я подожду, пока вы снова позвоните или сэкономим наше время, и я это сделаю сам? Например, завтра приглашу вас куда-нибудь?

Я резко обернулась:

– Сделайте одолжение, мистер Марини, избавьте меня от вашей самоуверенной наглости. Со мной это не работает.

Голубые глаза вспыхнули любопытством, и он облокотился о косяк двери прямо над моей головой.

– А что работает, Кэтрин?

Он вдруг убрал прядь волос с моего лица, а я замерла, осознавая, настолько он сейчас близок ко мне.

– Ничего из привычных для вас методов.

– Хотите сказать, что, как психолог, видите меня насквозь?

– Вот именно, – нагло ответила я и хотела открыть дверь, но он вдруг схватил меня пятерней за горло и жадно впился в мой рот губами, от неожиданности я задохнулась, но его напор был настолько яростным, что у меня потемнело перед глазами и подогнулись колени. Он не целовал, а просто взял мой рот, самым наглым образом, самым невероятным и властным. Это было настолько развратно и порочно, что мне показалось, у меня завибрировал каждый нерв на теле от первобытного возбуждения. Словно это не поцелуй, а голый, пошлый секс, когда тебя берут прямо в одежде. Его язык переплетался с моим, а губы мяли, отбирали, порабощали, трахали мой рот. Я даже не обратила внимания, как он выдернул шпильки из моих волос и локоны упали мне на лицо. Я понимала, что вопреки всему отвечаю на поцелуй, отвечаю с диким голодом, с безумием, которое потекло по венам, словно мне впрыснули дозу героина, против моей воли, и кайф уже овладел всем телом. Запретный, порочный, грязный кайф. Пальцы на моей шее переместились к скулам, удерживая, не давая оторваться, другой рукой, он зарылся в мои волосы на затылке. Я задыхалась, меня трясло, как в лихорадке, а каждое влажное касание губ заставляло взвиться от возбуждения, примерно так можно чувствовать себя в преддверии оргазма, но это только поцелуй, но какой… меня никогда так не целовали. Господи, мне сейчас казалось, что до этой секунды меня вообще не целовали. С моих губ невольно сорвался стон, и в тот же момент Данте резко выпустил меня.

Мой пульс просто зашкаливал, а сердце билось так сильно, что стало больно в груди. Данте улыбался, но улыбка тронула только его чувственные, влажные губы, а глаза наоборот казались непроницаемыми и очень темными.

– Это вы тоже предвидели? Вашу реакцию? А, доктор?

Я распахнула дверь и бросилась вон из кабинета, пролетая мимо секретарши, лихорадочно поправляя волосы, одергивая жакет. Он всего лишь поцеловал, а у меня было такое чувство, что меня отымели, жестко, сильно, до синяков и… самое ужасное – мне это понравилось.

* * *

– Мы нашли четыре похожих случая. Не в нашем районе. Четыре, Ферни. Достаточно для того чтобы получать разрешение на расследование. Стеф связалась с начальником округа и через час все подробности тех самоубийств лягут на мой стол.

Алекс смотрел на экран компьютера и автоматически прокручивал страницу вниз вверх.

– Смотри, Ольга Мински, семнадцать лет, выпускница, покончила с собой в общественном месте, недалеко от рынка, рано утром полгода назад. Неблагополучная семья, девочка посещала заведения сатанинской тематики. Никто не удивился, что она закончила так плачевно. Обрати внимание оружие самоубийства – стилет. Теперь дальше, четыре месяца назад Кристина Шульц, пятнадцать лет, то же самое – неблагополучная семья, мама-одиночка, алкоголичка, девочка покончила с собой на улице, недалеко от набережной в предрассветное время, оружие самоубийства – стилет. Никто и не подумал связать эти самоубийства вместе. Они произошли в разных районах, а так как не было открыто дело, то сведения потерялись в архивах. Три месяца назад Елена Попович, шестнадцать лет, увлекалась готикой, посещала тематические вечеринки, не употребляла наркотики. Она покончила с собой на Городской площади у фонтана, перерезала вены и чем? Стилетом, Ферни, стилетом!!! И Ксения Спаркс из многодетной семьи, покончила с собой тем же методом. Затем мы имеем Аниту Серову и Веру Бероеву. Всех их связывает несколько вещей – национальность – они русские, цвет волос – блондинки, возраст – примерно одинаковый, ну и оружие самоубийства.

Ферни смотрел на экран компьютера, на то, как быстро Алекс открывал страницы, как лихорадочно говорил, у него даже пальцы подрагивали, а в пепельнице дымилось несколько окурков.

– Только Вера Бероева немного не вписалась в общую картину – она хорошая девочка из хорошей семьи, пусть с маленьким достатком, но все же. Он прокололся, понимаешь? Он почему-то здесь прокололся. Если бы Вера и Анита не учились в одной школе и не жили в одном районе, мы бы даже не узнали об этом, не стали бы сравнивать. ОН почему-то убил с интервалом меньше месяца, сорвался или почуял опасность.

– УБИЛ? То есть ты уже считаешь, что это убийства? Вспомни об уликах, вспомни про то, что нет ни единого свидетеля, никаких следов насилия. Ничего! На стилете только их отпечатки пальцев, только этих девочек.

Ферни сам достал сигарету и закурил.

– Я не уверен, но я думаю, нужно начинать расследование. Если он не убивал их, то точно заставлял это делать, что тоже расценивается как преступление. Но нет… я уверен, что убивал… уверен.

– И каким образом, Ал? Как он убивал? Их собственными руками? Ты придумал очередного серийного маньяка, Алекс?

В этот момент Алекс вскочил с кресла, и оно с грохотом упало на пол.

– Стеф! Офицер Стеф! Идите сюда!

Молодая женщина в полицейской форме зашла в кабинет.

– Сядьте вот здесь. Да, вот так.

Алекс поднял кресло и усадил лейтенанта Теппер, развернул спиной к себе.

– Раслабься, так словно ты спишь, не сопротивляйся.

Алекс обхватил Стефани сзади и взялся пальцами за ее запястья.

– Вот как он это делал. Да! Ферни! Ты гений! Он делал это их руками! Он был вынужден рассекать ткань, а не резать, одним движением. Рубить. Делать резкий удар, вот почему раны настолько глубокие.

– Но они должны были сопротивляться!

– Нет, он накачивал их какой-то дрянью.

– Свидетельство экспертизы…

– Плевать, проверь снотворные и наркотические препараты. Пересмотрим снова заключение экспертизы. Поднимай патологоанатома на ноги. Не отдавать тело Веры родителям, пока идет следствие.

– Ты никогда этого не докажешь.

– Докажу. Уверен, что как только получу все доки по предыдущим жертвам будут еще зацепки.

Алекс повернулся к Фернандо.

– Мы должны получить разрешение на расследование, уверен, мы найдем еще немало сюрпризов. Весь расчет был на то, что мы изначально даже не обратим внимания, не свяжем их вместе. Только с Верой прокололся, что-то заставило убить ее раньше, что-то заставило дать сбой в его отлаженном механизме.

– Стеф, тереби округ, пусть высылают документы раньше, Ферни погнали к Беркли за разрешением.

– Он сейчас на выезде, перестрелка в южном секторе.

– Едем туда, нужно идти по горячим следам. Стеф, собери мне все, что сможешь, на Данте Лукаса Марини.

– Есть, сэр.

– Ты у меня умница, Стеф, давай, за работу.

Алекс потрепал лейтенанта Теппер по голове и, схватив куртку, быстро пошел к выходу. Стеф усмехнулась и посмотрела на Ферни, слегка задрав кудрявую голову.

– Он в ударе, да? Снова в форме?

– Он всегда в форме, фанатик хренов! Не мог подождать со своими выводами до понедельника. Прощай уикенд на природе! Черт бы его побрал.

– Хочешь пончик?

Стефани протянула Фернандо булку, присыпанную сахарной пудрой.

– Хочу, – Ферни откусил кусок пончика и, посмотрев на Стеф, пробормотал с полным ртом, – напиши рецепт для Линды, она давно просила, а я все забывал. Эй! Заславский, подожди, я с тобой!

Глава 9

Всю дорогу я вела машину, как по инерции. По инерции закурила, по инерции включила музыку и по инерции приоткрыла окно. Несмотря на вечернюю прохладу, мне было жарко. А еще я была возбуждена. Да, я была так возбуждена как никогда в своей жизни и ни с кем. Марини ментально меня отымел, точнее он подвел меня к той грани, когда каждый мой нерв оголился и завибрировал от желания покориться ему. Мысленно я уже отдалась Данте прямо в его кабинете. На этом чертовом зеркально-чистом письменном столе, рядом с портретом и итальянским стилетом. Я не заметила, как навязчиво тереблю первую пуговицу блузки, тереблю так, что почти оторвала ее с мясом. Я напряжена до такой степени, что, кажется, немедленно взорвусь, стоит лишь прикоснуться. Черт, сколько времени у меня не было секса? Давно. Очень давно. Пару ночей с Алексом уже после расставания и все. Последний раз четыре месяца назад, когда мать не отвечала на телефонные звонки и меня трясло от ужаса, особенно после того как я узнала, что ее новый любовник картежник и любитель кокаина. Я подняла Алекса среди ночи, и он разыскивал мою непутевую мамашу по своим каналам в Чикаго. Нашел, естественно, и получил от меня вознаграждение в виде неплохого утреннего секса. После чего я выпроводила его и снова не отвечала на звонки и избегала встреч. Только с Алексом я не испытывала и десятой доли этого ненормального возбуждения, когда только от звука голоса Марини, хочется свести ноги вместе, чтобы унять пульсацию между ними. Я въехала на парковку и припарковала машину на своем месте. Откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

«Вы боитесь прикосновений?»

Я не заметила, как моя рука скользнула за вырез блузки к краешку кружевного бюстгальтера, поглаживая горящую кожу. Я жаждала прикосновений, именно его прикосновений, мне почему-то казалось, что Данте касается так, что от каждого скольжения его пальцев по коже я буду сходить с ума, покрываться мурашками, задыхаться от наслаждения и корчится, поджариваясь на медленном огне.

«Как сильно бьется ваш пульс, можно подумать, что вы и правда меня боитесь или возбуждены».

И то и другое вместе. Да, он пугал меня, но вместе с этим я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Примитивная похоть, алчное неконтролируемое желание дикого совокупления. Все на грани инстинктов. Остро. Жадно. Невозможно.

Поднесла руку к губам и провела по ним подушечками пальцев, они горели. Настолько горячие, что мне казалось, их обожгло кипятком.

«Все, что вы перечислили, это самые невинные вещи, которые можно вспомнить, побывав в моей постели, мисс Кэтрин Логинов».

Я выдохнула и повернула ключ в зажигании. Музыка смолкла. А что можно вспомнить, побывав в его постели? Что такого, чего не происходит в постели с другими? Это признание в склонности к насилию? Или он все же в теме? Что Марини хотел этим сказать?

Все тело покрылось испариной, мелкими бусинками пота, я бы никогда не призналась никому, что мне ужасно хочется узнать, какие воспоминания будут у меня самой после секса с Данте Марини. Как психолог я бы охарактеризовала это так – возбуждение после долгого воздержания, но как женщина я знала, что хочу именно этого мужчину несмотря на то, что совершенно его не знаю. Меня это пугало. Перед глазами проносились картинки, где я, со связанными руками, лежу перед ним, распятая, а он льет воск на мое тело и смотрит своими ледяными синими глазами. С губ сорвался стон, и я вдруг обнаружила себя откинутой на спинку сиденья, ласкающей одной рукой свою грудь, а другой себя между ног. Это наваждение.

Я ворвалась в собственную квартиру и прислонилась спиной к двери. Мне все еще было нечем дышать. Сбросила жакет на кресло, сдернула шарф с шеи и на ходу сняла туфли. Я подошла к ноутбуку Веры и открыла крышку, выдохнула и начала листать файлы. Нужно успокоиться. Начать думать о другом.

Я снова зашла на блог Веры и пролистала фотографии. Я внимательно смотрела каждый снимок.

Как разительно отличалась та Верочка на портрете в анкете и эта. Там я видела красивую белокурую куколку, а здесь взрослую девушку, почти женщину с призывным блеском в глазах, с соблазнительным телом. Девушку не просто знающую, что такое секс, а излучающую этот секс каждой порой на теле. Каждым аксессуаром одежды. Первый раз я не присмотрелась, а сейчас отчетливо видела на запястьях Веры кожаные браслеты с двумя железными кольцами на каждом из них. На шее девушки своеобразный ошейник, и если присмотреться там, где волосы чуть приподняты за ухо, можно увидеть такие же кольца, как и на браслетах. Я нахмурилась, воображение тут же нарисовало протянутую через эти кольца цепь. Это тематическая вечеринка. Только как Верочка, отличница, примерная девочка смогла туда попасть? Обычно на эти вечеринки приходят по приглашению, там строгий фейс-контроль и селекция. Как шестнадцатилетний подросток мог оказаться в таком месте? Или это просто одежда, стиль?

Но что-то подсказывало мне – нет, это не стиль, это костюм, дресс-код подобного заведения.

Я присмотрелась к одному из снимков: рядом с Верой на столике лежала маска и купюра, свернутая в трубочку А вот и наркотики. Скорей всего кокаин. Я сохранила снимок на компьютер и увеличила его. В объектив попал кусок барной стойки, в зеркале, за рядом подвешенных хрустальных бокалов, отражалась надпись, скорей всего название заведения. Я выписала по одной букве и прочла Danger Grounds.

Поиск в Гугле ничего не дал. Ни одного заведения с подобным названием.

Возможно, я что-то найду в истории браузера, если она сохранилась. Да, она сохранилась.

Форумы, социальные сети, блоги, несколько сайтов о сериалах. Я уже почти было закрыла страницу, как вдруг открылся сайт с предупреждением об ограничении по возрасту. Сайт с названием Danger Grounds. Бинго, матрешка!

Я подтвердила, что мне больше восемнадцати и попала на главную страницу. В шапке сайта красовалось лого «Боль может стать наслаждением, если ты готов принять ее и впустить в себя».

Сайт тематических знакомств. Я раздумывала несколько секунд, а потом зарегистрировалась на сайте, поставила несколько своих фотографий, ввела возраст, пол, немного данных. Задержалась на нике пользователя, а потом написала White cat и нажала на регистрацию.

Прямо на главной странице красовалось объявление. Очень яркое, провокационное: две маски, наручники, ошейник, ярко-алая надпись: «Каждую неделю, только для наших пользователей вход на опасную территорию. Воплоти свои самые грязные фантазии в реальность. Полная анонимность гарантирована» и приписка мелкими буквами: «Отправьте заявку на участие администрации сайта, заявка будет рассмотрена, и мы дадим вам ответ – можете ли вы войти на нашу территорию или нет… Если вам повезло, вы получите наше приглашение. Мы не даем разъяснений по поводу отказа. Возможно, вы слишком мало времени зарегистрированы на нашем сайте или… вы просто нам не подходите. Найдите и в этом свое удовольствие. С уважением к вам, Администрация Опасной Территории».

Посмотрела на программу мгновенных сообщений и вздрогнула, вспомнился странный, пугающий диалог.

Не знаю почему, но я вдруг скопировала ник Morte и ввела его в поиске участников сайта.

Вуаля. Да. Он числится в пользователях. Значит, вот где они познакомились. Я зашла на его страничку. Полное отсутствие информации, только аватар-ка мужчины в капюшоне, ник «Смерть» и несколько данных, скорей всего ненастоящих. Дата регистрации на сайте 13.11.2008. Статус «Мастер». Над аватаркой пользователя горит точка «онлайн».

В стоке «О себе» написано по-итальянски – «Dica che ama. Le presentero il piacere infernale. Prometto. Dolce dolore illimitato». Яоткрыла онлайн-переводчик и перевела фразу.

«Скажи, что любишь. Я подарю тебе адское наслаждение. Обещаю. Безграничную сладкую боль».

Я нажала на личную переписку и вбила текст.

«Я скажу тебе, что люблю, когда ты дашь мне то, что обещал».

Отправила. Должна быть реакция. Обязательно. Его заинтригует. Я прождала около получаса, обновляя личные сообщения, но ответ не приходил, хоть я и видела, что мое сообщение прочитано.

Зазвонил сотовый, и я вздрогнула, потянулась к кейсу, нажала на кнопку вызова.

– Да, я вас слушаю.

На том конце молчали. Ни единого звука. Глубокая, глухая тишина. Я выудила пачку сигарет, придерживая аппарат между плечом и ухом. Достала зажигалку.

– Простите, но я вас не слышу. Вы могли бы перезвонить? – отключилась, но сотовый зазвонил опять.

И снова тишина. Дурацкая шутка, совсем не смешно. Наверное, это мать, решила услышать мой голос и теперь молчит, не решаясь сказать ни слова.

– Мам! Это ты? Могла бы и не молчать, я не съем тебя, особенно по телефону. Тебе нужны деньги?

Что-то щелкнуло там… вдалеке, я услышала приглушенную музыку и какой-то странный звук. Я даже не могла объяснить, что это, как жужжание очень тихое жужжание.

– Я отключаюсь, если вам нужно поговорить, перезвоните еще раз. Если вы просто хотели услышать мой голос, то я сброшу вас на автоответчик.

Я выключила звонок, и в этот момент раздался характерный звук полученного сообщения. Обернулась. Он ответил. Я медленно подошла и нажала «прочесть»:

– Я всегда выполняю обещания, Кошка. Только захочешь ли ты пойти до конца? Ведь назад дороги не будет.

* * *

– Ал! Твою мать! Ты, гребаный сукин сын! Как? Твою мать, как ты это понял?

Заславский развешивал фотографии убитых девушек на доске за письменным столом.

– Он накачивал их бета-блокаторами, они впадали в полную прострацию, в состояние, похожее на кому. Это была убойная доза, она бы убила их и без этих порезов. Только умирали они раньше.

– Ты хочешь сказать, что он привозил их в общественные места уже в бессознательном состоянии?

Фернандо посмотрел, как Алекс прикрепил кнопками последний снимок, и поморщился, глядя на фотографию Веры, самой юной из жертв.

– Он привозил их, резал вены, а потом аккуратно укладывал на скамейку. Для него это было сродни ритуалу или он бросал нам вызов, а мы ничего не замечали.

– Сукин сын!

– Еще какой сукин сын. Он неплохо знаком с фармацевтикой или же принимает этот препарат.

Фернандо сел на краешек стола.

– Они исчезали на несколько дней. Следовательно, он где-то держал их. Думаешь, насиловал?

– Скорее всего, да. Бета-блокаторы погружают человека в состояние, близкое к коме, замедляет сердцебиение, сильно понижают артериальное давление, но жертва скорей всего чувствовала, что с ней делают, только не могла дать отпор, не могла даже кричать. Вот почему мы не нашли следов сопротивления. Но все они имели сексуальный контакт за сутки или двое перед смертью.

– Твою ж мать! То есть этот маньяк уже полгода убивает девчонок, а мы ни слухом, ни духом!

Алекс резко повернул голову к Ферни.

– Вот именно, и он будет убивать еще. Ублюдок всех обвел вокруг пальца, не проводилось вскрытие, причины смерти были ясны, ни у кого не возникло сомнений. Мне нужен психологический портрет преступника. Я должен понимать, какого хера он хочет нам сказать, а эта тварь таки хочет. Заново допросить родителей, друзей, учителей. Всех, с кем дружили, трахались, держались за ручку, ненавидели, ругались.

– Мы приступим завтра с утра. Разрешение подписано?

– Да! Главное, чтоб не просочилось в прессу!

– Просочится! И ты прекрасно об этом знаешь.

– У нас есть фора в несколько часов, а в лучшем случае и дней. За это время мы можем что-то нарыть.

Алекс подошел к снимкам и снова пристально осмотрел каждый из них. Потом вдруг сорвал два снимка и поднес к лицу.

– Твою мать. Ферни, посмотри.

Фернандо подошел к напарнику и посмотрел на снимки.

– Что?

– Смотри внимательно. У них в паху тату или рисунок… скорее всего, тату. Видишь? Немедленно отдай снимки на увеличение, я хочу знать, что там!

– Будет сделано!

Алекс задумчиво сел в кресло и откинулся на спинку, положил снимки на стол. Потом вдруг сунул руку в карман и поднес к фотографиям маленькую черную визитку.

– Будь я проклят, если это не восьмерка! Посмотри! Видишь закругление?

– Вижу.

Заславский провел острием шариковой ручки по закруглениям на визитке, а потом снова взял снимок Анны в руки.

– Это необязательно восьмерка, Ферни, – тихо сказал он, – это может быть знак бесконечности, как на визитке. Когда будете допрашивать знакомых и родственников остальных четырех девушек, заострите внимание на тату. Я уверен, что оно было и у их.

Алекс нажал кнопку на коммутаторе:

– Стеф! По Марини что-то есть?

– Нет, сэр, чисто. Никакой связи ни с одной из девушек.

– Уверена? Проблемы с несовершеннолетними? Заявления в полицию?

– Нет, ничего из того, что ты перечислил. Связи нет. Он не безупречен, но он по другой части, в любом случае адвокаты в два счета вытаскивали Марини из дерьма.

– Ищи. Серова пыталась проникнуть к нему в дом и была задержана всего два месяца назад! Пусть с ним поговорят об этом. Что со списками учеников?

– Мы еще не всех допросили, но у многих алиби и притом железное.

Алекс несколько секунд постукивал зажигалкой по столешнице.

– Он был близок с ними. Они ему доверяли, знали. Он не ловил их на улице.

Алекс достал сотовый из кармана и набрал до боли знакомый номер. Он уже знал, что она не ответит, и поэтому оставил сообщение.

«Кэт, позвони мне. Это были убийства. Слышишь? Убийства. Мне нужна твоя помощь!»

Глава 10

Эрик Хэндли смотрел, как по спирали обогревателя медленно ползет ночная бабочка. Свет неоновой лампы освещал светло-коричневые крылышки в разводах. Нежная и мерзкая одновременно, вызывает чувство гадливости и в то же время завораживает. Откуда она взялась непонятно, окна его спальни открывали очень редко, он не разрешал. Ему нравился царящий в ней мрак, без единого луча солнечного света, раздражали даже яркие фонари под окнами, так он говорил тетке Луизе и отцу. Зачем им знать о тайнике между оконными рамами и том, что там лежит?!

Чернокожая Нэнси, которая помогала матери по дому, с тех пор, как та заболела, знала неписаные правила этого дома – Эрика не беспокоить, в его комнате убирать только один раз в неделю и при этом ничего не трогать, окна не открывать. Нэнси его недолюбливала, а самому Эрику было плевать, что эта толстозадая, бесполезная курица о нем думает. Однажды он застал ее у себя, когда та брызгала углы его спальни какой-то дрянью и что-то бормотала себе под нос. Она считала, что Эрик поклоняется дьяволу и что рано или поздно этот дьявол утащит Хэндли-младшего в преисподнюю. Идиотка не понимала, что Эрику ее суеверный страх только льстит, и он при каждом удобном случае готов шокировать ее новыми выходками и смотреть, как та быстро осеняет себя крестным знамением при взгляде на постеры в его спальне и аксессуары в виде черепов.

Он слышал, как она говорила это его тетке Луизе, забивала ей голову всяким дерьмом, а та накручивала отца, когда приезжала из Лос-Анджелеса раз в три месяца.

Эрик давно бы выжил эту суку, но она, как пиявка, присосалась к их семье и не собиралась уходить, отец считал ее чуть ли не родственницей. Эрик мог бы предположить, что тот ее трахает, но маловероятно, что эту губатую и жирную уродину вообще можно считать женщиной. Если бы она лучше присматривала за матерью, то та была бы еще жива, а эта тварь видите ли уехала к своей родне в Бруклин.

Бабочка дернула крылышками и снова привлекла внимание Эрика, тот медленно взял со стола стакан, допил воду и накрыл им бабочку. Теперь он видел, как она беспокойно летает внутри, а потом садится на стекло и шевелит тонкими лапками. В нем проснулось ощущения омерзения. Возникло желание оторвать эти лапки по одной.

Хэндли достал сотовый и посмотрел на дисплей, снова нажал кнопку вызова, пошли длинные гудки и опять автоответчик. Эрик яростно швырнул аппарат на стол и откинулся на спинку стула, нервно постукивая ногой. Сегодня его вызывали в участок.

Этот гребаный русский коп сверлил его своими темными глазками и пытался вывести на откровенность. Пусть выкусит. Ничего они не докажут, у них на него ничего нет. Он им так и заявил – пусть беседуют с его отцом, тетушкой и адвокатом, если есть, что предъявить. Эрик смеялся им в лицо, сплевывал на пол и даже нагло закурил, не спрашивая разрешения. А потом этот сукин сын Заславский, отобрал сигарету и, придавив Эрика к стене, тихо прошипел ему в лицо, что Веру Бероеву убили, и у копов есть все основания думать, что это сделал Хэндли-младший. В тот момент и началась паника, она зарождалась где-то далеко в подкорке мозга и расползалась липкими щупальцами по телу.

Fuck, ему нужна доза, немедленно, хоть немного, а этот проклятый ублюдок Чико не отвечает. Что если и его допрашивали копы и он… С этого момента Эрика затрясло, как в лихорадке. Он прокручивал в голове слова гребаного полицейского и трясти начинало еще больше.

«Ты, урод, если мне будет нужно, я докажу, что ты отмороженный торчок, я сделаю так, что у тебя в доме найдут целую партию героина, но ты заговоришь! Ты заговоришь, понял? Где ты был в ночь со среды на четверг? Где был, я спрашиваю?»

Потом явился отец, и Эрика отпустили, но чувство страха осталось. Паршивое, вонючее ощущение, что теперь он сидит под стаканом, как эта сама бабочка.

Экран ноутбука мерцал в полумраке. Все стерто, все уничтожено, ни одной фотографии, ни одного файла. Пакетик кокса смыт в унитазе. Эрик Хэндли чист, ни к чему не подкопаешься. За наркоту его не возьмут, он осторожен, даже очень. Снова набрал номер и ему опять не ответили, внутри закипала ярость. Эрик наклонился и нажал кнопку на обогревателе. Спирали постепенно начали нагреваться, приобретая светло-оранжевый оттенок. Бабочка под стаканом металась, билась крыльями. Гадкая тварь пытается выжить, не сдохнуть, но ведь она обречена и скорей всего знает об этом. Эрик наклонился вперед, наблюдая, как насекомое инстинктивно поднимается вверх и жмется ко дну стакана. Через несколько минут сопротивления, она упала на раскаленную спираль и задымилась. Чуть позже от нее осталось темно-коричневое пятно, которое завтра смоет Нэнси, когда будет вытирать пыль у него в комнате. Была бабочка, и нет ее, никто не узнает, что она вообще существовала. А когда убивают человека… остаются следы… обязательно где-то остаются.

Иногда по ночам Эрик слышит, как скрипят половицы в доме, точно так, как они скрипели под коляской матери, когда та выезжала на кухню за стаканом молока. Она старалась это делать тихо, но Эрик не спал. Ему было страшно. Он боялся, что ночью мать умрет, а утром Нэнси найдет ее бездыханное тело.

Ей стало плохо днем, а не ночью… днем. Она хотела спуститься на лифте вниз, а вместо этого надавила не ту кнопку, и инвалидная коляска скатилась вместе с ней по лестнице. Врачи сказали, что она умерла еще до падения, от кровоизлияния в мозг. Эрик был в школе, он не мог этого видеть… но почему-то очень часто в кошмарах ему виделись эти бешено вращающиеся колеса инвалидной коляски, неестественно вывернутые руки, светлые волосы и коричневые глаза, которые, не мигая, смотрят куда-то в сторону. Мертвые глаза.

В ноутбуке что-то пикнуло и Эрик увидел, что пришло сообщение. Нажал «прочесть».

– Меня завтра вызывают в участок, надеюсь, ты не сболтнул лишнего.

– Твою мать! Где тебя носило? У них ничего нет на нас. Ноль.

– Уверен?

– Да, я все уничтожил, а ты?

– Только что. Давай встретимся.

– Завтра на нашем месте. У тебя есть?

– Нет. Я завязал с этим дерьмом и тебе советую, особенно сейчас.

– Думаешь, кто-то знает?

– Не паникуй. Потом поговорим.

* * *

Я смотрела на Алекса, на то, как он быстро выпускал дым после каждой затяжки. Смотрела, отмечая помятый воротник рубашки, синяки под глазами и полную пепельницу окурков. Кажется, эту ночь он провел в участке. Наверняка голодный, знала бы – принесла б из дома бутерброд.

Вспомнились ночи, когда я ждала его, а он просто засыпал в своем кресле и забывал позвонить, сказать, что задержится, и вся жалость испарилась. Значит, его устраивает такая жизнь, это его личный кайф. Я смотрела на снимки жертв и чувствовала, как по спине стекает холодный пот, а в горле першит. Ведь в этом есть и моя вина. Анита говорила мне о том, что кто-то заставляет ее это делать, говорила и не раз… Неужели Марини связан со всем этим? Неужели в своих дневниках Анита писала именно о нем?

Алекс взглянул на меня и нахмурился.

– Ты слышала, что я сказал?

Я вздрогнула и тяжело вздохнула.

– Прости, задумалась. Это слишком ужасно, чтобы сразу поверить.

– В этом нет твоей вины.

Я набрала в легкие побольше воздуха, довольно непросто скрывать свои эмоции от человека, с которым прожил вместе не один день.

– Я могла рассказать тебе о записях в ее дневнике.

Алекс устало усмехнулся, где-то внутри снова шевельнулась мерзкая жалость.

– И что? Я коп, а не психиатр, Кэт. Записи в дневнике для меня на том этапе ничего бы не значили, кроме гормонального подросткового бреда.

– Твоя версия насчет убийств подтвердилась? – спросила слегка дрогнувшим голосом.

– Да. К сожалению, и сукин сын до сих пор на свободе. Он станет убивать снова. Мне нужна твоя помощь, Кэт.

Я вопросительно приподняла одну бровь.

– Мне нужен психологический портрет преступника, я скину тебе весь материал. Кроме того, пройдись по анкетам учеников вашей школы, перечитай, может, заметишь что-то подозрительное. Это делал кто-то очень близкий к ним, они ему доверяли.

Я кивнула и потянулась за сигаретами, Алекс тут же поднес зажигалку… я ее узнала, та самая, что я подарила ему на четырнадцатое февраля.

– У вас есть подозреваемые?

– Есть.

Он не скажет, а если и скажет, то половину. Алекс всегда оставался скрытным в том, что касалось работы. Я почувствовала, как начинаю злиться.

– Ты хочешь, чтобы я тебе помогла, но тем не менее скрываешь от меня, что вам известно?

– Пока нет доказательств я не могу кого-то обвинять, вот почему мне нужна твоя помощь.

Естественно, только поэтому, а вовсе не потому что он хочет снова приблизиться настолько, чтобы иметь возможность трахать меня в промежутках между трупами, убийцами и нескончаемыми телефонными звонками.

– Мне пора, Алекс, сбрось всю информацию, я посмотрю, чем смогу помочь.

Я встала с кресла, поправила жакет.

– Что ты думаешь по поводу Хэндли?

– Директора? – я удивленно посмотрела на Заславского.

– Нет, о его сыне. Они же учились с Верой в одном классе и у них был роман. Что ты думаешь по его поводу?

– Ничего, – я пожала плечами, – он агрессивен, жесток, плохо учится, проблемный подросток, да ты и сам знаешь. Стоп… ты думаешь, это мог быть Эрик?

Алекс встал вместе со мной, накинул куртку. Пойдет провожать. Только его мне и не хватало сейчас, разговор о подозреваемых плавно перетечет в извечное «давай поедем к тебе». Хотя последние дни я находилась в диком напряжении и возбуждении, но кто угодно, только не Алекс…

– Я думаю на кого угодно, но он очень подходит на роль подозреваемого. Наркотики, драки, отсутствие алиби.

– Не знаю… Эрик, конечно, не золото, но я не думаю, что он способен на убийство. Я часто беседовала с ним, наши сеансы ему помогали, и он… он становился лучше. С ним можно было работать.

– А ты думаешь, что, глядя на человека, можно определить, на что он способен? Вот так, стоя напротив, разговаривая, ты можешь дать гарантию, что через минуту он не всадит тебе нож в сердце? Или в спину?..

Алекс прищурился, и я поняла, что он имел в виду. Пошла к двери, резко распахнула ее, услышала шаги у себя за спиной.

– Я знаю, где у вас здесь выход. Не нужно провожать. Если найду что-то интересное – позвоню.

Он вдруг схватил меня за руку, но я выдернула ее и вышла, хлопнув дверью. Нет ничего хуже назойливости мужчин, с которыми вы расстались. Особенно, если вы продолжаете хорошо к ним относится, жалеть их, они выжрут вам мозг, они снова и снова будут пробуждать в вас чувство вины.

Я уже давно ничего не чувствовала к Алексу, кроме привязанности, ничего, кроме хорошего отношения и воспоминаний меня с ним не связывало, но он упорно продолжал быть в моей жизни, как заноза в заднице, а я… я позволяла ему быть этой занозой. Как говорит Ли, от бывших нужно переезжать в другой город и менять все номера телефонов, не то они, как серийные маньяки, вечно будут идти по твоему следу. Впрочем, с возможностями и связями Заславского другой город мне не поможет, а значит остается надеяться, что рано или поздно он все же оставит меня в покое.

Я завела машину, включила музыку и обогрев, подула на заледеневшие ладони. Черт, как же сейчас не хватает Ли, а она уехала в отпуск практически сразу после того вечера в доме Марини. Я с трудом удержалась, чтобы не набрать ее номер, вовремя вспомнила, что у нас разница во времени.

Зазвонил мой сотовый, прямо у меня в руках, номер не определился, я несколько секунд смотрела на дисплей, но все же ответила.

– Садитесь к незнакомцам в машины, отвечаете на звонки анонимам, у вас напрочь отсутствует чувство самосохранения, Кошка.

От звука ЕГО голоса тело мгновенно наэлектризовалось, и я невольно тронула губы.

– Вспоминаете о том, как я целовал вас, Кэтрин? Дотрагиваетесь до своих губ кончиками пальцев и раздумываете позвонить мне или нет?

Я посмотрела по сторонам – он что следит за мной? Но возле участка сновали машины и прохожие с раскрытыми зонтами.

– С чего вы взяли, что я вообще о вас думала? – я подкурила сигарету и откинулась на спинку сиденья. – Я даже не знаю, куда дела вашу визитку.

Несколько секунд тишины, а потом тихий смех.

– Вы не умеете лгать, Кэтрин, точнее у вас это плохо получается. Хорошо вы лжете только самой себе.

– Вы решили стать моим психиатром, мистер Марини?

– Данте!

– Чего вы хотите? Зачем преследуете меня? Это ваша стратегия?

– А вы хотите опять сказать, что это не работает?

– Вот именно.

– Что вы делаете сегодня вечером?

– Я занята, – ответила, а сердце пропустило один удар, внутри противный томный голос шептал: «Дура, матрешка, жалкая идиотка, он дважды не предложит… ты же хочешь, ты же до безумия хочешь».

– А завтра?

– Завтра, послезавтра и всегда.

– Чем же вы так заняты, Кэтрин? Вы не замужем, у вас нет любовника, и вы до дрожи хотели, чтобы я отымел вас прямо в моем кабинете, и не говорите, что это не так, от вас пахло как от возбужденной самки.

Кровь мгновенно прилила к щекам, а дыхание участилось, я инстинктивно свела вместе колени, пытаясь побороть мгновенную пульсацию между ног.

– Не льстите себе, мистер Марини. Для того чтобы я возбудилась недостаточно поцелуя.

– А чего достаточно, Кэт? Расскажете мне, что вас возбуждает? Вас когда-нибудь связывали, доктор? Так, чтобы вы лежали голая, беспомощная под жадным взглядом мужчины, который полностью контролирует каждое ваше движение?

– Нет! Меня не связывали! Не испытываю ни малейшего желания быть связанной. Давайте прекратим этот разговор, мистер Марини. Мне кажется, я не давала повода и…

Он засмеялся, а потом вдруг резко сказал:

– Черта с два не давали! Вы целовали меня, как оголодавшая самка, у которой не было секса годами. Когда? Время. Я жду.

– Никогда.

– Готов поспорить, что мы встретимся очень скоро, Кэтрин, но вы сами мне позвоните. В следующий раз.

Это были его последние слова, – наш разговор был окончен.

Господи, почему я так реагирую на него? Это какое-то наваждение. Глаза непроизвольно закрылись, и я закусила губу. Все тело вибрировало, скручивало низ живота, вспотели ладони. Я в который раз нервно обыскала свою сумочку в поисках визитки, чтобы выкинуть ее в окно, но не нашла. Испугалась. Черт, куда я могла ее деть? Может, она в другой сумочке?

