Эрик-Эмманюэль Шмитт

Евангелие от Пилата

© А. Григорьев, перевод, 2016

© И. Глазунов, иллюстрация на обложке, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Моему отцу

Пролог

Исповедь приговоренного к смерти в вечер ареста

Через несколько часов они придут за мной.

Они уже готовятся.

Солдаты чистят оружие. Гонцы разбежались по темным улицам, чтобы созвать членов суда. Плотник ласково поглаживает крест. На нем мне завтра суждено погибнуть. Иерусалим полнится слухами, люди знают, что меня вот-вот арестуют.

Они думают захватить меня врасплох… А я их жду. Они ищут обвиняемого, а встретят сообщника.

Боже, не обуздывай их гнева! Лиши их всякого рассуждения! Пусть будут они безжалостны в своей расправе! Пусть не придется мне разжигать их ненависть. Пусть искусные убийцы быстро свершат свою работу.

Как все это случилось?

Ведь я мог бы этим вечером пировать в Иерусалиме на каком-нибудь тесном постоялом дворе в окружении паломников моей страны, как любой еврей на Пасху. А в воскресенье отправился бы в Назарет, умиротворенный тихой радостью исполненного долга. В доме, которого у меня нет, меня, быть может, ждала бы жена, которой тоже у меня нет, а из-за двери выглядывали бы дети, радостным смехом встречающие отца. Но судьба завела меня в сад, где я в страхе ожидаю смерти.

Как все началось? И есть ли начало у судьбы?

Детство мое было подобно сказке. Каждый вечер я летал над назаретскими холмами и долинами. Когда все засыпали, я бесшумно выходил из дома, широко разводил руки, разбегался, и тело мое взмывало ввысь. Я хорошо помню, как опирался локтями о воздух, воздух более вязкий и плотный, чем вода, воздух, пропитанный влажным ароматом жасмина, воздух, послушный моим желаниям, казавшийся недвижным. Часто из лени я подтаскивал свою подстилку к порогу и на ней поднимался над серыми просторами. Волоокие ослы задирали головы и следили за полетом моего корабля среди звезд.

А потом была игра в лазанье наперегонки. И игра эта прервала мои небесные прогулки.

После занятий нам хотелось побегать. Нас было четверо неразлучных друзей: Мойша, Рам, Кесед и я. В карьере Гзет мы затеяли игру, кто заберется выше… Я горел невероятным желанием победить и принялся карабкаться на высокую отвесную скалу, цепляясь пальцами за шероховатости камня. Дух у меня занялся, я лез все выше и выше и вдруг очутился на ровной площадке вершины в тридцати локтях от земли. Мои оставшиеся внизу друзья выглядели карликами: копны волос на ножках. Они потеряли меня из виду. И никто из них не подумал поднять глаза к небу.

Я был недосягаем для них и перестал участвовать в игре. Прошло несколько минут, и я громко крикнул, чтобы привлечь их внимание. Они запрокинули головы, заметили меня и захлопали в ладоши.

– Молодец, Иисус! Здо́рово!

Они и не предполагали, что я могу забраться так высоко. Я был счастлив. И наслаждался победой.

Потом Кесед крикнул:

– Ну, слезай! Пошли с нами! Вчетвером играть веселей!

Я вскочил на ноги, чтобы спуститься, и тут меня охватил страх. Я не знал, как это сделать… Я присел на корточки и ощупал скалу, по склону которой лез: камень был гладким. Я обливался потом. Как быть?

И вдруг решение пришло само собой: лететь! Надо только взлететь. Как ночью.

Я подошел к краю скалы, раскинул руки в стороны… Воздух был иным, не таким, как в воспоминаниях… Я не чувствовал, что он поддерживает меня; только плечи, одни плечи с трудом удерживали вес разведенных рук… Я словно налился свинцом. Обычно мне стоило лишь чуть-чуть приподнять пятки, чтобы взлететь, но сейчас пятки взбунтовались и не желали отрываться от земли… Я чувствовал, что упаду, если приподниму их. Почему я вдруг стал таким тяжелым?

Сомнение охватило меня и придавило к земле. А летал ли я вообще? Быть может, полеты были грезой, простым сновидением? В глазах у меня потемнело. Я потерял сознание.

Я очнулся на спине своего отца, Иосифа, которого вызвал Мойша. Отец спускался по едва заметным выступам на скале.

Сойдя на землю, он поцеловал меня. Таков был мой отец: любой другой отругал бы, а он поцеловал.

– По крайней мере, сегодня ты кое-что постиг.

Я улыбнулся ему. Хотя тогда не понял, что именно я постиг.

Теперь знаю: в тот миг я расстался с детством. Я отделил нити сновидений от нитей реальности, я открыл, что по одну сторону есть сон, в котором я летаю проворнее хищной птицы, а по другую сторону лежит настоящий мир, твердый, как скалы, на которых я едва не разбился.

Я словно заглянул в глаза смерти. Я! Иисус! До этого дня смерть меня не тревожила. Да, я видел трупы животных в кухне и на скотном дворе, ну и что? Это были животные! Иногда люди говорили, что чья-то тетушка или чей-то дядюшка умер, ну и что? Они были стариками! Я же стариком не был и никогда им не буду. Нет, я пришел в этот мир для вечной жизни… Я был бессмертным, я не ощущал в себе смерти… Для смерти я был недосягаем. Но, взобравшись на скалу, я ощутил на затылке ее влажное дыхание. Лишь через несколько месяцев я смог открыто взглянуть на произошедшее. Я не был всесилен и всеведущ. Не был и бессмертен. Одним словом, я не был Богом.

Ибо полагаю, что, как все дети, вначале решил, что являюсь Богом. До семи лет я не сталкивался с противодействием мира. Я ощущал себя царем, всемогущим, всезнающим и нетленным… Считать себя Богом – обычный удел детей, которых никогда не наказывали.

Взросление стало развенчанием лжи. Взросление стало падением. Боль, насилие, отступничество, разочарование стали вехами моего взросления. Мир утратил свою волшебную суть. Ибо что такое человек? Создание немощное… Недальновидное. Неумелое. Недолговечное. Осознание границ существования разбило скорлупу моего детства: прозрение позволило повзрослеть. В семь лет ребенок окончательно перестал быть Богом.

Вечерний сад еще безмолвен и спокоен. Все как всегда, как в любую весеннюю ночь. Цикады трещат о любви. Ученики спят. Страхи бушуют лишь в моей душе и не колеблют тихого воздуха.

Быть может, когорта еще не вышла из Иерусалима? Быть может, Иуда испугался? Иди, Иуда, донеси на меня! Скажи им, что я обманщик, что считаю себя Мессией, что посягаю на их власть. Обвини меня. Подтверди самые худшие их подозрения. Поторопись, Иуда. Пусть они скорее арестуют и казнят меня.

Для них история должна на этом закончиться. А для меня она только начнется.

Но почему?

Как я пришел к своей судьбе?

Мою судьбу всегда определяли другие; они умели прочесть ее письмена, для меня самого оставшиеся непостижимыми. Сам я едва различал свое будущее, а другие видели его ясно.

– Чем ты собираешься заниматься, когда вырастешь?

Однажды отец отыскал меня под верстаком среди охряной стружки, где я, нежась в золотом луче, предавался мечтам и пересыпал из ладони в ладонь опилки.

– Чем ты собираешься заниматься, когда вырастешь?

– Не знаю… Буду как ты? Плотником!

– А если тебе стать раввином?

Я недоуменно смотрел на отца. Раввином? Раввин нашей деревни, рабби Исаак, был так стар, так тщедушен, а его дремучая борода казалась старше его самого… Я не мог представить себя таким. К тому же я полагал, что раввинами не становятся; сан присущ с рождения. А я родился с именем Иисус, был Иисусом из Назарета, то есть существом, едва ли предназначенным для храмового служения.

– Подумай хорошенько.

И отец принялся обстругивать доску. Я неспешно обдумывал его слова, удивленный подобным предложением, ведь ни один день в синагоге не обходился для меня без столкновений с учителями. Мойша, Рам и Кесед никогда не требовали объяснений; они слепо принимали на веру все, что им преподавали. А меня прозвали «Иисус, задающий тысячи вопросов». Все вызывало мое недоумение. Почему нельзя работать в субботу? Почему нельзя есть свинину? Почему Бог наказывает, вместо того чтобы прощать? Ответы редко удовлетворяли меня, и тогда учитель прятался за окончательным приговором: «Таков закон». И я снова спрашивал: «А почему закон справедлив? На чем основывается традиция?» Я требовал такого множества разъяснений, что иногда меня лишали слова на целый день. Я всегда хотел докопаться до сути вещей. Меня обуревала слишком сильная жажда знаний.

– Папа, раввин Исаак обо мне хорошего мнения?

– Очень хорошего. Вчера вечером сюда приходил ко мне побеседовать о тебе.

Это меня удивило еще больше. Мне казалось, что, терзая раввина каверзными вопросами, я уязвляю его самолюбие.

– Святой человек считает, что ты обретешь мир лишь на религиозном поприще.

Это замечание поразило меня больше всего. Мир? Я в поисках мира?

Однако слово было сказано. И я вновь словно слышал голос отца: «А если тебе стать раввином?»

Вскоре отец умер. Умер под полуденным солнцем, когда отправился на другой конец деревни, чтобы отнести заказчику сундук. Сердце его остановилось, когда он присел передохнуть на обочине дороги.

Целых три месяца я рыдал не переставая. Мои братья и сестры быстро осушили свои слезы, мать тоже, поскольку она стремилась уберечь нас от печали. А я никак не мог остановиться и оплакивал отца, чье сердце было мягче, чем дерево, с которым он работал, но более всего страдал потому, что не успел сказать ему, как я его люблю. Я почти жалел, что он принял такую легкую и быструю смерть, что не испытал долгой агонии: тогда я мог бы говорить ему о своей любви до последнего его вздоха.

В день, когда я перестал рыдать, я понял, что переродился. Отныне каждому встречному я говорил о своей любви. Первым, кто выслушал мои признания, был мой приятель Мойша. Он побагровел:

– Зачем ты говоришь мне такие глупости?!

– Я не говорю глупости. Я говорю, что люблю тебя.

– Но такого не говорят!

– Почему же?

– Иисус! Не валяй дурака!

«Идиот, дурак, кретин» – каждый вечер я возвращался домой, обогатившись знанием новых оскорблений. Мать пыталась объяснить мне, что некий неписаный закон требует скрывать свои чувства.

– Какой?

– Целомудрие.

– Но, мама, время уходит, вдруг я не успею сказать людям о том, что люблю их: они ведь могут умереть, не так ли?

Она тихо плакала каждый раз, когда я говорил это, гладила меня по голове, желая успокоить мою растревоженную душу.