Медленно выдохнула, взъерошила волосы, обхватила лицо ладонями, и в этот момент кто-то постучал в окно моей машины.

Глава 11

Я вздрогнула и приоткрыла окно.

– Проблемы?

Резко выдохнула и затушила окурок в пепельнице.

– Нет, Алекс, никаких проблем. Просто задумалась. Кажется, парковка здесь разрешена.

Он прищурился… Эту привычку я знала, в такие моменты он изучает собеседника, пытается рассмотреть, как через увеличительное стекло. Бросил взгляд на сотовый в моей руке и снова посмотрел в глаза.

– У тебя глаза… можно подумать, ты возбуждена. Давно не видел у тебя таких глаз. С тех пор, как…

Снова посмотрел на сотовый, и я была готова поклясться, что он невыносимо хочет его забрать и посмотреть, с кем я говорила. Только его ревности мне сейчас и не хватало. Для полной картины.

– Я просто устала, Алекс. Столько всего навалилось в последние дни. Есть от чего чувствовать перевозбуждение, поверь, это ты привык среди трупов и убийств, а я нет. Я больше с живыми как-то.

Сейчас он меня раздражал, мешал мне. Мне нужно было побыть одной, я действительно чувствовала, что по коже после разговора с Данте все еще бегут мурашки.

– Я спросить хотел…

Я медленно выдохнула, чтобы не начать злиться.

– Спрашивай.

Он облокотился на окно, сунул руку во внутренний карман куртки.

– Откуда ты его знаешь?

Я на секунду задохнулась. Визитка. Та самая, которую я искала несколько дней.

– Откуда она у тебя?

Хотела забрать, но Алекс отвел руку.

– Я спросил, откуда ты его знаешь?

В ярости откинулась на спинку сиденья и сложила руки на груди.

– Иди к черту, Алекс, просто иди к черту!

Я снялась с ручника, намереваясь выжать педаль газа.

– У тебя нет никакого права рыться в моих вещах и следить за мной. Понял? Никакого права!

Он перехватил мою руку у руля.

– Ты забыла это в моей машине. Я не рылся в твоих вещах и не следил за тобой. Да что с тобой, Кэт? Какого черта с тобой происходит?

Я резко посмотрела ему в лицо и внезапно мне стало стыдно, там, в его глазах, я увидела гнев и разочарование.

– Этот знак, как на визитке, у девочек такие же татуировки на теле. Я просто хотел спросить, знаешь ли ты, какая связь может быть между этим? Анита была задержана за попытку проникновения в дом Марини два месяца назад. А теперь у тебя эта визитка. Вот и все, твою мать, все. Я не следил за тобой!

Швырнул мне визитку на колени и ушел. Я взяла глянцевый прямоугольник в руки, потом сунула его в сумочку. Сорвалась с места.

Дома я сбросила туфли и, не переодеваясь, прошла на кухню, заварила крепкий кофе. Я не собиралась рано ложиться. Я хотела перечитать дневник Аниты. Вот тот самый момент о вторжении в дом Данте. Кроме того, Алекс (при упоминании его имени я болезненно поморщилась) просил ему помочь, и мне предстояло перебрать сотни анкет.

Я вошла в кабинет, уставшая после долгого хождения на каблуках ступнями, прошлась по мягкому ковру, села в кресло и включила ноутбук. Зашла к себе на почту. Заславский прислал несколько файлов, но меня привлекло совсем другое письмо.

Несколько секунд рассматривала яркую картинку с двумя масками. Я нахмурилась, разве с момента регистрации не прошли всего лишь сутки?

Вверху стояла приписка, что приглашение нужно распечатать, а далее шли правила.

Я даже судорожно сглотнула, когда начала их читать. В них было сказано, что я должна приехать в магазин с одноименным названием, показать приглашение, мне помогут выбрать одежду, и я должна следовать строго рекомендациям продавца. Если не пройду дресс-код, то это не их проблемы, а деньги, потраченные на костюм, мне никто не вернет.

Приглашение подписано ником Администратора, и когда я его прочла, то чуть не выронила чашку с кофе. Это был он. Смерть. Я медленно поставила чашку на столик и несколько секунд не могла прийти в себя. Зашла на сайт. В чате меня уже ждало сообщение от него: «Ну что, Кошка, как видишь, я выполняю свои обещания, выполнишь ли ты свои?»

Я не ответила, развернулась вместе со стулом от стола и лихорадочно думала. Значит, он встречался с ними в реальности. Это не была только онлайн-переписка. Это гораздо больше, чем невинные интернет-игры. Я кусала губы и думала, потом резко развернулась обратно, сохранила картинку с приглашением и нажала «распечатать». Зашуршал принтер рядом с письменным столом.

Что может со мной случиться в зале, полной народа? Что он может мне сделать?

Но внутри вдруг зазвучали слова Алекса: «Он будет убивать снова. Скоро. Обязательно будет».

Я медленно выдохнула и открыла файлы, которые прислал Заславский.

* * *

У него в комнате всегда пахло сладким запахом ванили. Этот запах казался ему невинным. Он будоражил его, держал в тонусе. Ванилью пахло даже его постельное белье. Его костюм, галстук, бумаги на столе.

Потому что так пахла она. Пахла с тех пор, как он впервые поднес ее светлую прядь к лицу и понюхал. Кажется, именно в тот момент этот запах въелся ему в мозги. Маленькая русская сучка источала аромат сладостей, тех самых, которые его мать пекла по воскресеньям и заставляла относить в церковь к заутрене. Он раскладывал рогалики, присыпанные ванилью, на серебряном подносе и повторял молитвы, а на самом деле мечтал, что когда-нибудь он спалит эту церковь вместе со священником, чья седая шевелюра вспыхнет, как факел, когда он обольет ее бензином.

Он любил ее… он сходил от нее с ума, дышал ею, жил каждым взмахом ее ресниц, нежным изгибом лебединой шеи и запахом ее светлых волос. Нет, она не была красавицей, она просто была невероятной. Он подсел на нее, как на наркотическое вещество, без всякой надежды на ремиссию. Чувствовал интуитивно, что его затягивает в ее бездну, а пути назад не видел. Он отдавал ей всего себя, а она брала жадно, алчно, возвращая взамен свое прекрасное тело, от которого у него мутился рассудок. Каждая ямочка, изгиб, выпуклость и впадинка, каждая родинка заставляла его дрожать от любви к ней. Ему не верилось, что она принадлежит ему. С ней хотелось состариться и умереть, и он дико боялся, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нет, она не давала повода, просто у него постоянно было чувство, что она, как птица, станет однажды на подоконник, взмахнет руками-крыльями и улетит на свободу, а он останется совершенно один подыхать от тоски по ней. В такие моменты он крепко прижимал ее к себе и жадно целовал такое любимое лицо, волосы, руки. Шептал, как сильно любит ее и насколько счастлив, что теперь они вместе.

Он смотрел на нее и чувствовал, как растворяется, теряет самого себя, исчезает. Ее светлые волосы закрутились от влаги в непослушные кольца, обрамляя нежное лицо, а глаза… он никогда раньше не видел таких глаз. Она все же его заметила и после долгих лет, когда он мастурбировал под одеялом, вспоминая ее груди под синей школьной футболкой, она сама отдалась ему. Эта невероятная фантазия исполнилась. Ему, очкастому ботанику, с кучерявыми волосами, худому и нескладному заучке с подростковыми прыщами на щеках, ему… да, да, да, именно ему. Тогда он был таким, это сейчас он совершенно другой.

Он каждый день смотрел в календарь, считал секунды рядом с ней. Завтра… послезавтра… неделя… Она все еще с ним. Он любил ее рисовать, такую разную: то нежную, то дикую, любил смотреть, как она улыбается и как в ее глазах появляется блеск, как она шепчет сладкие непристойности и распахивает халатик, под которым сверкает ее молочно-белая кожа. Он становился перед ней на колени и погружался в ее обволакивающий запах зноя и страсти, слыша ее тихие стоны и чувствуя, как тонкие пальцы перебирают его волосы.

А потом она просто исчезла, так же внезапно, как и появилась в его жизни. Однажды утром ее не оказалось рядом. Проклятье, если бы он понимал, в какое безумие погружается, он бы предпочел пустить себе пулю в лоб. Иногда лучше жить в неведении, потому что некоторые вещи могут превратить тебя в сумасшедшего.

Наверное, то же самое чувствуют слепые, когда вдруг прозревают и мир вокруг оказывается настолько уродлив, что им хочется ослепнуть снова, но картинка уже отпечаталась в голове и вам никогда ее не забыть. Вы прокручиваете ее снова и снова, словно отматывая кинопленку назад в надежде, что следующий кадр будет другим. Только кадры не менялись. Она просто поиграла с ним. Приласкала, как несчастного щенка. Эта сука касалась его щеки и просила прощения за то, что сломала ему жизнь, а сама смеялась над ним.

Только недолго, потом смеялся он. Смеялся истерически и беззвучно, когда смотрел, как из ее распоротых запястий стекает кровь на пушистый ковер, смотрел в ее глаза и видел там дикий ужас. Да, она не могла даже закричать. По ее щекам текли слезы, а ему хотелось их слизать, чтобы запомнить их вкус.

Потом он плакал на ее похоронах, смотрел, как ее хоронят у обочины, и внутри разливалась ядовитая желчная радость. Да, сука, тебе самое место у дороги, как и шлюхам, одной из которых ты являлась. Ты, как проститутка, будешь вечно у обочины, и на твою могилу будут мочиться бомжи и бродячие псы.

Насыщение было таким сладким, что он пребывал в эйфории несколько лет, пока не начал тосковать о ней, тосковать невыносимо. Он видел ее во сне, в лицах прохожих на улице, он видел и жаждал ее снова и снова.

Она возвращалась и мучила его, эта сука с телом невинной девочки, душой грязной твари. Он должен очистить эту душу. Найти ее и очистить, только перед этим он будет трахать это тело, которое она подарила ему, а потом отобрала.

И он находил ее. Всю жизнь посвятил этим поискам. Теперь он точно знал, где искать, он всегда близок к ней, всегда там, где и она. Только спустя время она возвращалась, чтобы сводить его с ума. Грязная, порочная тварь. Юная и невинная, она мечтала о том, чтобы отсосать ему, стоя на коленях, а потом снова уйти к кому-то лучше. Только теперь от него никто не уйдет, а она об этом не знает, смотрит на него доверчивыми глазами, ест с руки… Он любил забирать ее последний взгляд, вот тот самый момент, когда в нем отображался дикий ужас. «Да, сука, теперь бойся, теперь моли о помощи и лежи беззащитная. Всем на***ть на тебя. Людям плевать, что ты здесь истекаешь кровью, как и тебе было наплевать, когда я умывался кровавыми слезами».

А теперь он нашел ее снова. В седьмой раз… Им его не остановить, они слишком тупы для этого.

* * *

Я куталась в тонкий плащ, чувствуя, как ветер пробирает до костей, а под этим плащом на мне тонкая мягкая кожаная одежда, состоящая из корсета, короткой мини-юбки, чулков в сеточку и высоких сапог. Адреналин течет по венам и мне страшно. Я никогда не ожидала, что способна на эту авантюру. Но я хотела увидеть этот мир изнутри, мир, в котором вращались мои пациентки, а я даже не подозревала об этом.

Таксист остановился в темном районе, неподалеку от вывески, которая совершенно не соответствовала названию заведения. Я несколько раз перепроверила адрес, потом протянула таксисту деньги и вышла из машины, поплотнее запахивая плащ.

Меня впустили сразу, стоило только показать приглашение, а вот внутри царила совсем иная атмосфера. Зала оформлена в черно-красных тонах, кожаные диваны, круглые столы, на некоторых из них извиваются полуголые танцовщицы в масках, как и участники вечеринки. Я отметила, что все девушки одеты почти одинаково. Кто-то забрал у меня плащ, и официант подошел с подносом, на котором красовались высокие тонкие бокалы.

Я взяла один из них и нервно отпила почти половину. Мне нужно расслабиться, всматриваться в толпу. Возможно, кто-то еще из учеников школы посещает это место.

Я села на высокий стул и достала сигареты, подкурила, снова обвела залу взглядом. Опустошила бокал и посмотрела на бармена. Тот умело орудовал с коктейлями.

– Даже не думал, что домашние кошки могут гулять в таких диких местах.

От неожиданности я вздрогнула, мне просто показалось, что я лечу в пропасть, очень быстро, так быстро, что у меня захватывает дух и дрожит каждый нерв на теле. Я медленно повернулась и встретилась взглядом с Данте Марини. Его лицо скрывала маска, только вот эту нереальную голубизну его глаз я узнала бы издалека.

– Профессиональный эксперимент или тайный образ жизни?

– Что вы здесь делаете? – собственный голос прозвучал глухо, как чужой.

– Я хозяин этого заведения, Кэтрин.

Забавно. Нет, чертовски забавно. Я еду на идиотскую вечеринку, где меня никто не знает, и встречаю его здесь. Совпадение? Я не верю в случайности.

– Мило, – отвечаю и снова обвожу заведение взглядом.

– Так что вы здесь делаете?

На секунду я растерялась, даже перестала соображать.

– Эксперимент.

Он засмеялся, и мне захотелось зажмуриться.

– Это после моего рассказа о воске, связанных телах и узорах на коже итальянским стилетом? Я пробудил в вас нездоровый интерес, Кэтрин?

Я затушила сигарету в пепельнице.

– Считайте, как хотите, я на ваш вопрос ответила.

В этот момент он вдруг неожиданно схватил меня за кольцо на кожаном ошейнике.

– Все эксперименты закончились, когда ты так оделась и переступила порог этого помещения. С этого момента ты – игрушка. Ты – чья-то прихоть и забава. Нужно внимательно читать правила игры, прежде чем начинать играть.

Я задохнулась и вцепилась ему в запястье.

– Бред. Я читала правила.

– Нет, моя дорогая кошечка, не те правила, что написаны на твоем приглашении, а читать между строк и понимать, куда и зачем ты пришла.

Он также резко выпустил меня, как и схватил.

– Ну что? Начнем экспериментировать? Налей текилы, – кивнул он бармену и снова засмеялся, – испугались?

Да, я испугалась, черт его побери. Официант подвинул рюмку с текилой, и я жадно осушила ее до дна, горло обожгло.

– Вы даже спиртное берете из рук незнакомцев, ай-я-яй, Кошка, у вас нет инстинкта самосохранения.

Он навис надо мной, опираясь на барную стойку с обеих сторон от меня, и я задохнулась от такой близости.

– От вас чудесно пахнет, мисс Логинов, пахнет искушением. Вы знаете, как пахнет соблазн?

Звук музыки, его запах, его взгляд, наглый, голодный, циничный – и мне кажется, я лечу в пропасть. Очень быстро, неумолимо. Мне страшно и одновременно захватывает дух. Сейчас мне казалось, что передо мной Дьявол, который знает, как меня искушать, пытать, разрывать на части мое сознание, проникая под кожу наркотическим зельем дикого притяжения. Весь мир резко сократился, он стал ничтожно маленьким и сконцентрировался во взгляде светло-голубых глаз. Этот взгляд манипулировал мною, он взрывал все мои представления об отношениях между мужчиной и женщиной, о сексе… нет, о жадном, бесконтрольном, животном совокуплении. Потому что Данте я хотела именно так – дико, неудержимо, и чертова текила сжигала во мне все остатки разума. Он имел меня даже взглядом, там, в этих дьявольских глазах, я уже давно стояла перед ним на коленях. Дрожащая, обнаженная, в предвкушении того, что он собирался дать и взять… о, мне хотелось отдать ему все. Унизительно все.

И я знала, что Марини окунет меня в свой Ад чувственных, запрещенных, сладко-терпких удовольствий. Я увязну там, пойду ко дну, начну захлебываться пагубной зависимостью именно от этого взгляда. Еще даже не от прикосновений.

Почувствовала его пальцы на своем запястье и меня пронизало током, опустила взгляд на его руку и этот контраст смуглой кожи и моей молочно-белой отозвался выстрелом внизу живота, влагой между ног, болезненно напряженными сосками и пересохшими губами.

Медленно подняла глаза и встретилась с взглядом под прорезями черной маски Дьявола. Увидела, как чувственные, невыносимо сексуальные губы дрогнули в триумфальной улыбке, и мое сердце замерло… это как понимать, что тебя приговорили, ты сам желаешь отдаться в руки палача и… он об этом знает.

Глава 12

– Я здесь не для таких экспериментов, – отставила бокал в сторону и посмотрела на этого дьявола во плоти.

Он усмехнулся, едва уловимо и снисходительно, краешком чувственных губ от этой улыбки завибрировал каждый нерв, и я почувствовала слабость во всем теле. Он словно уличал меня во лжи. Как будто я намеренно пришла сюда ради него, и он знал об этом.

– А для каких?

Я сглотнула, рассматривая его руку и сильные пальцы, которые гладили ножку бокала. Ничего более эротичного я в своей жизни не видела. Следила взглядом, как большой и указательный палец крутят хрусталь и у меня свело скулы, а в горле резко пересохло. Воспаленный мозг тут же выдал запретно-пошлую картинку – эти пальцы вот так же крутят мой напряженный до боли сосок. Боже! Мне плохо рядом с ним. Я теряю контроль.

Слишком красив, порочен, развращен до мозга костей и сексуален до невозможности. На нем не было пиджака, галстука. Он скорее был одет, как у себя дома, небрежно, но с каким-то утонченным вкусом. Тонкая черная рубашка с закатанными до локтей рукавами, с расстегнутым воротом, обнажившим его смуглую грудь и темную поросль на выпуклых мышцах под ключицами. На шее цепочка из белого золота и она ярко контрастирует с темной кожей. Мне стало нечем дышать, и все тело обдало жаром. Я никогда в своей жизни не видела более красивого мужчину, чем Данте.

– Это имеет значение? – сдавленно спросила я.

– Если спросил – значит имеет, – звук его голоса заставил меня вздрогнуть и отвести от него взгляд.

Верно, он не был похож на человека, который хоть что-то в этой жизни делает или говорит просто так. Все с подтекстом, с двойным смыслом. В каждой реплике скрыт соблазн и меня обволакивает все больше и больше.

– Любопытство и не более того, – солгала я, и он нахмурился, светло-голубые глаза (Боже, эти глаза! На фоне смуглой кожи – нереальная красота) потемнели.

– В таком случае, надеюсь, что к утру вы будете полностью удовлетворены, – даже эта фраза прозвучала двусмысленно.

Повернулся к бармену.

– Для этой женщины – все напитки за счет заведения.

Тот коротко кивнул и продолжил протирать рюмки бумажным полотенцем, невозмутимо разглядывая стекло на свету. Данте встал и, не попрощавшись, ушел. У меня отвисла челюсть. Я не ожидала такой бесцеремонности. Такого открытого пренебрежения. Я мгновенно стала ему неинтересна или появились дела поважнее. Впрочем, чего я хотела? О боже! Его! Всего! Сегодня! Сейчас!

Через минуту я уже потеряла Марини из вида, это нетрудно было сделать в огромной зале, где извивались полуобнаженные и обнаженные тела. На каком-то автопилоте я осушила свой бокал залпом и даже не заметила, как его наполнили снова. Меня все еще трясло. Казалось, что в присутствии этого мужчины я теряю рассудок. Превращаюсь в похотливое животное. Только сейчас заметила, как свела вместе колени именно по той причине, что между ног все мучительно пульсировало, а трусики промокли насквозь.

Я снова осмотрела толпу и увидела девушку Меня привлекли длинные, светлые волосы. Она двигалась в такт музыке, извиваясь всем телом в соблазнительной одежде, очень похожей на мою собственную. Мужчины тянут к ней жадные руки, хватают ее, трогают, а она смеется, затягиваясь дымом от сигареты, и выпускает тонкие струйки в потолок. Я резко выдохнула, продолжая за ней наблюдать, и вдруг по моей коже прошел ледяной холод ужаса – девушка обернулась. Это Анита. Я вскочила с барной стойки и опрокинула бокал, он вдребезги разбился. Инстинктивно наклонилась поднять осколки, порезалась и сунула палец в рот, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Светлые волосы мелькнули вдалеке, и я пошла за ней. Расталкивая танцующих, чувствуя, как по пути меня хватают, пытаются удержать, лапают. Но я шла вперед, в полумрак коридора, который скрывался за темно-бордовой портьерой.

Теперь музыка доносилась не так явно и только сейчас я поняла, что спиртное ударило мне в голову. Приложила руку ко лбу, потом к виску. Руки ледяные, а мне жарко.

Вдали снова замаячили светлые волосы, их обладательница скрылась за поворотом. Я увидела указатель, ведущий в туалет. Быстрым шагом пошла следом. Меня знобило. Зуб на зуб не попадал. Я толкнула дверь уборной, прошлась, цокая каблуками по черному кафелю, отворяя двери кабинок, пнула носком сапога последнюю, затаив дыхание и увидела, как девчонка, стоя на коленях перед толчком, занюхивает с его крышки полоски кокаина. Она вскинула голову и зашипела:

– Какого хера тебе надо? Занято!

Это не Анита. Похожа. Тот же типаж, но точно не она. Я тихо извинилась и попятилась назад.

Резко выдохнула и хлопнула дверцей, выскочила наружу и прислонилась к стене, тяжело дыша. Господи… у меня галлюцинации, я схожу с ума. Чуть пошатываясь, пошла в сторону залы. Нужно уезжать отсюда и отдохнуть. Поспать. Вернулась к барной стойке. Руки беспощадно тряслись, и я залпом выпила текилу. Поморщилась и сунула в рот лимон. Выдохнула, подкурила сигарету, думая о том, как заказать отсюда такси. Непроизвольно поискала в толпе хозяина заведения и замерла. Данте как раз вышел из-за портьеры, ведущей в коридор. Несколько секунд лениво всматривался в толпу, а потом направился к одной из женщин и, схватив за светлые волосы, развернул к себе. Красивую, высокую блондинку с идеальной фигурой, длинными ногами, осиной талией, затянутую в кожаный корсет. Данте смотрел ей в глаза и, удерживая за ошейник сзади, заставил запрокинуть голову, костяшками пальцев заскользил по ее обнаженной коже чуть выше декольте, потом ниже, цепляя торчащий сквозь материю напряженный сосок блондинки массивной печаткой на среднем пальце. Внутри меня все перевернулось, я судорожно сглотнула и, поерзав на стуле, к своему ужасу поняла, что дико завидую ей. Завидую настолько сильно, что готова ее убить. Кажется, я пьяна.

Проследила за его длинными пальцами, которые сминали сочное тело, поднялись к шее, сжали так, что та распахнула глаза и посмотрела на него безумным взглядом. Нет, в них не было страха, она хотела его. Жадно, невыносимо… Как и я. Он разжал ладонь и погладил ее подбородок, а потом проник двумя пальцами к ней в рот, быстро двигая ими внутри за полными, ярко-красными губами.

Данте все еще держал ее сзади за ошейник, обездвиживая. Женщина в исступлении закатывала глаза, и я тихо застонала от разочарования и от болезненной пульсации между ног. В этот момент он посмотрел прямо мне в глаза с диким триумфом, слегка прищурившись, продолжая иметь рот блондинки пальцами. Он пронизывал меня насквозь, проникая под кожу, впиваясь в меня тонкими лезвиями своего дикого обаяния, развратной сексуальности, первобытной похоти в ее обнаженной и самой примитивной красоте. Я не могла двигаться, меня парализовало, ни одного вздоха, только сердце бьется где-то в горле. Я немедленно захотела почувствовать его пальцы у себя во рту. Исступленно сосать их, кусать подушечки пальцев и тереться о него всем своим изголодавшимся телом. Я тряслась от возбуждения и какого-то полного бессилия. Эти эмоции смертельно опасны. Ничего хорошего из этого не выйдет, мне нужно убираться, немедленно, пока я не увязла, пока этот опасный и порочный тип не завладел мною, моей душой и телом, не поработил меня. Да, он самый настоящий Дьявол.

Я тряхнула головой и пошла к выходу, но меня не выпустили. Лысый охранник сказал, что там вход в заведение, а выход на другом конце залы. Мне хотелось материться, но я прикусила язык. Совсем не улыбалась перспектива продираться через эту толпу снова, но выбора не осталось, а меня все еще трясло от увиденного.

В тот же самый коридор я выбралась не сразу, продираясь сквозь потные тела, стараясь не смотреть на лица в масках, не искать взглядом Данте. Выбралась за портьеру и остановилась перевести дыхание, прижалась лбом к холодной стене. В этот момент кто-то впечатал меня животом в стену, прижимаясь ко мне всем телом. ЕГО запах ударил в ноздри, и я закрыла глаза, еле сдерживая стон.

– Бегство тебе не поможет… уже поздно бежать, – прошептал он над самым моим ухом, сильно сжимая за талию, – Ты дрожишь… Такая хрупкая, маленькая и трусливая психолог, которая боится собственных желаний. Таких горячих, влажных, порочных желаний.

Я сглотнула, чувствуя, как тело отказывается повиноваться, как плывет мой взгляд, как вибрирует каждый мускул, сведенный судорогой нетерпения. Данте вдруг резко развернул меня к себе и схватил за горло, глядя мне в глаза. Слегка исподлобья. Безумным, голодным взглядом, от которого я задрожала еще сильнее, а он словно изучал мое лицо, реакцию. Он собирался напасть и растерзать добычу самым примитивным способом… но перед этим поиграть с ней. Непременно поиграть. Одной рукой удерживая меня за горло, он склонился к моим губам, а его широкая ладонь легла мне на грудь, и он провел по моему соску большим пальцем. Я дернулась в его руках, но Марини удержал, сжимая пальцы на шее сильнее.

– Тссс, маленькая кошка… как часто ты думала обо мне? – теперь он перекатывал твердый, как камушек, сосок двумя пальцами и жарко выдыхал мне в рот, не целуя, лишь дразня горячим дыханием. Дьявол… он искушает так нагло, в открытую, а у меня уже нет сил сопротивляться. Полная капитуляция.

Постоянно… каждую секунду. Так много, что это пугает. Но я не ответила на его вопрос.

– Ты представляла, что я буду делать с тобой, когда ты окажешься в моей власти? – сильно вдавил в себя, так что я почувствовала его эрекцию. – Так что я делал с тобой в твоих мыслях? Целовал?

С этими словами он провел языком по моим губам, заставив их разомкнуться.

– Вот так?

Нет… не так. Подумала я и с унизительной мольбой посмотрела ему в глаза. Внезапно он жадно набросился на мой рот, проник в него языком, лаская, насилуя, терзая, кусая мои губы, засасывая их своими губами. Казалось, он не целует, а пожирает, клеймит, истязает.

Меня ломало от этого поцелуя, ломало от жажды большего. Пусть даст больше. Все. Я хочу все. Здесь. В его руках.

С всхлипом ответила на поцелуй, цепляясь в ворот его рубашки, задыхаясь от страсти. Данте хрипло застонал, когда мой язык сплелся с его, и пульсация между ног стала невыносимой. Если он не притронется ко мне, я умру. Я просто умру здесь и сейчас. Боже, я никогда в своей жизни никого так дико не хотела. В этот момент я готова была раздвинуть ноги и умолять его взять меня. В этом коридоре, у этой стены. Чувствуя безошибочным чутьем опытного любовника, что я на грани, и я готова сдаться, он усилил атаку, рука, сжимающая горло, легла мне на затылок, и Данте углубил поцелуй. Теперь мы целовались, словно дикие звери, дорвавшиеся друг до друга. С безумным исступлением. Не поцелуи, а укусы, и от них пронизывает похлеще, чем от самого секса.

Его вторая ладонь заскользила по моему телу вниз, задирая юбку, касаясь чувствительной кожи над резинкой чулок, Данте раздвинул мне ноги коленом и уже через секунду я задохнулась, его пальцы проникли внутрь, раздвигая, растягивая меня, с легкостью скользя во влажном лоне, вонзаясь очень глубоко, ритмично и сильно, а потом вышли наружу и снова ворвались резко и даже болезненно. Я зарычала, запрокидывая голову, закатывая глаза, чувствуя, как он оттягивает мою нижнюю губу зубами, удерживая, не давая вырваться от поцелуя, и снова набрасывается на мой рот, сильно сжимая затылок.

Теперь его язык вторил движениям пальцев внутри моего тела. Он брал меня ими, как членом. Быстро, умело, и я сходила с ума, плавилась, я насаживалась на эти пальцы и извивалась, терлась о его руку. Мне было больно от беспощадно грубых толчков и дико хорошо. Оргазм приближался неумолимо и мощно. Без предварительных волн удовольствия, он просто несся по моим венам, и когда пальцы Данте выскользнули из моего лона и сильно сжали клитор, меня разорвало на части. Я закричала ему в губы. Сильно сжимаясь, чувствуя новые быстрые и глубокие проникновения. Меня сотрясало долго и мучительно прекрасно, до слез и до ломоты во всем теле. Я даже не замечала, что все это время цепляюсь за его рубашку. Беспомощная, какая-то слабая, покорная… Моя нога обвила его бедро, корсет сполз с одной груди, а его ладонь натирала мой сосок, губы жадно пили мои стоны, всхлипывания, прерывистое, тяжелое дыхание. Оргазм начал утихать, но меня все еще продолжало трясти в его руках. Его пальцы все еще в моем лоне, которое продолжает слегка сжиматься вокруг них, а он забирает эти последние спазмы, как коллекционер, не желающий пропустить ни одно мгновение. Конечно, ведь это все его трофей. Я – извивающаяся у стены, пригвожденная, как бабочка в альбоме коллекционера. Я глотала воздух открытым ртом и меня шатало, в этот момент Данте разжал руки и, глядя мне в глаза, облизал свои пальцы, а потом хрипло сказал:

– Это самая ничтожная часть из всего, что я могу с тобой сделать, доктор Логинов. И это самая ничтожная часть из того, что ТЫ хочешь, чтобы я с тобой сделал.

Он развернулся и ушел вглубь залы, оставив меня одну задыхаться там у стены, поправлять корсет, одергивать юбку и чуть пошатываясь идти к выходу, чувствуя, как моя плоть все еще саднит после того, как внутри побывали его наглые и умелые пальцы.

Мне повезло, с черного хода стояло несколько такси, я поймала одно из них и юркнула на заднее сиденье. Только отъехав от клуба, я перестала дрожать. Господи, он отымел меня прямо там, в коридоре, как шлюху. Просто оттрахал пальцами, а потом развернулся и ушел. Даже не взяв. Слишком много чести? Или это способ унизить и показать мне, насколько я слаба перед ним, как и другие женщины, которых рядом с этим дьяволом настолько много, что, наверное, для него мы все на одно лицо. Внутри стало пусто и больно. А что теперь?

Он позвонит? Приедет? Есть ли у этого продолжение? Я жадно и наивно хотела, чтобы оно было. Данте Марини потек по моим венам, как яд. Он вызвал мгновенную зависимость. Боже, я никогда в жизни не кончала так быстро и так мощно. Я на крючке. Сижу по самое мясо. Его добыча поймана.

* * *

Утром, когда я с трудом разомкнула тяжелые веки, чувствуя, как начинается тяжелое похмелье после текилы, то первым делом, что я увидела по телевизору, морщась от головной боли и запивая аспирин стаканом минеральной воды – это репортаж новостей. В кадре карета скорой помощи и санитары выносят на носилках накрытый белой простыней труп, ткань насквозь пропиталась кровью, а внизу бегущая строка.

«Сегодня утром в Центральном парке найдена мертвая школьница. Несовершеннолетняя Елена Скворцова. Единственная дочь в семье русских эмигрантов…». В квадратике улыбающееся личико той самой девушки, которая, стоя на коленях в туалете, вдыхала кокаиновые дорожки… В клубе Данте Марини. Следующим кадром крупным планом показана свисающая из-под простыни синеватая рука с длинным, бордовым порезом на запястье. Я выронила стакан и тот разлетелся вдребезги.

Глава 13

Участок напоминал пчелиный улей. Трещали рации, телефоны, мобильники. Привычный шум утра понедельника. Шум. Как сильно он иногда бесит, просачивается сквозь поры в сознание и заставляет мозг закипать от раздражения. А в его кабинете тишина. Притом гробовая. Ферни и Стеф молча ждут, когда он скажет хоть что-то, а он молчит, нервно трет подбородок и смотрит в одну точку.

– Здесь что-то не так. Какой-то сбой, – наконец-то доносится его севший от бесчисленного количества сигарет и кофе голос.

– Что именно?

– Когда будут заключения экспертизы?

– Берн сказал максимум через час.

– Долго, мать его. Долго!

Алекс ударил кулаком по столу, и все вздрогнули. Заславский посмотрел на Ферни.

– Короткий промежуток и все как-то не так… Не так.

– Что не так? – спросила Стеф и отпила горячий черный кофе из пластикового стакана, обожглась и поморщилась.

– Все не так. Он убил ее в другом месте и принес в парк. А раньше он убивал прямо там. Это была его личная фишка. Кроме того, он сделал это быстро, а не продержал несколько дней где-то в своем убежище ублюдка-садиста-долбаного психопата.

– Думаешь, появился подражатель?

Алекс посмотрел на Ферни.

– Не знаю. Или он изменил правила игры, почуяв, что мы все знаем. После того как усилены патрули во всех парках, на трассах, ведущих к ним. Пресса пока молчит?

– Уже не молчат. В утренних новостях сообщили. Дальше скрывать нет возможности. Так что там с «или»?

– Или это не он.

Алекс встал с кресла.

– Маньяки, они не меняют свой ритуал. Почти никогда. У нас все сходится, кроме места убийства. Кстати, ты отследил ее передвижения в этот день?

– Да. Она не была в школе, но провела почти все утро у себя в комнате. Потом выходила купить сигареты. Снова оставалась дома. Ее мать это подтвердила. Ближе к обеду она повздорила с отцом и ушла. Около четырех вечера ее видели в районе большого старого кинотеатра.

– Там сходка нариков. Она взяла дозу. Нашел барыгу?

– Да, вычислили его сразу – это Старки. Он, конечно, все отрицал, но я его прищучил, и он сознался, что продал ей пакетик дряни. Кокаин, между прочим. Сказал, что она плотно на нем сидела.

– Ого! – офицер присвистнул.

– Вот именно. Ого.

– И где семнадцатилетняя школьница нашла бабки на это дерьмо?

– Понятия не имею, карманные собирала, – усмехнулся Ферни.

– Вот именно. Смешно, – Ферни тут же перестал смеяться, – что там с ее соседями, друзьями, мальчиками? Что-то выяснили?

– Все чисто. Железное алиби у всех.

– У всех? – Алекс с недоверием вздернул бровь и посмотрел на напарника, – разве ее отец не прогуливался ночью по побережью, где его никто не видел и не может подтвердить, что он находился именно там? Кстати, всего в нескольких километрах от Центрального парка. На машине пять минут, если я не ошибаюсь.

Ферни сильно затянулся сигаретой и выпустил густой дым в потолок, с лампочкой в белом плафоне, которая раскачивалась от сквозняка.

– Он сказал, что видел там влюбленную парочку и деда с собакой.

– И естественно мы ни за что не найдем их сейчас. Где он? Его задержали?

– Пока нет.

– Почему?

– Нет приказа, нет ордера на арест.

– Ордер дадут. Можно его брать, а потом разберемся.

– Заславский, мать твою, ты бы видел, как он рыдал… на опознании. Как тряслись его руки и…

– Ферни, я хренею от тебя! Ты сколько лет в полиции работаешь? Лили Салимова задушила своих двоих маленьких детей, потому что они мешали ей трахаться с любовником и постоянно ныли, а потом рыдала над каждым трупиком крокодильими слезами, а до этого рассказывала, что их похитили и настаивала на этой версии еще несколько дней, уже после того, как мы точно знали, что она убийца. Десятки полицейских и отряд волонтеров искали детей в тот момент, когда их тела разлагались в подвале дома ее тетушки, куда она привезла их на своем пикапе в дешевых полиэтиленовых мешках для мусора. Ты мне говоришь сейчас о слезах? Маленькую сучку наркоманку убил ее же папаша, который не в ладах с алкоголем и периодически поколачивал затюканную толстуху жену. Разве не правдоподобно, а? Я спрашиваю – не правдоподобно?

Алекс опрокинул стул и взъерошил волосы.

– Еще как правдоподобно… только это не он. Это наш мистер Бесконечность. Одного не пойму, почему так быстро… почему все же не привычным способом? Что он хотел нам этим сказать, а Ферни?

Напарник невозмутимо допил кофе и смял пальцами пластиковый стакан.

– Не знаю, я не психиатр.