– Малыш мой, Иисус, – говорила она, – нельзя проявлять чрезмерную любовь. Иначе тебе придется сильно страдать.

– Но я не страдаю. Я в бешенстве.

Каждый день приносил новую пищу для моего гнева.

И у гнева моего были женские имена: Юдифь, Рахиль…

Наша соседка, восемнадцатилетняя Юдифь, полюбила сирийца, а когда он попросил ее руки, родители девушки отказали ему: их дочь не выйдет замуж за иноверца. Они заперли Юдифь в доме. Через неделю Юдифь повесилась.

Рахиль силой выдали замуж за богатого скотовода, мужчину, намного старше ее, пузатого, обросшего волосами, красномордого здоровяка, нетерпимого ревнивца, любителя пускать в ход кулаки. Однажды он увидел ее в объятиях юного пастуха. Вся деревня осудила ее за измену. Она умирала два часа под градом камней, которыми ее осыпа́ли селяне. Целых два часа. Сотни камней терзали нежную двадцатилетнюю плоть. Рахиль. Два часа страданий. Вот как закон Израиля защищает противоестественный брак.

У всех этих преступлений было одно имя: закон.

А у закона был творец – Бог.

Я решил, что перестану любить Бога.

Я винил Бога во всех глупостях и во всех извращениях человека; я стремился к миру справедливому и любвеобильному. Сама Вселенная явилась для меня доказательством бездарности и лености Бога. Я выступал против Него с утра до вечера.

Мир возмущал меня. Я ждал, что он будет прекрасным, как страница Священного Писания, гармоничным, как молитвенное песнопение. Я ждал от миросозидающего Бога чудес мастерства, добросовестности и тщания. Мне был нужен Бог, сеющий справедливость и любовь. Но Бог принес мне разочарование.

– Ты пугаешь меня, Иисус. Что же с тобой делать?

И раввин поглаживал бороду.

Что со мной делать? Когда я сталкивался со злом, гнев душил меня. Из всех чувств больше всего в первой половине жизни меня, несомненно, терзал гнев, неприятие несправедливости, нежелание мириться с косным окружением. Я отвергал действительность, я алкал идеала. Что делать со мной?

Я вновь открыл мастерскую отца, чтобы не объедать братьев и сестер. Я строгал и скреплял доски, мастерил сундуки, двери, стропила, столы; у меня получалось хуже, чем у отца, но я не опасался соперников, поскольку был единственным плотником в округе.

Мастерская, по словам матери, стала храмом плача. При малейшей беде обитатели деревни приходили поделиться со мной своими трудностями. Я в полном молчании проводил долгие часы, обратившись в слух, а в конце их исповеди говорил несколько слов утешения. Люди оставляли мне бремя своих страданий, а уносили мои плохо обструганные доски.

Но они не знали, что беседы эти были благотворны не только для них, но и для меня. Их откровения усмиряли мой гнев. Пытаясь увлечь назареян в мир покоя и любви, я сам попадал туда. Мой бунт угасал перед необходимостью жить, помогать жить другим. Я решил, что Бога можно сотворить.

В это время римляне обосновались в Галилее, и я узнал, что я – еврей. Еврей. Чтобы осознать это, понадобилось сносить свою еврейскую суть как оскорбление. В Назарете римляне остановились, только чтобы напиться воды, но вели себя нагло и злобно, как все, кто считает себя высшими существами, рожденными править прочими людьми. Из соседних деревень до нас доходили слухи об их подвигах: о множестве убитых селян, об изнасилованных девушках, о разграбленных домах. Словно по воле рока наш народ всегда подвергался нашествиям, его покоряли, он находился под чужой пятой. Израиль хорошо помнит о своих несчастиях и бедах, и я, когда выдавались особо грустные вечера, говорил себе, что, не будь у Израиля веры, у него не осталось бы ничего, кроме горестных воспоминаний. Когда римляне мечом и огнем унизили Галилею, я стал истинным евреем. Иными словами, начал ждать. Ждать Спасителя. Римляне унижали нас, римляне унижали нашу веру. И противостоять унижениям и позору помогала лишь надежда на Мессию.

Галилея кишела мессиями. Не проходило и полугода, чтобы не объявился новый. И всегда «спаситель» являлся грязным, исхудалым, с приросшим к позвоночнику животом, с глазами, устремленными в одну точку. Даже суетливые стрекозы умолкали при появлении этих краснобаев. Их никогда не принимали всерьез, но все же слушали, как говорила моя мать, «на всякий случай».

– Если вдруг случится что?

– Если вдруг его слова окажутся правдой.

И неизбежно такой «спаситель» вещал о конце света и мраке, который переживут лишь праведники, о ночи, которая избавит нас от всех римлян. Надо признать, что при неустанных наших трудах иногда было приятно остановиться и послушать пламенные речи этих ясновидцев. Безумные их пророчества поражали и пугали нас, но ненадолго. Этот страх ни к чему не обязывал, а потому был нашим любимым развлечением. Некоторые из «мессий» умели заставить слушателей рыдать. Таких любили больше. Но чаще они не пробуждали в нас никаких чувств. Эти люди сочиняли и рассказывали истории, а евреи обожают истории.

Мать печально глядела на сделанную моими руками кособокую мебель.

– Не очень у тебя выходит, Иисус.

– Я стараюсь.

– При всем старании безногий не перепрыгнет через стену.

Меня ранила ее жалость. Я считал, что судьбой мне предназначено делать то, что делал мой отец. Я оставил надежду стать раввином. Конечно, я проводил долгие послеобеденные часы в молитвах и чтении, но делал это в одиночестве, в неурочное время, постоянно споря с самим собой. Многие назареяне считали меня вероотступником: по субботам я разжигал огонь, я ухаживал за больным братишкой или больной сестричкой. Совсем одряхлевший раввин Исаак был обеспокоен моими поступками, но запрещал другим выказывать чрезмерное раздражение.

– Иисус намного набожнее, чем кажется, дайте ему время понять то, что вы уже поняли.

Но со мной он был намного строже:

– Знаешь ли ты, что людей побивали камнями за то, что ты делаешь?

Вера, задыхающаяся в строгих рамках закона, рождала мертвое слово.

– Когда же ты женишься, Иисус? Погляди на Мойшу, Рама и Кеседа: у них у всех уже есть дети. И твои братья уже сделали меня бабушкой. Чего ты ждешь? – спрашивала мать.

Я ничего не ждал и даже не думал о женитьбе.

– Иисус, поторопись. Пришло время остепениться.

«Остепениться!» Она тоже верила в мое будущее примерного семьянина! Как и все остальные в деревне, мать считала, что меня влекло к женщинам!

Назаретский обольститель… Из-за того что меня видели подолгу прогуливающимся с той или другой девушкой, все решили, что у меня множество любовных связей. И должен признать, что я любил бывать в компании женщин, а они с удовольствием общались со мной. Но мы не прятались в кустах или на чердаках, чтобы теснее прижаться друг к другу, мы разговаривали. Мы не делали ничего предосудительного. Мы разговаривали. Женщины правдивее, искреннее мужчин: слетающие с их уст слова идут от сердца.

Мойша всегда усмехался, встречая меня:

– Никогда не поверю, что вы не делаете ничего этакого!

– И все же поверь. Мы говорим о жизни, о наших грехах.

– Да, да… Когда мужчина говорит женщине о своих грехах, то обычно ради того, чтобы добавить к ним еще один.

Мать проявляла все большее беспокойство:

– Когда ты женишься? Не окончишь же ты дни старым холостяком? Ты что, не хочешь иметь детей?

Я действительно не хотел иметь детей, я не считал себя готовым к отцовству, я по-прежнему ощущал себя сыном. Как я смогу протянуть руку ребенку? И куда его поведу? И что ему скажу?

Но родственники продолжали настаивать: почему ты не женишься?

Тогда-то и появилась Ревекка.

Улыбка Ревекки рассекла пространство и вонзилась мне в душу, парализовав, залив щеки краской, высушив язык во рту. Она овладела мною мгновенно. Я стал ее добычей. Чем она очаровала меня? Своей иссиня-черной косой? Белой кожей, нежной, как лепесток вьюна? Спокойными зелено-желтыми глазами, манящими, словно прохладные тенистые кущи в жаркий полдень? Танцующей походкой? Стройным и гибким телом, которое играло со мной в прятки, то выглядывая из-под туники, то исчезая? Мне стало ясно: Ревекка была женщиной из женщин, все они воплотились в ней, но она превосходила их всех, она была единственной.

Мне даже не пришлось ухаживать за ней. За меня говорили глаза… Мы полюбили друг друга, лишь обменявшись взглядами.

Наши семьи быстро подметили нашу страсть и поощряли нас. Ревекка была не из Назарета. Она жила в Наине, в семье богатых оружейников. Моя мать пролила слезу радости, когда увидела, что я потратил свои сбережения на покупку золотой брошки: наконец у ее сына появились обычные желания.

Однажды вечером я решил объясниться Ревекке в любви.

Я повел ее в харчевню на берегу реки. Там под липами на прохладной террасе, освещенной масляными лампами, влюбленных ждали уставленные яствами столы.

Догадываясь о моих намерениях, Ревекка нарядилась ярче обычного. Драгоценные подвески обрамляли ее лицо, словно крохотные светильники, предназначенные озарять ее и только ее.

– Подайте, пожалуйста!

Старик и ребенок в лохмотьях тянули к нам грязные мозолистые ладони:

– Подайте, пожалуйста!

Я вздохнул. На сердце у меня стало горько.

– Придите попозже, – сухо сказала Ревекка.

Старик и ребенок с почтительным поклоном отошли в сторону.

Наш стол начали накрывать. Угощение было прекрасно, рыба и мясо, украшенные зеленью, радовали глаз.

Старик и ребенок сидели на берегу реки и с завистью смотрели, как мы пируем. Старика гнали все присутствующие, но он запомнил слова Ревекки, велевшей подойти позже. Он в нетерпении ждал знака, чтобы приблизиться. Его слезящиеся глаза жгли меня, и мне было трудно не смотреть в его сторону.

Ревекка пила вино и словно купалась в счастье. Она смеялась каждому моему слову. А я, поддавшись этому любовному опьянению, считал, что мы отныне стали центром мира, что еще никогда на земле не было столь юной, столь пылкой, столь прекрасной пары.

Когда подали сладости, я подарил Ревекке брошь. Очаровала ли ее драгоценность или мой поступок? Из ее глаз потекли слезы.

– Я безмерно счастлива, – чуть слышно произнесла она.

Расплакался и я. Заливаясь слезами, мы слились в страстном объятии.

– Подайте, пожалуйста.