Алекс нахмурился и его брови сошлись на переносице.

– Мы топчемся на месте чертовую тучу времени. А он продолжает убивать. Что там дальше с ее передвижениями?

– Мы потеряли след после покупки дозы у Старки. Больше ее никто не видел. Уличные камеры зафиксировали, как она входила в сквер за кинотеатром, но так и не вышла. Мы просмотрели запись начиная с четырех часов вечера и до восьми утра следующего дня. В это время она уже была мертва.

– Что там с другой стороны? Парковка, верно?

– Именно. А там камеры разбиты, и никто их не чинил. Муниципалитет говорит, что это трата времени и денег – нарики все равно их ломают.

– Логично. Очень, мать их, логично. Бюрократы хреновы, им бы на улицу, да поискать иголку в стоге сена, я бы посмотрел, как все было бы логично. Можно предположить, что она там села к кому-то в машину.

– Скорей всего так и было.

Затрещал телефон на столе, и Алекс сдернул трубку:

– Заславский у телефона, – рявкнул он, удерживая зубами очередную сигарету.

– Шеф!

– Берн! Какая честь! Звонишь лично?

– Да, я кое-что нашел. Тебе это будет интересно. Приезжай.

– Что именно?

– Послание.

– Какое на хрен послание?

– Самое настоящее. Давай отдирай свою задницу от кресла и тащи ее в морг.

– А ты был бы рад, если бы мою задницу привезли к тебе на каталке, да, Берн?

– Я бы не отказался препарировать твой череп, Заславский. Поковыряться в светло-розовых мозгах и понять, каким местом ты чувствуешь этих больных ублюдков – жопой или все же головой.

– Значит в жопе ты тоже покопался бы.

– Только в случае если бы ты предварительно сделал клизму Я ужасно не люблю кофе, а ты жрешь один кофеин и никотин.

– Да пошел ты к черту!

– Я уже там, наблюдаю со стороны за его гостями.

– Давай. Скоро буду, Берн. При всей твоей нелюбви к кофе, сделай одолжение – поставь чайник.

Заславский положил трубку и повернулся к Ферни. Глаза копа блестели.

– Началось. Я ждал этого. Да-а! Сукин сын сменил тактику. Проклятый ублюдок решил пообщаться.

Что там по препаратам? Вы составили списки тех, кто принимает бета-блокаторы на постоянной основе?

– Довольно внушительный список, Алекс.

– Пробили по картотеке?

– Стеф занимается этим.

– Я нашла нескольких, подходящих нам по месту проживания, но ничего интересного. Там чисто. Круг расширяется, нужно проверять большее количество. Не только по городу, а по округу, штату и это займет время. Кроме того, он может быть врачом, фармацевтом. Черт, Ал, вариантов море. Отработать каждый нереально.

Алекс потянул носом, затем накинул куртку.

– Я в морг. Стеф, ты со мной, а ты, Ферни, все же арестуй отца девчонки.

– Но…

– Арестуй, я сказал. Подержим его пару дней. Хочу, чтоб мистер Бесконечность немного расслабился.

– Это незаконно.

Заславский расхохотался.

– Неужели? А я думал на основании полного отсутствия алиби вполне законно. Поехали, Стеф.

В его руках зазвонил мобильный, когда Алекс посмотрел на дисплей, то от удивления приподнял одну бровь. Тут же ответил, удерживая аппарат между плечом и ухом, на ходу застегивая куртку.

– Да, Кэт. Привет.

– Та девушка… убитая сегодня. Я видела ее ночью.

Алекс на секунду остановился.

– Что значит видела? Где?

– Ты там один?

– Нет, я со Стеф, сажусь в машину. Берн меня вызвал в морг.

– Тогда заскочи ко мне после.

– Ты уверенна, что видела именно эту девушку?

– Уверенна, Ал.

– Хорошо, я заеду. Часа через два. Ты будешь дома?

– Да. Я буду дома.

* * *

На старом арабском кладбище было очень тихо, даже вороны не каркали. Покосившиеся плиты освещали несколько фонарей у дороги, ветер гонял сухую листву и доносился только этот ломкий шелест. Только Чико не верил в призраков и не боялся мертвецов. В этой жизни он дико боялся только Данте. Так же сильно, как и любил. Этого чокнутого, помешанного на власти и чужой боли сукиного сына, отмороженного и законченного садиста, боялся до дрожи в коленях, до желания помочится в штаны, когда тот смотрел на него своими ледяными голубыми глазами и, казалось, видел в Чико жалкое насекомое, которое нужно раздавить.

А он, Чезаре-Альдо Фернандес, не признанный своим родным отцом, носивший фамилию матери, которую проклятый старик называл не иначе как «итальянская шлюха», он не хотел, чтоб на него смотрели, как на насекомое. Чезаре мечтал, чтобы брат любил его, чтобы стал ближе к нему. Мечта – быть достойным Данте. Стать таким, как и он. Крутым. С яйцами. Сильным. Вместо этого Чико вляпался в полное дерьмо и уже не мог из него выбраться. Увяз так сильно, и дороги оттуда нет.

Если Данте узнает – он лично его убьет. Распнет. У брата нет сантиментов ни к кому.

А мать, той на все пофиг, она или в психушках, или в наркоцентрах. Залечивает свои гребаные травмы после брака с Марини, который ни во что ее не ставил. Чико не помнил отца. Да и как помнить, если он только родился, когда тот погиб, а точнее его убили какие-то вонючие ублюдки. Мать рассказывала немного. Чаще истерически орала, что он, Чезаре, отродье, которое не признал даже собственный отец. Что старик любил русскую сучку, мать Данте, а на Кьяре женился из-за объединения с семьей Фернандес и Марини. Ради денег.

Данте пытался вытащить Кьяру из наркоты, из болота. Оплачивал ей реабилитационные центры, лучших наркологов и психиатров – все бесполезно. Эта долбаная сука скатывалась все ниже и ниже. Чезаре ее ненавидел и в то же время рыдал, когда видел ее мучения, ломки, слышал дикие истерики. Мать выгибалась дугой, орала, изо рта шла пена, ее трясло. Данте скручивал ей руки и вкалывал успокоительное. День изо дня продолжался этот ад. Иногда у матери были минуты просветления, она обнимала Чико, гладила по волосам. Называла своим маленьким зайчиком. Клялась, что все бросит, и они снова станут счастливыми. Но наркотики заменили ей все, даже собственного сына. После последней передозировки героином она попала в больницу и больше не вышла оттуда. Данте оформил опекунство. Это заняло время. Братья и сестры Кьяры мешали брату это сделать, и Чико все еще не знал, почему. Во время судебных разбирательств, которые длились два года, Бьянка, родная сестра Кьяры, забрала Чезаре к себе в Милан. Дед к тому времени умер от болезни Паркинсона. Отец Кьяры. Оставил ей приличное состояние, наследником которого являлся Чезаре. Тогда и начался ад для маленького Чико. Муж Бьянки оказался конченым садистом. Он избивал мальчика, морил голодом и запирал его в кладовке. Таким образом пытаясь перевоспитать и выбить из него дьявольское воспитание Марини. Ведь все семейство, и Данте в том числе – дьяволы. Хосе был сумасшедшим, а тетка молчала и замазывала синяки на худом тельце Чико своей пудрой, чтобы в школе не увидели побои. Данте приезжал к нему раз в месяц, и Чико боялся рассказать брату, каким кошмаром стала его жизнь, чтобы тот не счел его трусом. Ведь Данте настоящий мужчина, а настоящие мужчины никогда не жалуются. Пока однажды Данте не увидел Чико без рубашки – спину мальчика покрывали рубцы от ударов плетью. В тот день Чезаре убедился, что Данте и правда дьявол. Брат вошел в комнату Хосе и через секунду оттуда донеслись дикие крики. Чико толкнул дверь и от увиденного его вырвало на пол, перехватило дыхание, а каждый волосок на теле встал дыбом. Брат срезал с Хосе куски кожи итальянским стилетом. Он вырезал у него на груди знак, похожий на восьмерку. Символ клана Марини. Вся комната была залита кровью, а дикие крики Хосе походили на сиплые хрипы животного на бойне. Хосе вырывался, плакал, стонал, но перед ним был беспощадный палач. Он изрезал его всего, короткими мелкими порезами, он превратил лицо Хосе в месиво, в кровавую кашу. Живого места не оставил. Чико видел перед собой уже не человека. Данте превратился в зверя. В тот же день тетка Кьяра подписала все бумаги, пока ее мужа «после нападения бандитов» откачивали в реанимации. Уже спустя время Чико узнал, что Хосе был педофилом и насиловал мальчиков, Данте нашел на него компромат и именно поэтому вышел сухим из воды. Наследство Чезаре дожидалось своего часа, а точнее пока парню исполнится двадцать один год. Больше Чико ничего не слышал о своих родственниках, знал только, что Хосе остался инвалидом – он пожизненно будет мочиться и гадить под себя.

Данте заменил Чико отца. Стал для него всем и в то же время был далек и недосягаем. Он заботился о младшем брате, но все равно близко к себе не подпускал, а Чезаре любил его до фанатизма, до какой-то религиозной одержимости.

Старший брат был для него кумиром. После возвращения из Милана Чико долго мочился в постель и орал по ночам от мучивших его кошмаров. Ему снилось, что окровавленный Хосе убивает Данте и режет его на куски, тогда мальчик бежал в спальню брата и, свернувшись калачиком, спал у него в ногах. Данте не прогонял, но и ласки от него тоже не дождешься. Он просто заботился о ребенке. Иногда наказывал. Беспощадно. Но чаще баловал. У Чико было все. Он ни в чем не нуждался. Но все больше хотел доказать Данте, что он уже взрослый и может сам зарабатывать. Чико хотел войти в дело. В то самое дело, которым занимался Данте. Попасть в его мир.

Чезаре влез в это дерьмо именно поэтому, захотел стать самостоятельным, крутым. Они увязли с Эриком по самые яйца, когда пошли на сомнительную авантюру, ради денег, которые Чико мог просто попросить у Данте. Но это же надо попросить, а ему хотелось самому… все самому.

Паренек нервно поправил воротник куртки и поежился от холода. Где носит этого ублюдка? Копы сидят у них на хвосте, а этот идиот шляется где-то. Хрустнула ветка, и Чезаре вскинул голову, увидел оглядывающегося по сторонам Эрика и усмехнулся. Тоже зассал. Притом конкретно.

Чико вышел из-за надгробия, и Хэндли дернулся от страха. Чезаре расхохотался.

– Ну ты и урод. Ты б еще в могилу залез, придурок.

– Да ладно тебе. Надо живых боятся, а не мертвых. Ну что? Все уничтожил?

– Да. Стер все файлы. Надо драть оттуда ноги, Чико. Творится нездоровая херня. Понимаешь? Нездоровая! Вначале я думал это совпадения… думал. Чико, если кто-то узнает, а? Если!

– Заткнись, мать твою! Никто не узнает. Мы были всегда в масках. Все анонимно. Они нас не видели.

– Но Вера, – Эрик болезненно поморщился, – я не хотел, Чико.

– Я знаю. Она сама влезла туда. Это не твоя вина. Просто уходим. Мы не настолько увязли, чтоб нельзя было соскочить, и прекрати панику, – хотя Чико блефовал. Они да, увязли, да так крепко, что теперь только рубить веревку на шее. Осторожно не получится.

– Прекратить панику? После того как…

– Заткнись! – зарычал Чико. – Не разводи сопли. Никто не узнает. Никто нас не видел в лицо.

– Но мы!

– Не только мы.

– Я не думал, что их всех…

– Я тоже не думал. Все, кончаем с этим дерьмом, и никто ничего не узнает. Не заходи на сайт, не отвечай на письма ЕМУ. Нас нет и никогда не было. Какое-то время не будем встречаться пока все не уляжется. Понял. Не ссы.

– Если отец узнает – он убьет меня, Чико!

– А Данте мне отрежет яйца, так что мы в равном положении. Давай, утри сопли. Будем на связи. Пиши мне на другой аккаунт. Тот я удалил.

– Мы им денег должны, чтобы выйти, – заныл Эрик, – отец не даст. Как я соскочу? Они найдут нас.

Чико спрятал руки в карманы куртки и посмотрел на друга бледного и противного в своей унизительной трусости.

– Хватит ныть! Я найду бабки, понял? Больше не отвечай ему Смени номер. Скажи отцу, украли сотовый и пусть купит новую симку.

– Он мне не поверит, Чико! А если они узнают? Если что-то найдут. Если…

Эрик безумным взглядом посмотрел на друга и в его светлых глазах застыла паника.

– Бл**, Эрик, достал! Когда ты их трахал, то об этом не думал… Когда вместе со всеми дрочил на них и кончал. Если… если. Не если! Все! Давай. Вали домой. Пересиди и не высовывайся. Я найду деньги.

Он найдет. Есть некоторые сбережения, но для этого нужно съездить в одно место и кое с кем поговорить. Если получится вообще вытянуть из нее хоть одно внятное слово. С матерью. Когда-то она говорила, что может не зависеть от Данте и от гребаного завещания деда, что у нее есть свои сбережения, которые она копила за годы жизни с Марини, опасаясь, что тот рано или поздно выкинет ее на улицу.

Глава 14

Я грела руки о свою любимую кружку с Микки Маусом, наполненную крепким черным чаем, и читала распечатанный психологический портрет убийцы. Как ни странно, меня это отвлекало. Я погружалась в работу довольно новую для меня.

«Ему скорее всего от тридцати пяти до пятидесяти пяти лет. Интеллектуальный уровень этого типа может достигать ста сорока пяти пунктов IQ. То есть, если верить ученым – он скорей всего гений.

Он очень хорошо контролирует себя, невероятно выдержан, он очень педантичен. Следит за своим внешним видом, за жильем и машиной, у него, наверняка аккуратно подстрижены ногти, идеально выглажена рубашка, и на ней нет не то, что пятнышка – нет морщинки. Социопат, но вряд ли об этом догадываются окружающие. Он ловко это скрывает. Может быть очень обаятелен, производить благоприятное впечатление на собеседников, знакомых, сослуживцев, вызывать к себе уважение. Обычно окружающие такого серийного убийцу люди сильно удивляются, узнав о том, что этот человек совершал преступления. Он имеет нормальные отношения с противоположным полом, нередко характеризуется друзьями и знакомыми как хороший семьянин и отец, любящий животных и даже религиозный. Персонализирует жертву, предпочитает действовать с помощью хитрости, а не насилия. Имеет определенный образ жертвы, особенность во внешности, в одежде. Он заранее планирует преступление, продумывает все детали, такие, как место убийства, орудие убийства, действия, с помощью которых может скрыть улики и так далее. Часто связывает жертву, угрожая, покоряет ее себе. Убивает не сразу, сначала воплощает в жизнь все свои садистские и сексуальные фантазии, причем жертва может умереть во время пыток. Предпринимает меры по устранению улик, которые могут изобличать его в совершении преступления. Способен даже придать телу определенную позу, как некий знак, если он захочет что-либо сказать этим убийством. Может возвращаться на место убийства. Может вступать в контакты с полицией, сотрудничать. На допросах сосредоточен, продумывает линию защиты. Может испытывать искреннее уважение к компетентному и умному следователю, нередко “играть” с ним. Совершенствуется в течение всего периода совершения убийств, становясь все менее доступным для поимки».

Я смотрела на напечатанный текст и внутренне не понимала – я дала такую характеристику, потому что пытаюсь выгородить Марини, или я действительно так думаю? Но нет… все же, рассматривая жуткие фото, читая ход расследования и пометки Алекса, я приходила к тому, что не могу ошибаться. Или ошибаюсь?

Это ведь может быть игрой, и я исхожу из статистики. Из опыта даже не работы, а учебы. Я не понимала себя. Мне хочется обвинить Данте? Или наоборот, я желаю, чтобы он был непричастен к этим убийствам?

Выдохнула и затушила сигарету в пепельнице. Похмелье сняло как рукой. Я не могла себе места с утра найти. Я все время вспоминала, как Данте вышел из того коридора после меня. Ведь он мог убить ее там в туалете? Мог. Такой, как он, способен на все.

Данте – хищник, он выбирает жертву, наверняка следит за ней, охотится, испытывает наслаждение от мучений. Испытывает ли? О да! Несомненно! Если он и есть убийца. Впрочем, я не сомневалась, что Марини кайфует от любой причиняемой им боли, даже если он и не причастен к преступлениям. То, что он сотворил со мной в этом клубе, заставляло дрожать и вздрагивать от одной мысли об этом, краснеть, задыхаться, сводить ноги вместе. Я никогда в жизни не чувствовала подобного возбуждения. Создавалось впечатление, словно я попала под гипноз, его влияние. Он ловко манипулировал мной с первой же встречи. Данте вел меня к тем эмоциям, которые я сейчас испытывала, но я ни за что не отказалась бы ни от одной из них.

Марини, словно воплощение того, чего я бы никогда в жизни себе не позволила. Я знала, что он за тип. С первой секунды, как увидела его. Такие, как он, уничтожают, ломают, выжигают, калечат… нет, не физически. Изнутри. Превращают женщину в тряпку, в жалкое подобие, рабыню, тень его самого, готовую ползать на коленях и унизительно молить о ласке. Я уверена, что победителей в его игре никогда не бывает, кроме него самого, естественно. Он трахает вам мозги, имеет их изощренно и болезненно. Выкручивает вашу волю, гордость, самолюбие наизнанку. Меня это пугало. Я всегда боялась зависимости. Да, именно зависимости, когда без присутствия человека в твоей жизни тебя ломает, и ты просто погибаешь, бьешься в ежедневной агонии боли и просто мечтаешь о смерти. Самое страшное, что моя ломка уже начиналась. Она подкрадывалась издалека. Пока только легкая, едва ощутимая. Я ждала его звонка… Ведь он должен позвонить после того что было… Или нет? Или игра закончилась, так и не начавшись, и я больше не интересна? От этого становилось очень пусто внутри. А вот и разочарование.

Вспомнилось умное изречение: «Чем меньше очаровываешься, тем меньше разочаровываешься».

Еще раз бросила взгляд на монитор ноутбука и проверила почту. Ничего. Ни одного письма. Словно все вымерли, набрала уже в который раз номер Ли, но та снова не отвечала. Я почувствовала легкую тревогу. Так надолго она никогда не пропадала. Конечно, отпуск и все дела, но чтоб не отвечать и даже не писать. Я зашла на ее страничку в фейсбуке. Последний раз она была там до вечеринки у Данте. Позвонила ее начальнику, но тот отмахнулся от меня, сказал, что Ли в отпуске и раньше восемнадцатого октября этот ублюдок бить тревогу не будет.

Но ведь она поехала с каким-то типом кататься и просто не вернулась. Я попрошу Алекса ее поискать. Он поможет. Найду эту гадину и больше не буду с ней никогда в жизни разговаривать.

Я бросила взгляд на ярлык сайта, и рука дернулась к мышке, чтобы зайти, но я тут же передумала. Зазвонил мобильный. Ответила, отпивая ледяную воду из стакана, рука дрогнула.

– Я хочу тебя. Сегодня.

Дыхание не просто участилось, а я открыла рот и не могла продышаться. По телу пошла не просто дрожь, а мгновенная лихорадка голода. Болезненного, дикого, извращенного голода. Мои трусики промокли, и влага отпечаталась на внутренней стороне бедер. Соски затвердели, до боли, так что я почувствовала ими тонкую материю шелкового халата.

– Я заеду за тобой в девять вечера.

И не дожидаясь моего ответа, отключился. Я должна была перезвонить и проорать ему, что он наглый и самоуверенный ублюдок, должна была бежать из квартиры и продинамить его… но вместо этого я соскочила со стула и бросилась в ванную, умывалась холодной водой и понимала, что я хочу, чтобы он приехал, хочу с такой силой, что мое сердце готово остановиться от радости. Идиотической, дурацкой, наивной радости. Подняла лицо и посмотрела в зеркало… шли секунды, минуты и вдруг отчетливо осознала – я попалась. Мне не соскочить с этого крючка, потому что я не хочу соскакивать. Я хочу Данте Марини.

* * *

Алекс смотрел, как Берн, высоченный крупный мужчина с седыми вьющимися волосами, небрежно собранными в маленький хвостик на мощном затылке, склонился над трупом девушки. Его светло-зеленый, похожий на больничный халат был забрызган кровью, и Берн скорее напоминает мясника, чем патологоанатома. И этот мясник, подняв одно веко у трупа вверх, что-то осторожно доставал оттуда пинцетом. Алекс склонился, чтобы лучше рассмотреть. Его давно не пугали мертвецы. Он к ним привык, как привыкают к шумным офисам, столярным станкам, запчастям автомобилей, да не важно, к чему. Труп уже давно не воспринимался, как нечто пугающее, внушающее брезгливость или отторжение. Он мысленно разделял их для себя на несколько видов: первые – это ошметки, там вообще не на что смотреть, вторые – это полуразложившиеся продукты гниения, третьи – в плохом состоянии, когда труп поступал после аварии или другой неестественной смерти и четвертые – уснувшие. Последняя категория иногда даже завораживала тихой и какой-то возвышенной красотой спокойствия. Сейчас он смотрел на тело этой девушки и она, явно, относилась к последней категории. Видимо, и самому маньяку нравилось, что они спокойные и красивые, когда умирают. Он не наносил повреждений на их тела, не уродовал. Но он их трахал. Аккуратненько, не оставляя следов. Они у него мирно лежали и не сопротивлялись. Гребаный эстет. Лучше бы он бесновался, тогда было бы больше зацепок.

Стеф прокашлялась и оба мужчины резко обернулись.

– Поплохело? – съязвил Берн.

– Нет, кофе поперхнулась, – ответила Стеф и, демонстративно достав из кармана вафлю, развернула бумажку и откусила. Хруст разнесся по всему помещению.

– Крутая у тебя помощница, Ал.

Берн наконец-то извлек то, что уже несколько минут аккуратно пытался выудить из-под голубоватого, тонкого, как пергамент, века. Он протянул ладонь к Алексу и на узловатом указательном пальце, обтянутом латексной перчаткой, виднелась маленькая буква «t». Скорее всего вырезанная из книги или газеты. Берн посмотрел в напряженное лицо копа и черные глазки дока сузились.

– Сукин сын задает тебе ребус. Что? Заработали шестеренки, Ал? Это не все. Смотри сюда.

Берн наклонился к столу и показал Алексу маленькую баночку с раствором, на дне которой виднелась другая буква – «i». Заславский смачно выругался матом.

– Это я извлек из-под века Веры Бероевой.

– Ты понимаешь, что это значит? В каком мы дерьме? Притом все!

– Это значит, Ал, что в других трупах девушек тоже могли быть послания, а мы о них даже не знали. Скорей всего это какое-то слово. Оно вырезано из очень старой книги. Видишь? – Берн схватил увеличительное стекло. – Завитушки, потертости. Сейчас нет таких шрифтов. Это печаталось именно на машинке и притом довольно старой модели. Мы отправим материал в лабораторию и через несколько часов будем иметь намного больше информации. Возможно, вплоть до года издания. Если это раритетная книга, то тебе чертовски повезло.

Алекс нервно провел ладонью по лицу, стирая ледяные капли пота. Он посмотрел на Берна, и его брови сошлись на переносице:

– Берн, я никогда раньше не видел ничего похожего на это гребаное дерьмо! Ничего такого извращенного, умного, вдобавок долбаного и киношного! Бред! В нашем городе не случалось подобной дряни за все годы моей работы копом! Как ты не заметил этого раньше?

Берн открыл стеклянный шкафчик и протянул Алексу бутылку водки, тот глотнул побольше обжигающей жидкости прямо из горлышка, так что дернулся кадык на горле, и занюхал рукавом куртки. Бросил взгляд на Стеф, но она сделала вид, что ничего не видит, а рассматривает букву в банке.

– С этой девчонкой все немного иначе, понимаешь? – продолжил док. – Например, Вера пробыла у него, как минимум, несколько дней. Эту букву он засунул ей под веко, когда она была еще жива. Засунул аккуратно, не повредив глазное яблоко. А здесь он торопился и задел глаз. Не сильно, но задел. Белок был поцарапан кончиком очень острого предмета и это не пинцет, на ресницах засохли капельки крови, поэтому я заметил. Более того, этот труп уже не поступил ко мне с пометкой «суицид». Кстати, могу тебя порадовать – мы установили название препарата, которым ублюдок их пичкал. В этом случае он не успел выветриться из крови жертвы.

Алекса трясло, как в лихорадке.

– Скажи, откуда берутся такие больные уроды, а?

– Хер его знает, Ал. Из преисподней, – Берн хрипло, надтреснуто засмеялся. Он накинул простыню на лицо мертвой девушки.

Алекс достал мобильный и заорал в трубку:

– Мне нужно разрешение на эксгумацию тела Аниты Серовой. Срочно. Плевать, как вы это сделаете. Достать сегодня же. Появились новые улики. Берн, буква сохраниться, если тело пролежало под землей более двух недель?

– В гробу?

– А в чем же еще?

– Ал, например, иудеи хоронят своих мертвецов в белых саванах и без гроба, это уменьшает твои шансы что-то найти, точнее мои… вы ведь притащите тело ко мне.

– Нет, она была христианкой.

– Не знаю, Ал. Не могу гарантировать. Сырость, дожди. Могло сгнить вместе с веком, раскиснуть.

– Твою ж мать! Стеф, поехали. Мне нужно это долбаное разрешение прямо сейчас.

– Еще потребуется подпись ее семьи, – сказала Стеф, ловко попав пластиковым стаканом в мусорку. Бросила взгляд на Берна, который многозначительно смотрел на ее пышную грудь, и пошла к выкрашенным в белый цвет дверям.

* * *

Отец Елены Скворцовой, Грегори, мужчина невысокого роста, с круглыми залысинами, жидкими коричневыми волосами, очень загнанным взглядом светлых глаз непонятного серо-зеленого цвета, нервно сжимал и разжимал ладони. Казалось, он не мылся и не брился уже несколько дней. От него исходил стойкий запах пота, древесины, дешевого табака. Его рубашка в блеклую клетку, а-ля кантри, была помятой и совершенно несвежей. Алекс бросил взгляд на его руки. Легкие порезы, заусеницы, грязь под ногтями. Он столяр или ремонтник, а может мебельщик. Работает по двенадцать часов в сутки, зарабатывает копейки, пьет по выходным водку и ездит на рыбалку с такими же неудачниками, как и он сам. Пюдобные ему не убивают. Точнее, не так. Убивают, но это бытовые убийства – нож в живот, сковородкой по голове, задушить или забить ногами. Грубо, быстро, жестоко. На всю хрень со знаками, итальянским стилетом и прочим гениальным, мать его, дерьмом у столяра Грегори не хватило бы ума и терпения.

– Почему вы поругались с дочерью, Грег?

Тот вскинул на Алекса, помутневшие от слез глаза, и пробормотал что-то невнятное.

– Я задал вам вопрос – почему вы поругались с дочерью? Настолько, что она тут же ушла из дома.

Тот выдохнул и снова сжал дрожащие руки.

– Леночка, она… такая трудная девочка, понимаете? Мы все ради нее со Светкой, а она.

– Неблагодарная дрянь, да? Поэтому вы ее убили?

Он вскочил со стула но, не понимающий ни слова по-русски, Ферни тут же усадил его обратно.

– Я любил мою дочь, ясно?! Я любил ее! Может, я не самый примерный отец, может я… черт, может я что-то недопонял или недодал. А когда? У меня работа сутки через трое. Я сам себя в зеркале не вижу. Но я любил. Я старался. А она! Она катилась по наклонной. Я видел и хотел уберечь… да что там говорить… не уберег.

Он обхватил голову дрожащими руками, и Алекс нервно выдохнул. Да, не виноват он. Тут невооруженным глазом видно. Истерика у человека и горе. Настоящее, неподдельное. Они его уже часа два допрашивают, а он не меняется, не теряется в ответах, хоть и отвечает сбивчиво и невнятно. Заславский кивнул Ферни, и тот принес стакан воды. Грегори выпил и немного успокоился.

– Вы сказали, что когда гуляли по побережью вы видели влюбленную парочку, старика с собакой. А еще кого-то видели?

Алекс сел на край стола и проверил электронную почту, в ожидании последнего заключения и разрешения на эксгумацию.

– Нет. Никого. Это были ранние часы перед рассветом, – он словно задумался, а потом вдруг сказал, – да, там был бегун. Мужчина в куртке с капюшоном и синими штанами с белыми тройными лампасами. Он как раз бежал в мою сторону со стороны парка.

Алекс вдруг резко подался вперед.

– Синими с белыми лампасами?

– Да, именно. Я еще удивился. Сейчас такие не носят. А у него фигура, как у юноши, и эти штаны… как в годы моей молодости.

Алекс обернулся к Ферни.

– Открой показания свидетеля по делу Веры Бероев. Ирэн… как ее там.

Снова посмотрел на Грегори:

– Мы подержим вас здесь. Это не арест. Просто нам нужно, чтобы убийца вашей дочери немного расслабился решив, что мы нашли виновного и пока что будем разбираться. Согласны нам помочь?

Тот быстро закивал головой, и по его щекам потекли слезы.

– Только Свете скажите… она там одна. Сама не своя. Сами понимаете… Господи! За что нам это все?

Алекс бросил взгляд на Стеф и слегка кивнул. Через минуту она уже увела Грегори из кабинета.

– Ну что там? Ферни?

– В показаниях Ирэн фигурирует бегун. Молодой парень в синих штанах с тройными лампасами.

– Это он! Я нутром чую, что это он!

Алекс ударил кулаком по столу с такой силой, что пластмассовая подставка для ручек и канцелярских скрепок перевернулась и те, с металлическим цоканьем, покатились по полу.

Глава 15

Он сам не знал, в какой момент из нормального ребенка превратился в животное, которое жаждало крови, боли и агонии. Возможно, в тот момент, когда лично застрелил пса на дороге, или в момент, когда понял, что мать умерла, и ее тело, накрытое белой простыней, выносили у него на глазах из комнаты, а отец смотрел стеклянным взглядом на эти самые носилки. Данте казалось, что это он умер, а не мама. Ведь с ее смертью это действительно произошло. Не стало ребенка, который радовался детству, учил русский язык и смеялся, бегая по комнатам этого мертвого дома, который теперь давил на него своими стенами. Данте превратился в дикого звереныша, из которого вырос матерый хищник.

Он ненавидел сучку, которая заняла место матери. Красивую брюнетку с торчащей грудью и задницей, как в порножурналах. Товар. Она выглядела, как товар с хорошей рекламой. Как только эта ведьма появилась в их доме, Данте почувствовал отравляющую жгучую ненависть. Она пожирала каждую клетку его тела, каждый нерв, взрывала ему мозг. Смотрел на нее и понимал, насколько все это омерзительно. Ему было двадцать два, когда он вернулся из Аргентины, и Киаре столько же, она цепко ухватилась за свое место длинными острыми ноготками, которые Данте хотелось повыдирать с мясом. А ее место было в штанах Франко, которого она держала за яйца так крепко, что старик не видел ничего, кроме ее фото-модельных стандартов. Даже их свадьба походила на дешевый голливудский фарс. Светящийся, как новогодний шар, отец и рядом с ним дешевка, безвкусица, ширпотреб.

Данте тогда вывернуло наизнанку. Он посмотрел на женщину, потом бросил взгляд на отца – располневшего, с круглым брюшком, старательно старавшегося выглядеть моложе, и ему захотелось истерически смеяться. Видимо, на старости лет отец начал верить в чудеса. Это взбесило с первой же секунды. Данте почувствовал ее власть над Марини-старшим, а она почувствовала это презрение кожей, какой-то гребаной интуицией, или своей округлой бразильской задницей. Данте не знал, что она там плела его отцу, но эта чертовая тварь явно вознамерилась избавиться от опасности в лице Данте, и как можно быстрее. И просчиталась. Она, видимо, не понимала, насколько он опасен на самом деле. Данте никогда не станет добычей – он откроет охоту сам. Интересную охоту, смертельную. Именно тогда у него впервые появилось желание получить эту женщину любой ценой. Не важно, как, но заставить ее раздвинуть ноги. Оттрахать, как последнюю сучку, и избавиться от нее. Раскрыть отцу глаза. Самоуверенному Франко Марини, которого Данте когда-то боялся, от страха мочился в штаны, трясся, как бездомная собачонка, которую сейчас побьют палками.

«Ты – ничтожество, тупое русское ничтожество, как и твоя мать. Она была тупая сучка, и ты такой же. Толку от тебя никакого. Ты, как заноза в заднице, ничему не учишься, зря деньги на тебя трачу и время».

И так изо дня в день, из года в год, пока Данте не уехал учиться, а когда вернулся – то увидел, как бережно и нежно Франко носится с этой дрянью. И захотелось показать, КТО на самом деле ничтожество. Это был вызов на уровне подсознания, на уровне самых низменных инстинктов. Извечное соперничество.

К тому моменту Данте хоть и был молод, но успел повидать столько грязи, разврата и всякого дерьма, что никому и не снилось. Он влезал во все, во что мог влезть и вляпаться подросток в его возрасте. В клане его боялись даже тогда, когда ему было шестнадцать. В тот период своей жизни он совершенно обезумел. Погрузился в мир алкоголя, драк, женщин, азартных игр, наркоты. Да, он имел женщин уже в шестнадцать. Не они его, а он их. Жизнь за границей с полными карманами отцовских денег давала любые возможности. Кокаин изменял реальность до неузнаваемости, раскрашивал во все цвета радуги. Он стал ненормальным, совершенно невменяемым ублюдком, с которым не мог справиться никто. Бои без правил, поножовщины. Он дрался, как дьявол. Его не волновал исход боя. Из тех, кому наплевать на боль и собственные чувства, и уж точно – на чувства других. Он мог забить соперников на ринге почти до смерти. И ему это приносило наслаждение. В шестнадцать его впервые посадили. До этого адвокаты отца отмазывали Марини от колонии.

Он подрался на улице. Их было человек десять. Но уже тогда, в шестнадцать, Данте больше походил на зверя, чем на человека. В нем была эта странная несвойственная людям выносливость. Нет, не жажда жизни, а, скорее, наоборот, он просто не боялся смерти. Ему нравилось играть с ней в прятки. И он играл. Всегда. Его забавляло, и он смеялся, когда они его били, а он давал сдачи. С такой силой, что ломались носы, ребра, ноги и руки. Каждый его удар был точным и отправлял противника в нокаут. Последние двое набросились на Данте с ножами. Одного Марини обезоружил, а другого заколол его же собственным ножом. Всадил прямо в сердце и хладнокровно провернул в ране несколько раз.

Его осудили, приговорили к двум годам колонии для несовершеннолетних. А ему было наплевать. Он харкнул в лицо адвокату отца, который сказал, что Франко поручил ему сократить срок, а не отмазать Данте полностью. Ненависть всколыхнулась с такой силой, что Марини-младший лучше бы отбыл весь срок, чем попросил отца вытащить его оттуда. Другие законы и другая жизнь. Он отсидел всего два года, и когда вышел, уже точно знал, чего хочет от этой жизни и что непременно получит. Отец как раз поздравил его с возвращением на свободу и сообщил о женитьбе. Аргентина стала неинтересна. Он хотел Нью-Йорк. Власть. Безоговорочную, полную.

И снова алкоголь, оргии, кокс, женщины, бесконечные потные тела разного цвета, возраста и калибра. Он трахал их пачками. Сам или с дружками. Быстро, на одну ночь, или роман на неделю, но не больше. Ему нравилось все новое. А еще ему нравилось причинять им боль. И он умел сделать так, чтобы они ее хотели. Умоляли. Ползали на коленях и сами протягивали ему поводок. В этом и был его личный кайф. Подчинение. Беспрекословное. И самое интересное – добровольное. Впервые он попробовал это со шлюхой. Ему хотелось чего-то особенного, необычного, и первый сеанс больше походил на карикатуру, но он взорвался, когда по ее щекам текли слезы, а по коже аккуратно скатывался в шарики черный воск в то время, как его член таранил ее круглую попку, погружаясь в узкое отверстие, а пальцы сжимали ее горло.

Он пил ее боль, дышал ею, она впитывалась ему в поры и кормила внутреннего зверя порцией крови и адреналина. Нет, это не был обычный садизм, Данте никогда не интересовало насилие. Ему нравилась психологическая ломка, когда он владел не только телом, но и разумом. Когда они хотели его мозгами прежде всего. С этим не сравнится даже оргазм.