Голодные старик и ребенок вернулись и снова тянули к нам руки. Ревекка зло вскрикнула и позвала хозяина. Она была возмущена тем, что нельзя спокойно поужинать. Я не осмелился противоречить ей. В это мгновение я мечтал только о Ревекке и желал сжимать в объятиях ее прекрасное тело.

Хозяин харчевни, размахивая тряпкой, прогнал старика с ребенком.

Ревекка улыбнулась мне.

Голодные старик и ребенок растаяли в ночи.

Я посмотрел на тарелки, полные недоеденных яств, глянул на золотую брошь, подаренную Ревекке, подумал о нашем счастье и будто окаменел.

На землю спускалась холодная ночь.

– Я провожу тебя.

На следующее утро я разорвал помолвку.

Все осуждали меня. Но я никому ничего не объяснил, не уступил даже мольбам матери. А тем более мольбам Ревекки.

В тот вечер на берегу реки в любовном восторге, который толкал нас друг к другу, я понял, как глубоко себялюбиво счастье. Счастье обособляет, загоняет в замкнутое помещение, заставляет закрыть ставни, забыть о других, возводит непреодолимые стены. Счастливый видит мир в ложном свете, и в этот вечер счастье показалось мне невыносимым.

Счастью я предпочел любовь. Но не ту любовь, которую испытывал к Ревекке, любовь могучую и требовательную. Я больше не хотел любви единоличной, я желал любви вселенской. Я должен был сохранить любовь к несчастному старику и голодному ребенку. Я должен был одарить любовью тех, кто не был столь красив, столь умен, столь весел, чтобы привлекать к себе людей. Я должен был полюбить нелюбимых.

Я не был создан для счастья. А не будучи создан для счастья, не был создан и для женщин. Ревекка невольно преподала мне урок. Через полгода она вышла замуж за красивого земледельца из Наина, став ему верной, любящей женой.

– Бедный мальчик, как можно быть таким умным и делать такие глупости? – повторяла моя мать. – Я совсем не понимаю тебя.

– Мама, я не создан для обычной жизни.

– А для чего ты создан, боже, для чего? Если бы отец твой был с нами… Чего ты хочешь?

– Не знаю. Ничего серьезного не произошло. Мне не суждено вступить в брак.

– И какова же твоя судьба, бедный мой мальчик? Какова она? Если бы твой отец был с нами…

Был бы я в этом саду, надеясь на смерть и страшась ее, останься в живых отец? Решился бы я?

Продолжая заниматься плотницким делом, я стал в Назарете своего рода мудрецом, к которому втайне от раввина приходили за советом растерявшиеся люди. Я помогал односельчанам выбираться из тяжелых ситуаций.

Друг моего детства Мойша потерял старшего сына. В нашей деревне редко видели мужчину, оплакивающего своего ребенка, ибо отцы, сознавая непрочность человеческой жизни, старались не очень привязываться к своим малолетним отпрыскам.

Потрясенный Мойша укрылся в моей мастерской.

– Почему он умер? Ему было всего семь лет.

Бедный Мойша, зажмуривший глаза в попытке сдержать слезы, мой маленький Мойша, страдавший так, словно волосы на его голове обратились в иглы и пронзили череп. Он не мог смириться с этой смертью, он бунтовал:

– Почему он умер? Такой юный? Он даже не согрешил, не успел. Это несправедливо.

Несправедливость… Его разум страдал: он хотел понять, но был не в силах осознать произошедшее.

– Почему Бог забрал его? Может ли существовать Бог, убивающий детей?

Я с нежностью успокаивал Мойшу:

– Не пытайся понять непонятное. Чтобы выжить в этом мире, надо отказаться от понимания того, что выше тебя. Нет, смерть не несправедлива, поскольку ты не знаешь, что такое смерть. Тебе известно только то, что она лишила тебя сына. Но где он? Что он чувствует? Не надо возмущаться: успокойся, перестань рассуждать, надейся. Ты не знаешь и никогда не постигнешь Промысла Божия. Ты знаешь только то, что Бог любит нас.

– Это – несправедливая любовь.

– А что такое справедливость? Разве она одинакова для всех? Бог наделяет нас всех в равной степени жизнью, а потом смертью. Все остальное зависит от людей и обстоятельств.

Я не смог его убедить. Он больше не хотел верить в Бога. Боль заглушила его веру. Перед лицом зла его вера отступала. Он ежедневно возвращался ко мне в мастерскую, плакал, возмущался, иногда раздражался, видя мое спокойствие.

– Но почему же ты столь безмятежен? А ведь ты плакал, когда умер твой отец. О чем ты тогда думал?

– Когда ушел папа, я сказал себе, что нельзя терять ни единого часа, чтобы любить тех, кого я люблю. Я не мог отложить это чувство на завтра. Нет, Мойша, я страдаю перед лицом зла, но страдание не может быть поводом для ненависти, оно – повод для любви.

Он поднял на меня глаза. Похоже, он наконец услышал меня. И я продолжил:

– Твой старший сын умер? Полюби его еще больше. Полюби всех остальных, тех, кто у тебя остался, скажи им о своей любви. И поспеши. Единственное, чему нас учит смерть: спешите любить.

С этого дня Мойша перестал плакать. Конечно, он не перестал сожалеть о покойном, но он обратил свою боль в привязанность. Ничто не изгладит печали. Но мужественное сердце обращает печаль во благо.

Прошло несколько лет. Мне казалось, что я наконец обрел свое место в жизни. Моя мебель и мои рамы не стали лучше, но советы мои стали мудрее. Я нес мир в души односельчан.

В это время под тяжестью лет изнемог и угас старый раввин Исаак, и Иерусалимский Храм прислал нам нового раввина, Наума, большого знатока Священного Писания. Через несколько недель он понял, что в деревне слушают не только его. Выяснив, о чем я веду речи, он разъярился и примчался в мою мастерскую.

– Кто ты такой, чтобы считать себя вправе толковать Священное Писание! Кто ты такой, чтобы давать советы другим? Ты посещал школу раввинов? Изучал ли ты Священное Писание, как изучаем его мы?

– Но советы даю не я, их рождает свет моих молитв.

– Как ты осмеливаешься богохульствовать? Ты умеешь только стругать доски, а собираешься стать поводырем для других. Ты не можешь изъяснить Священное Писание, а тем более говорить от имени Бога! Храм осуждает нечестивцев вроде тебя. В Иерусалиме тебя бы уже давно забили камнями!

Наум напугал меня.

Два дня я держал мастерскую закрытой, а сам отправлялся в дальние одинокие прогулки.

Наум, несомненно, был прав: незаметно, не отдавая себе отчета, я стал духовным наставником жителей деревни, нравоучительствуя, примиряя, гася справедливый гнев, вещая от имени Бога… Я завоевал эту власть так незаметно, что даже не успел задуматься об исключительной сложности подобного труда, и молодой раввин справедливо упрекнул меня в грехе ослепления и гордыни!

Быть побитым камнями! Наум был прав. Моя несхожесть с другими, мое противостояние Храму могли закончиться смертью под градом камней. Он угрожал мне. И я отступил.

Ему было неведомо, что я возжелаю смерти и что римляне принесли в Иерусалим пытку распятием. И завтра мне предстоит умирать на скрещенных досках.

– Тебе известно, что все только и говорят о твоем двоюродном брате Иоанне?

Глаза матери блестели.

– О котором?

– О сыне Елисеветы, нашей родственницы, ты же знаешь… Говорят, он наделен пророческим даром.

Ее слова меня не взволновали. Я истощил все свое любопытство по отношению к лжепророкам и лжемессиям. Я пытался найти в жизни собственное место. И молодой раввин вновь поставил передо мной вопрос выбора.

Но мать не отступала. Был ли то религиозный порыв или семейная гордость? Она только и говорила об этом двоюродном брате.

– Иоанн обосновался на берегу Иордана и смывает грехи людей, которые приходят к нему, окуная их с головой в воду. Поэтому его везде называют Иоанном Смывающим грехи.

Я вновь открыл мастерскую. Однако никто не осмеливался теперь приходить ко мне даже за досками. Наум запугал всех.

Но мало-помалу люди стали встречаться со мной тайно. Они хотели, как и прежде, говорить со мной. Мы собирались на закате далеко от деревни, около озера. Там мы обретали покой в фиолетовых волнах сумерек. Душа моя в пламенной молитве возносилась к усыпанному звездами небу и внимала умиротворяющему безмолвию Бога.

Наум узнал об этих вечерях и вновь с яростью обрушился на меня.

Он был прав.

Разве не стал я воплощением тщеславия? Разве правильно было утверждать, что истиной владею я, а не Священное Писание? Можно ли доверять только себе? Я нуждался в очищении, я нуждался в помощи, в поводыре, даже в учителе. Мне надо было встретиться с Иоанном, чтобы очиститься от грехов.

Я отправился в путь вдоль извилистого русла Иордана.

С каждым шагом дорога все больше заполнялась паломниками, поток людей тек быстрее, чем река. Они шли отовсюду – из Дамаска, из Вавилона, из Иерусалима и из Идумеи.

В ущельях нижнего течения Иордана стихийно возник лагерь: стояли палатки, горели костры, здесь собирались целые семьи, сотни мужчин и женщин.

Иоанн Смывающий грехи стоял по колени в воде, расставив ноги. Его силуэт вырисовывался на фоне скал, теснивших реку.

Длинные вереницы паломников спокойно и безмолвно тянулись вдоль берега. Над водами раздавались лишь хриплые крики каких-то птиц.

Иоанн был воплощением пророка: худой, бородатый, с взъерошенными волосами, в грязной одежде из верблюжьей шерсти. Вокруг него с жужжанием роились полчища мух, привлеченных ужасным зловонием. Его огромные глаза смущали своей неподвижностью. Его грубость выглядела такой вызывающей, что отдавала бахвальством. Я почувствовал себя униженным, я видел пародию на все то, к чему стремился, жалкое подобие моих самых высоких устремлений.

Я внимательно оглядел толпу паломников, пришедших очиститься до наступления вечера. Удивительно, но там были не только евреи, но и римляне, сирийские наемники, иными словами, люди, никогда не читавшие Тору, ничего не знавшие о нашем Священном Писании. Что они искали здесь? Какие блага мог им пообещать Смывающий грехи, коли их не давала собственная религия?

Я приблизился к двум паломникам, ожидавшим на берегу своей очереди.

– Я пошел, – сказал толстяк.

– А я не пойду, – ответил тощий. – И вообще не понимаю, почему должен очищаться от грехов, я во всем соблюдаю наш закон.

– Несчастные! Колодези самомнения и грязи!

До нас донесся громоподобный голос Иоанна Смывающего грехи. У него, должно быть, был очень тонкий слух, ибо, несомненно, он расслышал разговор паломников, несмотря на шум речной воды. Иоанн вопил, обращаясь к тощему:

– Порождения ехидны! Древеса бесплодные! Считаешь себя праведным, потому что придерживаешься пустых предписаний закона. Недостаточно мыть руки перед каждой едой и соблюдать субботу, чтобы охранить себя от греха. Только покаявшись сердцем, ты можешь добиться прощения своего греха.

Эти речи укололи меня, словно жало слепня. Разве не так мыслил и я долгие годы, оставаясь в полном одиночестве?

Иоанн Смывающий грехи продолжал кричать, и его длинное худое тело сотрясалось от ярости. Чувствовалось, что он обладал неистощимыми запасами гнева, и гнев его усиливался от ощущения греховности окружающих. Мне сразу стало ясно, что пророком Иоанн не был, но человеком прямодушным, несомненно, был.

Худой паломник не ожидал такого потока ядовитой брани и смущенно глядел на толстяка, не зная, как поступить.

– Подойди! – прокричал Иоанн.

Человек ступил в воду и сделал несколько шагов.

– Нагим! Нагим, как ты вышел из чрева своей матери!

Худой, сам не зная почему, подчинился, сбросил одежды и подошел к Иоанну голым, как новорожденный.

Иоанн возложил громадную ладонь на его череп. Он впился в глаза худого, словно взглядом забивал в него гвоздь.

– Покайся в грехах! Возжелай добра. Возжелай прощения. Иначе…

Что двигало мужчиной – страх, покорность? Но показалось, что он сердечно покаялся, и Иоанн решительно окунул его в реку. Он продержал его голову под водой достаточно долго и отпустил, лишь когда на поверхности появились пузыри, потом вытащил задыхающегося грешника на воздух.

– Иди. Ты прощен.

Едва не захлебнувшийся человек, покачиваясь, выбрался на берег. Оказавшись на суше, он рухнул на землю, уткнулся лбом в колени и зарыдал.

Толстяк бросился утешать его, но худой поднял голову и прошептал:

– Спасибо, Господи, спасибо… Спасибо за отпущение моих грехов. Я действительно был нечист.

Сумеречное небо стало фиолетовым. Иоанн Смывающий грехи удалился в свою пещеру, где проводил ночи. Позже в лагере, когда мы сидели вокруг костра, мне сказали, что он пил только воду и не ел ничего, кроме акрид и дикого меда. Я восхищался силой его духа, ибо ощущал, что не могу обойтись без мяса, хлеба и вина.

– Почему такой святой человек, как он, облачен в одежду из верблюжьей шерсти? – воскликнул один паломник. – Верблюд – животное нечистое, как свинья или кролик! Это противоречит закону!

Я видел, что даже самые ярые его поклонники, казалось, не понимали главного послания Иоанна: «Сердце очищается соблюдением не буквы закона, но духа его». Тогда же я познакомился с Андреем и Симоном, юными учениками Иоанна. Мы долго говорили об учителе, о его учении, шедшем вразрез с Храмом, что делало Иоанна весьма уязвимым. Мы сравнивали его с кумранскими монахами, с ессеями, ведь те тоже очищали от грехов.

Утром я устроился у самой воды на камне, откуда мог наблюдать за Иоанном, оставаясь невидимым для него.

Вначале он потребовал, чтобы от грехов очистились чужеземцы.

– Подходите, римляне. А вы, евреи, слушайте и постарайтесь извлечь урок. Быть евреем вовсе не означает, что вы обязательно будете спасены. Не ограничивайтесь повторением «отец у нас Авраам». Ибо Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму.

Пятеро римских солдат приблизились к нему.

– Что мы должны делать?

– Никого не обижайте, не клевещите. Довольствуйтесь своим жалованьем.

Потом он принял мытарей.

– Не требуйте более определенного вам.

Потом сказал богатым горожанам:

– У кого две рубахи, тот дай неимущему. У кого есть пища, делай то же.

Когда солнце стояло в зените, появились соглядатаи из Иерусалима. Храм послал жрецов и левитов, чтобы разузнать об Иоанне.

– Кто ты?

– Меня называют Иоанн Смывающий грехи.

– Говорят, что ты воскресший пророк Илия.

– Так говорят. Но я никогда этого не говорил.

– Некоторые говорят, что ты – Мессия, провозглашенный Священным Писанием.

– Я – не Мессия, а тот, кто возвещает о нем. Я глас вопиющего в пустыне: «Исправьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему».

– Значит, ты не утверждаешь, что ты Мессия?

– Я недостоин даже понести обувь его. Когда он явится, справедливость восторжествует и отмщение свершится. Он провеет зерно на току: пшеницу свою соберет в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым.

– Но если ты не Мессия и не Илия, почему ты погружаешь тела в воду? Кто дал тебе право смывать наши грехи?

– Я – предтеча Христа. Идущий за мной стоит среди вас. Тот, у которого я недостоин развязать ремень обуви.

Люди на берегу переглянулись: каждый спросил себя, следовало ли истолковать слова Иоанна как пророчество, ведь они означали, что Мессия уже находится на берегу Иордана.

– Я лишь расчищаю дорогу царю, расчищаю путь покаяния. Но он здесь, он, сын Бога, возвещенный пророком Даниилом.

На берегу никто не шелохнулся и не двинулся вперед, и все решили, что это просто красивые речи. А я содрогнулся: мне на мгновение показалось, что, несмотря на расстояние, Иоанн Смывающий грехи устремил свой пронзительный взгляд на меня.

Успокоенные его словами, посланцы Храма ушли в Иерусалим, этот Иоанн был очередным безопасным провидцем. Пока он будет стоять в своем болоте и погружать паломников в воду, он не станет оспаривать власть у сильных мира сего.

День стал клониться к вечеру, и я решительно ступил в воду, чтобы Иоанн очистил меня от грехов. Видя, что я иду к нему, Иоанн нахмурил брови:

– Я тебя знаю.

– Я – твой двоюродный брат, сын Марии, родственницы твоей матери Елисеветы. Я пришел из Назарета.

Он еще сильнее нахмурился, словно не понимал меня. Я медленно повторил:

– Ты узнаёшь меня, потому что я твой двоюродный брат.

– Я узнаю́ тебя как избранника Бога.

Его удивили собственные слова. Он глядел на меня, явно испытывая смущение. И вдруг закричал, чтобы каждый мог расслышать:

– Вот – Агнец Божий, который берет на себя грехи мира!

Он прокричал эти слова с непререкаемой убежденностью. Я чувствовал, что толпа на берегу застыла в неподвижности, наблюдая за этой сценой. Взгляды людей впились в меня. Я не знал, что сказать и что сделать. И быстро прошептал:

– Омой меня, и покончим с этим.

Но Иоанн возмущенно воскликнул:

– Скорее тебе надобно омыть меня! Я призывал тебя всей душой, и ты явился. Радость моя исполнилась.

Это было выше моих сил. Ноги мои подкосились, я пошатнулся, и Иоанн на руках вынес меня на берег. Там за мною принялись ухаживать Андрей и Симон, пытаясь отогнать толпу, жаждавшую узнать, кто я такой. Женщины говорили, что в момент, когда я потерял сознание, с неба спустился голубь и крылом осенил мое чело.

Я этого не видел.

Обряд, совершенный Иоанном, открыл мне врата в иную жизнь…

Прекрасная и безучастная синяя ночь. Невероятное безмолвие.

Ожидание опустошает меня. Я предпочел бы говорить, сражаться, действовать… А вместо этого поворачиваю голову, вслушиваясь в малейший шум, надеясь уловить бряцание оружия. Нет, я не спешу умирать, но хочу, чтобы окончилось ожидание. Лучше смерть, чем агония. Почему медлят солдаты? Так ли долго идти от Храма до Масличной горы…

У лис есть норы, у птиц – гнезда, а мне негде преклонить голову.

Когда я очнулся, Андрей и Симон засы́пали меня вопросами. Кто я? Что делаю здесь? Почему Иоанн объявил меня Помазанником? Почему я притворялся простым паломником? Могут ли они последовать за мной и посвятить мне свою жизнь?

– Я – никто. Я не понимаю, что сказал Иоанн. Я всего лишь плохой плотник из Назарета, и нерадивый прихожанин к тому же.

– Ты родился в Назарете?

– Нет. На самом деле я родился в Вифлееме, но это долгая история…

– Так было записано, Михей возвестил: «Помазанник явится из Вифлеема».

– Вы ошибаетесь.

– Ты – потомок Давида?

– Нет.

– Ты уверен в этом?

– Не знаю… Старая семейная легенда гласит… что… Помилуйте, есть ли хоть одна семья в Палестине, которая бы не возводила свою родословную к Давиду?

– Итак, это ты: Помазанник – из колена Давидова.

– Вы всё переиначили!

– Чему ты нас будешь учить?

– Ничему. Совершенно ничему.

– Ты считаешь, что мы недостойны тебя?

– Я этого не говорил.

Оставалось сделать одно – удалиться.

Я должен был бежать от пустой болтовни, я не желал подвергаться какому-либо давлению. Тридцать лет все, кроме меня, имели собственное мнение о моей судьбе. Погребенный под грузом советов, заблудившийся среди сотни дорог, набожный для одних и безбожник для других, признанный, отвергнутый, гонимый, удерживаемый, обожаемый, оскорбленный, оболганный, почитаемый, выслушиваемый, презираемый, я перестал быть человеком, а превратился в пустую харчевню на перекрестке множества дорог, куда каждый являлся со своим характером, своим жизненным опытом и своими убеждениями. Я стал эхом чужих голосов.

И я бежал.

Я укрылся среди невозделанных земель, где не было людей, где растительность дика и бедна, где редки источники воды. Я ушел туда, где не опасался с кем-либо встретиться.

В пустыне я желал встречи лишь с самим собой. Я надеялся понять себя среди полнейшего безлюдия. Я должен был узнать, кто я.

Вначале поиски казались бесплодными. Я испытывал раздражение, усталость, голод, страх перед завтрашним днем… Но уже через несколько дней волнения, омрачившие последние недели, улеглись, привычная сдержанность вернулась ко мне, я вновь превратился в ребенка из Назарета, окунулся в чистое ожидание жизни, обрел любовь к каждому мгновению, восхищение перед всем сущим. Боль ушла, но явилось разочарование. Неужели человеку не достичь совершенства? Неужели он навсегда остается ребенком, а зрелость – лишь маска? Неужели, срывая лохмотья взрослого человека, обращаешься в дитя? Неужели годы добавляют лишь волосы, бороду, заботы, ссоры, искушения, шрамы, усталость, похоть, и ничего больше?

И тогда свершилось мое падение.

Падение, опрокинувшее всю мою жизнь. Кто толкнул меня?

Ибо я падал, не двигаясь с места.