Киару он получил через месяц после своего возвращения. Он трахал ее, где придется, и она надсадно стонала под ним и выла его имя искусанными губами. Потом прятала синяки от Франко и умоляла Данте о новых встречах. А ему нравилась эта власть, он упивался ею и какой-то своеобразной местью отцу. Иногда доходило до того, что Киара стояла на коленях с его членом во рту и усиленно работала над ним, а Данте в этот момент выслушивал от Франко по телефону, какое он дерьмо и ничтожество, неспособное закончить учебу и стать человеком. Под эти уничижительные тирады Данте кончал ей в рот или на лицо, а потом темным, тяжелым взглядом смотрел, как отец целует ее в губы после возвращения из поездки и внутри разливался черный триумф, радость. Это была месть. Сладкая расплата за одинокое детство, мертвую мать и извечные унижения. Потом ему надоело, появилось собственное дело, и Киара отошла на второй план. Иногда он звонил ей, и она прибегала к нему в отель или отдавалась прямо в машине, но все реже и реже. Ему стало невкусно. Для себя он прошел этот квест, и его отец ветвистыми рогами подпирал крышу империи Марини. Данте снова уехал в Аргентину. Вернувшись, обнаружил мачеху беременной и оставил в покое. Та несколько раз устраивала истерики, преследовала его, заглядывала в глаза, умоляла о встречах, а он остыл. Ему уже хотелось чего-то нового. Киара принялась его шантажировать. Слать письма с угрозами, встречаться с ним при каждом удобном случае, умоляя снова вернуться к прежним отношениям, в ее постель, а он смотрел на ее живот и чувствовал отвращение к себе, к отцу, к ней. Как можно жить с мужем и трахаться с его сыном иногда с промежутком в пару часов? Нет, Данте не ревновал. Ему было пофиг. Скорее, бесило, что именно эта тварь заняла место матери. Его святой нежной матери. Белокурой, похожей на ангела красавицы. Он иногда часами мог рассматривать ее фотографии и любоваться ею. А Киара была недостойна такой чести, чуть позже эта идиотка все растрепала отцу. Выложила, как на духу. Отчаянная психопатка, которая решила, что таким образом получит Марини-младшего в свое личное пользование или, наоборот, избавится от него.

Ей удалось именно второе. Данте не знал, как она все вывернула, но эта дрянь выставила его виноватым, чуть ли не насильником, и отец выгнал Данте из дома.

Сидя в дешевом мотеле и нюхая кокаин, Данте ждал, когда Киара приедет к нему на встречу. Она позвонила тут же, как только Франко выставил сына из дома без гроша в кармане. Е[риползла умолять в очередной раз, и тогда ему захотелось ее убить. Это желание было настолько непреодолимым, что он с трудом сдержался, чтобы не всадить в эту гадину стилет по самую рукоятку. Удержало только одно – она сказала то, от чего рука Марини опустилась сама по себе.

Перед самыми родами отца убили. Родился Альдо. Спустя несколько месяцев Киара подсела на наркотики.

Данте не вмешивался, пока эта идиотка не начала исчезать из дома и тратить на дозу огромные деньги, пока не сплавила Чико своей итальянской семейке в Милане. Он за всю свою жизнь прекрасно видел и понимал, насколько все боятся Франко. Перед ним дрожали до фанатического страха. Данте еще с детства был под впечатлением от этой внутренней мощи, когда человек одним взглядом закрывает рты и ставит на колени. В окружении отца в его присутствии отводили взгляд. Данте хотел большего. Намного большего, и он это получил. Спустя время.

Он начал изучать бизнес отца. Скрупулезно, шаг за шагом вникая во все детали. У отца была целая империя, и Данте знал, что рано или поздно станет ее владельцем. Это время пришло, и сейчас приходилось выгрызать авторитет. От врагов он избавлялся еще более безжалостней, чем сам Франко. Никакой пощады, никакого совета. Приговор приводился в исполнение моментально. Конкуренты тряслись от суеверного ужаса, когда находили под дверью отрезанные пальцы, уши, глаза своих родственников. Все мгновенно становились сговорчивыми. Данте расширил бизнес отца, он скупал мелкие предприятия, заводы, фабрики. Постепенно заполняя криминальные доходы законными. Потом он купил новый дом. Точнее его построили для него. Работали лучшие архитекторы, дизайнеры. Данте любил только самое-самое. Никакой половинчатости, экономии. На себе он не привык экономить.

Данте понял, что все держится на страхе. В этом гребаном мире правят только паника и ужас. Заставив человека бояться, можно добиться всего, начиная от преданности и верности и заканчивая выгодными сделками. Он не гнушался ничем, шел по головам, по трупам. Пер, как танк, напролом.

Из всех, кто его окружал, Данте любил только Чико. Это была странная привязанность, со стороны походившая на заботу отца о своем детеныше. После того, как привез мальчика из Милана и раздробил кости проклятому родственнику Киары, Данте не отпускал Чико от себя ни на шаг.

Данте готов был драть за него на части и драл. Никто и ничто не волновало. Все знали: нельзя сказать плохого слова о Марини-младшем, иначе ты труп.

Данте знал, что Альдо его боится, а, может, и ненавидит за эту опеку, а ему было все равно. Плевать. Будет так, как решил Данте. Даже от Киары, прогнившей наркоманки, он не избавлялся из-за Альдо. Знал по себе, что значит похоронить мать.

* * *

Я открыла дверь и впустила Алекса в квартиру. Пока наливала нам кофе, он стоял на кухне, прислонившись плечом к косяку двери.

– Так что ты делала там, Катя?

Я налила кипяток в чашки и вскинула голову.

– Какая разница, что я там делала? Я позвала тебя, чтобы рассказать об этой девочке. Я видела ее там.

Алекс прищурился.

– С каких пор ты ходишь на тематические вечеринки, Кэт? Это твое новое увлечение? Или я чего-то не знаю о тебе?

Ты ни черта обо мне не знаешь, знал бы – то давно понял, что я ничего не расскажу.

– Мы будем копаться в моих новых увлечениях, или ты все же выслушаешь меня, может, задашь вопросы по жертве?

Алекс подошел ко мне и вытер тряпкой разлитый кипяток, напоминая мне всем своим видом, насколько хорошо он ориентируется в моем доме.

– А ты нервничаешь. Почему?

Потому что уже семь, а я хочу в душ, хочу накраситься, хочу переодеться и сделать то, о чем мечтаю вот уже несколько недель, как одержимая.

– Я не спала сегодня ночью, и я выпила вчера лишнего. Алекс, ты или задавай вопросы по делу, или уходи. У меня планы на вечер.

Алекс стиснул челюсти, а потом все же спросил:

– Эта девочка, ты сказала, она нюхала кокс в туалете, и там ты видела ее в последний раз. В котором часу это было?

Я задумалась. Домой попала в шесть утра. Значит, ее я видела где-то в полпятого.

– В четыре тридцать приблизительно.

– Это совпадает со временем смерти, которое поставил Берн. Катя, кто после тебя заходил в туалет? Кого еще ты там видела?

Мне вспомнился Марини, прислонившийся к косяку двери, и по телу снова пошли мурашки от одного образа.

– Никто. Я никого не видела, – захотелось прикусить себе язык за вранье. Вот это что сейчас? Я выгораживаю его? Намеренно не говорю Алексу о своих подозрениях… – Вы получили разрешение на эксгумацию?

– Да. Завтра с утра вскроем могилы. Владелец этого клуба, Катя, Данте Марини. Тот самый, чью визитку ты обронила у меня в машине. Ты с ним знакома?

– Нет, – ответила я и поставила чашки на круглый эмалированный столик. Села на стул, поджав под себя ноги. Пристальный взгляд Алекса заставил отпить кипяток. Обожгла язык и поморщилась.

– А ведь ты врешь мне, – сказал Заславский и отпил свой кофе, – не знаю, почему, но врешь. Вы знакомы. На той вечеринке, где ты была вместе с Ли. Вы не могли не познакомиться, ведь это было в его доме.

Я медленно поставила чашку.

– Ты все же следишь за мной, Алекс. Ты все же считаешь, что имеешь на это право. Там было около пяти тысяч гостей, почему ты решил, что я могла познакомиться с хозяином лично? Зачем ты лезешь в мою жизнь?

– Не в твою жизнь. Данте Марини – один из главных подозреваемых, Кэт.

Я продолжила пить чай, только сильнее сжала чашку.

– Мы нарыли на него достаточно информации. У Данте Марини уголовное прошлое. Отсидка за умышленное убийство по малолетке, множественные аресты, наркотики. Нелегальный вывоз оружия, живой товар, наркотики.

Я усмехнулась и посмотрела Алексу в глаза.

– Вы это доказали? Вы можете предъявить хоть одно обвинение и посадить Марини за решетку?

– Не можем. У него обширные связи, лучшие адвокаты. Нам бы хоть одну зацепку, и я бы его прищучил.

Я поставила чашку на стол.

– Вот когда сможете, тогда и выдвинешь обвинения, Алекс.

Заславский покрутил чашку в руке и поставил рядом с моей.

– Я скучаю по тебе, Катя. Каждый день скучаю. Каждую секунду.

Я резко встала из-за стола. Начинается. Точнее, никогда не кончается.

– Мы это уже обсуждали столько раз, что каждый последующий вызывает у меня приступ тошноты, Алекс. Тебе пора. И мне тоже.

Я прошла мимо него, но он схватил меня за локоть и дернул к себе.

– Хватит, Кэт. Ты наказала меня. Я сдаюсь. Что я должен сделать? Оставить работу? Бросить к твоим ногам значок, стать на колени и просить выйти за меня? Чего ты хочешь? Скажи, я сделаю.

Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, а потом я тихо сказала:

– Нет, Алекс. Я этого не хочу. Уже не хочу. Когда-то хотела, когда-то мне это было нужно. Посмотри на себя, Заславский. Кого ты пытаешься обмануть? Меня? Себя? Ты сдохнешь без этой работы, ты ею живешь, дышишь. А я не готова, не хочу выходить замуж и жить с твоей работой… Ты зачахнешь без нее. Мы уже это проходили. Когда тебя отстранили на месяц, ты чуть не спился, Алекс. Если ты бросишь работу, то рано или поздно возненавидишь меня за это.

Его пальцы медленно разжались.

– Смирись. Я больше не люблю тебя, да и не любила, Ал. Если бы любила – я бы приняла твой выбор. Просто на том этапе жизни мы были нужны друг другу. А теперь наши пути разошлись. Мы всегда останемся близкими, но мы не станем любовниками больше никогда. Я не хочу тебя. Во мне нет бабочек, нет мурашек, нет страсти, Алекс. Ничего нет.

Он несколько раз кивнул, потом провел большим пальцем по моей щеке.

– Ты права… Веснушка. Ты права… только и тебя я тоже люблю. И что делать с этим, я не знаю, Катя.

Он подхватил пальцем ключи от машины и вышел из кухни, а я, тяжело вздохнув, посмотрела на часы.

А вот и бабочки… вихрь. Тысячи бабочек внизу живота от одной мысли о нем.

Глава 16

– Я буду через полчаса. Наденьте то, что вам принесут.

Данте отключился, а я так и осталась смотреть на свое отражение в зеркале с сотовым в руках, не понимая, что это означает, пока в дверь не позвонили. На негнущихся ногах вышла в прихожую, словно по инерции, натянуто улыбнулась посыльному, расписалась. По привычке сунула руку за чаевыми, но паренек отрицательно качнул головой и, пританцовывая, пошел к лифту. Я закрыла дверь, сжимая коробки в дрожащих руках. Отнесла в гостиную и поставила на стол. Несколько секунд сидела напротив и смотрела на них, гипнотизируя, потом все же открыла первую, отложила крышку, и у меня перехватило дыхание. Медленно достала тонкое кружево с плотной подкладкой. Явно ручная работа. Приложила платье к себе и судорожно сглотнула. У вас бывает ощущение что вы, дотронувшись до вещи, точно знаете, что она стоит целое состояние? У меня было именно такое ощущение, хотя на коробке не было ни бирок, ни ценников, ничего. Но я могла с уверенностью сказать, что такая вещь мне не по карману. Более того, наверное, мне на нее не хватит и годичной зарплаты. Я достала тонкий полиэтиленовый пакет с нижним бельем. На дне коробки лежала записка, когда прочла ее, стало жарко.

«Здесь есть все необходимое, даже если вы посчитаете, что чего-то не хватает. Вы или наденете только это и спуститесь ко мне, или будем считать, что я ничего вам не предлагал и вы меня не знаете… И еще – оставьте волосы распущенными».

Вначале я не поняла, почему он так написал, и лишь потом до меня дошел смысл его слов. Потому что в коробке кроме платья, чулок, туфель на шпильке и кружевных подвязок ничего больше не было. Я прижала ладони к пылающим щекам.

Это был вызов. Мне оставалось принять его, или… проиграть игру, так и не начав играть.

Не понимала, как я решилась… как я вообще могла даже вообразить, что способна на такое. Но, тем не менее, я видела саму себя в прозрачном платье на голое тело, подкладка скрывала лишь грудь и бедра, а мои живот, спина, ноги – все просвечивало сквозь тонкое кружево, усыпанное очень мелкими камнями. Не блестками, а именно камнями, размером с булавочную головку. Черные чулки обтягивали ноги, а подвязка непривычно натирала кожу. От одного осознания, что на мне больше ничего нет, все тело начинало дрожать и покрываться мурашками. Я чувствовала себя голой. И неважно, что на мне надето это шикарное платье… я-то знала, что под ним ничего нет. Расчесала волосы и оставила их распущенными. Щеки пылали, и мне казалось, я горю.

Спустилась вниз, судорожно сжимая сумочку холодными пальцами, поправляя непослушные пряди волос, его машину заметила сразу, и сердце забилось в тысячу раз быстрее. Так бывает, когда видишь опасность, точнее, знаешь, что то, что ты сейчас делаешь – это авантюра, чистейшей воды безумие, прыжок с трамплина в воду, и никто не даст ни одной гарантии, что ты выплывешь на поверхность и не утонешь… В Данте Марини нет дна. Он бездонный. Даже для меня.

Он вышел из машины, и я перестала дышать. Данте двигался грациозно, как хищник или танцор. Настоящий тигр, рядом с которым кошка, как он меня называл, вовсе не охотник, а, скорее, добыча.

Да, за всю свою жизнь я не видела никого красивее этого мужчины. Не видела, чтобы в человеке сочеталось все до такой степени, что при взгляде на него пересыхает в горле и хочется тихо молиться: «Господи… так не бывает. Такие не смотрят на ТАКИХ, как я…» Он осмотрел меня всю, с ног до головы, сканируя, отмечая каждую деталь, и меня трясло, как на экзамене. Словно мне сейчас выносили оценку, и от нее зависело окончание этого вечера. Данте приоткрыл дверцу и галантно, кивком головы пригласил меня внутрь.

Медленно выдохнула. О Боже, еще никогда меня так не лихорадило в присутствии мужчины.

Послышался раскат грома, и Данте посмотрел на меня, его взгляд был похлеще удара молнии. В голове тут же возникли бесстыдные картинки – я возле стенки, извивающаяся в его руках, кусающая губы до крови, стонущая, умоляющая не прекращать, не останавливаться.

Взгляд Марини просачивался под кожу. Под одежду. Растекался по венам, как героин или текила. Он опьянял меня, и я уже была под кайфом только от его присутствия. Господи, только бы он этого не понял, но в подкорке, в подсознании, как профессионал, я прекрасно понимала – он знает об этом. Даже больше – он наслаждается этим, как хищник, который поймал добычу и уже начал отрывать от нее первые куски кровавого лакомства.

Прежде чем я влезла на сиденье, Данте вдруг резко привлек к себе и спросил, удерживая за подбородок:

– Сейчас, когда вы сядете в эту машину, то сожжете все мосты. Больше не будет так, как было вчера или неделю назад. Вы понимаете?

– Да, – ответила я и судорожно сглотнула.

– Страшно, доктор? Боитесь меня?

– Возможно.

– Правильно… бойтесь. Меня возбуждает запах страха.

А потом вдруг схватил за руку, чуть повыше локтя, и меня ударило током, словно прикоснулся не к коже, а к оголенным нервам:

– Ты можешь вернуться домой. Прямо сейчас. Это будет твой выбор, Кошка. Я дам тебе фору единственный раз.

Вопросительно приподнял одну бровь. На секунду возникло желание сбежать. Притом бежать сломя голову, не оглядываясь. Бежать далеко, так далеко, чтобы он никогда не нашел… а потом плакать, забившись в угол, от осознания, насколько я жалкая.

Но я решительно села на переднее сиденье и выдохнула только тогда, когда взревел двигатель, и с визгом покрышек машина сорвалась с места.

– Куда мы едем?

– Это имеет значение? – он усмехнулся и мне захотелось зажмуриться. – Сегодня я задаю вопросы, а вы на них отвечаете.

По коже поползли мурашки. Никто и никогда не позволял себе разговаривать со мной так, словно я его собственность. Данте Марини мог позволить себе это, и самое мерзкое – я не противилась.

– Месть?

Засмеялся и протянул мне сигарету, я взяла, покрутила в пальцах, раздумывая.

– Не волнуйтесь. Для того чтобы вы умоляли меня вас трахнуть, мне не нужны наркотики.

От этих слов на спине выступили капельки пота, а дыхание участилось. Наглый, самоуверенный негодяй… Но, черт меня подери, если я не почувствовала, как от этих слов скрутило в узел все внутренности, а мои бедра увлажнились от дикого возбуждения.

Сунула сигарету в рот и подкурила от чиркнувшей зажигалки, заметив, как дрожат мои руки.

– Расскажите о себе, Кэтрин. Давно живете в Нью-Йорке?

Мне казалось, что он обо мне все давно знает, но тем не менее я ответила:

– Несколько лет. Переехала.

– Почему отказались от профессии фотомодели? Или копаться в комплексах и психических расстройствах интереснее, чем позировать перед камерой?

Я поперхнулась дымом.

– Откуда…

Марини рассмеялся.

– В отличие от вас, Кэтрин, я действительно не катаюсь в машине с незнакомцами. Прежде чем женщина приблизится ко мне, я знаю о ней все.

– И что же вы обо мне знаете?

Резко повернул голову:

– Вопросы задаю я.

Нервно усмехнулась и затянулась сигаретой.

– Зачем вам задавать вопросы, если вы все обо мне знаете?

– Хочу понять, лгут ли маленькие доктора или всегда говорят правду, – невозмутимо ответил он.

Машина свернула на центральную улицу.

– Мы едем ужинать с моими партнерами по бизнесу. Иногда я совмещаю приятное с полезным, Кэтрин. Мне нужно ваше мнение об этом человеке. Профессиональное мнение. Я решил предложить вам работу. Ну как? Согласны мне помочь, доктор?

От неожиданности и разочарования я чуть не выронила сигарету. Внутри поднималась волна ярости. То есть вся эта идиотская прелюдия. Эти шмотки, сексуальные заигрывания… Только для того, чтобы я помогла ему разобраться в каком-то долбаном партнере по бизнесу?

Данте даже не смотрел на меня, а я чувствовала, как вся дрожу от разочарования. Данте припарковал машину у шикарного, полностью стеклянного здания. Вышел из авто, подал мне руку, и когда я вложила пальцы в его ладонь, у меня закружилась голова.

– Разочарованы? – он усмехнулся, но улыбка коснулась только его губ, не глаз. В этот момент мне реально хотелось вцепиться ему в глаза, но я заставила себя успокоиться.

– Почему? Я люблю свою работу и иногда согласна поработать даже внеурочно.

Данте сильно сжал мои пальцы.

– Сколько вам платят в час, Кэтрин? Я удвою ставку.

От обиды запершило в горле, какая я идиотка. Навоображала себе черт знает что… Дура. Жалкая. Но я сглотнула и спокойно ответила:

– Идемте. Ваш партнер, видно, заждался.

Данте рассмеялся.

– Вам когда-нибудь говорили, что, когда вы злитесь, вы невероятно красивы? Говорили, насколько вы сексуальны, когда ваши глаза сверкают и подрагивают губы?

– Мне много чего говорили мужчины, заинтересованные во мне как в личном, так и в профессионале, мистер Марини.

* * *

Его партнером по бизнесу оказался некий Луиджи де Переу. Староватый, но подтянутый тип с прилизанными седыми волосами. Он был со своей женой, как и несколько его компаньонов в сопровождении холеных, идеальных до безобразия женщин. Данте представил меня как свою знакомую. Через несколько минут я все же взяла себя в руки, наблюдая за Луиджи чисто профессионально, запоминая любые детали и интонацию в голосе. Данте Марини получит мое мнение, а потом я пошлю его к черту.

– Кэтрин, вам нравятся морепродукты? Господин Переу – владелец целой сети французских ресторанов. И этого тоже.

Я повернулась к Данте.

– Я не ем морепродукты, Данте. Предпочитаю бифштекс.

– Вот и я говорю господину Луиджи, что сеть французских ресторанов никак не может меня заинтересовать, а он всячески пытается меня убедить, что это выгодное вложение.

Они говорили по-французски, и я не понимала ни слова. Скорее, чувствовала себя идиоткой, хоть Данте и переводил мне некоторые вопросы Луиджи и его компаньонов, помогая вливаться в беседу.

Для меня лично приготовили бифштекс. Поставили передо мной вместе с бокалом вина. Данте заказал себе почти непрожаренный. И я смотрела, как он нарезает ломтиками мясо, и мне ужасно хотелось встать и выйти отсюда. Размазывать слезы, сидя в такси по дороге домой, понимая, какая я наивная, если решила, что такой мужчина, как Марини, мог заинтересоваться мной как женщиной.

Чтобы хоть чем-то занять себя, я и сама принялась нарезать мясо. Очень аккуратно, маленькими кубиками, как вдруг почувствовала, что рука Марини легла мне на колено. Я замерла, а он сжал пальцы, продолжая беседовать с Луиджи. Я судорожно сглотнула.

Наглые пальцы поднялись еще выше, погладили кожу над резинкой чулок. Я быстро посмотрела на Данте, но тот невозмутимо беседовал с французами, словно не замечая меня. Кровь бросилась в лицо.

– Ты сама начала эту игру, я лишь беру то, что ты предложила, но беру так, как нравится мне, Кошка, и у тебя нет выбора. Ты его уже сделала. Продолжай резать бифштекс.

Он скользнул пальцами выше и коснулся моей влажной плоти, я вздрогнула и сжала колени. Но уже поздно бояться и делать шаг назад. Я отдала ему контроль, по собственной воле, когда согласилась сесть в его машину. Внутри пульсирует дикая первобытная похоть вместе с паническим страхом. Дьявольский коктейль. Сидеть в чертовом аквариуме, резать дрожащими руками мясо и чувствовать, как учащается дыхание и пересыхает в горле.

– Расслабься, – прозвучало немного зловеще. Снова посмотрела на него. Данте как раз в этот момент что-то спросил у француза и рассмеялся. По моему телу прошла волна дрожи, и я сжалась сильнее, стиснула колени, ограничивая его движения. Совершенно напрасно и бесполезно. Марини властно раздвинул мне ноги.

– Поздно отступать, – отпил вино, цепляя кусок мяса и отправляя его в рот.

И я сдалась, закрыла глаза, принимая неизбежное. Казалось, он знает все секреты женского тела… моего тела. Повернулся вдруг ко мне и совершенно спокойно сказал, глядя мне в глаза:

– Очень влажная… я бы вылизал тебя всю, медленно… так медленно… – сказал по-русски.

Мне показалось, что я сейчас разорвусь на кусочки только от этих слов. Я дрожала от звука его голоса, мужские пальцы порхали у самого входа в лоно, не проникая, дразня, окончательно лишая силы воли. Я изнывала, сдерживая стоны, рвущиеся из пересохшего горла. Не замечая, как хаотично продолжаю резать мясо в тарелке.

Мужские пальцы чуть сильнее надавили на горящий узелок плоти, пульсирующий, готовый в любую секунду взорваться.

Я сжала его запястье… О Боже. На грани. Здесь. В зале, переполненном людьми. Балансирую, словно на острие ножа. Он обжигал, проникал под кожу, заставлял вздрагивать от неконтролируемого возбуждения. Словно удары по оголенным нервам. Я задыхалась, прижимая его руку сильнее, раздвигая ноги, теряя всякий стыд. Я слышала его дьявольский смех, предназначенный не мне, но все же мне… напряжение граничило с болью. Пальцы скользнули вовнутрь, наполняя до упора, и я закусила губу. Он работал рукой уверенно, ритмично, глубокими, очень резкими толчками, не жалея, намеренно надавливая на клитор и продолжая беседовать с французами, а я теряла контроль. От напряжения над губой выступили капельки пота.

– Прекратите… – собственный голос звучал как чужой, – или я закричу.

Деланно улыбнулась французу и впилась ногтями в запястье Марини. Он вдруг медленно убрал пальцы, я быстро подняла на него взгляд и увидела, как демонстративно их облизал.

– Я только что сказал Луиджи, что в его ресторане так готовят, что пальчики оближешь и что, возможно, я сделаю вложение в его бизнес.

Потом усмехнулся:

– Дамская комната вон там, Кэтрин, – снова повернулся к Луиджи и подкурил сигарету, – а внизу куча таксистов. Завтра можете прислать мне счет за внеурочные.

Я встала на негнущихся ногах. Мне срочно надо было уйти отсюда. Немедленно. А еще мне хотелось всадить в Данте Марини вилку или нож. Глубоко всадить, по самую рукоятку. От неудовлетворенного желания тряслись руки и колени. Я вышла на улицу и сильный порыв ветра обжег мои горящие щеки холодом. Наглый сукин сын. Сволочь. Да что он… что он возомнил о себе?! Я поймала такси и села на заднее сиденье, чувствуя, как по щекам текут слезы обиды и унижения. Никто и никогда не обращался со мной так. Я уже забыла, что значит плакать от жалости к себе, от едкого чувства, что тебя опустили так низко. К черту это дело, к черту этого дьявола. Пусть играет в эти игры с кем-то другим.

Такси затормозило у моего дома. Я выскочила, ничего не замечая, цокая каблуками по мокрому асфальту, побежала к подъезду. Проклятые фонари мигали, видимо, от приближающегося урагана, уже накрапывал дождь. Мне вдруг показалось, что следом кто-то идет, я ускорила шаг, вытирая потекшую тушь. Распахнула двери, улавливая чьи-то шаги. Пошла к лифту, дрожащими пальцами нажала кнопку вызова.

Двери бесшумно открылись и также тихо закрылись, когда я вошла внутрь. Посмотрела на себя в зеркало и меня затошнило от жалости к себе. Медленно выдохнула. Вот и закончилось приключение, так и не начавшись. И я не понимала ровным счетом ничего из поведения Марини. Ни как женщина, ни как психолог. Я, черт возьми, вообще ни черта не понимала, кроме того, что потеряла от него голову. Что мое тело все еще дрожит от возбуждения, несмотря на обиду и разочарование. Лифт остановился на моем этаже, и дверцы распахнулись. Я ступила на ковролин, отыскивая в сумочке ключи. Подошла к своей квартире. Повернула ключ в замке. Мигнул свет, резко распахнулась дверь с лестничной площадки и я, резко обернувшись, увидела Марини. Он тяжело дышал и смотрел мне в глаза. От неожиданности ключ выпал из рук. Я попятилась назад, чувствуя, как снова предательски дрожат колени:

– Что… вы здесь делаете?

Он молчал, облокотившись о дверь, в нескольких шагах от меня.

– Шел за тобой…

– Зачем? Чего вы еще хотите?

Внезапно я словно ощутила все, что меня окружало. Его, себя, раскаленный воздух. Данте откинул влажные волосы назад и сунул руки в карманы, пронизывая меня своими мистическими глазами, заставляя начать задыхаться. Он осматривал меня с ног до головы, я чувствовала, как наэлектризовывается все мое тело, как наливается грудь и напрягаются соски. Глаза Данте блеснули голодом. Мне стало невыносимо жарко. Он оттолкнулся от стены ладонями и двинулся ко мне, все мое существо отреагировало так резко, так внезапно, словно на угрозу, на опасность. Марини приблизился ко мне вплотную. Такой красивый, дикий, опасный, до безумия желанный, как нечто недосягаемое, непонятное. Адреналин в чистом виде. Ходячий секс. Соблазн и порок.

– Сбежала от себя? – спросил тихо, наклонив голову, провел щекой по моей щеке, втягивая мой запах, и мне захотелось закатить глаза от наслаждения. – Хочешь сопротивляться? Сопротивляйся! Давай! Кричи! Зови на помощь, Кэтрин!

Обвел пальцем контур моих губ. Медленно, мучительно медленно, заставив меня тихо застонать, почувствовать, как плывет мой взгляд, как он становится тяжелым, а внутри нарастает цунами, ураган. Это невыносимое, мучительное возбуждение. Я хотела не просто поцелуев, я уже жаждала всего, даже голодных укусов. Чего угодно. Только чувствовать его. Немедленно. Данте обхватил мое лицо ладонью.

– Я так хочу твой рот, Кошка… я хочу его по-разному. Нежно и медленно, быстро и жестко. Я хочу его брать, понимаешь? Брать разным способами, как и все твое тело. Посмотри на меня. Ты понимаешь?

Я слабо кивнула и перевела взгляд на его губы, чувствуя, как задыхаюсь. А как я хотела его рот. До изнеможения. До боли. Данте прижался губами к моим губам, и когда его язык коснулся моего языка, мне захотелось рыдать. Мне казалось, что в меня вошли везде. Что он уже во мне. Поцелуй Марини – это уже секс. В чистом виде. Сумасшедшая схватка, проникновение, захват и порабощение. Его поцелуи противозаконные, потому что превращают меня в рабу, пробуждают мгновенную зависимость.

Данте толкнул дверь квартиры, и мы ввалились внутрь. Я ударилась о трельяж, но даже не заметила, потому что целовала его как голодное животное. Данте оторвался от моих губ, а я попятилась назад, натолкнулась на журнальный стол и застыла, видя, как он расстегивает пуговицы рубашки. Он – само совершенство, и я чувствую, как возбуждение зашкаливает с утроенной силой. Безупречен… идеален в своей мощи, рельефности и упругости. Огромный самец, которого я жажду каждой клеточкой своего изголодавшегося по мужчине тела.

У меня кружилась голова. Мне было нечем дышать. Я хотела его. Как безумная. Мне уже было наплевать, сколько женщин его хотят, скольких хотел он. Я жаждала Данте Марини. Жаждала его во мне.

Его жаркое дыхание жгло мою кожу на шее, его руки собрали мои волосы в хвост на затылке, а губы почти касались моих губ, и я трепетала от предвкушения поцелуя, но он не целовал, медлил, светло-голубые глаза плавили мою волю, и я растекалась в его объятиях жидким золотом. Он завел мои руки наверх, над головой, лишая возможности сопротивляться. Другой рукой сдернул верх платья, обнажая набухшую грудь, и сжал мой напряженный до боли сосок, перекатывая между большим и указательным пальцем. Мои глаза закрылись в изнеможении, возбуждение никуда не делось, оно нарастало снова.

– Стань на колени, – смотрел мне в глаза, и я видела в его зрачках безумие, пламя ада. Я согласна сгореть дотла. Данте надавил мне на плечи, и я упала вниз, к его ногам. Трепеща от предвкушения. Неужели это все скрывалось глубоко во мне? И я могу испытывать удовольствие, подчиняясь? Еще какое удовольствие, несравнимое ни с чем ранее. Он расстегнул ремень, потянул вниз змейку на штанах, продолжая одной рукой сжимать мои волосы. От предвкушения облизала пересохшие губы, я чувствовала его запах, и жадно вдыхала его аромат. Еще и еще… Впитать, запомнить… навсегда.

О боже… Его член огромен. Сладкая судорога страха и первобытного желания почувствовать эту мощь ослепила яркой вспышкой. Он потянул к себе, и я послушно разомкнула губы. Никогда не думала, что получу от этого удовольствие. Все прежние запреты, сомнения и стыд исчезли, рассыпались на осколки, когда я услышала его первый стон, подаренный мне. Когда почувствовала, как он управляет мною, задавая темп, заставляя задыхаться и судорожно хватать его за бедра, за полы рубашки, и уже не увернуться, не спрятаться, не сбежать. Я в его власти. Под жестким натиском мужских рук и твердого, горячего члена у меня во рту, глубоко, до самого горла, не жалея.

Вдруг Данте резко поднял меня на ноги и посмотрел мне в глаза. Я видела в них свое падение и его безумие. Теперь я понимаю, что значит быть разорванной на части неистовым зверем. И я хочу быть его добычей. Когда он резко задрал подол моего платья и, приподняв за талию, усадил на стол, мне показалось, что я сошла с ума от страсти, потеряла всякий стыд. Я притягивала его к себе за ворот рубашки, за волосы, хотела всего одновременно. Всего. Губы, руки, его член. Все, что можно было получить, я нестерпимо хотела. Данте накрыл ладонью мою плоть и погрузил в меня сразу два пальца, я хрипло закричала, закатывая глаза, выгибая спину и запрокидывая голову.

Боже, он точно знал, что мне это нравится, сунув пальцы еще глубже, он стал ласкать меня, а я извивалась и стонала, как безумная, совершенно озверевшая от голода именно по его рукам. Мое тело помнило, что он может делать этими пальцами и помнило, как я уже сокращалась вокруг них в оргазме.

Данте опустился на колени, а мне хотелось выть от разочарования, умолять прекратить пытать меня. Он раздвинул мне ноги и, удерживая за лодыжки, развел еще шире. Его руки сжимали как железные тиски. Я вся буду в синяках… и пусть. Боже! Я согласна вся покрыться синяками. Я попыталась свести колени, но он грубо раздвинул их плечами. От первых прикосновений его языка я закричала в примитивном, первобытном наслаждения. Это было какое-то дикое безумие. Его язык ласкал, терзал, сводил с ума, как не смогли бы никакие пальцы и даже член. Мое тело билось под острыми прикосновениями, под безумно обжигающими поцелуями. Это невыносимая, чувственная боль, когда все сосредоточилось на этих ощущениях, я тряслась, полностью обессиленная, покорная, сломленная и распятая на этом столе. Внутри меня поднимался новый дикий крик, я чувствовала, как взвивается волна наслаждения, но не накрывает. Он не дает накрыть… он полностью контролирует меня.

– Господи! – всхлипнула я. – Пожалуйста!

Данте так глубоко проник в меня языком, что я выгнулась и распахнула глаза в изумлении, а потом просто захлебнулась в мощном оргазме, сжимаясь мышцами лона вокруг его жадных, умелых пальцев, под ударами языка и поцелуями, слыша собственный вопль удовольствия. Наслаждение было острым, жгучим и опустошающим.

Я все еще сотрясалась после сумасшедшего экстаза, когда он поднялся и сорвал меня со стола, удерживая сильной рукой за талию.

Данте обрушился на мои губы с дикой жадностью, проталкивая язык мне в рот. Я застонала и сжала его член дрожащими пальцами, чувствуя, как сбивается и его дыхание, как яростно он кусает меня за губу, и во рту появляется солоноватый привкус моей крови. Его руки уже не ласкали, они неистово вжимались в мое тело, до хруста в костях. Он резко развернул меня лицом к стене, одним быстрым движением задирая платье на талию, я почувствовала, как он раздвинул мои ноги коленом. От нетерпения призывно прогнула спину. Его ладонь легла мне на затылок. Я снова истекала влагой, когда его член начал медленно погружаться в меня, закусила губу, чтобы не закричать. Он такой большой… с трудом поместился в меня, но я хотела его всего, глубже, жестче, до боли. И он словно чувствовал это, – намотал мои волосы на руку и притянул к себе, заставляя прогнуться еще сильнее и принять его целиком. Я задыхалась, ломая ногти о стену. Каждый толчок уводил все выше и выше – за грань безумия, он набрал дикий ритм, заставляя извиваться, сходить с ума. Я слышала его рычание, свои сдавленные крики и наше дыхание. Дерзкие пальцы скользнули по моему животу вниз, туда, где соединились тела, умело сжали клитор, и я почувствовала, как судорожно сокращались мышцы моего лона вокруг его раскаленного члена. Чувствовала, как плавлюсь в неистовом оргазме, теряя саму себя, отдавая ему полный контроль над моим телом и разумом. И это только начало… Я знала, что буду растерзана на кусочки и, возможно, уже никогда не стану целой… без него. Но это будет потом… а сейчас я принадлежала ему. В его власти, готовая на все.

Глава 17

Они провели на кладбище почти весь день. Шел мерзкий, колючий дождь, падал за воротник, обжигал лицо, как иголками, а копы раскапывали могилу шестнадцатилетней Аниты Серовой. Щелкали фотокамеры, Ферни заполнял протокол, укрывшись от дождя под деревом. В этой гнетущей тишине каркали лишь вороны, вызывая неприятную дрожь. Родственники девочки, которых допустили на эксгумацию, одинокими фигурами стояли в стороне и, застыв, смотрели, как достают небольшой гроб, как с него соскальзывают сгнившие венки, и комья земли осыпаются в разные стороны. Алекс понимал, какого это – снова бередить раны, корчиться от горя, переживать заново то, с чем пытались смириться все это время. Слезы уже выплаканы, осталось опустошение.