Я сидел на вершине высокого лысого холма. И мог видеть вокруг себя лишь бескрайнее пространство. Единственным движением, которое я ощущал, было течение времени. Я погрузился в умиротворяющее бездействие. Я положил ладони на колени и вдруг, даже не шелохнувшись, начал падать…

Я падал…

Я падал…

Я падал…

Я обрушился внутрь самого себя. Разве мог я предполагать, что существуют такие крутые обрывы, головокружительные пропасти, глубины внутри человеческого тела? Я летел в пустоту.

И чем быстрее я падал, тем громче кричал. Но скорость гасила мой крик.

Потом я ощутил, что полет замедлился. Я становился невесомым, сливаясь с воздухом. И сам становился воздухом.

Падение почти прекратилось. Оно делало меня все легче. И я воспарил.

Преображение медленно завершилось.

Я не узнавал себя. Я не чувствовал своего тела. Я продолжал мыслить, но я перестал говорить «я».

Я окунулся в океан света.

Тут было тепло.

Тут я понимал все.

Тут я познал всю полноту веры.

Я спустился в кузницу жизни, в центр, в очаг, туда, где все соединяется, образуя единое целое. Внутри себя я нашел не себя, а нечто большее, чем я, более значимое, чем я, море кипящей лавы, бесконечную и постоянно меняющуюся первопричину, в которой не различал ни слова, ни голоса, ни речей, а был охвачен новым ощущением, ужасающим, необъятным, единым и неистощимым. В меня вселилось чувство всеобщей справедливости.

Сухой шорох лапок бегущей ящерицы вернул меня к действительности. В одно мгновение я всплыл после бесконечного падения и был вырван из сердца Земли.

Сколько времени пролетело?

Мирная ночная прохлада обвивала меня, даруя отдых выжженному песку, жаждущим травам, словно вознаграждая их за дневное пекло.

Я блаженствовал. Я уже не ощущал ни жажды, ни голода. Недоумения перестали терзать меня. Я ощущал, что насытился духовно.

Я не нашел себя в глубине пустыни. Нет. Я обрел Бога.

И с того дня я ежедневно совершал это путешествие внутрь самого себя. Я карабкался на скалу и нырял в глубины своего существа. Я желал разгадать тайну.

И каждый раз я попадал в океан неземного света, бросался в его объятия и проводил в этих объятиях бесчисленное количество часов.

Я вспоминал, что когда-то смутно улавливал этот свет, когда молился ребенком, или подмечал его в чьем-то взгляде, а теперь знал, что свет этот держит и объединяет мир, но никогда не думал, что он достижим. Во мне вмещалось больше, чем просто я. Во мне вмещалось нечто целое, отличное от меня, но мне не чуждое. Во мне скрывалось нечто большее, но единосущное мне, непознаваемый источник знаний, непостижимый ключ к разгадкам бытия, начало моей жизни. Во мне был Отец, чьим Сыном я являюсь.

На тридцать девятый день пребывания в пустыне я решил вернуться к людям. Я обрел больше, чем надеялся обрести. Но когда подходил к прохладной, укрытой тенью реке Иордан, увидел на земле мертвую змею. Пасть ее была открыта, змея уже разлагалась, привлекая к себе полчища муравьев, но ее желтые мертвые глаза словно лучились ядовитой насмешкой.

Меня вдруг поразила страшная мысль: а если меня искушал дьявол? А если я все тридцать девять дней витал среди грез, порожденных Сатаной? А если переполнявшая меня сила исходила от лукавого?

Мне следовало провести в пустыне сороковую ночь.

И это была ночь, когда опрокинулись все мои воззрения. То, что казалось мне ясным, вдруг затягивалось туманом. Там, где раньше я видел добро, теперь я подмечал зло. Когда мне казалось, что я осознаю свой долг, в мою душу закрадывалось подозрение в собственном тщеславии, высокомерии, гибельной гордыне! Как я мог поверить, что связан с Богом? Не была ли эта вера безумием? Откуда во мне могло возникнуть понимание праведного и неправедного? Не было ли новое знание иллюзией? Как я мог присвоить себе право говорить от имени Бога? Не было ли это притязанием на верховную власть? Не встану ли я, выйдя из пустыни, на путь обмана, увлекая за собой других в пучину постоянной лжи?

Я не получил ответа на свои вопросы. Но утром сорокового дня я наконец примирился с самим собой.

Я преодолел все сомнения и поверил: мои ошибки, тяжкие размышления вели меня к Богу, а не к Сатане. Я поверил: мне предстоит совершить нечто благое. Я поверил в себя.

Я тогда не знал, что последующие, еще более невероятные события заставят меня превозмочь еще бо́льшие искушения и этой ночью, в этом саду принудят меня ждать и даже желать собственной смерти.

Поначалу меня не мучили никакие предчувствия. Я присоединился к паломникам на берегу Иордана, ощущая законное право говорить о мудрости, обретенной мною в таинстве молитв.

В лагере меня ждали Андрей и Симон.

Когда я появился перед ними, Симон улыбнулся и воскликнул, словно проверяя меня:

– Кто ты?

– А как ты думаешь?

– Ты посланец Бога?

– Ты сказал это.

Нам было достаточно этих слов. Мы обнялись, потом Иоанн Смывающий грехи еще раз назвал меня Агнцем Божиим. Он попросил Андрея и Симона, своих любимых учеников, расстаться с ним и последовать за мной, ибо верил в меня. Я знал, что ступаю на неведомый путь, и ступил на него без малейших колебаний.

Те времена были исполнены надежд и восторга. Меня опьяняли тайны, которые Бог доверил мне в часы размышлений, и я старался ежедневно передавать их другим. Я радовался, что сумел их познать, но еще не подозревал о последствиях.

Мы с Андреем и Симоном шли по зеленой, свежей, плодородной Галилее. Мы не заботились о завтрашнем дне, спали под открытым небом, питались тем, что срывала наша рука с деревьев, или тем, что протягивали нам руки людей. Бог помог нам обрести безмятежность.

Дабы разрешить возникающие недоумения, я укрывался за скалой или деревом и погружался в обретенный мною колодезь откровения. И всегда возвращался если не с дарованным ответом, то с предчувствием его снисхождения.

Я заглянул в игральные карты мира сего. И увидел игру изнутри. Люди играли плохо: надеясь на выигрыш, они использовали крапленые карты. Силу. Власть. Деньги. Я любил лишь исключенных из их глупой игры, неприспособленных, тех, кого игра выбрасывала прочь: обездоленных, безответных, увечных, женщин, изгоев.

Избрав идеалом бедность, я стал братом бедняков. Они не пытались отречься от своей нищей жизни. Нет, они любили жизнь и беззаветно препоручали ей себя. Ибо знали, всегда найдется прохожий, который даст монету или кусок хлеба. В доверии к жизни проявлялась их вера в Бога. Андрей, Симон и я стали бродягами-бедняками: получали милостыню, а лишнее тут же раздавали нуждающимся. Ибо считали, что нам принадлежит только то, что удовлетворяет наши потребности. Остальное было роскошью; мы не имели на него никакого права.

В нашем преображении было столько радости, что мы привлекали на свою сторону новых молодых людей, и наш круг расширялся. Некоторые юноши возмущались тем, что я обращаюсь к женщинам напрямую и желаю, чтобы они сопровождали нас. Ибо, спускаясь в колодезь любви, я обнаружил, что богодухновенные добродетели были добродетелями женскими. В голосе Отца Небесного я слышал материнскую нежность. Он указывал мне на безымянных героинь, на тех, в ком Он воплощался, на всех дарительниц жизни, дарительниц любви, на тех, кто омывает плоть ребенка, утешает его, наполняет голодные рты, на вечных прислужниц, создающих уют и чистоту, на верных подруг, на смиренниц, на воительниц быта, на цариц заботливости, императриц нежности, врачевательниц наших ран и гонительниц огорчений. Мужчины охраняют врата общества, которое порождает смерть и множит ненависть. Женщины охраняют врата природы, которая творит жизнь и требует любви. Но мои ученики, истинные самцы земли Израилевой, с трудом соглашались с тем, что женщины без принуждения и раздумий делают то, что требует от мужчин тяжких трудов. Ученики терпели присутствие наших многочисленных спутниц, но не доверяли им. Возможно, они просто опасались своего вожделения.

Наблюдая за власть имущими, что делят людей на полезных и бесполезных, я обнаружил, что сильные мира сего обладают способностью унизить человека. Когда мытарь терзал семью должников, он крушил и топтал своих жертв. Я лишен такой способности. Стоя лицом к лицу с человеком, я вижу в нем только человека; я не могу смотреть на него, не ощущая всех тягот его жизни, его высказанных или невысказанных страданий, его надежд, всего, что образует, оживляет и обновляет его черты. Часто мне открывается большее. Я вижу ребенка, каким он был, и старика, каким он станет, всю его изменчивую и хрупкую жизнь.

Ничто не может сравниться с невинной радостью первых месяцев скитаний. Мы расчищаем путь. Мы изобретаем новый образ жизни. Мы уничтожаем недоверие и наглость. Мы можем только давать или принимать. Мы свободны. Мы направляемся в открытое море.

В глазах всесильных все мы ничтожны. Они не докучают нам, ибо с нами можно не церемониться. Они ошибаются: в одиночку мы можем лишь прятаться от мира; объединившись, мы сможем его преобразить.

Мы продолжали бродить по дорогам в поисках богатств, которые нельзя купить за деньги, и наши странствия привели нас в Назарет.

Я с радостью встретился с матерью, но отказался останавливаться в родном доме. Я продолжал жить под открытым небом среди друзей, питаясь доброхотными подаяниями назареян и беседуя с каждым.

Мать и братья призвали меня в дом. Младший из братьев, Иаков, был в ярости.

– Иисус, ты позоришь нас! Ты покинул отцовскую мастерскую, не предупредив никого, чтобы стать странствующим раввином. Но ты спишь под открытым небом, ты побираешься в собственной деревне, где все тебя знают, где живем мы, где мы работаем. Что подумают о нас? Образумься!

– Я не буду менять свою жизнь.

– Если ты больше не можешь работать, то, по крайней мере, можешь есть и спать дома, не так ли?

– А мои друзья?

– Вот-вот, поговорим о твоих друзьях. Скопище бродяг, бездельников, бездарей и падших женщин! Таких здесь никогда не было. Лучше будет, если они уйдут.

– С ними уйду и я.

– Ты хочешь окончательно нас унизить?

Брат мой дал мне пощечину. Он сам поразился своей гневной вспышке, и вдруг на лице разъяренного взрослого человека я увидел волнение ребенка, который набедокурил, а теперь спрашивает себя, какого наказания ждать от старшего.

Я подошел ближе и сказал:

– Ударь и по левой щеке.

Его ноздри затрепетали от ярости. Я бросил ему вызов, и он готовился нанести удар, когда я подставил ему левую щеку, показывая, что готов стерпеть его гнев.

Он издал яростный вопль, сжал кулаки и выбежал из комнаты. Остальные родичи принялись поносить меня, словно, подставив вторую щеку, я нанес оскорбление брату, ударившему меня.

А я просто применил на деле знание, почерпнутое в погружении в бездонный колодезь: возлюби другого во всей его глупости и слабости. Ответить насилием на насилие, вырвать око за око, зуб за зуб – значит лишь умножить зло, хуже того, возвести зло в закон. Ответить любовью на насилие – значит погасить насилие и поставить перед носом насильника зеркало, отражающее его ненавидящее, перекошенное, уродливое лицо. Брат мой увидел свое лицо и бежал, устыдившись.

– Замолчите все и оставьте меня наедине с Иисусом.

Они подчинились и оставили меня с матерью. Она бросилась мне на шею и долго плакала. Я нежно обнимал ее, зная, что слезы зачастую предвещают откровения.

– Иисус, мой Иисус, я ходила слушать тебя, и меня охватило беспокойство. Я перестала понимать тебя. Ты постоянно говоришь о своем отце, о его наставлениях, но ты ведь так мало знал его.

– Мама, Отец, о котором я говорю, есть Бог. Я спрашиваю Его совета, когда уединяюсь для размышлений.

– Но почему ты говоришь «мой отец»?

– Потому что Он мой Отец, как и твой. Он Отец всех нас.

– Ты говоришь общими словами. Ты даешь общие советы. Ты утверждаешь, что надо любить всех, но ты-то любишь свою мать?

– Совсем нетрудно любить любящих тебя людей.

– Ответь.

– Да. Я люблю тебя, мама. И сестер, и братьев. Но еще больше надо любить тех, кто нас не любит. Даже врагов.

– Тогда наберись сил, поскольку врагов у тебя будет множество! Ты понимаешь, куда идешь? Какую жизнь уготовил себе?

– Моя жизнь меня не тревожит. Я не хочу жить ради себя и умирать ради себя.

– Как! У тебя нет своей мечты?

– Никакой. Я только свидетельствую. Я сообщаю другим то, что нахожу в своих размышлениях.

– Другие! Другие! Подумай вначале о себе! Ты приводишь в отчаяние свою мать. Я хочу, чтобы тебе удалась твоя собственная жизнь!

– Мама, моя жизнь принадлежит Отцу.

Она снова заплакала. Но то были слезы не отчаяния, но примирения.

– Ты безумен, Иисус.

– Какую же судьбу мне выбрать? Прославиться благим безумием или дурным плотничеством? Я предпочитаю быть благим безумцем.

Она рассмеялась сквозь рыдания. Страдания матери надломили мои силы. И я поспешил покинуть Назарет.

Невзгоды начались с моими первыми чудесными исцелениями.

Я не знал, какие из дел моей жизни сохранит будущее, но не хотел, чтобы распространился слух, который уже мешает мне, путается под ногами: мне не нужна слава колдуна.

Вначале я не осознавал своих чудотворений. Взгляд, слово могут лечить. Об этом известно всем, и я не первый целитель, появившийся на земле Палестины. Врачевание требует времени, усилия воли, требует всецело посвятить себя страждущему. Иногда даже впитать в себя его боль. Любой может научиться исцелять, и мне пришлось овладеть этим искусством. Да, я касался ран, да, я выдерживал полный боли взгляд. Да, я проводил ночи у ложа умирающих. Я садился рядом с увечными и пытался руками передать им часть силы, что кипит внутри меня; я разговаривал с ними, я пытался отыскать выход их страданиям и призывал их молиться, искать колодезь любви в себе самом. Те, кому это удавалось, чувствовали себя лучше. Другие терпели неудачу. Конечно, я видел вставших паралитиков, прозревших слепцов, пошедших хромых, переставших гнить прокаженных, излечившихся от кровотечений женщин, заговоривших немых, очистившихся от демонов безумцев. Именно они остались в памяти. Но были забыты те, кто остался прикованным к ложу, ибо ни я, ни они не сумели победить недуги. У меня нет никакой силы, кроме той, что помогает распахнуть дверь, ведущую к Богу в душе каждого человека. И даже эту дверь я не в силах распахнуть в одиночку, мне требуется помощь.

Я был вынужден спрашивать каждого больного:

– У тебя есть вера? Спасает только вера.

Вскоре все перестали обращать внимание на мой вопрос. В нем видели лишь формальность. Ко мне бросались, как коровы на водопой, ослепленные жаждой.

– Вы лечите от чесотки?

– А от облысения?

– А женские болезни?

Мне задавали медицинские вопросы, словно торговцу лекарствами: а у вас есть такое-то снадобье? Я отвечал:

– У тебя есть вера? Спасает только вера.

Тщетно. Меня превращали в кудесника. Мне не удавалось им объяснить, что чудеса многотрудны, что в них заложен духовный смысл, что они требуют двойной веры, веры больного и веры целителя. Мне посылали бездельников, неверующих, но, даже при неудаче с девятью болящими, десятый раздувал мою славу до невиданных размеров.

Я не хотел заниматься целительством. Я запретил ученикам приводить ко мне больных. Но как устоять перед истинным страданием? Когда хилый ребенок или бесплодная женщина лили передо мной слезы, я все же пытался им помочь.

Недоразумения множились. Я ни с чем не мог справиться. Мне приписывали все новые чудеса. Кто-то видел, как я умножал хлеба в порожних корзинах, наполнял вином пустые кувшины, загонял рыб в сети. Все это случилось, я сам тому свидетель, но не по естественным ли причинам? Не раз я подозревал в мистификации даже своих учеников… Ослепленные страстью, они были склонны, как и все евреи, к преувеличениям; но они приукрашивали, даже рассказывая об обычных делах. Не они ли заговорили первыми обо всех этих чудесах? Не сами ли наполнили кувшины вином? Не приписали ли мне счастливое появление косяка рыб в Тивериадском озере? Я не могу доказать, но подозреваю их. Однако в чем их упрекать? Они – простые люди, рабы земных забот, они восхищены мною, они обожают меня и должны защищаться от наших противников, оправдываться перед своими семьями. Они читают нашу историю глазами своей страсти. Они хотят убеждать, а когда кто-то хочет убеждать, истинная вера и обман идут рука об руку. К некоторым истинам в моих речах они добавляют мелкую ложь: почему бы не воспользоваться ложью, когда не действует правда? Разве важно, что одно чудо подлинное, а другое вымышленное! Виноваты легковерные, те, кто хочет быть обманутыми.

Наша жизнь изменилась. Когда нас не преследовали несчастные, страждущие чуда, нас изводили фарисеи, жрецы и учители закона, считавшие, что отныне меня слышит слишком много ушей. Священники отторгали мою привычку уходить в глубины души, чтобы встретиться там с моим Отцом, источником животворящей любви. Они верили лишь в писаные законы и подмечали все, что мне диктовала моя вера, вера, восставшая против формального соблюдения обычаев. Несколько раз я исцелял в субботу, я ел в субботу, я работал в субботу. Эка важность! Суббота создана для человека, а не человек для субботы. Я оправдывал себя и оправдывал своих близких, но усилия мои пропадали втуне: я говорил только о любви, а плодил тысячи врагов.

– Как ты осмеливаешься говорить от имени Бога?

Новая мысль вначале кажется ложной. Фарисеи отказывались понимать меня. Они обвиняли меня в тщеславии.

– Как ты осмеливаешься говорить от имени Бога?

– Бог в моем сердце.

– Богохульство! Бог живет отдельно от нас, Бог един и недостижим. Тебя от Бога отделяют пропасти.

– Уверяю вас, нет. Достаточно углубиться в себя самого, как в колодезь, и…

– Святотатство!

Они следили за мной, гнали меня. Их свора неслась по следу моих сандалий. Они хулили меня, хотели вернуть меня к слову Писания. Я не хотел раздражать их, бросать им вызов, но не мог замалчивать истину.

После путешествия в Иерусалим на Пасху они больше не оставляли меня в покое. Они ежедневно расставляли мне новые сети. Бо́льшую часть ловушек я обходил благодаря знанию текстов. Но однажды утром фарисеи загнали меня в тупик.

– Шлюха! Потаскуха! Блудница!

Они приволокли ко мне женщину, совершившую прелюбодеяние. Они тащили ее полуголую за руки, не обращая внимания на ее страх и стыд, даже не замечая ее слез. Они тащили ее для ярмарочного развлечения, чтобы узнать, смогу ли я выйти из затруднительного положения.

Я попал в западню. Закон Израиля категоричен: невест, повинных в измене, надо побивать камнями, тем более это касается жен, уличенных в супружеской неверности. Фарисеи и учители закона схватили ее на месте преступления, дав самцу удрать, а теперь собирались забить несчастную камнями на моих глазах. Они знали, что я не потерплю насилия. Им было важнее уличить меня в богоотступничестве, чем ее в измене. Грех блуда их не тревожил.

Дрожащая, жалкая жертва, красавица в разодранных одеждах и с растрепанными волосами, стояла между нами, помертвев от страха.

Я присел на корточки и принялся рисовать на песке. Мое странное поведение обескуражило фарисеев, а мне дало несколько мгновений на размышления. Затем свора вновь завопила:

– Прикончим ее! Побьем ее камнями! Слышишь, назареянин! Мы прикончим ее на твоих глазах!

Странная сцена: они угрожали мне, а не ей. Они угрожали мне ее смертью.

Я продолжал рисовать. Я дал им выблевать свою ненависть, опустошить запасы злобы; я расчищал поле битвы. Но когда они решили, что я не собираюсь вмешиваться, я выпрямился и спокойно сказал:

– Кто из вас без греха, первый брось в нее камень.

Мы стояли около Храма.

Я в упор смотрел на каждого по очереди, во взгляде моем не было любви, мои глаза горели яростью, потрясшей их жестокие сердца. Я задавал безмолвный вопрос:

– Ты, ты никогда не грешил? Я видел тебя на той неделе в харчевне! А ты, как ты смеешь притворяться безгрешным, когда я видел, как ты хватал за грудь водоноску! А ты, ты считаешь, что я не знаю, какой проступок ты совершил позавчера?

Старики отступились первыми. Они бросили камни на землю и отвернулись.

Но молодые, слишком жаждавшие крови, не желали прислушаться к своей совести.

И я насмешливо посмотрел на них. Моя улыбка угрожала им обличением. Глаза мои говорили:

– Я знаю всех распутников Иудеи и Галилеи: вы не можете разыгрывать праведников передо мной. У меня все имена. Я знаю всё. И могу вас изобличить.

Молодые, в свою очередь, опустили глаза. И отступили.