Когда гроб погрузили в машину, кто-то схватил Алекса за рукав. Он резко обернулся и увидел бледное, осунувшееся лицо с заплаканными, усталыми серыми глазами. Отметил, что женщина наверняка не спала несколько суток, принимала транквилизаторы. Зрачки сужены, под глазами синяки, размером с блюдца. К этому он не мог привыкнуть. К человеческому горю от потери. Мертвым все равно, они ушли так далеко, где им уже не больно, они обрели свой покой, пусть и таким ужасным способом, а живые… живые должны отпустить и иногда это становится невозможным. Мертвые убивают живых тоской, болью, мучительным и обреченным «никогда».

– Завтра должны были установить памятник, – пробормотала женщина едва слышно, – он был готов еще вчера… но мы ждали Эда. Понимаете? Такой красивый памятник, с плачущим ангелом, и крылья выкрашены в золотой цвет. А теперь… когда? Вы понимаете?

Она постоянно спрашивала, понимает ли он. Да, он понимал. Они попрощались с ней, они собрали себя по кусочкам, а сейчас вдруг обнаружили себя там же… в том самом проклятом аду, снова. Им все также не куда прийти, негде горевать и оплакивать… Нет завершенности. Нет точки. После которой можно что-то начать заново. Только точка не всегда означает облегчение. Точка иногда это реально конец и дикое опустошение.

– Простите, – он отвел взгляд и сглотнул. Невыносимо смотреть в эти глаза, полные отчаяния и упреков, – простите, это действительно было необходимо. Извините. Мы сообщим вам о ходе следствия и новых подробностях, как только они появятся. Мы будем держать вас в курсе. Я обещаю, что это не займет много времени.

Она несколько секунд смотрела на него не моргая, а потом вдруг закричала:

– Найдите его! Того, кто это сделал с ней! Найдите этого проклятого ублюдка! Найдите его! Вы меня слышите?

Снова вцепилась в куртку Заславского тонкими пальцами. Сопровождавший ее высокий мужчина тут же подбежал, схватил ее за плечи, оттаскивая в сторону, стараясь обнять, а она яростно сопротивлялась и кричала:

– Найдите его! Она будет и вам сниться! Будет когда-нибудь. Все они будут вам сниться!

Алекс тяжело вздохнул. Нет. Они ему уже давно не снятся. Только мешают жить, есть, спать, заниматься сексом, отдыхать. А когда-то снились. Когда-то он помнил все их имена, номера папок и их содержимое, после закрытия их дел они, жертвы, бороздили его мозг еще несколько месяцев.

Тело повезли к Берну. И уже спустя час Алекс смотрел на новое послание, точнее, на полусгнивший кусочек бумаги с буквой «п», и чувствовал, как снова пульсирует в затылке. Берн сказал, что девочка убита тем же способом, что и две другие. Подробности Алекс получит вечером, так как здесь много работы. Материал несвежий. Многие называли трупы материалом… и это больше его не ужасало. Но если вдуматься, этот материал смеялся, улыбался, мечтал о будущем, заплетал косички и ел корнфлекс с молоком по утрам… А теперь это просто материал, потому что какая-то сволочь вообразила себя Богом или Дьяволом и решила оборвать жизнь. Посмела. Проклятье. Алекс должен найти этого подонка и заставить ответить за все.

Вскоре пришли ответы из лаборатории с примерной датой издания книги, из которой были вырезаны буквы. Издание 1885 года, на языке оригинала. Да, им повезло, таких книг оказалось всего три по всему штату в центральных библиотеках. Они уже выслали запрос на предоставление информации о тех, кто брал книги за последние три месяца, и запросили сами экземпляры для экспертизы. И пусть круг сужался до трех томов, Алекс прекрасно понимал, что может ничего не найти. Книги могли быть куплены и с аукциона, могли быть взяты в читальном зале кем угодно, даже уборщиком или уборщицей, чье имя не вошло в список. От этих мыслей болели виски и пульсировал затылок.

Алекс разложил буквы в ряд, поправляя кончиком пинцета. Заславский менял их местами, и между его густых бровей пролегла глубокая морщина.

– Гребаные ребусы.

После похмелья дико болела голова, отдавала пульсацией в затылке. Да, вчера он напился как свинья, до полной отключки. Мог бы – напился бы до комы. Потому что лишь вчера Алекс понял, что это конец. Ни тогда, когда она его выставила с вещами, ни тогда, когда посылала и мягко, и грубо, а именно вчера. Он увидел в ее глазах нечто такое, чего не было раньше – он увидел в них дружеское участие. Не ненависть, не раздражение, а именно полное безразличие. Отсутствие всякого интереса к нему, ожидание, что он уйдет. А еще опытным взглядом копа он отмечал, что в ней произошли перемены… он нюхом чуял другого мужчину. За версту.

Это даже не ревность, это полный проигрыш и осознание, что Кэт не вернется к нему никогда. Борьба окончена, и он проиграл.

Дверь кабинета приоткрылась и показалась кудрявая голова Ферни.

– Разгадываешь?

– Да, – Алекс откинулся на спинку кресла, – разгадываю.

– Мы получили списки за три последних месяца.

– Сколько?

– Всего шесть человек.

Ферни зашел в кабинет и придвинул стул к столу.

– Как думаешь, что это за слово?

– Не знаю, мать его! Не знаю. Я не учил гребаный итальянский. Этих треклятых букв может быть пятнадцать, десять. Да сколько угодно. Это может быть не одно слово, а предложение. И кто знает, каким образом он пришлет нам следующую букву и когда.

– Что с книгами? Когда будут у нас?

– Уже в дороге. Срочная доставка.

– Стеф пусть сразу несет ко мне.

– Думаешь, мы найдем ответы в книгах?

Алекс достал сигарету и с раздражением швырнул пустой пластиковый стакан в урну.

– Не знаю. Какая-то заумная дрянь, интересующая долбаных маньяков.

Ферни рассмеялся и подался вперед, опираясь руками о столешницу.

– Божественная комедия? Ну почему? Очень интересное произведение. Можно пофилосовствовать, разобраться во всех кругах Ада. Классика всех времен и народов.

– Ты читал? – Алекс снова посмотрел на буквы и поменял их местами, постукивая пинцетом по столу.

– Когда-то давно увлекался сатанизмом, роком и литературой соответствующей тематики. Попалась и данная книга.

– Именно тогда ты нашлепал пирсинг на теле и свои татуировки с черепами?

Ферни приподнял рукав водолазки. От запястья до локтя тянулась татуировка змеи, обвивающая три черепа, повторяющая замысловатые петли на руке.

– Ты про это? Да. Именно тогда. Кстати, помогало, когда я был желторотым новобранцем, меня швыряли из одного дерьма в другое и называли агентом под прикрытием.

– И сколько этих кругов? – Алекс поднес букву к глазам и поджал губы.

– Данте Алигьери утверждает, что десять.

Заславский вдруг резко подался вперед.

– Кто считает?

– Автор. Данте Алигьери.

– Меня преследует это проклятое имя.

Положил букву на столешницу и затянулся сигаретой.

– У Кэт кто-то появился.

– Поэтому ты вчера надрался, как свинья?

Алекс усмехнулся и нервно поправил волосы.

– Что там с Марини? Есть что-нибудь?

– Пока ничего. Мы пробили его передвижения за последнее время.

Ферни сложил руки на груди и отвел взгляд.

– Почему я не видел отчет? Ты выслал его мне? Когда вы проверили?

– Вчера вечером вели за ним наблюдение. Ничего особенного, Ал. Все в его стиле. Нам не на чем строить обвинение и задерживать его для допроса.

– Перешли мне отчет, Ферни. Может, я найду за что зацепиться. Я чувствую, что у него рыло в пушку. Интуитивно чувствую. Что там с незаконным ношением оружия или его закрытым клубом? После обыска есть что-то?

– Все чисто. Все документы и разрешения в порядке. К нему даже пожарные не докопаются и налоговая. Все идеально. Разве что натравить на него полицию нравов.

Ферни расхохотался, а Алекс нахмурился.

– Надо будет – натравлю. Нужна зацепка.

На стуле затарахтела рация.

– Перекресток пятой и шестой авеню. Заброшенная стройка. Труп женщины подвешен над потолком.

Копы переглянулись, и Ферни быстро откатил рукав на место.

– Твою мать!

– Поехали. Наш район.

– Они плодятся методом деления, эти уроды? Алекс подхватил куртку и выскочил из кабинета. Фернандес за ним.

Заславский вышел из машины, поправляя воротник куртки и поеживаясь от холода.

Почему места преступления так похожи? Всегда вызывают одинаковые эмоции. Щемящее чувство какой-то давящей тоски и депрессии. Он привык, но эмоции повторялись, как дежавю, каждый раз. Скручивание желудка перед тем, как он увидит жертву. Ожидание очередного лика смерти. Опергруппа уже окружила участок, оттесняя репортеров. В свете фонарей поблескивала желтая лента с черными полосками и надписью «вход воспрещен».

– Что у нас здесь? – спросил Заславский, доставая пачку сигарет.

Из недостроенного здания, пошатываясь, вышел один из полицейских, его вдруг скрутило пополам и вырвало на мокрый, блестящий асфальт. Алекс вспомнил свое первое дело… тогда его беспощадно рвало в туалете гостиницы, где они обнаружили зарезанного постояльца. После этого он видел вещи намного страшнее того преступления, но первый труп никто не забывает и свои эмоции тоже.

– Не для слабонервных, да? – Ферни поднырнул под ленту, догоняя Алекса и затягиваясь сигаретой.

– Эксперты здесь? – спросил Заславский.

– Будут с минуты на минуту.

– Что с трупом? Все так плохо?

– Просто дрянь, Алекс! Извращенная дрянь в стиле «Молчания ягнят». Идем. Сам увидишь.

Заславский направился к зданию, отшвырнул окурок щелчком покрасневших от холода пальцев. Внутри валялись пустые картонные коробки, пластиковые ящики, битые бутылки и куча всякого хлама. Не иначе, как пристанище бомжей или наркоманов. Они прошли вглубь здания, освещая путь фонариками. Мимо пробежало несколько крыс, попискивая и издавая противный скрежет по картонным ящикам. Отовсюду доносилось завывание в трубах и пустых комнатах недостроенной больницы.

– Осторожно, Заславский, тут крови, как на скотобойне. Свети наверх.

Заславский поднял фонарь.

– Бл**ь! Твою ж мать!

Вырвалось по-русски. Тело женщины висело на двух ржавых крюках, торчащих из арматуры. Их заостренные концы выступали из глазниц жертвы, кровь залила ее лицо и, стекая ручейками, обвивалась вокруг ног и капала на пол. Тело раскачивалось на ветру, как тряпичная кукла. Растрепанные длинные черные волосы то окутывали тело как саван, то снова развевались, взметнувшись к потолку. Поза трупа была неестественной – руки и ноги зафиксированы, как у Венеры на пресловутой картине. Скорее всего, леской или прозрачными нитками. Тело полностью обнажено и покрыто рваными ранами и порезами. Заславский несколько минут рассматривал труп.

– Проверили местность? Что-то нашли? – спросил он, продолжая осмотр. Постепенно внутренне успокаиваясь, усмиряя содержимое желудка и собственные нервы.

– Нашли ее вещи и документы.

– Значит, не бомжиха, – Алекс повернулся к Эштону – начальнику опергруппы, – что думаешь?

– Не знаю. Думаю, что когда ее там подвесили, она была еще жива. Видишь, сколько кровищи? Сукин сын притащил ее волоком, связанную. От стоянки ведет след прямо сюда. Потом он аккуратно раздел ее, там, у стены. Там же, видимо, ваял свое произведение искусства. Укладывал в позу, связывал руки и ноги. Но подвесить так высоко? Сопротивляющуюся, живую?

Заславский подошел к стене и посветил на нее фонарем. Потом на бетонный пол и снова на потолок. Прищурился, ощупал стену и выступы на ней, опустил фонарь и посмотрел на Эштона:

– Он к этому готовился. Там наверху балка. Он мог поднять жертву с помощью веревки до нужной высоты. Потом залез по выступам на стене и сам по этой балке подобрался к ней. Насадил на крюки, отвязал веревку и тем же способом спустился.

– Долбаный альпинист.

– Возможно, как раз имел специальное оснащение и физическую подготовку. В любом случае, он силен.

К ним подбежал молодой офицер:

– Проверили по докам – они принадлежат некой Анне Лизе Грассо.

Алекс резко повернулся к копу:

– Кому?

– Анне Лизе Грассо.

Заславский закрыл глаза и медленно выдохнул. Ему показалось, что стены вокруг слегка завращались, и он сам реально ощутил приступ тошноты.

– А вот и эксперты приехали. Освободите местность. Давайте, расчистите территорию, будем снимать это произведение искусства.

Ему срочно нужно было выйти на воздух. В горле застрял ком, и сердце колотилось о ребра, а по спине потекли ручьи ледяного пота.

– Ты ее знал, Ал? Что с тобой? Мать твою!

Заславский вышел на улицу и дрожащими пальцами достал сигарету из пачки, сел на бетонный блок и, щурясь, посмотрел на прожекторы, направленные к входу в здание.

– Это Ли. Подруга Кэт.

– Пиарщица?

– Она самая…

Алекс перевел взгляд на Ферни и судорожно сглотнул.

– Я спал с ней. Последние несколько недель. Недавно она позвонила мне. Сказала, что приедет и не приехала, а я даже не перезвонил.

– Кэт знала?

– Нет.

Алекс шумно втянул воздух и сплюнул на землю.

– Но я хотел, чтоб узнала. Это Ли не хотела. Шифровалась.

– Теперь точно узнает, Ал… И не только она, мать твою.

Но Алекс сейчас думал не об этом, а том, как он скажет об этом Кэт.

* * *

Он смотрел издалека на суетящуюся толпу и пил минералку из зеленой прозрачной пластиковой бутылки. В наушниках играла классика. Шопен. Мама всегда говорила, что умные люди слушают только классику, а не позорное завывание бездарей. А еще мама учила его не сорить и не следить. Убирать за собой. Сейчас она была бы им очень недовольна. Старая сука орала бы на него и говорила, что он тупое дерьмо, которое только и умеет разводить вокруг себя грязь. Это подарок, мама. На твой день рождения. Нет. Он не тупое дерьмо, он-то как раз все хорошо придумал. Итальянская сучка слишком много видела и за это лишилась глаз. Она была порочной дрянью, которая никогда бы не очистилась. Грязной-грязной порочной дрянью, которая спала с кем попало. Писала ему, а сама трахалась с копом. Шлюшкой. Вот кем она была. Больше она не будет ни с кем трахаться, ни видеть, ни слышать, ни разговаривать. Он отрезал ей уши, язык и выколол глаза.

Когда привез ее к себе, связанную, с заклеенным скотчем ртом, она что-то мычала, отвратительно ныла и скулила. Он не любил, когда они шумят, вколол ей лекарство и ждал, что она замолчит. Замолчала. Они все замолкают. Он любит эти моменты, когда они все видят, слышат, понимают и ничего не могут сделать. Смотрят на него, как на Бога, с ужасом и пониманием своей ничтожности. Жалкие, как насекомые под ногами. Им страшно. Они не знают, что он с ними сделает, а он знает. Он это знает еще до того, как они попались.

Он не хотел ее убивать. Она ему не нравилась. У него на нее не стоял. Не в его вкусе. Но она сама виновата. Совала свой нос, куда не надо, лгала. Он ненавидит ложь. Он пытался отыметь эту тварь, но не смог. Зато он кончил, когда она подыхала, подвешенная к потолку, и дергалась, как мерзкий червяк. Он спустил прямо в штаны. Только проклятый бомж все испортил, заорал как резаный. Откуда он только взялся? Еще одно грязное отродье испортило развлечение. Если бы у него было время, он бы уничтожил всех этих недолюдей, всю грязь. Чтоб было чисто везде.

Он мог бы любоваться грешной Венерой еще несколько часов и запоминать все детали, любовно фотографировать в своей памяти, чтобы потом перебирать эти воспоминания. И да, он развел грязь, чтобы показать, какая она была испачканная. Не то, что его ангелочек… проклятый, долбаный ангелочек с белыми кудрями, невинным взглядом и полными губами. Ангелочков нельзя убивать грязно, их нужно любить… как он любит ЕЕ. До сих пор, несмотря на все зло, что она ему причинила, он ее любит и ищет. Она даже не знает, как сильно он одержим ею, потому что эта лживая тварь любить не умеет. Она его обманула. Обещала и бросила. Променяла на другого. Ведь она понимает, как была не права? Понимает. Он помогает ей понять и покончить с этим самой. Искупить свою вину и попасть в рай. Его ангелочек всегда попадает в рай. Она должна благодарить его за то, что он дает ей такую возможность. Она, мать ее, должна его благодарить бесконечно. Интересно, они догадаются, что это тоже он, или нет? Эти тупые людишки, которые привыкли мыслить стандартно и загонять всех под одну планку? Им хватит ума? С их психологами, экспертами, аналитиками. Под какие рамки они подгонят его? Только что он нарушил их логическую цепочку и теорию повторения. Впрочем, он оставил им подсказку, как и всегда. И будет смотреть со стороны: найдут они ее или нет?

Глава 18

Я никогда раньше так не рассматривала мужское тело. Мне это даже в голову не приходило.

Из-за плотных штор пробивались слабые лучи света, и они бросали блики на золотистую кожу Данте. Какой необычный цвет, именно тот, когда нет красноты, а именно идеальная эластичная поверхность кожи, под которой застыла жидкая ртуть. Внутри то поднималась волна восторга, то замирало сердце от осознания, что все может закончиться именно здесь и сейчас. Мы уснули на полу. Абсолютно голые. Не осталось сил дойти до постели. Я никогда не подозревала, что внутри меня живет развратное существо, какое-то голодное животное, изнывающее от похоти, но, тем не менее, это действительно так. Данте разбудил эту спящую чувственность, и она ураганом вырвалась наружу.

Сейчас, наблюдая за ним, я продолжала чувствовать такое же возбуждение, что и накануне вечером. Словно голод усилился во сто крат, и я даже понимала причину этого. Теперь он осознанный. Я знаю, что он может мне дать, знаю, что может заставить испытать, и внутри снова скручивалась невидимая пружина.

Не удержалась и провела ладонью по его груди. Под пальцами сталь, но она кажется очень горячей на ощупь, твердой и горячей. От него восхитительно пахнет парфюмом, табаком и его кожей… от него пахнет сексом. Звериной похотью и вдыхая, я ощущаю, как она переходит мне, как бежит под кожей. Он трахал меня ночью по-разному – иногда яростно, иногда нежно. Размеренно, одинаковыми, глубокими толчками. При этом все время смотрел в глаза, словно, для него жизненно важно было видеть мой взгляд. Светло-серый сплав стали его радужек завораживал глубиной и насыщенностью. Обычно мужчины смотрят на грудь и даже туда, где их член входит и выходит из женского тела, а он именно в глаза, и это заводило меня, заставляло извиваться под ним и тоже смотреть, словно мы трахаемся даже взглядами, словно в глубине моих зрачков самое развратное порно, какое только можно увидеть. И в такой момент ты не безлика, ты не просто тело, которое имеют и смотрят, как колышется грудь в такт толчкам, а смотрят именно на тебя, в тебя. И я уже не могу назвать это просто похотью… Данте берет и мою душу, он проникает в меня везде… и когда я кончала, я кончала душой, а не телом. Под властное:

– Смотри на меня… Смотри…

Краска бросилась в лицо, когда я поняла, что Данте не спит, а наблюдает, как я его рассматриваю.

– Соответствую книжке по анатомии, а, доктор? Или вы нашли патологии?

– Я – психолог, а не хирург или патологоанатом, – усмехнулась и начертила кончиками пальцев у него на груди квадрат, потом треугольник.

Он перевел взгляд на мою шею, потом на голую грудь и провел кончиком пальца по соску. Медленно. Очень медленно.

– И как? Ты уже поставила мне диагноз?

Мое дыхание участилось, я смотрела на его палец с аккуратно подстриженным ногтем, на то, как он описывал круги вокруг возбужденного соска. Внизу живота появилось болезненное ощущение пульсации, нарастающее с каждым круговым движением.

– Нет.

– Нет?

Пальцы сильно сжали сосок, и меня прострелило электрическим током, глаза невольно закатились, и между ног стало влажно и горячо. Это какое-то безумие. Наваждение. Я не хочу настолько пагубно от него зависеть. Я не хочу стать одной из женщин Данте Марини. Одной из повернутых на нем женщин.

Поздно, Кэт, ты уже ею стала.

– Не считаешь меня чокнутым садистом, Кэтрин?

Резко опрокинул навзничь и навис надо мной.

– Не считаю, – выдохнула и посмотрела на его губы. От одной мысли, что он вытворял этим ртом со мной сегодня ночью, я поплыла.

– А кем считаешь? А? Какие выводы для себя сделала маленькая доктор-психиатр?

Я попыталась приподняться, но он вдруг схватил меня за горло и вдавил в пол. Радужки потемнели, стали цвета грозового неба.

– Не думаешь, что я опасен, Кошка? Не чувствуешь угрозу?

Я смотрела в его расширенные зрачки, и по телу прокатилась волна нервной дрожи.

Пальцы сжали горло сильнее. Стало трудно дышать.

– Вот сейчас я чувствую, как учащается твой пульс… страх и возбуждение одновременно. Это вкусно… очень вкусно.

Впилась в его руку пальцами и сжала запястье, одновременно чувствуя, что могу позволить ему все.

– Если надавить сильнее и подержать несколько секунд, у тебя перед глазами пойдут разноцветные точки от нехватки кислорода, если продолжать давить, ты начнешь задыхаться и трепыхаться в моих руках, как пойманная в сети рыбка или бабочка под сачком коллекционера. Тебе нравятся бабочки, Кэт?

Я дернулась, чувствуя, как напряглось все тело и постепенно становится страшно, что он действительно сожмет пальцы. Резко раздвинул мне ноги и провел ладонью по промежности.

– Мокрая… горячая кошка. Течешь и боишься. Ты знала, что такое возможно? Для тебя… Знала? Стать чьей-то игрушкой, а? Ты бы хотела, чтоб я поиграл в тебя, Кэт?

Проник в меня пальцем и сильнее сжал горло, я невольно подалась навстречу бедрами и приоткрыла рот, хватая воздух. О Боже! Это не может происходить со мной. Я не такая. Я нормальная, я…

– Контроль, Кэтрин… Он полностью у меня в ладони. Я решу, когда тебе можно дышать, а когда нет.

Наклонился к моему уху и обвел мочку кончиком языка. Каждое касание – разряд электричества.

– А еще я могу решить, что дышать тебе больше не нужно.

Добавил еще один палец и сделал первый толчок внутри моего тела, потом еще один и еще, по нарастающей. Быстро внутрь и медленно наружу, давая прочувствовать костяшки пальцев и ребристость кольца. От одной мысли об этом я судорожно сжалась.

– Маленькая сучка… чувствуешь, как течешь мне на руку. Тебе нравится? Движения быстрее и быстрее, а у меня закатываются глаза и дрожит все тело. Перед глазами действительно разноцветные точки и первые спазмы оргазма издалека. Пульсация нарастает. Готова отдать мне контроль? Готова, Кэтрин?

Прекратил движение пальцев, и я разочарованно застонала, на глаза навернулись слезы.

– Да!

– Нет! Не готова. Еще рано кончать.

Прошептал на ухо и сильно прикусил мочку.

– Не готова, доктор… Ты испугалась. Ты мне не доверяешь.

Он гладил мои голые ноги очень медленно, не разжимая руки на шее, а я растворялась в его взгляде. Какая-то часть меня анализировала происходящее, прикидывала, опасен ли он на самом деле, почему это доставляет ему удовольствие, зачем ему эта власть? Зачем мое согласие? А другая часть меня изнывала от желания покориться, от унизительного наслаждения быть в его власти и отдать контроль. Приник к моим губам, проталкивая язык глубже, лаская небо, сплетая с моим языком и снова оторвался.

– Доверься, Кошка… Скажи «да». Или скажи «нет», и я прекращу все прямо сейчас.

Он продолжал ласкать мою плоть, порхая, не надавливая, создавая мучительное желание тереться о его пальцы.

– Да! – потянулась к его губам и вскрикнула, когда его пальцы снова проникли в меня.

– Доверяешь?

– Да!

– Хочешь быть моей шлюхой? Моей игрушкой?

Распахнула глаза, а он сильнее сжал горло и, выскользнув пальцами, медленно ласкал клитор. Мои глаза закатились, снова судороги наслаждения и он останавливается.

– Хочешь? Давай! Давай, говори! Ты же хочешь это сказать.

И снова эта безумная тягучая ласка, а перед глазами – пятна, круги, тело дрожит в лихорадке, и мне кажется, если он еще раз остановится, я разрыдаюсь.

– Хочу… – я это сказала?

– Да! Вот так! Тебе нравится?

– Да!

– Скажи, что любишь.

Встретилась с ним взглядом и там… вдалеке… в глубине какая-то странная мольба. Какая-то отчаянная жажда услышать. Осколок слабости, прозрачный, маленький, но он больно режет своего хозяина. Я не сказала… а он больше не попросил. Перевернул на живот и резко вошел в меня, заставляя закричать, хватая ртом воздух…

* * *

Алекс въехал на знакомую парковку и поставил машину. Закурил неизвестно какую по счету сигарету. У него дрожали руки, сильно, так что он несколько раз обжегся и выматерился по-русски. Влажная от пота рубашка липла к спине, и от ветра пронизывало костей. Проклятая осень. Лучше зима, чем этот чертов ветер и влажность. Приподнял воротник и посмотрел на окна Кэтрин – приглушенный свет. Значит, она дома. Дьявол, еще никогда в жизни ему не было так страшно, как сейчас.

Нет, он не боялся Кэт, он боялся ее слез и отчаяния, он морально готовился к тому, что новость о смерти Ли подкосит ее. И еще вертелась в голове монотонная мысль, как проскакивающая отвертка на поломанной шляпке винта. Крутишь, а он не вытаскивается – Кэт не простит его связи с Ли и того, что они оба ей об этом не рассказали. Она не поймет. Ей будет больно. И самое паршивое больно не от его измены, а от их вранья.

Алекс поднялся на лифте на ее этаж и подошел к двери. Несколько раз подносил пальцы к звонку, не решаясь позвонить.

«Я не хочу, чтоб матрешка знала об этом. Пообещай мне, Ал!» – «А что в этом такого, Ли? Мы оба свободны. Мы имеем на это право и…» – «Твою мать! Алекс! Ты специально, да? Ты со мной специально, чтоб она ревновала тебя». – «Ли!» – «Какой же ты подонок! Сукин сын! А я… идиотка! Убирайся из моего дома! Убирайся к дьяволу, Заславский!»

Решительно протянул руку и позвонил. Кэтрин открыла не сразу, а когда наконец-то дверь распахнулась, Алекс с удивлением увидел, что Кэт лишь слегка ее приоткрыла. На ней шелковый, хорошо знакомый ему, коротенький халат… и она прячется за дверью. Глаза блестят, а щеки раскраснелись, грудь быстро вздымается, словно она была на пробежке… или…

– Привет, – хрипло сказал и откашлялся.

– Привет, Ал. Ты мог и позвонить.

Напряжена. Сильно. В мозг раскаленной спицей – она не одна.

– Я звонил. У тебя выключен телефон.

Выдохнула и, сглотнув, посмотрела ему в глаза:

– А тебе не приходило в голову, что он выключен, потому что я занята, Алекс? Или потому что не хочу, чтоб мне звонили?

На секунду его ослепила ярость. Неконтролируемая волна злости, она потопила все сомнения и желание быть деликатным.

– Сегодня ночью нашли труп Ли, Кэтрин.

Ее глаза широко распахнулись и острый подбородок дрогнул. Алексу показалось что на лице Кэт даже веснушки побледнели.

– Что? – беззвучно… по-русски, дрожащими губами.

– Ли убита, Кать. Мы нашли ее ночью. Она мертва. Я могу войти?

Медленно открыла дверь, а сама прислонилась к стене, тяжело дыша.

– Кошка?

Заславскому показалось, что его ошпарило кипятком – из комнаты вышел Данте Марини. Он остановился, глядя то на копа, то на Кэтрин, и как раз застегивая последнюю пуговицу рубашки. Заславскому стало нечем дышать перед глазами уже мелькали картинки, как Кэт отдается проклятому итальянцу на своей постели.

«Дыши, Алекс. Глубже дыши, бл**ь! Мать твою!» Значит все же «или» было как раз правильным вариантом.

– Добрый вечер, – процедил он сквозь зубы, Марини лишь кивнул и вдруг метнулся к Кэт, которая медленно сползла по стене на пол, подхватил на руки.

– Принесите воды, – рявкнул Заславскому и тот, как робот, на негнущихся ногах пошел на кухню.

Значит Марини… Охренеть, как же больно. Сколько времени она не отвечала – больше суток. Все это время она была с ним, они трахались, как животные, в этой квартире. В той квартире, где Алекс прожил с ней два долбаных года! Вернулся со стаканом воды, стараясь подавить желание достать пушку и всадить в Марини эдак всю обойму, четко промеж глаз. Итальянец стоял рядом с Кэтрин, точнее отгораживая девушку от Алекса собой. Высокомерный, уверенный в собственном превосходстве ублюдок.

– Чем обязаны столь позднему визиту, мистер… эмммм?

– Заславский, – подсказал Алекс.

Снисходительный кивок головы. Как же Алекс не любил этих баловней судьбы с заносчивым взглядом короля вселенной. Протянул стакан, и тот передал его Кэтрин.

– Тело Ли нашли сегодня ночью, и мне нужно, чтобы мисс Логинов опознала его.

– Как? Кто ее… – голос Кэтрин сорвался, она попыталась поднести стакан к губам, но ее так лихорадило, что Марини отобрал у нее стакан и сам поднес к ее губам.

Алекс стиснул челюсти. Как он с ней… по-хозяйски, и она позволяет, мать ее, а с ним всегда притворялась самостоятельной, эмансипированной.

– Пока не знаем кто. Но мы ищем и мне нужна твоя помощь.

– Я хочу знать, – очень тихо, еле слышно, – расскажи мне, Саш.

По-русски. Марини чуть прищурился и посмотрел на Заславского. Словно понял, о чем она попросила. Сукин сын знает русский? Ах да, конечно, его мать… Как он забыл.

– Кто-то издевался над ней несколько суток, потом еще живую притащил на заброшенную стройку и подвесил на крюках под потолком. Она умирала очень долго.

Кэтрин всхлипнула и закрыла лицо руками.

– О Господи!

– Твою мать! – Глаза Марини сверкнули яростью. – Можно было опустить подробности!

– Кэтрин – врач, кроме того она все равно увидит тело.

– Я не звонила ей несколько дней… я не искала ее. Я… О Господи. Господи! Линии. Почему?

Итальянец привлек девушку рывком к себе, сильно прижал, зарывшись пятерней в волосы.

– Тсс, девочка, тсс… тихо.

Добавил что-то по-итальянски, поглаживая по спине.

Алекса передернуло, он резко выдохнул.

– Кэт, нам нужно твое подтверждение. Чтоб ты забрала ее вещи, подписала бумаги. Кроме тебя у нее никого не было.

– Дайте нам пару минут. Можете подождать? Мы выйдем или приедем в участок.

Заславский заставил себя успокоиться. Это стоило ему прокушенной губы и сжатых до хруста пальцев, он почувствовал, как сломал зажигалку в кармане.

– Я обожду внизу.

Выскочил из квартиры и его скрутило пополам. Так и стоял у лифта, сжав переносицу двумя пальцами. От глаз не укрылось ничего – ни пальцы Кэт, которыми та судорожно впилась в плечи любовника, ни ее взгляды на него, ни то, как по-хозяйски тот привлек ее к себе. Его Кэт!

Нет! Она никогда не была его. Была б его, то сейчас бы Алекс ее утешал, а не этот проклятый итальяшка. Алекс свое профукал пока дневал и ночевал на работе, пока трахал Ли, пока забывал позвонить Кэт, пока… Дьявол… пока просто не понимал, как сильно он ее любит. Почему, мать ее, он это понял только тогда, когда она его выставила за дверь?

* * *

Кэтрин долго смотрела на труп, ее подбородок дрожал, а рука то тянулась к лицу Ли, то снова плетью падала вдоль тела. Марини поддерживал ее за плечи, а девушка просто молча смотрела на мертвую подругу и не шевелилась.

Подписала бумаги дрожащей рукой и судорожно сжала сумочку Ли, глядя на Алекса расширенными глазами с отчаянным немым вопросом. Точнее вопросами, а у него пока не было ответов. Ни одного. Ни единой зацепки.

Он провел Кэт в кабинет, попросив Марини обождать снаружи.

Она села на кресло, на самый краешек.

Дрожит, постоянно сминает сумочку пальцами, не глядя на Заславского. До боли хочется прижать ее к себе и не может. Все. Не имеет право. Да и перед глазами длинные пальцы Марини, перебирающие белые пряди волос.

– Когда ты последний раз говорила с ней?

– Давно. В день, когда она уехала. В отпуск. Так сказал ее начальник. Алекс, что за ублюдок мог такое сделать? Кто? За что?

В глазах дикое недоумение, шок.

– Не знаю… У нее были враги?

– Нет. Ли такая дружелюбная, смешная, такая…

Кэтрин закрыла лицо руками.

– Подумай, Кать, может кто-то из бывших, новый бойфренд. Она ничего тебе не рассказывала?

– Переписывалась с одним типом в интернете. И все. У нее никого не было. Она бы сказала. Ли всегда мне все говорила. Всегда. Боже мой!

«Она всегда мне все рассказывала». Не все. Далеко не все.

– Посмотри на ее вещи. Ты их узнаешь? Они все принадлежат ей?

Алекс разложил на столе вещи и документы, выпотрошил косметичку. Кэтрин поднялась с кресла и долго смотрела на предметы.

– Да. Это все ее. Вроде как.

Тронула водительские права и отняла руку.

– Ты в состоянии посмотреть фотографии тела? Профессионально, как психолог. Может возникнут какие-то мысли.

Кэт кивнула, и Алекс протянул ей папку с фотографиями.

– О Боже!

Кэтрин зажмурилась и всхлипнула. Выронила фотографии. Алекс собрал их с пола и присел возле девушки.

– Давай потом, когда успокоишься. Заедешь ко мне завтра. Поезжай домой. Я обещаю, что мы его найдем. Поймаем ублюдка и посадим.

Она быстро закивала и сильнее сжала сумочку, так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Алекс взял ее руки, но она их высвободила, а он сцепил пальцы, чтобы не схватить ее руки снова. В какой момент он потерял право прикасаться к ней? И даже не понял этого.

– Кать… ты с ним… давно?

Она резко вскинула голову.

– Господи, Алекс! Это то, что волнует тебя сейчас? Ли мертва! Какой-то урод подвесил ее, как скот на скотобойне, на крюки, мучал, издевался над ней. А тебя волнует, с кем я сплю?

Вскочила с кресла и вылетела из кабинета. Заславский силой ударил кулаком в стену.

Да, его это волнует. Его волнует все, что касается ее.

Глава 19

Данте отвез меня домой. Я хотела побыть одна, а он и не просил остаться. Ушел, как только за мной закрылась дверь квартиры. Я хотела окликнуть и не стала. Мы слишком чужие, чтобы я просила его побыть со мной… Одна ночь секса ничего не значит… Для него. А для меня? Я пока не могла об этом думать. И не хотела. Я достаточно взрослая, чтобы смотреть на этот мир без розовых очков и понимать, что сказок не бывает, а белые принцы чаще всего оказываются либо идиотами, либо копами, либо Данте Марини, который скорее Дьявол, чем принц.

Мне хотелось разрыдаться, но я не могла. Внутри образовалась пустота. Она ныла и болела, словно от меня что-то отрезали. Я бросилась на диван, прижимая к себе сумочку Ли, и пролежала так несколько часов. Без движения, глядя в одну точку.