Но один сражался со мной. Он упрямо противостоял моему взгляду. Он был самым юным, ему должно было быть не более восемнадцати лет. Неужели в пылу мальчишеской самонадеянности он считал, что ни разу не согрешил? Он стоял, вытянувшись в струнку, уверенный в себе, в том, что уполномочен законом убить эту женщину.

Я взглянул на него по-иному. Я не бросал ему вызов, я не угрожал ему. Я тихо спросил его:

– Ты уверен, что ни разу не согрешил? Я люблю тебя, даже если ты согрешил.

Он вздрогнул. Удивленно заморгал. Он ожидал всего, но не любви.

Друзья потянули его за рукав. Они шептали:

– Не смеши людей! Ты же не станешь утверждать, что ни разу не согрешил!

Он был сломлен и позволил себя увести.

Я остался наедине с дрожащей женщиной.

Она по-прежнему испытывала страх, но теперь предчувствие смерти сменилось страхом неведомого, возможно худшего наказания.

Я улыбкой успокоил ее:

– Где твои обвинители? Никто не осудил тебя?

– Никто, Господи!

– И я не осуждаю тебя. Иди. И впредь не греши.

Я снова ухитрился одержать победу над фарисеями.

Но я устал от этих ловушек. Ученики радовались моим успехам. Я отвечал им, что успех есть не что иное, как недоразумение, а количество наших врагов множилось быстрее количества друзей. Мы решили укрыться в Галилее.

Изнеможение пожирало меня: я устал наставлять упрямцев, я устал говорить с глухими, я устал оттого, что речи мои плодили глухих.

Именно тогда все более важную роль в моей жизни стал играть Иуда Искариот.

В отличие от прочих учеников, Иуда происходил из Иудеи, а не из Галилеи. Он был образованнее других, умел читать и считать. Вскоре он стал нашим казначеем и раздавал излишки милостыни беднякам, которые встречались нам в пути. Он выделялся среди бывших рыбаков Тивериады хорошими манерами и городским выговором. Сей уроженец Иерусалима вносил в нашу группу немалое своеобразие. Я любил беседовать с ним, и вскоре он стал моим любимым учеником.

Думаю, я ни к одному человеку не был привязан больше, чем к Иуде. С ним, и только с ним я говорил о своем общении с Богом.

– Он всегда рядом. Очень близко.

– Но Он здесь только ради тебя и в тебе. А мы, мы Его не видим.

– Надо только не оставлять попыток, Иуда.

– Я пытаюсь. Я пытаюсь каждый день. Но не обнаруживаю в себе бездонного колодезя. И не нуждаюсь в этом, поскольку живу рядом с тобой.

Он убеждал меня в том, что я поддерживаю с Богом иные отношения, не такие, как прочие люди. Я не был раввином, ибо не находил света в священных текстах. Я не был пророком, ибо только свидетельствовал, но ничего не предвещал. Я только использовал свои погружения в колодезь света, чтобы постигнуть суть мироздания.

– Не прикрывай лица, Иисус. Ты прекрасно знаешь, что все это значит. Иоанн Смывающий грехи сказал о тебе: «Я видел и засвидетельствовал, что Сей есть Сын Божий».

– Я запрещаю тебе, Иуда, повторять речи Иоанна. Я – сын человека, а не Бога.

– А почему ты говоришь «мой Отец»?

– Не притворяйся, что не понимаешь.

– Почему ты говоришь, что находишь Его в глубине себя?

– Не играй словами. Будь я Мессией, я чувствовал бы себя всесильным.

– У тебя есть сила, и ты отмечен пророческими знаками, но отказываешься видеть их.

– Замолчи! Замолчи раз и навсегда.

Не думаю, что он был виновен в том, что слух так быстро распространялся. Не сомневаюсь, что он разрастался сам собой, поскольку евреи, как всякий народ, судят о всех вещах в зависимости от своих желаний и ожиданий. Слух полнился, множился, приобретал невероятные размеры, проносился над крышами Галилеи быстрее, чем весенний град: Иисус из Назарета был Мессией, о котором возвещали священные тексты.

Я уже не мог появиться перед народом, чтобы меня не спросили:

– Ты Сын Бога?

– Кто тебе это сказал?

– Ответь. Ты действительно Мессия?

– Это говоришь ты.

У меня не было иного ответа. Я никогда не утверждал обратного. Я ни разу не осмелился сказать, что я и есть Христос. Я мог говорить о Боге, о Его свете, о свете, горевшем в моей душе. Но не более. А остальные бессовестно дополняли мои речи. Они преувеличивали. Те, кто меня любил, ради восхваления. Те, кто меня ненавидел, чтобы ускорить мою гибель.

– Иуда, умоляю тебя: постарайся пресекать такие разговоры. Во мне нет ничего необычного, кроме того, чем меня наделил Господь.

– Именно об этом и говорят: о том, чем наделил тебя Бог. Он избрал тебя. Он отличил тебя.

И Иуда целыми ночами черпал поддержку в пророчествах. Он отыскивал в событиях моей жизни воплощение предсказаний пророков Иеремии, Иезекииля или Илии. Я протестовал:

– Неубедительно! В погоне за сходством ты можешь обнаружить подобие между любым человеком и Мессией!

Он очень хорошо знал Писание. Иногда ему удавалось поколебать меня. Но я по-прежнему сопротивлялся. Я не доверял не только ученикам, но и своему дару исцелений. Ученики, и первым среди них Иуда, видели в них второе после пророчеств доказательство, что я и есть Помазанник.

Ярость лишила меня покоя. Радость и восторг возвращения из пустыни покинули меня. Ясное утро сменилось мрачной ночью. Друзья и враги множили мои речи, мою силу и мои дары.

Именно тогда меня вызвал к себе Ирод, правитель Галилеи. Он принял меня в своем дворце, показал все свои богатства, представил придворным, а потом уединился со мной, чтобы поговорить без свидетелей.

– Иоанн Смывающий грехи говорит, что ты Мессия.

– Так говорит он.

– Я считаю Иоанна истинным пророком. И склонен ему верить.

– Верь в то, во что тебе хочется верить.

Ирод ликовал. Он слышал в моих ответах лишь подтверждение слухов.

– Ирод, я не смею назваться Мессией. Я люблю людей, я рад быть им полезным, но мне придется продолжить жизнь в одиночестве.

– Несчастный! Не уходи от мира, подобно отшельнику или философу. Что ты выиграешь? Половина Палестины уже готова следовать за тобой. Надо подхватывать идеи народа, если хочешь им управлять. Человечеством повелевают с помощью его собственных иллюзий. Цезарь прекрасно знал, что род его происходит не от Венеры, но, заставив остальных поверить в это, он стал Цезарем.

– Твои рассуждения отвратительны, Ирод. Я не хочу становиться ни Цезарем, ни царем Израиля и никем другим. Я не хочу повелевать.

– Не важно, Иисус. Позволь нам это делать за тебя!

Покидая дворец, я лишь укрепился в своем решении. Я удалюсь от людей. Я откажусь от всего. Я завершу свой жизненный путь в пустыне. Я брошу все. Осталось распустить учеников по домам.

К несчастью, мы пришли в Наин, и будущее мое вновь сокрылось от меня.

В Наине, что к югу от Назарета, я бывал не единожды со времен моего детства. Когда мы с учениками подошли к поселению, нам встретилась похоронная процессия. Хоронили мальчика по имени Амос.

Его мать Ревекка, Ревекка моей юности, Ревекка, которую я любил и которую едва не взял в жены, отрешенно шла впереди, словно ее приговорили к пожизненному заточению. Несколько лет назад она овдовела. Амос был ее единственным сыном, с ним она потеряла все. Когда ее огромные глаза устремились на меня, я не увидел в них ни горечи, ни гнева, ни возмущения. Они, казалось, говорили, что я избрал легчайшую ношу – нести бремя не семейных, а общечеловеческих забот, страдать за всех, а не за отдельного человека.

Я ощутил и жалость, и собственную вину. Стань я ее спутником жизни, быть может, Ревекке не пришлось бы познать многих утрат?

Я попросил носильщиков гроба остановиться и показать мне ребенка. Я подошел, сжал руки Амоса и погрузился в молитву, самую отчаянную молитву в своей жизни.

– Отец мой, сделай так, чтобы он не умер. Одари его правом на жизнь. Верни счастье его матери.

Я нырнул в молитву, я не искал моей воли, но воли пославшего меня Отца.

Пальцы ребенка вцепились в мои руки, и малыш медленно сел.

Радостные крики раздались вокруг меня, обе процессии слились в едином порыве счастья: и мои ученики, и еще несколько мгновений назад погруженные в траур селяне. Только мы трое стояли онемев, вопрошая себя, что же произошло, не осмеливаясь поверить в случившееся: Ревекка, ребенок и я.

В тот же вечер к Амосу вернулся дар речи. Они явились ко мне вместе, Ревекка и ее сын, и осыпали меня поцелуями. А я замкнулся в молчании, ибо недоумевал.

В полночь, когда я сидел под оливковым деревом, ко мне подошел Иуда.

– Иисус, когда ты перестанешь отрицать очевидное? Ты его воскресил.

– Я в этом не уверен, Иуда. Ты, как и я, знаешь, как трудно распознать смерть. Скольких людей похоронили заживо? Наверное, поэтому мы часто оставляем наших покойников в пещерах. Быть может, ребенок вовсе не был мертв? А просто крепко уснул?

– Веришь ли ты сам в то, что мать могла ошибиться и отнести своего заснувшего ребенка на кладбище?

Я снова замолчал. Я не хотел произносить больше ни слова, ибо, открой я уста, с моего языка, вместо благодарности Отцу моему за исполнение молитвы, посыпались бы мольбы избавить меня от власти воскрешать! Нет! Я не хотел, чтобы Он таким образом выделял меня среди других, ибо знал, к чему обязывает меня избранничество. Меня тяготила такая судьба! У меня было ощущение, что я сражаюсь с Богом. Он побеждал меня. Он меня обезоруживал. Он отнимал у меня сомнения. Чтобы стать Божьим посланцем, нужно было покориться. Но я знал, что Он ничего не добьется без моего согласия. Я был наделен свободной волей. Я мог отвергнуть Его знаки. Я мог уйти от прозрения, остаться в смутном мире своих вопросов. Я бунтовал и терзался всю ночь.

Утро очистило небо, прокричал петух, и я заснул от измождения.

Когда я открыл глаза, то понял, что Бог не гневается на Своего Сына.

Я позвал Иуду, своего любимого ученика. Я знал, что не смогу преподнести ему лучшего подарка, чем те слова, которые собирался произнести.