Воспоминания имеют свойство проноситься перед глазами со скоростью звука, при этом каждое мгновение кажется вечностью. Передо мной пронеслись все годы дружбы с Ли. Все моменты, где мы смеялись вместе, плакали, поддерживали друг друга. А теперь Ли больше нет. Ее нет! Никто не скажет мне «привет, матрешка», никто не назовет меня глупой дурочкой, никто не приедет посреди ночи, чтобы вместе напиться до полуобморока. Насколько обычным кажется чье-то присутствие рядом, насколько понятным и само собой разумеющимся. А потом, когда вдруг понимаешь, что этого больше нет… вдруг начинаешь осознавать, насколько драгоценным было каждое мгновение. Любимые и близкие могут исчезнуть в любой момент… совершенно нелепо, неожиданно и навсегда.

Я поднялась с дивана и, всхлипнув, открыла золотистую сумочку, высыпала содержимое на диван. Долго смотрела на ее вещи, на помаду, на маленькую коробочку духов, на цепочку с сердечками, на лак для ногтей и пилочку. Потом на ключи от квартиры.

Решение было мгновенным. Схватила ключи, встала с дивана и, набросив плащ, вышла из квартиры.

* * *

Как давно я не была здесь. На мебели слой пыли… но все оставлено, словно Ли никуда не уезжала. По комнате разбросаны вещи, постель расстелена. Здесь уже побывали копы. Я словно мысленно увидела, как щелкают фотокамеры, как они снуют по квартире Ли в перчатках, трогают ее вещи, открывают ящики. Стало не по себе. Вот так, когда тебя больше нет, все, что тебя окружало и было тебе дорого, уже не имеет значения. Кто-то может собрать в коробки все, что ты считал своим, и вынести на мусорную свалку. То, что было тебе дорого, мгновенно обесценивается в обычный хлам, и от него пытаются быстрее избавиться. Возникло болезненное желание собрать все вещи Ли и увезти к себе. Не позволить им трогать. Я зашла в ее спальню и села на краешек кровати. В прошлом году, когда я поругалась с Алексом в очередной раз, я спала на этой кровати вместе с Ли, и она рассказывала мне страшные истории, хватала меня за ноги, мы визжали и пили до утра водку, выкурили кучу сигарет. Теперь я сижу на ее кровати, а ее больше нет. Какой-то гребаный ублюдок убил ее, выколол ей глаза, насиловал, бил. Он забрал у меня Ли!

Я достала сотовый и нашла сообщения от нее. Всего две недели назад… Две долбаные недели назад, когда это было так естественно получать СМС-сообщения от Ли.

«Матрешка! Я обижусь и внесу тебя в черный список, где только можно, я не приду на твой день рождения, я не буду будить тебя по понедельникам и вообще, я перестану называть тебя матрешкой. Ты больше не прочтешь ни одного моего статуса в фейсбуке. И не узнаешь о моем новом бойфренде. Невероятно сексуальном бойфренде».

Сквозь слезы улыбка… и пальцы гладят дисплей. Вот и все, что осталось. Сообщение есть, а человека уже нет.

Последнее пришло каким-то странным. Словно его начали писать, но оно не дошло. Ли отправила его с сотового телефона, который сейчас точно у копов… или… его вообще не нашли.

Размазывая слезы, встала с постели и подошла к ее компьютеру.

* * *

Заславский грузно сел в кресло и закурил еще одну сигарету.

Пепельница походила на ощетинившегося ежа с бежевыми иголками, которые местами вывались за железные бортики.

У него раскалывалась голова, точнее она просто взрывалась от мыслей, хотелось подойти к крану, открутить холодную воду и подставить под нее пылающий затылок.

Все, что они успели за это время, – пробить знакомых Ли. Но ее не было в городе больше нескольких недель и это усложняло задачу. Притом очень сильно.

Вернулся Ферни с двумя чашками кофе, такой же мрачный, с покрасневшими глазами. Они не спали более суток. Оба.

– Что там с уликами с места преступления? – спросил Алекс, перевернув сигарету горящим концом вверх и постукивая ею по столешнице, рядом с пластиковым пакетом, через который просвечивала черно-бордовая ламинированная визитка Данте Марини.

– Там столько хлама, что даже бычки могут быть уликами. Сукин сын выбрал такое место, где хорошо наследили еще до него. Ищи теперь иголку в стоге сена.

– Говорят, если сено сжечь и провести магнитом – иголку можно легко найти, – пробормотал Алекс.

«А иногда она колет тебе глаза, а ты, как идиот, думаешь, что их щиплет от собственной вины, но на самом деле ты просто слепец».

– Пусть проверяют все, каждый окурок, каждую соринку! Все! Мне плевать сколько человек этим будут заняты.

Зазвонил телефон и Заславский сорвал трубку.

– Да!

– Мы получили распечатку звонков и сообщений жертвы. Переслала вам.

Алекс повернулся к компьютеру, пошевелил мышкой, на экране появился документ с номерами телефонов. Пробежался взглядом и застыл. Взял в руки визитку и снова посмотрел на экран.

– Твою ж мать! Он звонил ей, мать его! Звонил несколько раз и накануне перед ее исчезновением тоже звонил.

– Кто? – Ферни поставил стакан с кофе на стол и облокотился о стену, сложив руки на груди.

– Марини. Он звонил Ли.

– И визитку нашли в ее сумочке, – добавил Ферни.

Заславский вскинул голову и посмотрел на друга.

– Нам пора побеседовать с мистером Марини, нужно прищучить этого сукина сына и задать пару вопросов. И пусть молится хоть дьяволу, чтобы у него оказалось алиби на это время.

– Даже если у него не будет алиби, оно найдется с помощью его адвокатов.

– Посмотрим.

Снова зазвонил телефон.

– Твою мать, у президента спокойнее, чем в этом гребаном участке. Да! Заславский слушает! А почему не на сотовый? Точно… прости. Батарейка сдохла. Что там у тебя? Что? Я выезжаю.

Заславский побледнел и перевел взгляд на Ферни.

– У нее в волосах… на голове… вырезан знак бесконечности. Прямо за ухом.

– Тянет на ордер, Ал.

– Да! Бл**ь! Тянет на ордер!

Оба замерли, глядя друг на друга.

– Твою ж мать!

– Что?

– У девочек… Тату.

– Ты ж не думаешь?

– Не знаю. Что с ее компьютером. Проверяли переписку?

– Нет. Он все еще в квартире.

– Отправь туда Стефани с ребятами, пусть везут сюда. Давай! Поехали. Кажется, у Марини начались серьезные неприятности.

* * *

– Смотри… Очень неровные края. Он был в ярости, когда делал это. Он злился.

– Что-то еще есть?

– Нет. Пока ничего. Осмотрели тело. Он надругался над ней, но не обычным способом, он ее не трахал сам. Он именно глумился и издевался…

– В смысле?

– Он насиловал ее каким-то предметом, мы еще ждем ответов из лаборатории, но я подозреваю, что это нож или тесак.

– Чокнутый сукин сын. Гребаный извращенец. Они что плодятся пачками, размножаются делением? То ни одного, то сразу два?

Берн поправил очки кончиком пальца.

– Сезон маньяков открыт. Деньги к деньгам, неприятности к неприятностям и маньяки к маньякам.

Алекс склонился над телом, рассматривая ранку. Смотрел несколько секунд. Точь-в-точь как на визитке. И вдруг нахмурился.

– Посвети сюда.

– Куда?

– Посвети, мать твою. Вот сюда. В ухо.

– На хрена?

– Дай пинцет.

Берн пожал плечами и протянул пинцет. Алекс наклонился к трупу и осторожно ввел края пинцета в ушную раковину. Несколько секунд что-то пытался ухватить и наконец извлек белый квадрат. Берн судорожно сглотнул.

– Твою мать!

– Он пустой! В лабораторию, немедленно. Сейчас! Сверить на идентичность с предыдущими!

– Да, Ал! Черт! Как я не заметил. Я все осматривал.

– Он знал, что выколет ей глаза, – пробормотал Алекс, – гребаный ублюдок знал об этом заранее, он вырезал знак и протолкал через рану бумажку прямо в ухо.

– Как ты заметил?

– Не знаю… мне показалось, что там что-то есть. Я бы никогда не связал это с девочками. Совершенно другой почерк. Возможно, он злился… Да… Он был в ярости.

Алекс посмотрел на Берна.

– Ты сказал, он не совершал с ней половой акт?

– Нет.

– Он устроил нам спектакль… Он считал ее грязной и убил ее грязно. Ищите в ее крови препарат. Он должен был использовать тот же препарат. Ферни, поехали.

* * *

Я чувствовала, как внутри все скручивается в узел. Как пульсирует пульс в висках.

Иногда ты считаешь, что знаешь человека, знаешь, как себя саму, а оказывается, это было лишь иллюзией и тебе показывали только то, что считали нужным показать.

Дрожащими руками достала сигарету и сунула в рот, руки ходили ходуном, и зажигалка зажглась только с десятого раза. Я снова посмотрела на монитор и перечитала, чувствуя, как немеет затылок:

«Почему некоторые получают все, а кто-то ничего? Я старалась, я всегда старалась быть лучше, чем она. Я добилась большего, чем она. А они выбирают ее. Всегда выбирают ее. Почему? Что со мной не так? Или сучки-блондинки нынче в моде? Я ярче и красивее. Почему Алекс думает только о ней? После тех двух ночей, что мы провели вместе, он вернулся снова к ней. Неужели он не видит, что она никого не любит, кроме себя? Эгоистичная сука, которая даже собственной матери не звонит. Если бы у меня была мать… Как же я ее ненавижу».

Мне казалось, что у меня в легких что-то застряло и я не могла вздохнуть. Только открывала и закрывала рот. Пролистала ниже.

«И что теперь? Вот что теперь? Я сделала все, чтобы они расстались, а он как собака, как преданный пес бегает за ней и заглядывает в глаза. Ночью трахает меня, а днем звонит ей и скулит в трубку. Твари. Мне иногда хочется, чтобы они оба сдохли. И он, и она».

Тыльной стороной ладони по мокрому лбу и еще одна сигарета, пепел падает мне на колени, а я ничего не чувствую.

«Вчера вернулась из Сиэтла. Похоронила ее мать. Она называла меня доченькой раньше. Она целовала мне руки. Не ей, а мне. Потому что Кэт – сука, которая жалеет и любит только себя. Весь мир должен вращаться возле нее. А перед смертью опять звала ее. Эту дрянь.

Я уверена, что гребаная русская матрешка даже не заметит, что ее матери не стало. Не почувствует».

Я вскочила с кресла, опрокинув его на пол и всхлипнула, меня шатало, я отступила от компьютера на несколько шагов и не чувствовала, как по щекам катятся слезы.

Меня тошнило, тянуло вырвать прямо здесь, на пол. Стоять и исторгать все содержимое желудка вместе с теми годами, когда я считала Ли своей подругой, своей сестрой, частью меня самой.

– Ма-ма…

В коридоре послышался шорох. Словно кто-то повернул ручку двери. Я замерла. Зажала рот обеими руками. Скрипнула дверь, и я попятилась к ванной. Зацепила каблуком кабель от компьютера и тот упал с грохотом на пол.

Я смотрела на полоску света в открытой двери и как медленно движется в направлении меня чья-то тень. Вжалась в стену, схватив с прикроватного столика ножницы, зажала в кулак.

Когда тень шагнула в комнату, я закричала, зажмурилась. Чьи-то руки сжали меня, а я размахивала ножницами и орала, как ненормальная. У меня началась истерика, неконтролируемая паника. Почувствовала, как мне выкрутили руку, услышала, как лязгнули ножницы об пол, а потом меня сильно тряхнули.

– Кэтрин! Открой глаза! Кошка, это я. Всего лишь я!

Открыла глаза и всхлипнула, на меня смотрел Данте Марини, и я порезала ему щеку ножницами. По его щеке стекала струйка крови.

Через секунду я уже рыдала у него на груди, всхлипывая, сотрясаясь всем телом.

– Тихо, девочка. Тихо, маленькая. Все хорошо. Это я. Всего лишь я. Не смог оставить одну. Сидел внизу пока не увидел, как ты уехала… поехал за тобой. Тшшш… Все хорошо. Теперь все будет хорошо.

У него совершенно другой голос, такой… низкий, тихий. А руки, они сжимают меня сильно, властно, защищая и жалея одновременно. Я прижалась к Данте всем телом. Меня все еще трясло, но внутри разливалась волна тепла. Словно в защищенном месте, словно рядом с ним не может произойти ничего плохого.

Я подняла заплаканное лицо и посмотрела ему в глаза.

– Она ненавидела меня! Все это время она меня ненавидела…

– Кто? Ли?

– Да! Она меня презирала… Писала в своем дневнике, как ненавидит… И моя мама… она мертва… О Господи… Данте!

Он снова прижал меня к себе, до хруста в костях, очень сильно, так что стало нечем дышать. Потом поднял на руки и вынес из квартиры.

* * *

Я нежилась в его объятиях, убаюканная звуком его голоса. Он что-то говорил мне по-итальянски, перебирая мои волосы, вытирая слезы с моих щек, укачивая, как ребенка. Я не сразу поняла, что Данте привез меня к себе, а когда поняла, то ничего не хотела спрашивать, я хотела, чтобы он был рядом. Вчера было много сказано в порыве страсти. И я говорила, и он говорил. Возможно, все это не настоящее, только всплеск похоти. Но почему тогда мне так хорошо в его руках, почему именно сейчас, когда внутри выжженная пустыня боли и разочарования, я ищу именно его руки? И именно в них я чувствую себя уверенно, чувствую маленькой и расслабленной?

Эти руки вчера ночью перекрывали мне кислород… эти руки оставили на моем теле синяки и ссадины… но именно они подхватили меня, когда я падала.

Как же мне не хотелось стать одной из многочисленных побед Данте Марини, не хотелось волочиться за ним, как все эти женщины, которые роились вокруг него, словно течные сучки возле кобеля.

И сейчас он сидел в кресле, потягивал коньяк, а я разместилась у него на коленях, склонив голову ему на плечо, и чувствовала, как засыпаю. Как проваливаюсь в сон и мне хорошо… мне спокойно рядом с ним, как не было спокойно ни с одним мужчиной до него.

Мой мир сегодня перевернулся с ног на голову. И все, что я знала раньше, все, во что верила, вдруг стало совсем иным, вдруг показало свою уродливую изнанку. Мужчина, с которым я прожила несколько лет, изменял мне с лучшей подругой, а лучшая подруга, которую я обожала, ненавидела меня лютой ненавистью и желала мне смерти. Желала отобрать у меня то, что я имею.

Иногда те, кого ты знаешь долгие годы, оказываются совершенными незнакомцами. Враги очень часто слишком близко, так близко, что ты не видишь, как они спрятали за спиной нож, который готовы вонзить тебе в сердце, потому что в их глазах плескается любовь и живое участие, а на губах улыбка прячет оскал монстра.

– Боль проходит, Кэт. Это первые дни она очень острая, потом она станет похожа на вату. Иногда ты будешь чувствовать, что смотришь на мир сквозь нее, а иногда она будет исчезать.

– Почему ты поехал за мной?

Улыбнулся уголком рта и поправил мои волосы, убрав их за ухо.

– Хотел знать, куда ты собралась.

– Ты всегда следишь за своими женщинами?

– У меня нет женщин, Кошка. И если мне нужно за кем-то следить, то всегда найдется человек, готовый сделать это за меня.

– Тогда почему ради меня сделал исключение?

Он смотрел мне в глаза очень долго.

– Потому что хочу знать о тебе все.

– Зачем?

– Ты задаешь много вопросов. Мы не у тебя на сеансе.

– Я тоже хочу знать о тебе все.

Нахмурился, а потом усмехнулся.

– Если ты узнаешь обо мне все, то ты будешь мечтать об этом забыть, как о страшном сне.

– А разве тебя можно забыть?

Данте взял меня за подбородок и провел большим пальцем по моей скуле.

– Нет, пока я тебе не разрешу.

Наклонился и прижался губами к моим губам…

– Мистер Марини, вас спрашивает офицер Заславский, – я не слышала, как вошел его секретарь, и резко подняла голову, но Данте прижал меня к себе сильнее, не выпуская из объятий.

– Что ему нужно?

– У него ордер на ваш арест.

Глава 20

Данте оторвет ему голову. Возьмет обеими руками и повернет до хруста в шейных позвонках. Чико казалось, что он весь пропах липким, вонючим потом, и что от него за версту несет страхом, а Данте, как хищник, учует этот запах и все поймет.

Но он молодец, он соскочил с этого дерьма. Сам. И Эрика вытащил.

Бросил конверт с деньгами в камере хранения, как было указано в сообщении, и теперь можно вздохнуть спокойно. Ужасно хотелось нюхнуть кокса и забыться, но он завязал с этой дрянью.

Вернулся домой, тихо прошмыгнул к себе в комнату, заперся изнутри. Данте, скорее всего, уехал. Может, все обойдется, и брат ничего не узнает.

Последний раз, когда Данте разозлился, Чико чуть не наделал в штаны от страха. Это был один из самых страшных и диких приступов ярости, которые он наблюдал за последнее время. Данте страшен в гневе. Неуправляем.

Барыга слил Альдо, рассказал, что тот покупает кокс и перепродает его девочкам. Данте разнес полдома, пока добрался до Чико, он крушил все вокруг, взбесился, как дьявол. Звенели стекла, и трещали перегородки стен. Сгреб Чико за шиворот и прорычал в лицо:

– Еще раз, щенок, увижу тебя с наркотой – я лично вколю тебе героин в вену, а потом оставлю подыхать от ломки на псарне, в клетке, как бешеную тварь, которой стала твоя мать. А после того, как ты обоссышься под себя и будешь пускать пену изо рта, я лично пущу тебе пулю в лоб и буду смотреть, как твои мозги разукрасят кафель. Ты понял?

Альдо быстро кивал головой и чувствовал, как разрывается мочевой пузырь от позывов. Когда-то у него были с этим проблемы… после того, как «погостил» у своего дяди в Италии. Никогда он еще не видел Данте таким злым. На него. Видел с другими, но не по отношению к себе. Данте ни разу не ударил Чико и не поднял на него руку.

– Понял, я спрашиваю?

– Да!

– Еще раз, сука, увижу или узнаю…

Чико хорошо запомнил урок. Навечно. Больше всего в этой жизни он боялся Данте, но также безгранично любил его. Там, под слоем жестокости и дикости, скрывалось то, чего никто кроме Чико не видел.

Словно на нем маска изо льда, высокомерия и циничности, отражающая весь этот мир в целом, который и самому Чико казался враждебным. Вокруг волки, хищники, которые желают отодрать жирный кусок мяса и им плевать от кого. Нет никакой дружбы, преданности. Все это сказки. Данте всегда говорил никому не верить. Никому, кроме него. И они прятались под этими масками от всего мира. Иногда Чико ужасно хотелось сорвать с брата эту самую личину, заглянуть под нее, почувствовать, что там под ней. Но он понимал, что если это сделать, то он станет уязвимым. А Чико этого не хотел. Уязвимым людям легко причинить боль.

Он знал это по себе и не желал такого для брата. Потому что Данте заботился о Чико и любил его. Да, своеобразно, жестоко, но любил, и это он его вырастил, он нянчился с ним все детство, юность и мог перегрызть глотку каждому, кто не так посмотрел на Альдо. И перегрызал. Всегда закрывал собой и защищал. Чико чувствовал эту спину. Может быть, потом, наедине оторвет ему голову, но при посторонних закроет собой.

Кто-то прислал сообщение, и Чико открыл программу, на секунду замер, а потом покрылся смертельной бледностью.

«Запомни, сученыш, в нашей игре нет бывших игроков. Ты или продолжаешь играть, или эти красочные картинки распространятся по всей сети. Как думаешь, скоро ли ты сдохнешь после того, как твой брат и копы увидят вот это?»

И на весь экран сцена грязного совокупления в подвале. Сцена, где Чико трахает одну из убитых девчонок вместе с другими парнями одновременно. Его собственное лицо, с закатившимися от порочного кайфа глазами крупным планом, как и руки, которые впились в волосы девушки, пока он толкался членом в ее рот, а другой парень брал ее сзади. На спине у девушки дорожки кокаина и Эрик нюхает порошок прямо с нее, свернув двадцатидолларовую купюру в трубочку.

Данте никогда не поверит, что Чико не при делах и что не нюхал. Он всегда говорил, что те, кто рядом с тобой отражают тебя самого.

«Всегда следи за своим окружением, Чико. Ты можешь хоть сто раз быть крутым, с железными яйцами, но если рядом с тобой презренный лох, то и ты автоматически становишься лохом. Если рядом с тобой мразь, то и ты мразь. Если рядом с тобой сильные личности, то и ты сильная личность. Запомни это на всю жизнь и окружай себя правильными людьми».

Чико захлопнул крышку ноутбука и стиснул челюсти. Он тоже с яйцами. Он все расскажет Данте сам, и, если тот открутит ему башку – значит, так Чико и надо. Заслужил. Но трусом он больше не будет. Трусов можно держать на поводке, трусами легко управлять, а братом Данте Марини управлять никто не посмеет.

«Никогда не показывай людям свой страх, Чико. Никогда. Как только они поймут, что ты боишься – ты на крючке, потому что страх – это самое мощное оружие. Это валюта, Чико. Дороже золота. С его помощью можно управлять людьми гораздо проще, чем деньгами. Потому что за деньги не купишь жизнь, Чико. И семью не купишь. Есть вещи, которые не продаются, но их можно легко потерять. Боишься – убей того, кто внушает страх. Убей, иначе станешь рабом.

Бесстрашие – это свобода, а Марини никогда не были чьими-то марионетками. Лучше сдохнуть».

* * *

– Так в котором часу вы вернулись со встречи, мистер Марини?

– В семь часов вечера.

Алекс смотрел на Марини и думал о том, что ему давно не доводилось допрашивать настолько сложных типов. И сложность начиналась уже с того, что тот отказался сесть, стоял, подпирая стену плечом, засунув руки в карманы, чем уже создавал дискомфорт. Алекс сидел за своим столом и соответственно смотрел на Марини снизу-вверх. Проклятый сукин сын поставил его моментально в идиотское положение. Если встанет – значит стоит в его присутствии, что уже само по себе унижение, а сидя получалось, что Данте возвышается над ним и это уже создавало иллюзорное психологическое неравенство. Пришлось продолжать сидеть, стиснув зубы и стараясь не смотреть на собеседника, но все же улавливая его триумф. Он знает, что делает. В совершенстве владеет психологическим давлением на оппонента.

Алекс дотошно изучил досье на Марини. Скандальная репутация этого типа словно брошенный вызов – «Я хозяин этой жизни, а вы все плебеи, потому что только можете мечтать жить так, как живу я. Без правил. Трахая кого хочу, как хочу и когда хочу. Беру от жизни все, что хочу. Давайте, попробуйте составить мне конкуренцию».

И в то же время этого прожженного плейбоя окружал ореол тайны, которую так любят женщины. Они падали к его ногам пачками, штабелями, выстилали ему дорожку из голых тел, начиная с Сицилии и заканчивая Лас-Вегасом. Мрачная красота Марини действительно завораживала. Если бы он снимался в кино, то мог бы сделать неплохую карьеру на своей внешности, но Алекс прекрасно понимал, что далеко не смазливостью и не большим членом Марини проложил путь наверх. Это опасный тип, умный, хитрый, продуманный. Он подхватил империю своего отца и вознес ее до небес, и ни разу этот сукин сын не попался, хотя у Алекса имелись тысячи нераскрытых дел, к которым семейка Марини приложила руку, а точнее кинжал, пистолет, снайперскую винтовку.

– Когда вы последний раз виделись с Анной Лизой?

– На приеме около месяца назад.

– До этого вы сказали, что говорили с ней недавно.

– Говорил и виделся – это две разные вещи, мистер Заславский. Мы говорили по телефону. Я звонил Ли.

– Зачем?

Марини усмехнулся.

– Навести справки.

– О ком?

– О докторе Логинов.

Их взгляды скрестились, и Алекс увидел на дне зрачков собеседника легкий триумф. Значит, он сам не умеет скрывать свои эмоции, и для Марини Заславский предсказуем, как прогноз синоптиков на ближайшие полчаса.

– Вы спали с Анной Лизой? – давай, потеряй равновесие.

Марини этот вопрос совершенно не смутил.

– Нет. Она была не в моем вкусе.

– А я думал, что вы всеядны.

– Это имеет отношение к ее убийству? С кем я сплю и кого предпочитаю?

Сделал паузу и добавил:

– Но если вам настолько интересно, я удовлетворю ваше любопытство – последнее время я предпочитал блондинок. Маленьких, хрупких, с веснушками на переносице.

Заславский сжал карандаш, и тот сломался. Удар достиг цели.

– Поэтому вы их убивали?

– Я не убиваю женщин, я их трахаю. Иногда жестко. Но им нравится. Правда, иногда они все же кричат «я умираю», но при этом очень часто дышат.

– Может, это вы считаете, что им нравится, мистер Марини. Иногда желаемое легко выдать за действительное. Вы применяли к ним насилие? Связывали? Били? Что значит «жестко» в вашем понимании?

Никакой реакции, ни злости, ни ярости, только в уголках рта высокомерная улыбка, словно этот тип знает то, что Заславскому не дано.

– Мистер Заславский, а вам никогда не приходило в голову, что женщинам может нравиться, когда их связывают, бьют плеткой? Не приходило в голову, что они могут приползти к вам на коленях и принести в зубах хлыст, умоляя отодрать их по голой заднице?

Заславский нервно дернул головой. Перед глазами появилась картинка, где Кэтрин стоит обнаженная, на коленях, и этот чертов итальянец заносит над ней руку с хлыстом.

– Вы в полном дерьме, Марини. И вы прекрасно об этом знаете, потому что нет ни одного человека, кто подтвердил бы, что вы были сами на побережье и дышали воздухом после семи часов вечера. У вас нет алиби, Марини.

– Так же, как и у вас нет доказательств, что я убил, мистер Заславский. И мы с вами оба знаем, что через два часа я выйду отсюда, а вы останетесь ни с чем, ну или с иском, который подготовят для вас мои адвокаты.

– Ну почему вы решили, что у меня нет доказательств?

– А они есть?

Марини усмехнулся, и Алекс готов был поклясться, что ублюдку весело. Именно весело.

– Достаточно, чтобы выдвинуть обвинение и начать расследование.

– Так выдвигайте и начинайте.

И вдруг он склонился к столу, облокотившись на вытянутые руки.

– Вы ведь не только поэтому меня сюда вызвали? Личные цели? Интересы? Вмешиваете в работу собственные неудачи, мистер Заславский? Хотите знать, с кем я сплю и когда, а на самом деле просто интересуетесь лишь одной. Но вы боитесь задать эти вопросы ей, а вам так хочется в этом покопаться, узнать правду, не так ли? Понять сравнивает ли она нас, кто лучше? Понять, чем я лучше вас.

Так вот – я лучше. И дело не в сексе. Знаете, почему? Потому что я никогда бы не унизился настолько, чтобы ковыряться в грязном спальном белье своей бывшей любовницы. Потому что я себя ни с кем не сравниваю, и я отпускаю женщин, а не иду по их следу, как натасканная, лишь на одни и те же трусы, ищейка. Не стою под их окнами, не роюсь в их телефонных звонках, урнах под домом и переписке. Так кто из нас маньяк, Заславский, вы или я?

Алекс вскочил с кресла, и они встретились взглядами. Еще никогда Заславский не выходил из себя настолько, чтобы хотелось вмазать задержанному. А сейчас у него чесались кулаки.

– Я запру тебя в карцер, сейчас! И ничто и никто мне не помешает! Найду причину и запру!

Марини расхохотался, и у Алекса перед глазами пошли красные круги:

– Не запрете. Вы даже не можете позволить себе съездить мне по физиономии. Вы боитесь. Не меня, а вашего начальства, трясетесь за рабочее место. Страх, в любом его проявлении делает вас рабом и плебеем, а я свободен. В отличие от вас. И это бесит не так ли?

Марини подталкивал Заславского к бездне, нарочно к самому краю, чтобы тот рухнул во тьму тех демонов, которые его пожирали. Сорвался. И он, черт возьми, уже готов был сделать этот шаг за грань, но, закусив щеку, сдержался. Словно на шахматной доске зажатый в углу король, которому вот-вот поставят мат, и он мечется с клетки на клетку в неизбежности проигрыша.

– Ваша бывшая любовница рассказывала, что вы ее избивали. Показывала прессе синяки на теле. Разве это не насилие, мистер Марини?

– Какая из них?

– То есть вы не отрицаете этот факт? Вы били ваших любовниц и издевались над ними?

– Я спросил какая из них?

– Эльвира Карц.

– А она не рассказывала прессе, что посещает свингерские клубы и вечеринки в стиле БДСМ, где ее не только бьют, но и трахают одновременно человек десять? Не рассказывала, что она кончает, когда ее душат и одновременно вгоняют в нее три члена сразу? Так вы поинтересуйтесь.

Заславский резко выдохнул, понимая, что ступил на зыбкую территорию, где Марини явно чувствует себя как рыба в воде.

– Мне, как нормальному мужчине, не интересны такие подробности, мистер Марини. Мне интересно одно – били ли вы ее? Какие методы насилия применяли? На теле Анны Лизы найдены синяки и ссадины…

– А что в вашем понимании нормальность? Разве нормального мужчину не возбуждает групповой секс, порно, мастурбация? Или вы это относите к извращениям? Кроме того, по роду вашей профессии вас должно интересовать все. Насчет Анны Лизы снимите побои и сверьте ДНК или что вы там сверяете, мистер Заславский?

Алекс нервно закурил и посмотрел на Марини, тот оставался совершенно хладнокровным, но Алекс мог поклясться, что там, под слоем льда течет раскаленная ртуть. Он чувствовал этот жар. Марини просто очень хорошо держит себя в руках в отличие от него самого.

Зашел Ферни, и Заславский медленно сел в кресло. Ублюдок, проклятый, высокомерный и самоуверенный ублюдок. Только что отымел его по полной программе и довольно жестко.

– Здесь адвокат мистера Марини, желает тебя видеть, Ал.

Через час Алекс наблюдал как Марини садится в черный мерседес и уезжает в сопровождении одного из самых крутых адвокатов штата.

«Ничего, мразь, я тебя поймаю. Я посажу тебя надолго».

* * *

Кэтрин держала в руках чашку с кофе и смотрела в окно, когда Алекс прикрыл дверь кабинета, она даже не обернулась к нему. Заславский подошел ближе и, почувствовав, как от нее пахнет, прикрыл глаза. Он дьявольски соскучился по ее запаху.

– Ты как?

– Никак. Зачем я здесь? Или меня ты тоже задержишь? Данте уже отпустили?

Ал выдохнул и сел на краешек стола, протянул ей сигарету и поднес зажигалку.

Кэт подкурила, зазвонил ее сотовый, и она быстро полезла в сумочку. Достала смартфон и когда посмотрела на дисплей, Алекс готов был поклясться, что выражение ее лица изменилось, даже щеки раскраснелись.

– Да. Я еще здесь, – прикрыла аппарат и посмотрела на Алекса, – хорошо, я позвоню. Да, – улыбается, даже сквозь слезы, нервно поправляет прядь волос, убирает ее за ухо, – я хочу. Очень.

Алекс поморщился. Интересно, когда он сам ей звонил, она вот так улыбалась? Вот этой загадочной улыбкой влюбленной женщины. Внезапно в глаза бросились пятна на ее шее. Заславский подался вперед. Твою ж мать! Это следы пальцев?!

– О Боже, Кэт, он что бил тебя?

Она резко повернулась к Заславскому, и ее глаза гневно сверкнули:

– Кто?

– Марини? Что это за следы у тебя на шее?

Кэтрин наконец-то посмотрела на него, и Заславский мог поклясться, что на ее чувственных губах снова заиграла эта проклятая улыбка… словно, она о чем-то вспомнила.

– Нет, Алекс. Он меня не бил.

– Ты упала. Да! Конечно! Ты шла по коридору, упала, ударилась об угол. Господи, Кэт! Ты что не понимаешь, он опасен?! Данте Марини обвиняется в семи убийствах. Семь мертвых девушек возможно дело его рук! Он чертов извращенец!

– Это ты сделал такие выводы? – снова металлический блеск в равнодушных глазах, и Алекс вдруг понял, какими жестокими могут быть женщины, которые разлюбили, в каких безразличных сук они могут превратится, когда вы ей больше не интересны. – Мы уже разобрались с тем, что в ночь убийства Ли Данте был у меня.

Да, у сукиного сына было алиби, потому что он сутки трахал Кэт в ее квартире и это крутое, мать его, алиби, которое не опровергнет ни один прокурор.

– Это не точно, Кэтрин. Не точно. Он приехал к тебе в десять часов вечера. А мы нашли тело в одиннадцать. Эксперты установили, что остановка сердца наступила между десятью и одиннадцатью часами. У Марини могло быть достаточно времени, чтобы покинуть место преступления и даже переодеться.

– Это предположения. И любой, даже самый паршивый адвокат, разнесет эти домыслы в пух и прах. Ты думаешь, что он убил мою подругу, нанизал ее на крючья, потом переоделся и приехал встретиться со мной на приеме с иностранцами? Думаешь, это возможно?

– Что угодно возможно, Кэтрин, кому как ни тебе знать, что люди способны и не на такое.

– Верно, Алекс. Кому, как не мне знать, на что способны близкие люди!

Когда теряешь женщину, она тут же становится для тебя другой. Какой-то непостижимо красивой, загадочной, обворожительной… именно тем, что больше недоступна, ты больше не можешь и не имеешь право назвать ее своей. Но самое страшное – ты понимаешь, что начинаешь ее ненавидеть. И Заславский чувствовал этот всплеск ненависти. Едкое желание схватить ее и трясти, пока не оторвется ее голова с этой хрупкой шеи, на которой проклятый итальянец оставил свои автографы.

– Ты отлично знаешь, как можно быть циничной сволочью и, трахая одну женщину, приезжать после к другой и при ней разговаривать с той по телефону!

Заславский судорожно сглотнул. Твою ж мать! Она знает… Но где-то в глубине души появилось чувство триумфа, потому что он хотел сделать ей больно именно сейчас. Очень больно… Но это все же не та боль… Это не ревность.

– Откуда?

– С компьютера Ли. Там ее дневник, где она пишет, как вы трахались за моей спиной, пока мы жили вместе, как она похоронила мою мать втайне от меня. Как ненавидела меня! Об этом ты тоже знал?

– Стоп! Что значит за твоей спиной? У нас был секс после того, как мы с тобой расстались! И что за бред насчет матери? Твоя мать жива. Я говорил с ней по телефону… лично два дня назад.

Кэтрин изменилась в лице… Ее подбородок дрогнул. Заславскому показалось, что она даже вдруг стала меньше, худее, словно прозрачнее.

– Как?.. Но там… там написано! О Господи, Алекс!

Заславский несколько секунд смотрел на Кэт, а потом вытащил мобильник.

– Ферни, срочно тащи ноутбук Ли в лабораторию. Кто-то взломал его и писал от ее имени. Проверьте все ай-пи адреса. Давай! Работай! Я скоро присоединюсь к тебе!

Повернулся к Кэт, которая обхватила себя двумя руками и мелко дрожала.

– Там… там было написано, что мама… что она умерла, и Ли похоронила ее. Было написано, что Ли меня ненавидит, что она желает мне смерти, потому что… Боже, Алекс… У тебя есть номер мамы?

Заславский протянул Кэтрин сотовый, чувствуя, как по спине стекают липкие струйки пота. Если Кэтрин прочла все это в компьютере Ли, следовательно, тот, кто написал, не только смог взломать ноутбук, но и прекрасно знал, КТО это прочтет и когда!

– Мама! Это я, – вздрогнул, услышав, как Кэт заговорила по-русски, по ее щекам текли слезы, и Заславский знал, что это первый разговор за очень много лет, и это первый разговор, в котором Кэт назвала Елену матерью. – Мамочка… мам… это Катя… мам, где ты? Я хочу к тебе приехать. Ма-маааа!

Заславский сжал переносицу пальцами. Ему казалось его голова разорвется от мыслей.

Глава 21

Я медленно разжевала кусочек бифштекса и запила апельсиновым соком. Данте ничего себе не заказал, кроме бокала коньяка, и наблюдал, как я ем. Молча.

Он забрал меня из участка, как только я позвонила. Увидев полную тарелку запеченного картофеля и сочный кусок мяса, я поняла, насколько проголодалась, меня даже перестала смущать огромная зала, с высоченными потолками и зеркалами на стенах. Дом Марини вообще очень сильно напрягал. Я чувствовала себя в какой-то западне вычурного великолепия, словно на съемках фильма про Золушку, только принц – не принц вовсе, а дьявол с ледяными глазами. Ощущение дискомфорта не покидало с того момента, как Марини отдал слуге мой плащ, сумочку и провел меня в эту залу, где меня ожидал обещанный обед.

Когда он по телефону спросил, голодна ли я, то я подумала, что мы где-нибудь пообедаем, но точно не у него дома.

Я не привыкла к такой роскоши и, едва переступив порог, почувствовала себя какой-то ничтожной в этом огромном помещении с длинным столом, накрытым только на нас двоих.

Сейчас я думала о том, что с мамой все в порядке и скоро она приедет ко мне. Мы наконец-то поговорим и, возможно, у нас получится начать все сначала. Мне стало жизненно важно что-то исправить, изменить. Ведь еще вчера я думала, что больше никогда ее не увижу. Снова эти мысли о том, что человека можно потерять навсегда. Последнее время я думаю об этом слишком часто.

– Вкусно?

Посмотрела на него и кивнула, продолжая нарезать бифштекс ножом на мелкие кусочки.

– Очень. У тебя превосходный повар, – наконец-то ты заговорил. Я думала, что мы так и будем молчать.

– Что от тебя хотел коп?

О своем разговоре с Алексом Марини мне не рассказывал. Я спросила еще в машине, но Данте ответил, что со всем разобрался и сменил тему, а точнее включил музыку и салон автомобиля наполнил «Реквием» Моцарта в современной обработке. Это ощущение, что тебя подпустили близко, но все равно держат на расстоянии, смущало и одновременно заставляло лихорадочно думать о том – зачем это все?

Зачем ЕМУ я? И у меня не было ответов: ни как у женщины, ни как у психолога. Точнее, они были, но я прекрасно понимала, что слишком взрослая, чтобы верить в сказки и темные принцы, в отличие от светлых, не обещают пышной свадьбы, не находят хрустальную туфельку и уж точно не признаются вам в любви. В лучшем случае порвут на вас трусики, качественно оттрахают и отправят домой целой и невредимой, не тронув вашу душу. Только мне почему-то казалось, что Марини все же очень хочет именно душу. И самое паршивое – я готова ее отдать. Готова, когда смотрю на его идеальное лицо, на порочный изгиб губ, на эти сумасшедшие светло-голубые глаза.

– Ничего. Просто поговорить. Мы с Алексом давно знакомы…

– Какая скромная доктор. Ты вполне можешь сказать «мы с Алексом когда-то трахались».

Я выронила нож, и он со звоном упал на тарелку.

– Это он сказал тебе? – встретилась взглядом с Марини и мне показалось, что его зрачки сузились, стали тонкими ленивыми полосками, как у расслабленного хищника, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, и мне почему-то показалось, что я слышу треск стекла.

– Ему не нужно было мне ничего говорить. Я умею делать выводы, Кошка. Так значит, трахал. И как долго? Ты ешь и отвечай.

– Это было давно, и мы с Алексом…

– Ешь! Я сказал!

Резко подался вперед, и я вздрогнула, потому что сейчас его глаза сверлили меня насквозь, и в них сверкала бешеная ярость. От равнодушия к неуправляемому гневу. За считанные секунды.

– Вы с Алексом были прекрасной парочкой, которая ездила по выходным на уикенды, а по утрам ты делала ему сэндвичи на работу? Тебе это нравилось, Кэт?

Я взяла нож дрожащими пальцами, но есть перехотелось.

– Да, тогда нравилось, – ответила я, сильнее сжимая рукоятку ножа.

Данте вдруг резко встал и, обойдя стол, оказался позади меня. Я хотела повернуться, но он отчетливо произнес:

– Сидеть! – и надавил мне на плечи. – Что именно тебе нравилось, Кэтрин?

Наклонился и начал моими руками нарезать бифштекс. Очень быстро ударяя ножом по тарелке в миллиметре от пальцев моей левой руки, заставляя вздрагивать каждый раз, когда нож опускался на тарелку.

– Мне не нравится этот тон беседы, – тихо сказала я, начиная нервничать. Никто никогда не кричал на меня и тем более не приказывал.

– Зато мне он нравится, – проговорил он, продолжая резать мясо на куски, – ты не ответила на вопрос.

Наклонился к моему уху:

– А трахаться с ним тоже нравилось? Когда он подослал тебя ко мне, ты как раз сосала его член или он вылизывал тебя, Кэтрин?

Я хотела вскочить со стула, но Данте впечатал меня в спинку, сильно сжав мои плечи, заставив поморщиться от боли.

– Я не закончил, и я требую ответов.

– Меня никто не подсылал к тебе, Данте.

– Неужели?

Резко поднял меня со стула и, развернув лицом к себе, усадил на стол. Я посмотрела, как сильно он сжал рукоятку ножа. Тихо Кэтрин, спокойно. Это, наверное, ревность. Просто он ревнует или злится, что ты ему не рассказала, но внутри поднималась волна неконтролируемого страха.

– Я ненавижу, когда мне лгут, – схватился за ворот моей блузки и срезал с нее пуговицу, – ненавижу, когда меня используют, – срезал вторую, – ненавижу, когда мне морочат голову, – срезал третью и содрал с меня блузку.

Стало трудно дышать, потому что теперь кончик лезвия скользил по моей ключице к ложбинке груди и Данте внимательно, за ним наблюдал. Его глаза поблескивали возбуждением, интересом и чем-то еще, нечитабельным для меня.

– Так, когда он подослал тебя, Кэтрин? Вы продумали это вместе или он рассказал тебе о своих планах?

Подцепил лифчик посередине и разрезал его на две половины, обнажая грудь. Вскинул голову и посмотрел на меня. Какое красивое и одновременно с этим страшное у него лицо. Страшное, потому что глаза снова стали спокойными, и только трепещущие ноздри отражали его внутренний кайф от происходящего. Стало не по себе. Психолог во мне вопил, что нужно убираться, орать, звонить в полицию, и в тот же момент зачарованно наблюдал за реакцией меня – женщины.

– Я не верю в случайности, Кошка…

Я перехватила его руку с ножом и сильно сжала.

– Между мной и Алексом уже больше года ничего нет. Мне не нравятся эти игры, Данте.

Нужно говорить спокойно… с человеком, у которого в руке оружие и который, на минуточку, подозревается в семи убийствах, совершенных с помощью ножа.

О Господи! Почему я сейчас подумала об этом? В животе все сжалось в узел, и сердце забилось в горле. А если Алекс прав, и Данте…

– Поздно, Кошка, – провел ножом по груди и зацепил сосок, снова посмотрел в глаза, – игра уже давно началась, и ты приняла ее правила. Он просил тебя напихать жучков в моей квартире? Или в твоей?

Задрал мне юбку на бедра и заскользил ножом по капроновому чулку вверх, пуская «стрелку». На глаза навернулись слезы, особенно когда увидела, что его взгляд холодно равнодушный, и понимая, видя со стороны, что сейчас Марини пытается напугать меня, и в тот же момент он увлечен и сильно возбужден. Его возбуждение передается мне, как по невидимой нити, как ток по проводам.

– Ты – ненормальный сукин сын, я ничего не пихала в твоей квартире и точно не в своей. Отпусти меня. Я хочу домой!

Прищелкнул языком, отрицательно качнув головой, и проник рукой между моими ногами.

– Да, ненормальный сукин, – разрезал на мне трусики, – сын! И ты знала об этом, доктор Логинов. Но ведь тебе было любопытно, не так ли, в чем эта ненормальность, – толкнул спиной на стол и сжал пальцами горло, продолжая водить ножом по соскам, – заключается?

Я всхлипнула, когда нож уперся мне в живот, начиная с ужасом понимать, что дрожу уже не только от страха… Что меня возбуждает эта опасность, возбуждает настолько, что я готова кончить еще до того, как он вообще что-то сделал. К горлу подступил комок.

– Убери нож, Данте.

– Зачем? Мне нравится эта игра. Тебе опять страшно? Да? Почему страшно, что я зарежу тебя? Или что не поверю тебе? Чего ты сейчас боишься, Кошка? Думаешь, я их убил?

Пальцы сильно сжали мою грудь, а нож описывал круги возле паха, дразня чувствительную кожу. Заставляя мурашки носиться по телу со скоростью звука, а бабочек внизу живота бесновато трепыхать крылышками.

– Не шевелись… ни одного движения. В этом доме все ножи острые, и именно для того, о чем ты подумала, Кэтрин. Тебе ведь рассказали, какой я опасный тип? Или копу все равно, каким методом добывать информацию?

Я смотрела на Данте и чувствовала, как во мне борются два человека. Один смертельно напуган и обижен, а второй готов распахнуть ноги шире и попросить его взять меня.

– Я не боюсь тебя…

– Да? А так?

Лезвие скользнуло по лепесткам плоти и в голове запульсировало: «Ее насиловали острым предметом. Кромсали изнутри…»

– Отпусти меня… – голос сорвался.

Лезвие мгновенно оказалось у моего горла:

– Никогда не говори это слово хищнику, который поймал тебя в свои когти. И запомни закон природы – пока добыча в руках, с ней будут играться, но никогда не отпустят. Только сожрут. Начав запретные игры со мной, нужно было выучить правила. А сейчас слишком поздно.

Я судорожно сглотнула, и вдруг почувствовала, как его пальцы проникли в меня, а лезвие сильнее впилось в горло.

– Не шевелись, даже когда будешь кончать.

Не знаю, что со мной произошло, но когда он произнес последнюю фразу, я вдруг явно почувствовала, что вся дрожу. Да, мать его, я дрожу от дикого возбуждения и страха. На коже выступили бусинки пота, и я смотрю ему в глаза и ненавижу себя за эту слабость. Он оскорбляет меня и унижает, а я трясусь от похоти и теку, как последняя… Первый толчок внутри меня, еще и еще, большим пальцем надавливая на клитор, не убирая нож от горла. Быстро и ритмично, уверенно, растягивая изнутри, заставляя истекать влагой, боясь пошевелиться, и в то же время закатывая глаза от наслаждения, пока не начала судорожно сокращаться вокруг его пальцев, широко открыв рот в немом крике, от адского оргазма, который прострелил все тело.

Данте убрал лезвие от моего горла, покрутил в руке, наблюдая за бликами на зеркальной поверхности, и взял меня за подбородок, наклонился ниже и провел языком по моей щеке. Потом я пойму, что он слизал мои слезы.

– Вот и поиграли. А теперь можешь идти домой, Кошка.

Рывком поднял со стола, и у меня закружилась голова. Данте вернулся на свое место, откинулся на спинку кресла и опустошил свой бокал, наблюдая как я одергиваю юбку, как пошатываясь иду к двери. Сжав блузку на груди выскочила из проклятой залы, оглядываясь по сторонам, пытаясь сориентироваться в этом доме, по щекам потекли слезы, градом, размазывая их по лицу быстро спустилась по лестнице, на ходу доставая сотовый, чтобы вызвать такси.

Так мне и надо. Я заслужила все это дерьмо. Все, что на меня сваливается в последнее время. С тобой ведут себя так, как ты позволяешь, и значит именно я позволила Данте Марини унизить себя. У меня на лбу было написано «трахни меня» еще с первой встречи, я не смогла сказать «нет». Я повелась на все его провокации, на все идиотские игры, в которые он играл со мной и, как вампир, упивался моей беспомощностью, выпивал мои эмоции.

«Вот и поиграли».

Размечталась о большем. Так мне и надо. Ничего большего Марини предложить не может, а точнее не хочет.

«Скажи, что любишь…» – тоже проклятый элемент игры. Ненавижу себя… Ненавижу за то, что с ума схожу по его проклятым блядским глазам, по ледяному спокойствию, по этой сумасшедшей властности и по психу, который живет внутри него. По этому безумному, звериному взгляду серийного маньяка. Во мне просто живет жертва. И он ее почувствовал, каким-то особенным чутьем охотника. Только я не умею играть в такие игры. Я заранее была обречена на проигрыш.

Вышла на улицу. Быстро пошла по подъездной дороге, на ходу набирая номер.

Как только вы даете мужчине понять, что вы в его власти, с этой секунды идет обратный отсчет от момента, когда вы признали поражение и до момента, когда ему надоест с вами играть. У Данте заняло меньше нескольких дней, чтобы полностью наиграться. Хотя, кто знает, может быть, это тоже рекорд, и я могу гордиться.

* * *

Заславский снова внимательно рассматривал копии квадратиков, меняя их местоположения то так, то сяк.

– Пустой квадрат может быть чем угодно: пробелом между словами или… или она не вошла в его личный счет.

Ферни наклонился к столу и на Алекса пахнуло запахом фастфуда и виноградного сока. Поссорился с женой и ел в забегаловке в квартале от участка. Заславскому о ссоре не рассказал. Или все настолько серьезно, или Алекс потерял его доверие.

– Возможно, и так. Не вошла, но послание нам он оставил. Как и препарат в крови Ли.

– Конченый ублюдок играется с нами. Ему доставляет удовольствие загадывать проклятые ребусы и заставлять нас решать их. До бесконечности… – затылок прострелило догадкой, как шальной пулей снайпера, навылет, так что глаза широко распахнулись. – Мать его! Ферни!

– Что?

– Смотри сюда. Буквы… как на латыни будет «Бесконечность»?

– Инфинити… – Ферни встретился взглядом с Алексом. – Твою ж мать!

Алекс склонился ниже и теперь выложил три буквы и пустой квадрат так, что они составили окончание слова.

– Если это действительно инфинити – значит знак, который он оставил на Ли, это ничего. Он не посчитал ее своей жертвой. Она не вошла в его ритуал очищения, или что он еще там делает с девочками. Инфинити – это перевернутая восьмерка. У нас шесть трупов и седьмая – это Ли. Но если она не вошла… значит, она шестая, а конченый ублюдок помешан на цифре восемь. Будут еще две жертвы, Ферни!

Вскинул голову и посмотрел на друга.

– Или же мы не нашли самую первую. Что по библиотекам, что со списками?

– Ты все их видел. Там только работники библиотеки и пара преподавателей. Всех пробили и проверили. Кстати, недавно поступило заявление о том, что ограбили школьную бухгалтерию. Притом недостачу обнаружили только вчера, так как бухгалтер была в отпуске.

– И как это относится к нашему делу? – Алекс все еще менял местами квадраты.

– Так это наша школа. И ограбили накануне гибели последней девочки.

Заславский посмотрел на Ферни.

– И что?

– Мы сняли отпечатки пальцев. Но там их просто куча.

– Не вижу никакой связи.

– Так просто, к слову. Мы в тупике, Заславский, да?

Алекс откинулся на спинку кресла.

– Да. Мы в тупике. Эта мразь готовится, а у нас полный ноль. Куча улик и ни одна не ведет к нему. Все, что мы знаем – лишь то, что этот психопат нам показал. При этом наверняка наслаждаясь тем, что мы ищем неделями. Мистер Бесконечность считает себя долбаным гением. И ты знаешь, Ферни, он, мать его, гений, потому что мы с тобой идем у него на поводу и ищем его идиотские пазлы.

– И по ай-пи ничего нет. Сервера корейские, он прикрывался левыми адресами.

– Но он взломал ноутбук Ли, не просто взломал, а удаленно открывал ее папки, файлы и даже вел дневник от ее имени.

– Он сделал это когда уже держал ее у себя. Она сама могла дать ему все пароли, и он ничего не взламывал.

– Но он знал, что дневник прочтет Кэт. Зачем ему Кэт, Ферни?

Фернандес смотрел на Заславского и вдруг тихо сказал.

– Она блондинка, русская, молодая, красивая…

– Молчи! Даже не говори этого вслух!

– Но мы оба об этом подумали, Ал! Пусть за Кэт понаблюдают. Я попрошу кого-то из ребят.

Дверь в кабинет распахнулась, и Стефани втащила громко ругающегося парня, он матерился и тряс длинными засаленными волосами, заплетенными в кучу косичек. В кабинете тут же запахло потом и дешевым табаком.

– Вы не можете меня задерживать. Я с вами сотрудничаю. У нас договоренность!

– Так сотрудничаешь, что я гонялась за тобой по всему городу, говнюк?

Алекс поморщился. Только этого торчка ему здесь и не хватало для полного счастья.

– Зачем привела его?

– Он сделал звонок на сотовый Веры Бероевой, и ее мама сообщила мне об этом. Я как раз была не далеко от их точки. Но этот мудак заставил меня бегать за ним по всем злачным местам.

Стефани пнула Спарки в бок и тот взвыл:

– Это применение силы. Мой адвокат…

– Заткнись! – рявкнул Алекс. – У тебя на дозу нет, не то что на адвоката. И если я захочу, то уже завтра отправлю тебя в колонию, где ты быстро найдешь, чем расплачиваться за полоску кокса. Твой тощий зад вполне сойдет за валюту.

– Вы не можете меня посадить. Я ни в чем не виноват. Я уже давно не торгую.

– Зачем ты ей звонил?

Парень молчал, и Алекс кивнул Стефани на дверь. Та повернула ключ в замке и подперла ее стулом.

– Звуконепроницаемый кабинет, Спарки. Я сейчас повыбиваю тебе зубы и скажу, что так и было.

Схватил руку парня и придавил к столешнице, засунул пальцы в дырокол.

– Как думаешь это больно? Проверим, Спарки? Сделаем в тебе пару лишних отверстий?

Парень захныкал, пытаясь вырваться, но его крепко держал Ферни, а Стефани включила радио на всю громкость.

– Я скажу. Все скажу.

Кивнул Стеф, и та убавила звук.

– Говори!

– Вера – она брала у меня дозу. Постоянно. Как и Ани. Они задолжали мне за несколько грамм. Пару недель назад мне позвонили и предложили заработать. Сказали, что у девчонок есть нужные снимки, и что мне могут за эти снимки заплатить. Много заплатить. Анька и Верка принесли мне фото. Там порнуха. Ничего интересного. Ублюдочные сектанты жарят своих шлюх в каком-то подвале. Зачем эти конченые хранили снимки я не знаю. Но они принесли их мне, и я получил деньги… А потом, – парень испуганно посмотрел на копов, – меня посадят за это, да? Посадят?

– Говори! Дальше!

– Ну я решил срубить с них тоже деньги, со всех, кто был на этих снимках. Мне позарез надо было. Правда! Не на дозу! Вот и позвонил ей. Чтоб заплатила, не то ее чопорная мамаша-католичка получит инфаркт, если узнает, чем промышляла ее дочь.

Ферни и Алекс переглянулись.

– Ты сделал копии снимков, сученыш?

Спарки кивнул и вытер нос тыльной стороной свободной ладони. Алекс брезгливо поморщился. Со временем у кокаинистов сгнивает перегородка, и их мучает постоянный гайморит. У Спарки уже давно не было денег на кокс, и он нюхал всякую дрянь, которая, наверняка, разъела ему нос. Заодно и его мозги.

– Где они?

– На флешке, там в кармане, на моих ключах от мота. Вы ведь не посадите меня? Я никого не шантажировал. Я не успел, понимаете? Отпустите меня. А что? Верка что-то натворила?

– Бероева мертва. Ее убили несколько недель назад, Спарки.

Парень грязно выругался.

– Это не я. Вы же не повесите это на меня. Боже. Я просто торчок. Я не убийца! Я даже не трахал их.

– Конечно не трахал, после той дряни, что ты нюхаешь, у тебя элементарно не стоит.

Стефани подала флешку Алексу, и тот вставил ее в компьютер.

– Ох ни хрена ж себе? Стеф, отвернись это для совершеннолетних.

Стеф фыркнула, а Алекс подался вперед, увеличивая картинку.

– Знакомые лица. Узнаешь сученышей?

– А то! Сынишка директора школы и брат Данте Марини. Так вот как развлекается школьная элита.

– Задержать обоих. Это мотив! И бухгалтерию школы ограбил кто-то из них. Их шантажировали этими снимками.

– Это не я! – заскулил Спарки.

– Уведи его, Стефани. Пусть оформят на принудительное лечение.

– Не-еет. Не надо! Я не хочу! Не надо в психушку.

– Кого это волнует? Потом спасибо скажешь!

– Нет-нет. Я вам еще что-то расскажу, только не надо заведения.

– Что еще?

– Парни на снимках состоят в секте. Девчонок тоже они туда приводили и на наркоту подсаживали. Эрик Хэндли торчок со стажем, а Чико соскочил давно. Брата боится. Но там есть кто-то, кто этим руководит… Некто «Смерть».

– Что за секта? – Алекс отставил дырокол в сторону и, достав сигарету протянул ее Спарки, дал подкурить. Руки парня тряслись, как в лихорадке.

– Не знаю, – парень затянулся сигаретой и с наслаждением закрыл глаза, на веках явно проступали синие венки, а кожа вокруг глазниц отливала фиолетово-серым. – Поклоняются сатане, устраивают мессы, оргии.

– Кто такой этот Смерть?

– Не знаю. Никто никогда его не видел. Он общается с ними в интернете, на каком-то сайте. Они считают, что он и есть, – сильная затяжка и губы Спарки дрогнули в какой-то сумасшедшей, блаженной улыбке, – Сатана.

– Уводи Стеф. Я получу ордер на задержание обоих сопляков. Готовь машину, наведаемся к Марини еще раз.

У Заславского зазвонил сотовый и он быстро ответил, бросив взгляд на дисплей.

– Алекс! Кто-то побывал в моей квартире и рылся в моих вещах… Мне прислали анонимку с идиотским стишком. Как в детской считалочке.

«Раз два три… скорей к нему иди!» Мне страшно, Алекс.

– Я приеду к тебе. Через пару часов. А сейчас кто-то из ребят побудет с тобой. Закрой двери и жди. Хорошо? Может, это чья-то шутка. Успокойся, Кать.

Глава 22

Чико ничего им не скажет. Так его учил Данте. Ни слова. Пока не приедет адвокат, Чико должен молчать. И этот коп Заславский может сколько угодно его пугать, шантажировать и загонять в угол – Марини никого не боятся.

Полиция приехала вечером, после того как Альдо, так и не решившись поговорить с Данте, валялся на кровати у себя в комнате и ждал звонка от Эрика.

Он честно хотел сказать брату, даже продумал, как скажет и что может последовать после этого.

Только бы Данте не решил отправить Чико обратно в Италию, отдалить от себя, снова оставить одного. Одиночество – это страшно. Нет, не то одиночество, когда ты совершенно один, а одиночество среди людей, которые тебя не понимают и не любят. Пусть Чико и не знал, что такое любовь, никогда не видел материнской ласки и не слышал доброго слова от отца, но он чувствовал, что брат его любит.

Только не упасть в его глазах так низко, откуда уже не подняться. Данте вычеркивает людей из своей жизни настолько быстро, что те не успевали взмахнуть ресницами, как оказались за бортом огромной империи Марини. При этом не имеет никакого значения, насколько ты был близок к Данте, насколько тот тебе доверял.

Чико несколько раз пытался зайти в кабинет к брату, но так и не смог. Данте выглядел расстроенным или ужасно злым. Определить, что именно невозможно, потому что в обоих случаях существовало две стадии. Первая – это гнев, страшный и неуправляемый, а вторая – полное спокойствие. Некая тишина и молчание, которые пугали еще сильнее, чем ярость.

Чико постоял у кабинета несколько минут, заглядывая через приоткрытую дверь, но Данте его даже не заметил. Он сидел в кресле и пил коньяк, рядом стояла почти пустая бутылка. Несколько раз звонил сотовый, но брат не обращал внимание. Чиркая зажигалкой, он проводил пальцами над пламенем и смотрел в одну точку. А потом, когда Чико вернулся в комнату, проклиная себя за трусость, послышался скрип покрышек за окнами – Данте куда-то уехал. И спустя час появились копы. Они зачитали права Чико и, надев на него наручники, увезли в участок.

Сейчас, пока этот русский коп измерял шагами узкую комнатку для допросов, пугая Чико всевозможными вариантами развития событий, парень думал о том, что Данте все узнает не от него и тогда… Тогда он точно отправит Чико в Италию.

Коп вышел, и Альдо наконец-то спокойно вздохнул, уронил голову на руки.

Самое противное, что он сам чувствовал себя виноватым. Впутался в такое дерьмо, в которое Данте никогда бы не влез или сделал бы это чисто и аккуратно, в отличие от Чико, который и наследил, и засветился где только можно.

А потом в комнату вошла женщина, и Чико сразу понял, что она не коп. Скорее всего врач или социальный работник. Возможно, он где-то ее видел не так давно или она кого-то ему напомнила. Красивая. Очень хрупкая блондинка с белой кожей и большими глазами, выглядит молодо. Наверняка, старше Чико ненамного.

– Меня зовут Кэтрин Логинов, Чико. Я детский психолог и ты, возможно, меня помнишь. Я работаю в твоей школе.

У нее очень глубокий, тихий голос, и он не раздражает, не отдается в его голове пульсацией навязчивого жужжания мухи, как голос социального работника, которая говорила с ним пару месяцев назад. Женщина отодвинула стул и села напротив Чико. Парень бросил взгляд на ее руки – очень тонкие, красивые пальцы с аккуратными короткими ногтями. Ему почему-то нравилось, что у нее не длинные ногти, а именно такие вот маленькие ноготки. Посмотрел ей в глаза.

– Не помню. У меня плохая память на то, что мне не интересно.

Ответил грубо и сам не понял почему.

– А что тебе нравится запоминать, Чико? Что тебе интересно?

Не отреагировала на грубость, но, конечно же, заметила. Она не похожа на дурочку.

– Ничего не интересно. Разве что, когда сюда приедет мой адвокат.

– Скоро. Мы уже позвонили твоему брату. И я не полицейский, Чико. Наш разговор не записывается, и я тебя не допрашиваю.

– А зачем вы тогда здесь? Просто поболтать?

Она откинулась на спинку стула и поправила светлую прядь, убрав ту за ухо. У нее открытый взгляд, очень открытый – смотрит в глаза. Данте всегда говорил, что нужно бояться двух категорий людей. Тех, кто отводят взгляд, и тех, кто открыто смотрит на тебя, не моргая. Первые – лжецы, а вторые – либо манипуляторы, либо слишком прямолинейные противники, которые уверены в своих силах. Самое интересное, что Кэт не казалась Чико противником. Наоборот, она выглядела так, словно ей действительно необходимо с кем-то поговорить.

– Да. Просто поболтать. Пока в моей квартире все переворачивают копы, я сижу здесь и жду результатов. Мне страшно возвращаться домой.

Зачем она ему это говорит? Можно подумать, Чико должно быть интересно, почему она здесь.

– Почему? – и все же интересно.

– Кто-то рылся в моих вещах, пока меня не было дома и кто-то отправил мне странное письмо. С детской считалочкой. Знаешь, как в фильмах ужасов? Мне стало страшно. Ты когда-нибудь боялся, Чико? Есть что-то, чего боишься ты?

Парень склонил голову набок. Очень странно, что эта женщина действительно не задает ему те вопросы, которые задавали копы. Неожиданно она положила на стол пачку сигарет.

– Не возражаешь, если я покурю? Там, в коридоре, нельзя, а в этой комнате можно. Кстати, тоже одна из причин, почему я попросила поговорить с тобой. Но мы можем и молчать. Я покурю, а ты подумай о чем-то своем.

Резко поднял голову и посмотрел на нее. Кэтрин не была похожа на женщину, которая курит и уж точно не на женщину, которая спросит у него разрешения закурить.

– Курите. Может, и мне дадите?

Нагло, но, а вдруг?

– Не дам. Но ты можешь взять сам, и пусть спишут это на твою наглость, – шепотом сказала она и усмехнулась.

Он хмыкнул и достал сигарету из пачки. Подкурил.

Кэтрин смотрела на стену, выпуская колечки дыма. У нее очень красивый рот. Без помады, губы пухлые и резко очерченные. С каким-то детским изгибом.

– Вам не идет курить, – сказал и сам удивился.

– Людям многое не идет. Как, например, шестнадцатилетнему подростку сидеть в участке по обвинению в убийстве.

Чико бросило в холодный пот. Как в убийстве? Разве его не обвиняют в краже?

– Они не могут меня подозревать в этом. Я никого не убивал. Никого. Мы с Эриком вообще не знали, что так будет. Мы просто развлекались, понимаете? Мы развлекались, и они… они все были не против. Мы их не заставляли.

– Конечно, не знали. Я верю, что ты не мог убить ни Аню, ни Веру.

– С какой стати вы мне верите?

– Не знаю. Верю и все. Я не коп. Мне не нужны доказательства, улики. Я смотрю на тебя и вижу одинокого мальчика, которому было так тоскливо, что он искал место, где мог бы быть нужным. Ведь тебе одиноко, Чико?

– Что вы знаете об одиночестве?

– Когда мне было десять лет, моя мама оставляла меня одну дома и уходила на работу, заперев дверь снаружи. Я оставалась одна иногда на несколько суток. Это очень страшно быть одной, Чико. Очень. Думать, что вдруг она не вернется никогда, и я не выйду из этой квартиры. Или начнется пожар, а может кто-то влезет ко мне, или в темноте меня схватит чудовище.

Чико почувствовал, как в груди стало очень больно, как разболелись ребра от того, что стало трудно дышать.

«Мама, пожалуйста, не закрывай меня здесь! Я буду хорошо себя вести, я ничего не расскажу Данте. Я обещаю».

Вздрогнул и посмотрел на Кэтрин.

– А моя мать закрывала меня в кладовке, внизу, под столовой. Чтобы я не видел, кого она приводит в дом, пока нет Данте.

– Ты боишься Данте, Чико?

– Нет… Да. Нет, не так, как вы подумали. Просто Данте… он такой сильный, и я…

– И у тебя не получается быть таким же? Ты хочешь, чтобы он гордился тобой?

Парень кивнул и нервно затянулся сигаретой.

– Поэтому ты решил сам откупиться от шантажиста и украл деньги в школе?

– Я одолжил, а не украл, хотел потом вернуть. Я достал нужную сумму… у моей матери были сбережения. Но убили Веру, и в школе крутились копы. Я просто не смог их вернуть.

Она кивнула и затушила сигарету в пепельнице, снова неуловимым движением поправила волосы.

– Полиция думает, что это я убил их?

– Полиция думает, что это сделал Данте.

Лицо парня вытянулось.

– Данте? Бред! Просто бред. Он не мог такого сделать. Зачем ему девчонки? У него каждую неделю новая телка, одна красивее другой. Вера и Анита совсем не в его вкусе. И они маленькие, и…

Он замолчал. То, что они маленькие, прозвучало смешно, учитывая то, как на фото Чико трахал их всеми способами. Кэтрин сжала пачку тонкими пальцами, и Чико, подавшись вперед, тихо сказал:

– Данте никогда не бил женщин. Никогда. И мне всегда говорил, что я могу быть как угодно жесток и с кем угодно, но никогда не бить и не насиловать женщин. Это слишком просто и примитивно, мужчина должен уметь заставить женщину прийти саму и протянуть поводок.

Кэтрин неожиданно усмехнулась, и Чико показалось, что ее взгляд затуманился.

– Мы очень часто ошибаемся в тех, кого любим, Чико. Очень часто они кажутся нам лучше, чем есть на самом деле. Потому что мы так хотим. Мы нарисовали себе их образ. Девочки приходили в клуб Данте. Это ты приводил их туда?

– Нет. Я ничего об этом не знаю. Данте оторвал бы мне голову, если бы я пришел в этот клуб.

– Но они там бывали. Кто-то высылал им приглашения, Чико.

– Это не Данте. Он бы не связывался с малолетками. Да как вы вообще?.. Черт. Вы ничего о нем не знаете. Он не такой, каким вам всем кажется! Понятно? Мать Данте покончила с собой, она перерезала себе вены, когда он был маленьким, потому что наш отец не любил ее. Данте говорит, что видит ее во сне каждую ночь.

– Он любил свою мать?

– Она его бросила. Нельзя кого-то любить, потому что когда они вас бросят, вам будет очень больно… а они всегда бросают. Всегда.

Доктор снова закурила, казалось, что она нервничает.

– Вы очень на нее похожи, Кэтрин… на его мать. Теперь я понял, кого вы мне напоминаете.

* * *

Я зашла в туалет и плеснула в лицо ледяной водой, перед глазами шли разноцветные круги.

«Вы очень на нее похожи… похожи… похожи на его мать. Она перерезала вены».

Мне казалось, голос Чико въелся в мозги и монотонно повторяет одно и то же.

Если смотреть отстраненно, то, как психолог, я все больше убеждалась, что Данте Марини вполне мог быть психически неуравновешенным типом с глубокой детской травмой, способным убить девочек. Но с другой стороны это не мог быть он. Не мог, потому что Данте прет, как танк, он берет все, что хочет от этой жизни, и если бы он хотел убить девочек, он бы скорее задушил их во время секса, пырнул кинжалом… Но ведь он игрок. Ему нравится квест, нравится сложность задачи и выигрыш…

Нет, тот, кто убивал девочек, слишком не уверен в себе, он хочет, чтобы о нем говорили, чтобы его заметили, признали, и это способ заявить о себе. Данте не нуждался в пиаре. Все газеты так или иначе пестрели его именем. Ему не нужно чье-то признание. Ему совершенно наплевать на это.

У меня раскалывалась голова… она шла кругом со вчерашнего дня. Я не замечала, как по сто раз достаю сотовый, чтоб проверить, не звонил ли он мне, что я постоянно думаю о нем, и каждый раз от этих мыслей так больно, словно у меня в груди тысяча заноз и каждая из них пропитана серной кислотой.

«У Данте каждую неделю новая телка».

Захотелось разломать все сигареты в пачке, заорать, ударить кулаком по столешнице. Можно подумать, я этого не знала. Данте Марини не ведет счет своим женщинам. Их так много, что он, наверное, не помнит, как они выглядят.

Через пару дней он забудет и мое имя тоже. Это у меня останутся воспоминания, это мне будет больно каждый раз, когда я услышу или прочту его имя. Это я не смогу его забыть.

Чико рассказал мне все, что не удалось узнать копам. Много подробностей о продаже наркотиков в самой школе, о том, как приводили девочек в секту. Но арестовать его за это не смогут, девочки сами соглашались, насилия не было, и это видно на фото и из показания других ребят. Данте оплатит залог, наймет хорошего адвоката, и все обвинения с Чико снимут уже через пару дней.

И снова что-то не сходится. Именно у меня. Если это Данте скрывается под ником «Смерть» – значит, это он заставлял Чико и Эрика приводить девочек. Значит, знал о наркотиках, об оргиях. Но этого просто не может быть. Данте бы не позволил. Судя по рассказам Чико. Значит, это делает кто-то другой… и этот кто-то хочет, чтобы полиция думала на Данте. Подставляет его.

А может мне так кажется? Я просто не хочу верить, что Данте Марини способен на все это потому что… Потому что – что?

Посмотрела на свое отражение в зеркале и приложила пальцы к следам на горле…

Потому что когда Марини прошептал мне: «Скажи, что любишь…» мне ужасно захотелось сказать, что да – люблю.

Почему люди считают, что любовь приходит со временем? Почему ее разбивают на какие-то сроки, месяцы, года, измеряют степенью понимания и привязанности, привычки? Разве нехватка человека, дикая тяга, сумасшедшее желание не могут назваться любовью? Кто определяет критерии? Я прожила с Алексом два года и не любила его. Я не испытывала к нему и десятой доли того, что испытала к Данте за пару недель.

Так что значит любовь? Алекс говорил мне о любви и трахал мою лучшую подругу, а потом стоял под моими окнами и набирал мой номер телефона. Разве это любовь? Но ведь Алекс считает это любовью.

– Кэт!

Я вздрогнула, дверь приоткрылась, и показалось лицо Ферни.

– Прости, что лезу сюда… но там у Хэндли истерика, бьется головой о стены и орет, как ненормальный. Может, успокоишь его? Какие-то словечки… ну там особенные. Гипноз… – он усмехнулся.

– Да, я сейчас.

– С тобой все хорошо?

– Да, спасибо, я в порядке.

– Парни посмотрели твою квартиру. Там все чисто. Ничего не нашли. Но ты смени замки. У Ли ведь были твои ключи… ну сама понимаешь.

Я кивнула и медленно выдохнула. Конечно, понимаю.

* * *

Вышла в коридор и замерла, сердце пропустило несколько ударов, а потом сильно забилось прямо в горле. По коридору шел Марини в сопровождении невысокого, лысоватого мужчины. Адвокат Чико, скорее всего.

Они прошли мимо меня, и Данте посмотрел мне в глаза… По телу прошла неконтролируемая дрожь.

Волна электрического тока… Какой тяжелый у него взгляд, ощутимый физически каждой клеткой тела, и в тот же момент совершенно непроницаемый. Ни одной эмоции. Так же можно было посмотреть на стену или предмет мебели. На меня пахнуло запахом его парфюма, и я судорожно сглотнула, не удержалась и посмотрела вслед. Марини не обернулся. А у меня внутри все сжалось. Как быстро человек может стать чужим. По щелчку пальцев. И нет ничего, и не было. Я не знаю его. Он не знает меня. Пару разговоров, крышесносный секс и на этом все. Он по-прежнему Данте Марини, а я уже одна из…

Выдохнула, стараясь успокоиться. Я подумаю об этом дома. Когда никто и ничто не будет мне мешать, но в горле запершили слезы. Дьявол. Я за эти недели плакала больше, чем за всю свою жизнь.

* * *

Эрик Хэндли успокоился довольно быстро, особенно после того, как я сказала, что мы вызовем скорую и отправим его в больницу Подозреваю, что его не так испугала сама угроза, как то, что там в его крови обнаружат наркотики. А он под кайфом, я видела это по расширенным зрачкам и неадекватному поведению.

Но в отличие от Чико, мне удалось его разговорить сразу. Эрик любил говорить о себе. Много говорить. Временами мне казалось, что он готов рассказать все, лишь бы быть в центре внимания. Как сказал Чико – у каждого свое одиночество.

Мистер Хэндли окружал сына опекой и чрезмерной заботой, и все же парень явно нуждался во внимании. Я понимала, что связывало таких разных мальчиков, как Эрик и Альдо – потеря матери в раннем возрасте. Они нашли что-то общее, что-то, что объединяло их в маленькую команду аутсайдеров среди детей с полноценными семьями.

– Расскажи мне о своей маме, Эрик. Ты любил свою маму? Какая она была?

Я ожидала, что сейчас Эрик взахлеб расскажет мне о ней так же, как до этого рассказывал о себе, но он вдруг затих, отвернулся к стене.

– Я ее не помню.

– Совсем? У тебя ведь есть фотографии?

Он не ответил, только светлые брови сошлись на переносице.

– Твои детские фотографии, со свадьбы родителей?

– Нет.

– Как нет? Вообще ни одной?

– Ни одной.

– Они потерялись при ремонте?

Парень вдруг резко повернулся ко мне:

– Что вы пристали? Какая вам разница как выглядела моя мать? Ее нет. Она умерла! Давно! Понятно вам? Я сжег ее фотографии. Все! До единой. Ее и отца. Давно сжег.

Мне стало не по себе, когда Эрик повернулся ко мне. Вдруг в этом пустом взгляде, где до этого плескалось поверхностное бахвальство, появился мрак. Такая тьма, от которой по коже пошел мороз. В этой тьме я видела маленького мальчика, который чего-то сильно боится, отчаянно боится.

– Ты не хотел на них смотреть, потому что это больно?

– Он не хотел на их смотреть!

– Кто он?

– Отец! Он спустил их в чулан и сбросил к старому хламу. А я нашел и сжег. Не хотел, чтобы они валялись там, а потом их выкинули на свалку. Я высыпал пепел в коробку из-под конфет и поставил ее под кровать.

– Как умерла твоя мама, Эрик?

Внутри меня зарождался какой-то хаос. Я еще не могла понять, что именно не дает покоя, что сжирает и заставляет сильно нервничать. Так нервничать, что вспотели ладони.

– Она упала с лестницы. На инвалидной коляске. У нее было больное сердце. Стало плохо и… она…

Парень вдруг обхватил лицо руками и вздрогнул.

– Эрик, а ты был дома, когда это случилось?

– НЕТ! – резко вскинул голову. – Меня не было! Никого не было. Что вы пристали ко мне?! Зачем вам все это?! Я ничего не помню. Ничего не знаю. Меня уже допрашивали! Я все тогда рассказал!

Что вы еще хотите? Я ничего не видел. Я и ему сказал! Ничего не видел!

У него началась истерика, самая настоящая паническая атака. Мне пришлось закончить беседу и попросить, что бы ему принесли стакан воды. В коридоре я услышала голос мистера Хэндли. Он кричал на Алекса:

– У мальчика расстройства. Тяжелая затяжная депрессия после смерти матери. Он принимает препараты. А вы забрали его без лекарства! Я подам встречный иск!.. Он несовершеннолетний. Вы должны были вначале вызвать меня! И допрашивать Эрика при мне!

«Я и ему сказал! Я ничего не видел!»

Глава 23

Я вошла в здание колледжа, поздоровалась с уборщиками и поднялась к себе в кабинет. В это время все обычно уже расходились по домам.

Мне не хотелось возвращаться к себе после недавнего инцидента, да и в школьном компьютере намного больше информации, чем в личном, я имею доступ к архивам и досье учеников. Я не знала, что ищу, точнее, мои мысли были похожи на пазл из тысячи кусочков, которые раскиданы в разные стороны, и я примерно представляю целую картинку, но ее еще нужно составить. И откуда начинать, я понятия не имею.

Прикрыла за собой дверь и села в кресло. Открыла ноутбук и страницу интернета.

Вбила в поисковике «Элизабет Хэндли, похороны». Поисковик тут же выдал мне статьи и заметки о смерти матери Эрика. Ничего нового, я об этом слышала и читала в досье мальчика.

В последней статье было интервью с самим Хэндли, где он рассказывал, что у жены больное сердце, она страдала от сердечной недостаточности, стенокардии и перенесла несколько инфарктов. Бедняжка так сильно мучилась, как только мучаются святые, и на том свете его прекрасная Элизабет улыбается в раю, Бог принял ее в свои объятия. И фото плачущего Хэндли, обнимающего сына. После этой статьи несколько католических церквей собрали для семьи Хэндли пожертвования, на которые тот отремонтировал дом.

«Я не посещаю церковь, мисс Логинов, я – атеист. Я верю в то, что могу увидеть своими глазами и потрогать руками. Бог – слишком жестокая выдумка человечества. Мне страшно в него верить. Все самые жуткие преступления в мировой истории совершались с его именем на устах. Не Дьявола, Кэтрин, а именно Бога. Это я вам, как учитель истории, говорю. Поэтому День благодарения отмечайте без меня».

Один пазл встал на место, и я с ужасом поняла, что целая картинка заставит мои волосы шевелиться, а тело мелко подрагивать и покрываться каплями холодного пота. Открыла программу посещаемости учеников. Зашла в архив часов.

Элизабет погибла третьего декабря шесть лет назад. Должны сохраниться записи.

Возможно. Я в этом не уверена.

Программа очень долго загружалась, потом я искала дату, фамилии и резко выдохнула, когда напротив имени Эрик Хэндли стоял крестик – пропуск. Мальчик в этот день был дома.

«Я и ему сказал! Я ничего не видел!»

Кому – ему? Отцу? Но почему? Зачем они обманывали, в статье было написано, что Эрик вернулся из колледжа в этот день. За шесть лет сменились учителя. Очень много преподавателей ушли в отставку или сменили место работы.

Оставались только Ширли Бернард – преподаватель языка и литературы, и Мелани – искусствоведения.

Я открыла список контактов и нашла номер телефона Ширли. Дрожащими руками набрала его. Мне ответили не сразу. Семидесятилетней преподавательнице, наверное, не так просто быстро подойти к телефону.

– Миссис Бернард, простите за столь поздний звонок – это Кэтрин Логинов. Психолог. У Эрика Хэндли неприятности, его задержала полиция. Да-да! Опять неприятности. Пытаемся помочь ему, я знаю, что он принимает препараты от депрессии, которые ему назначили после смерти матери. Миссис Бернард, вы не помните, почему в тот день Эрика не было в колледже? Ааа, он заболел. Я понимаю. Просто раньше говорили, что он, да, был в колледже. Мистер Хэндли попросил… чтоб не травмировать допросами? Да, конечно, такое горе, я понимаю. Спасибо. Вы нам очень помогли. Спокойной ночи.

Отключилась и судорожно сглотнула.

Я вспомнила, как Алекс говорил мне, что девочек накачивали какими-то препаратами для сердечников… Бета-блокаторами. Набрала в поисковике расшифровку лечебного препарата.

«Особенности дозировки препарата при гипертонии, ишемической болезни сердца (стенокардии), сердечной недостаточности, после перенесенного инфаркта. Таблетки можно делить пополам, но не следует разжевывать или крошить. Их следует проглатывать, запивая жидкостью. Можно принимать натощак или после еды – на эффект это не влияет.

Если приняли дозу больше, чем нужно, или комбинация с другими лекарствами от гипертонии дала мощный совместный эффект, то может случиться артериальная гипотензия. В редких случаях давление настолько понижается, что пациент падает в обморок. Возможна также брадикардия – замедление пульса до 45–55 ударов в минуту».

Я медленно выдохнула, у меня самой пульс зашкаливал за двести ударов в минуту.

И это уже был не пазл, это был полноценный кусок чудовищного эскиза, на котором явно проступали бордовые краски преступления.

Вытащила сотовый дрожащими руками и набрала номер Алекса. Он долго не отвечал, а когда ответил, сказал, что перезвонит, но я прокричала в трубку, чтобы не отключался, что это очень важно.

– Да, Кэт, что-то случилось?

– Ты сейчас у себя?

– Да, у себя, недавно закончил беседовать с адвокатом Чезаре Альдо Марини, и, как ты понимаешь, мелкий сукин сын отделался залогом, штрафом и выйдет сухим из воды! А мне писать объяснительную о задержании несовершеннолетнего без присутствия соцработника или родственников.

– Алекс, посмотри на списки, которые вы получили из библиотеки. Проверь, нет ли там имени Хэндли?

– Есть, я сам его хорошо помню, ну это неудивительно – он учитель истории и…

– Алекс, жена Хэндли, принимала бета-блокаторы и, – я судорожно сглотнула, – он занимался альпинизмом очень много лет, даже вел кружок у нас в колледже.

В этот момент во всем здании погас свет.

Я выронила сотовый и громко выругалась.

– Кэтрин! Катя!

Да, Заславский, не молчи, иначе я этот чертов смартфон сто лет искать под столом буду. Нашла, схватила дрожащими пальцами:

– Здесь выключили электричество. Я приеду домой и позвоню тебе. Мне нужно включить фонарик.

Черт, как некстати. Я еще и машину поставила на минус третьем. В кромешной тьме спускаться вниз и на ощупь искать. Я ее при свете не всегда с первого раза нахожу.

Особенно, если парковка полная. Алекс сто раз мне говорил установить датчик парковки, но мне было лень.

Выглянула в окно и нахмурилась – внизу горят фонари. Значит, света нет только в здании колледжа. Внутри все похолодело. Коготки страха тихонько поскребли по затылку, посылая дрожь во все тело. Я с детства боюсь темноты. Панически. Сердцебиение усилилось. Сняв туфли, вышла из кабинета и пошла по направлению лестницы. Остановилась. Мне показалось, что я слышу чьи-то шаги. И они замерли как раз в тот момент, когда я замерла сама. Стало нечем дышать, осторожно на носочках свернула к пожарной лестнице, приоткрыла дверь и начала спускаться вниз. Очень-очень аккуратно, прислушиваясь к звукам и стараясь не шуметь.

Тихо, Кэтрин, спокойно. У страха глаза велики. Там никого нет, ну или уборщики покидают здание так же, как и ты. Но шаги ведь приближались, а не удалялись. Побежала вниз быстрее, останавливаясь и прислушиваясь к тишине.

Открыла дверь, ведущую на парковку, и посветила фонарем, встроенным в смартфон. Снова послышались шаги, теперь уже на стоянке внизу. Они эхом разносились по подвальному помещению. Я попятилась к стене и вжалась в нее, спустилась на корточки в надежде, что корпус машины меня защитит и спрячет. Прикрыла фонарик ладонью и задержала дыхание.

Корпус колледжа должны были уже закрыть, но у директора имелись ключи от всех помещений.

Вцепилась дрожащими пальцами в туфли. От страха начало лихорадить. Хуже всего – не видеть, что тебе угрожает, потому что воображение дорисовывает такие картины, от которых все волосы становятся дыбом.

Шаги приближались и наконец-то вспыхнул свет. Я со свистом выдохнула, увидев сторожа с фонариком, он ковырялся в щитке и тихо ругался.

– Пробки выбило. Уже третий раз на этой неделе.

Улыбнулась, чувствуя, как все еще подгибаются колени.

– Испугались.

– Да. Очень, – снова усмехнулась, очень нервно. Нашла ключи от машины.

– Все в порядке, мисс, пойду к себе. Не бойтесь, последнее время часто выбивает.

Он ушел, а я, тяжело вздохнув, пошла к своей машине, дрожащей рукой сунула ключ в замочную скважину и увидела в стекле чье-то отражение, резко обернулась и выронила ключ. Эхо от металлического звона разнеслось по всей парковке. Данте Марини стоял в шаге от меня, он тяжело дышал, глядя мне в глаза.

– Я гонялся за тобой по всем этажам. Ты специально от меня убегала?

Воздух вокруг моментально накалился, словно электрические разряды проходят в молекулах кислорода. Я вдыхаю их, а они разносятся под кожей, разжигая меня изнутри, как папиросную бумагу.

– Что ты здесь, – выдохнула, стараясь унять дрожь, – что ты здесь делаешь?

– Хотел тебя увидеть, Кошка. Меня ломало. Знаешь, что такое ломка?

Я знала, что такое ломка… точнее, я поняла это только что, когда услышала его голос и увидела снова так близко. Казалось, он пытается сдержать свои эмоции, но не может. Я раньше не видела его таким. В тусклом свете маленьких лампочек глаза Данте стали темнее, чем обычно, на скулах играли желваки, и он казался мне очень бледным.

И я вдруг поняла, что чувствую какое-то идиотское облегчение, бешеную, дикую радость, что он приехал ко мне посреди ночи. Нашел меня. Как? Это ведь Данте Марини, он говорил, что у него много способов разыскать, если ему это нужно… Значит, было очень нужно. Мне вдруг до дрожи захотелось обнять его, сильно, до хруста в костях, прижаться всем телом, увидеть, как он улыбается мне. Совершенно сумасшедший, неконтролируемый импульс. Но до боли хотелось сделать именно так.

– Сейчас почти двенадцать ночи…

– Какая разница, который час? Иногда я хотел увидеть тебя и в пять утра.

Я боялась посмотреть ему в глаза, боялась, потому что у меня в горле застряло рыдание. Какое-то абсурдное, истерическое. Так бывает, когда не веришь в реальность происходящего. Он хотел увидеть меня в пять утра. ОН и МЕНЯ?

– Невыносимо хотел… А еще я хотел…

Я таки подняла взгляд и задохнулась, – его глаза горели голодом. Едкой вспышкой безумия, которая вызвала во мне ответную волну, и когда Данте сделал шаг ко мне, я сделала два назад и уперлась в капот автомобиля.

Секунда – и он рядом, сжимает мое лицо пальцами, смотрит в глаза, и от его близости и запаха у меня подгибаются колени.

– Ты думала обо мне, Кэт? Скажи – думала?

Я перехватила его руку, и он ослабил хватку на скулах.

– Ты играешь со мной в какие-то игры, Данте. Я не игрок…. Я…

– Знаю, – резко привлек к себе за затылок, – тебе не нравится быть со мной? Ты боишься меня? Скажи – я оставлю тебя в покое. Скажи, что тебе это не нужно, Кэт.

Не стоит поддаваться эмоциям, это тоже может быть частью его игры, но глаза горят отчаянным сумасшествием, и я чувствую в них просьбу… Как же странно видеть именно в его глазах просьбу. Он словно просит меня сказать ему именно это. Оттолкнуть. И вместе с этим боится… Боится? Данте? Но разве в его глазах не застыло это странное выражение нерешительности?

Его пальцы гладили мою скулу очень медленно, словно повторяя очертания лица, словно он действительно мечтал об этом. И я, как зачарованная, не могла пошевелиться, наслаждаясь прикосновениями, словно пересчитывая их в уме. Я больше не могла ему сопротивляться, меня надломило именно сейчас, когда он так трепетно гладил мое лицо и смотрел мне в глаза.

– Я не хочу играть, Данте, – прошептала и перехватила его руку, отвернулась, чтобы не поддаться соблазну. Но он резко повернул меня к себе, схватив за плечи.

– Не отворачивайся. Никогда не отворачивайся от меня, Кошка. Лучше говори все в глаза. Так я буду знать, врешь ты мне или нет.

Провел большим пальцем по моим губам.

– А чего ты хочешь, Кэт?

– Узнать тебя. Настоящего. Я хочу не игру, я настоящее хочу. Ты можешь дать мне себя настоящего, Данте Марини? Ты умеешь по-настоящему?

И он усмехнулся, склонился к моим губам, еще не целуя.

– Сейчас, с тобой, я очень настоящий, чувствуешь? – взял мою руку и прижал к груди, под ладонью колотилось его сердце. – Оно настоящее. А ты? Ты настоящая со мной, Кэтрин?

Что-то внутри меня оборвалось от этого вопроса, и я сама нашла его губы. Сначала легкими касаниями, потом прижалась сильнее и сорвалась с цепи. Все. Больше нет меня. И не было никогда. Я ждала только его. Всю жизнь, среди всех мужчин я ждала именно этого дьявола, чтобы он пришел и забрал мою душу. Уже поздно молиться, меня никто не услышит, потому что я лечу в пропасть, и Данте сминает губами мои губы, его трясет от нетерпения так же сильно, как и меня. Рывком на капот, прижимая к себе за ягодицы, вдавливая в свое тело сильно, неудержимо.

– Чувствуешь, какой я настоящий, Кэтрин? На моих пальцах остался твой запах, он взрывает мне мозг, он сводит меня с ума, – шепчет на ухо, лихорадочно задирая мою юбку, впиваясь в мой затылок руками, снова жадно целуя в губы, переплетая язык с моим языком, расстегивая ширинку, одновременно отодвигая полоску трусиков в сторону. И меня выгибает навстречу, я сгораю от примитивного голода, от дикой жажды принять его в себя, это так естественно – хотеть его до безумия.

– Какая ты горячая, возбужденная… Как мне нравится твоя отзывчивость, ты такая, – лихорадочно целует мою шею, спускаясь к груди, прикусывая сосок через материю блузки, – такая вкусная, Кэтрин. Такая… моя… – хриплый стон, и я чувствую, как проводит членом по моей влажной плоти, как дрожит сам, впиваясь в мои волосы, заставляя запрокинуть голову, и одним толчком заполняет собой. Резко, на всю длину, заставляя вскрикнуть.

– Смотри на меня, Кэт, смотри мне в глаза. Чувствуешь, как все по-настоящему, как сильно я хочу тебя? Чувствуешь меня, Кошка? Чувствуешь, как беру тебя, как я глубоко в тебе?

– Да, – подаваясь бедрами навстречу, удар тела об тело. Все быстрее и быстрее. В каком-то диком порыве, в необузданной жажде сумасшествия, которое появляется только с ним, – да-а. О Боже!

Это так порочно и так естественно – отдаваться ему на капоте собственного автомобиля, быть распластанной, словно распятой и полностью одетой чувствовать себя без кожи, обнаженной до костей, до сухожилий и каждый его толчок клеймит мою душу.

Озверевшие. Оба в каком-то яростном хаосе примитивной жажды секса.

Я чувствую, как балансирую на грани, как приближаются судороги наслаждения, как скручивает все тело потребность взорваться, и в самый острый момент он останавливается. Я смотрю на его лицо, осунувшееся, голодное, с горящим взглядом.

Слышу, как он рычит, врываясь еще глубже, приподнимая мои ноги под коленями, двигаясь в диком темпе, от которого сыплются искры из глаз.

– Скажи, «трахни меня». Скажи мне это, Кэтрин.

– Трахни меня.

– Еще, – его рот приоткрыт, и он задыхается вместе со мной.

– Трахни меня… пожалуйста.

Я вижу, как закатываются его глаза, и меня ослепляет от его красоты и порочности, от запретной дикой похоти, а я разрываюсь на части от оргазма, слыша собственный крик и его, который смешался с моим. И это уже не игра.

* * *

Я не помню, как Данте привез меня к себе, не помню совершенно ничего, кроме того, что он брал меня снова и снова, а в перерывах рассказывал о себе. Много. Очень много. А я слушала, то лежа на животе в его огромной постели, то лежа на его груди, пока он ласкал мою спину кончиками пальцев. Утром слушала, сидя на столе, пока он ел яичницу, запивал крепким кофе, и одновременно с этим гладил мое колено, отвечая на звонки. А потом кормил меня с ложки и обмазывал мое тело сливками, чтобы долго и дико слизывать все это с меня, заставляя орать от дикого удовольствия.

– Расскажи мне еще? Расскажи о своей матери…

– Ты похожа на нее, – провел по моим щекам кончиками пальцев, – она была такая же нежная.

– Я нежная?

– Да, ты нежная, и мне хочется драть тебя на части, а потом качать на руках, как ребенка… – прислонился лбом к моему лбу, – ненормальный сукин сын. Я знаю.

Я смеялась и целовала его пальцы, которыми он всего час назад действительно раздирал меня на части, проникая везде в меня, лаская и причиняя сладкую боль.

– Как она умерла?

Данте отвернулся, а я прижалась всем телом к его голой спине.

– Отец уехал. Они поскандалили накануне. Он ударил ее. При мне. Я помню, как бросился защищать ее, он ударил и меня. Сказал, чтобы к концу недели она убиралась из нашего дома и ему плевать, куда она пойдет. Помню, как сильно я испугался, что она оставит меня с ним. Просил ее не уходить, верил, что все обойдется…

Я сжала его плечо сильнее, покрывая поцелуями напряженную спину.

– Она говорила, что любит меня и никогда не бросит. Обещала, что заберет меня с собой, если уедет. А утром… утром ее нашли с перерезанными венами. Она обманула. Она меня бросила.

Он вдруг резко повернулся ко мне и посмотрел в глаза, а я вздрогнула от этого взгляда. В нем столько боли и ненависти, столько отчаянного непонимания. Провела по его щеке ладонью, но Данте дернул головой.

– Скажи, что любишь, Кошка… скажи, что не обманешь меня.

– Люблю, – прошептала и обхватила его лицо руками, – не обману. Никогда. Ты мне веришь?

Он не ответил, прижал к себе.

– Теперь ты знаешь все? Или есть еще вопросы? Ведь ты знаешь, насколько все непросто. Знаешь, кто я и чем занимаюсь. Тебя это не пугает?

– Меня не пугает, когда ты настоящий со мной, когда я могу доверять тебе.

Он зарылся лицом в мои волосы:

– Есть еще кое-что… Чико – мой сын, Кэтрин.

* * *

Утром он уехал, а я наконец-то уснула. В его постели, измученная и до дикости неприлично счастливая. Меня разбудил телефонный звонок, протянула руку и ответила, слабо улыбнулась, услышав его голос:

– Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, Кошка. Сегодня. Я хочу, чтобы ты просыпалась в моей постели.

У меня еще никогда не было этого чувства безумной радости, какого-то неестественного счастья, от которого кружится голова. Я ходила по огромному дому в рубашке Данте и рассматривала картины, предметы мебели. Представляла себе, как он раньше здесь жил и каким он был в детстве. Мне до боли хотелось знать о нем все. Каждую мелочь, даже самую плохую, самую жуткую.

Стащив яблоко в той самой обеденной зале, я хрустела им на весь дом и с любопытством заглядывала во все комнаты. Внизу несколько минут стояла возле того самого аквариума. С муренами.

«Не все такое, каким кажется, Кэтрин».

Иногда мне хотелось остановиться, как вкопанной, и смаковать это чувство внутри, наслаждаться им. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком много для меня одной, мне кажется, что сердце разорвется от радости. Так не бывает. Взаимная любовь – это какая-то мистика. Непостижимое волшебство. Иногда страшное, фатальное, необратимое, но от этого не менее прекрасное. Ведь оно связывает несвязываемое, соединяет противоположности, сталкивает среди миллиардов всего лишь двоих и заставляет гореть одинаковым огнем. Пусть дотла и в пепел… пусть иногда до смерти, но все равно – это волшебство.

Зашла в одну из комнат и, откусив яблоко, села за письменный стол. Перед глазами мигал экран ноутбука. Наверняка это кабинет Данте. Усмехнулась и пошевелила мышкой.

Улыбка медленно сползла с лица. Во весь экран фотография голой Аниты Серовой.

И не просто голой, а связанной, с порезами на руках и на груди, с ужасом в глазах, и тот, кто сфотографировал, и был ее мучителем, потому что в его пальцах я видела итальянский стилет. Я судорожно сглотнула и пролистала следующую фотографию.

Все тело свело судорогой, а по спине градом катился холодный пот.

То, что я видела на снимках… это полностью было описано в дневниках девочек.

Они не обманывали. ОН действительно делал с ними это. Резал их, поливал воском, бил плетью, насиловал. И снимал все это на камеру.

Когда мы получаем сильный психологический удар – наше тело умирает на какие-то мгновения, даже сердцебиение замедляется, останавливается. Мне показалось, что я умерла. Мне вырвали сердце. Резко. Одним движением мышки… а я сижу с развороченной грудной клеткой и по инерции все еще смотрю на свою смерть.

У меня перед глазами образовался туман, пелена. Я не чувствовала пальцы рук и ног.

О, Господи! Неужели это правда? Этого не может быть. Просто не может. Это не Данте… он не способен… Неужели? А когда он проводил по твоему телу лезвием ножа, когда приставил его к твоему горлу… А ты… ты отвела от него подозрения. Ты лично повела следствие другой дорогой. Возможно, именно для этого Данте Марини и использовал тебя в своей игре. Ведь ты – восьмая. Вот он – твой персональный круг ада…

Следующими открылись фото с изображением Ли, я закричала, зажала рот руками, чувствуя, что меня скручивает спазм тошноты.

Вскочила с кресла, опрокинув коробку со стола, на пол мягко выкатился итальянский стилет. Он поблескивал в лучах солнца, которые пробивались сквозь тяжелые шторы. На лезвии темные пятна… очень похожие на застывшую кровь.

На сотовый пришла эсэмэска… от Данте Марини.

Я дрожащими руками открыла сообщение:

«Раз, два, три… —

Скорей к нему иди.

Три, четыре, пять —

Он хочет поиграть.

Пять, шесть, семь —

Не смешно совсем.

Восемь… восемь… восемь…

Все говорят о семи кругах Ада, но на самом деле их восемь, восьмой никогда не заканчивается, Кошка».

Упала на колени, рыдая, чувствуя, как схожу с ума, как меня трясет, и я проваливаюсь в бездну безумия. Рука сама потянулась к стилету… Я смотрела, как по ковру растекается моя кровь…

«Скажи, что любишь…»

Эпилог

В палате монотонно тикали часы. Очень тихо, но очень навязчиво. Они отбивали ход времени, который не имел уже никакого значения. Ведь я вне времени, вне прошлого и вне будущего. Я зависла где-то на неизвестном меридиане, загнанная в угол собственными страхами.

Я открыла глаза и посмотрела на Алекса, который сидел на стуле напротив.

– Тебя завтра выписывают, Кэт. Твоя мама приедет вечером. Я встречу ее в аэропорту.

Я кивнула и снова прикрыла веки.

– Вчера закончился суд. Обвинение вынесло приговор – смертная казнь.

Я приоткрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Если бы не ты, я бы никогда не вышел на него. Я не поймал бы этого сукиного сына, и он бы продолжил убивать. Даже не знаю, как тебе это удалось – ухватиться за ниточку и распутать такой чудовищный клубок. Оно словно проходило мимо меня. Я зациклился совсем на другом и не видел самого очевидного.

– Случайно, – прошептала пересохшими губами и отвернулась к стене.

Случайно разрушила все. Свое счастье, жизнь. Свое «время».

– Ты не представляешь, что творилось на суде, Кэт. Мы боялись, что его линчуют прямо там, пришлось охранять ублюдка. Хотя я сам бы оторвал ему яйца и заставил сожрать.

– Когда приговор приведут в исполнение?

– Через восемнадцать месяцев. Я могу похлопотать, чтобы тебя пустили присутствовать.

– А Эрик? Как он?

– Его забрала бабушка, увезла в Лос-Анджелес. Будет жить у нее. Он справится. Он молодец, помогал следствию. Ты даже не представляешь, что мы нашли в доме этого психа. Сукин сын держал в подвале кучу фотографий, пряди волос, видео. Он устроил там себе музей, лабораторию. С личными серверами, коммуникациями и выходами на сотовую связь, на правительственные сайты, на банковские и учебные учреждения. Свое первое убийство он совершил много лет назад. Он признался на суде. Ублюдок с таким упоением рассказывал об этом, что у меня волосы шевелились на затылке. Хэндли убил мать Данте. Это была его первая жертва. Оказывается, они встречались в колледже, и она его бросила, уехала учиться, потом встретила Марини и вышла замуж. С того момента у психа поехала крыша. Он обвесил ее фотографиями весь подвал и считал, что спасает ее от грехопадения. В его понимании Марини возомнил себя богом, а Хэндли погряз в сатанинской библии, где все вывернуто наизнанку. Он строил свои гениальные теории по созданию мира. Вернулся в Техас, там у его отца остался дом и ранчо. Продолжил обучение и несколько раз был арестован за развратные действия по отношению к несовершеннолетним. Как ему удалось скрыть сей факт, когда он устроился преподавателем, никто не знает. Впрочем, с его хакерскими способностями он мог подделать что угодно.

Элизабет столкнул с лестницы после того, как та обнаружила его маленькую педофильную тайну. Конченый извращенец дрочил на фото пятнадцатилетних девочек и имел личную видеотеку с детским порно. Сукин сын когда-то был отличным хакером. Он взламывал защиту компьютеров и один раз даже был арестован за взлом правительственного сайта, но отделался легким испугом. Ему повезло, мать его, это сохранилось в архивах, но кто мог подумать о хакере в таком возрасте, мы привыкли, что это, в основном, молодежь. Хэндли в свое время изобрел уникальную программу по проникновению во всемирную сеть. Некий особенный вирус, который мог распространяться со скоростью звука и считывать информацию.

В то время никто не слышал ни о чем подобном. Это сейчас никого не удивишь. Его изобретение признали преступной деятельностью, чуть не заперли его за решетку, уволили из университета, а потом через время нечто подобное выпустили на рынок. И гений обиделся на весь мир, но особенно на русских блондинок. Ему удалось восстановить свое «доброе» имя и устроиться преподавателем истории в колледж.

Кстати, он встречался с девочками на съемных квартирах. Надевал маску и черный плащ на голое тело, контактные линзы, чтобы создать иллюзию сношения с самим Сатаной. Он верил, что это сам Дьявол через его тело берет этих Ангелочков.

Его идеей фикс было подставить Марини, продолжая свою месть его матери.

Я слушала, как сквозь вату. Какая-то часть меня торжествовала, а какая-то была заморожена безразличием. Полным равнодушием к происходящему. Повернулась к Алексу и тихо спросила:

– Данте был на суде?

– Да. На первом слушании. Потом уехал. С него сняты все обвинения… По этому делу, естественно. Неделю назад он продал дом и уехал с Чезаре в Италию. Конечно, там не просто будет до него добраться, но…

Я почувствовала, как по щекам потекли слезы.

– Уходи, Алекс. Уйди, пожалуйста.

Он встал с кресла и откашлялся, а я закрыла глаза. Пусть уйдет. Пусть оставит меня в покое. Все пусть оставят меня в покое.

Когда за Алексом закрылась дверь, я протянула руку к столику и открыла ящик. Достала сложенный вчетверо лист бумаги. Открыла и почувствовала, как слеза скатилась по щеке, вниз по шее, за шиворот.

«Самое главное и ценное в этой жизни – доверие, Кошка.

Я любил всего одну женщину. Мою мать. И я не смог уберечь ее. Потерял. Я точно так же мог бы любить и тебя… но и тебя чуть не потерял. Слишком дорогая цена даже для меня».

И все. И никакой подписи, но я знала, что это от него.

От отчаяния хотелось выть и грызть подушку, я глотала слезы, а они беспрерывно катились по щекам.

Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Спустя год

– Это один из самых престижных банкетных залов в Нью-Йорке. Ты должна посмотреть, Кэт. Я уже сказала Алексу и уверена, что ему понравится.

– Мам, я немного занята. У меня важная встреча с клиентом. Мне назначено на десять, и я опаздываю.

Вышла из машины и, задрав голову, посмотрела на высотное здание с многочисленными зеркальными окнами.

– Какие могут быть клиенты, когда через месяц свадьба?

– Мам, ну есть-то хочется. Они после свадьбы уедут в Вегас, а я потом буду сидеть без работы.

– Я видела, какое кольцо подарил Алекс Стефани. Оно великолепно. Ты не грустишь, девочка? Когда я уже буду радоваться за тебя? Когда ты будешь счастлива?

Счастье… Какая зыбкая и ненадежная субстанция.

– Мам, мне пора. Я уже в здании.

Поднялась на лифте на двадцатый этаж. С недавнего времени я больше не работаю психологом. Я занимаюсь переводами с английского на русский и чаще всего перевожу встречи и конференции.

Посмотрела в зеркало и поправила декольте строгого жакета, одернула юбку.

Какой длинный коридор, тысяча дверей и очень мягкий ковролин, в котором утопают мои каблуки. Мне назначили встречу по мейлу. Обычно меня находили на сайте фрилансеров и присылали объем работы. Чаще всего это был перевод текстов, но иногда требовался устный перевод – нужно было переводить встречи и интервью. Неплохой заработок. Жизненные ценности меняются с потерями. За этот короткий промежуток времени я теряла так много, мне уже казалось, что я превратилась в совершенно другого человека. Я поняла, что больше не хочу и не могу копаться в чьих-то мозгах и проблемах. После попытки суицида меня пытались лишить лицензии, но ограничились запретом работать в больших учебных учреждениях. Только частная практика. А я решила, что из меня никудышний психолог, если я так и не смогла разобраться в себе, если не смогла доверять тому, кому всем сердцем хотела доверять.

Я остановилась перед стеклянной дверью и выдохнула. Выпрямила спину и решительно распахнула дверь.

А когда переступила порог – замерла. Ноги стали ватными.

Да, он стоял ко мне спиной, но я бы узнала его среди тысячи. И не по внешности, а по тому, как все мое тело отозвалось на узнавание, по тому, как сердце пропустило несколько ударов. Он медленно повернулся ко мне, и сердце подскочило к самому горлу. Я судорожно сглотнула. Внутри появилось чувство тревоги, понимание, что нужно бежать. Уходить. Сломя голову прочь. Но я намертво вросла в пол. Вместе с пронизывающим чувством дикой радости его видеть.

Господи! Он совсем не изменился. Совершенно, словно только вчера стоял напротив меня на парковке возле колледжа. Точно такой же. Безумно красивый, с этим пронзительным взглядом нереальных голубых глаз. Мне кажется, что я вспоминала их каждый день.

– Иногда выдержки хватает надолго… Слишком долго… а потом взрыв – и от ломки болит все тело. Невыносимо. Так болит, что хочется сдохнуть.

Сделал пару шагов ко мне, а я закрыла глаза, чувствуя, как слезы обожгли веки.

Подошел. Очень близко. На расстояние дыхания. И я услышала, как повернулся ключ в замке.

– Ты думала обо мне?

Каждый день. Каждую секунду, каждое мгновение. Взял за руку, и я поняла, что он рассматривает шрамы на запястье, почувствовала, как его губы коснулись кожи и вздрогнула.

– Посмотри на меня.

– Не могу, – голос сорвался, и из-под опущенных век потекли слезы.

– Можешь. Открой глаза. Посмотри на меня, Кошка.

Я медленно подняла веки и встретилась с ним взглядом. Полетела в бездну. Быстро. На сумасшедшей скорости, так что дух захватило.

Облокотился на дверь двумя руками, преграждая все пути к отступлению.

– Тебя так долго не было… – прошептала и не узнала собственный голос.

– Я думал.

– О чем?

– О том, как будет звучать имя Кэтрин Марини, когда его произнесет католический священник.

Я резко выдохнула и почувствовала, как подгибаются колени.

– И как… оно будет звучать?

– Как и должно звучать имя моей женщины.

В сумочке разрывался сотовый, а я смотрела ему в глаза и понимала, что весь мир исчез. Он взорвался. От него остались руины, как после ядерного апокалипсиса.

– Скажи, что любишь…

Растворяюсь в арктических льдах. Холод обжигает кожу…

– Люблю.

– Скажи, что никогда не бросишь… – сжал запястье, проводя пальцами по шрамам.

– Никогда…

– Если ты лжешь…

Протянула руку и провела ладонью по колючей щеке, видя, как потемнел его взгляд, как сошлись на переносице густые идеальные брови.

– Ты можешь убить меня… если я лгу.

– Непременно так и сделаю, Кошка. Но у тебя еще восемь жизней… Целых восемь… И я буду убивать тебя бесконечно…

Примечания

1

National Association of School Psychologists (NASP) – Национальная ассоциация школьных психологов США.

2

Девятый стих третьей песни «Ада» Данте Алигьери: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Content

Ульяна Соболева
Восемь. Знак бесконечности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Примечания