– Иуда, я не знал, кто я есть на самом деле. Но всегда знал, что во мне живет нечто большее, чем я. Я также знаю, что любвеобилие Бога есть знак возлагаемых на меня надежд. И тебе, Иуда, я говорю: я заключил договор с самим собой. И договор скреплен кровью моего сердца. Я именно тот, кого ждет весь Израиль. Теперь я уверен, что я действительно Сын Бога.

Иуда бросился на землю, обхватил мои лодыжки и долго держал их. Я чувствовал, как меж пальцев моих ног текут его горячие слезы.

Бедный Иуда! Он, как и я, испытывал непомерную радость. Ни он, ни я не знали, к какой ночи приведет нас это утро, каких жертв потребует от нас эта сделка.

Сегодня вечером в саду вокруг меня рыщет смерть. Оливковые деревья стали серыми, как земля. Сверчки предаются любви под снисходительным взглядом свахи-луны. Мне хотелось бы стать одним из двух голубых кедров, чьи ветви по ночам служат пристанищем для голубок, а днем накрывают тенью небольшие шумные базары. Как они, я хотел бы обзавестись корнями, отрешиться от забот и рассыпать семена счастья.

Вместо этого я сею семена раздумий, всхода и созревания которых мне не суждено увидеть. Я поджидаю когорту, идущую арестовать меня. Отец мой, дай мне силы в этом саду, равнодушном к моей тоске, одари меня мужеством исполнить до конца то, что я счел своим долгом…

В дни, последовавшие за моей тайной сделкой с самим собой, Ирод арестовал Иоанна Смывающего грехи и заключил его в крепость Махеру. Иродиада, новая сожительница правителя, требовала головы пророка, обличавшего ее распутство.

Духовные чада праведника пребывали в страхе и недоумении, и, дабы укрепить их веру, Иоанн прислал ко мне двоих учеников.

– Ты ли тот, которому должно прийти, или другого ожидать нам?

Я знал, что ученики Иоанна сомневаются во мне. Они удивлялись, что я разделяю с людьми их простые радости; они упрекали меня, что я сытно ем и утоляю жажду вместе со своими учениками, ведь учитель их Иоанн был аскетом. Они не понимали, почему я медлю объявить себя царем Израилевым.

Я ответил посланцам:

– Пойдите скажите, что вы видели и слышали: слепые прозревают, хромые ходят, прокаженные очищаются, глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют. И блажен, кто не соблазнится обо мне.

Впервые я заявил, что готов принять свою судьбу. Вскоре Иоанна обезглавили.

Ученики мои неистовствовали:

– Возьми власть, Иисус! Не позволяй, чтобы казнили праведных! Пора основать собственное царство, мы последуем за тобой, вся Галилея последует за тобой. Иначе и тебе отрубят голову, как Иоанну Смывающему грехи, если не обойдутся с тобой еще хуже!

Я слушал их возмущенные речи безучастно. Чем больше я размышлял, тем яснее сознавал, что не должен занимать чужого места, требовать себе земного трона. Я не повелевал людьми, я был пастырем их душ. Да, я хотел изменить мир, но не так, как меня к этому подталкивали. Я не стану возглавлять народный мятеж, не встану во главе бедняков, слабых, отверженных, женщин, чтобы приступом взять Палестину, опрокинув существующую власть, отбирая почести и богатства. Это могли сделать другие, вдохновившись моим примером. Я же призывал к преобразованию духовному. У меня не было намерения завоевывать внешний мир, мир Цезаря, мир Пилата, мир дельцов и торговцев.

– Земля была отдана людям, во что они ее превратили? Вернем ее Богу. Устраним вражду сословий и рас, ненависть, злоупотребления, угнетение, почести, лихоимства. Обрушим лестницы, которые возносят одних людей выше других. Презрим деньги, которые создают богатых и бедных, властителей и подчиненных, деньги, которые плодят зависть, скупость, неуверенность в себе, войны, жестокость, деньги, которые возводят стены между людьми. Расправимся со всем этим в своей душе, уничтожим дурные мысли, ложные ценности. Никакой трон, никакой скипетр, никакое копье не может очистить нас и открыть для истинной любви. Врата в мое царство находятся в каждом из нас, это – идеал, мечта, ностальгия. Каждый лелеет чистые помыслы в своем сердце. Кто не ощущает себя сыном Небесного Отца? Кто не хотел бы признать в каждом человеке брата? Мое царство, чаемое и обетованное, уже существует, оно в надеждах и мечтах. Порыв любви постоянен, он горит, как пламя, но пламя это робкое, слабое, его пытаются задуть. Я говорю только ради того, чтобы внушить вам мужество стать самими собой, смелость любить. Бог, хоть и снисходит к нашим немощам, требует постоянного совершенствования и победы над робостью.

Галилеяне слушали меня с разинутыми ртами, ибо они слушают ртами; в их уши ничего не влетает. Мои слова отскакивали от черепа к черепу, но не проникали внутрь. Они ценили только творимые мною чудеса.

Мне пришлось принять строгие меры, я запретил ученикам подпускать ко мне хворых. Но ничто не могло остановить потока больных: их вталкивали через окна, протискивали через крышу. На Тивериадском озере мне пришлось отойти от берега на лодке, дабы избежать прикосновений и стенаний толпы. Тщетно. Все терпели мои наставления из снисходительности, словно поедали закуски, разжигая аппетит перед появлением главного блюда – чуда.

Но я покорно исполнял свой горький долг. От меня ждали только деяний, выстаивая многочасовые очереди, им нужна была моя печать, мое клеймо, а именно исполнение какого-либо мелкого чуда. И тогда они, здоровые зрители или излеченные больные, уходили, покачивая головами, удовлетворенные тем, что видели все собственными глазами.

– Да, да, он действительно Сын Бога.

Они ничего не улавливали из моих речей, не запоминали ни слова из сказанного. Они просто нашли удобного заступника, всегда готового облегчить им жизнь.

– Как повезло, что он живет рядом с нами, в Галилее!

Мои братья и мать однажды пробрались через толпу, которая собралась в деревне, где мы остановились. Я знал, что братья гневались на меня, считая тщеславным безумцем. Они неоднократно присылали мне послания с требованием прекратить исполнять роль Христа. Поскольку я им не отвечал, они пришли, чтобы призвать меня на семейный совет.

Любопытные окружили постоялый двор, где мы укрылись, я и мои ученики.

– Дайте нам пройти, – кричали мои братья, – мы его родственники! У нас право быть первыми. Дайте нам пройти. Мы должны поговорить с ним.

Толпа пропустила их.

Но я преградил им путь. Я знал, что причиню им боль, но не мог действовать иначе.

– Кто моя истинная семья? Моя семья определяется не по крови, а по духу. Кто мои братья? Кто мои сестры? Кто моя мать? Кто будет исполнять волю Отца моего Небесного, тот мне брат, и сестра, и матерь.

Я вернулся в дом к своим ученикам и с яростью воскликнул:

– Кто любит отца или мать более, нежели меня, не достоин меня; и кто любит сына или дочь более, нежели меня, не достоин меня.

И я впустил незнакомых людей, стоявших ближе других, и захлопнул дверь перед носом братьев и матери.

Братья мои в ярости ушли. Но мать осталась, она была подавлена, но покорно ждала у двери. Ночью я впустил ее, и мы оба разрыдались.

С той поры она больше не покидала меня. Она осталась, скромно шла позади, среди толпы женщин, рядом с Марией Магдалиной, смирив материнские тревоги. Время от времени мы тайком встречались, чтобы обменяться быстрыми поцелуями. После моей ссоры с братьями она приглядывала за мной, ибо постигла смысл моего служения. Моей радостью и утешением на этой земле было и остается сострадание ко мне моей матери.

Я делился сокровенными мыслями только с Иудой. Мы перечитывали послания пророков. После того тайного договора с собой я по-иному вглядывался в них.

– Ты должен вернуться в Иерусалим, Иисус. Христос добьется триумфа в Иерусалиме, тексты ясно говорят об этом. Ты должен быть унижен, подвергнут пыткам, убит, а потом ты воскреснешь. Это будут трудные времена.

Он говорил спокойно, вдохновленный своей верой. Только он осознал, что такое есть мое царство, царство без славы, где не будет никакого материального и политического успеха. Он описывал мне мою агонию, но надежда на новое свидание со мною давала ему спокойствие.

– Ты умрешь на несколько дней, Иисус, на три дня, а потом воскреснешь.

– Человеку тяжело уверовать в это.

– Послушай, Иисус. Сон продолжительностью в три дня или в миллион лет не дольше сна продолжительностью в час.

Я не ответил. Я удалился, чтоб погрузиться в колодезь любви. До этого мгновения я не рассматривал так близко свою смерть и хотел знать, что дадут мне размышления.

Углубившись в себя, придя к Отцу моему, я увидел там лишь свою ужасающую судьбу. «Все предначертано, – говорил Он. – Все благо. Только тело предназначено для тлена, для червей, для исчезновения. А дух вечен».

Слова не были точными, но приносили успокоение. Время от времени, в момент слияния с Богом, мне казалось, что я постигаю зависимость нашей загробной жизни от жизни земной. Праведник и после смерти будет жить в добрых воспоминаниях, а негодяй канет в пучину забвения. Но стоило мне вглядеться в картину моей загробной жизни, она испарялась. Однако молитвы дарили мне утешение, и страх смерти отступал.

Иерусалим стал средоточием моей озабоченности. Моим предназначением. Местом моей смерти. Я должен был завершить свой жизненный путь в Иерусалиме.

Я бывал в Иерусалиме и раньше, как любой богопослушный еврей, во время коротких пасхальных праздников. Теперь предстояло остаться там надолго. Мы отправились в путь.

Я не мог скрывать от себя правду: я менялся. Горечь и упреки излишне часто посещали мое сердце. Я, воплощение любви, стал резким, нетерпимым, раздражительным. Проповедуя смирение, я мог разбранить противников. Когда я собирался возвестить о приходе моего царства, то злоупотреблял риторикой и словно слышал себя со стороны: я угрожал, метал громы и молнии, обещал самые страшные кары от имени Бога. Желая проповедовать человечность, я не мог сдержаться, проходя мимо святош, зажигавших свечи во время праздника Кущей, чтобы не крикнуть им: «Никто из вас не поступает по закону!» Потом я осыпа́л себя упреками, а мать ночью успокаивала меня, прижимая к груди, называя мои помрачения рассудка усталостью от несбыточных надежд.

Вначале я столкнулся в Иерусалиме со стеной безразличия. Нескольким мудрым людям, как Никодим или Иосиф из Аримафеи, чутким к моим речам, фарисеи и члены синедриона затыкали рот, восклицая: «Пророк не может прийти из Галилеи!» Я счел, что мои планы рухнули.

Но через полгода я добился того, что они перестали смеяться надо мной. Теперь они оплевывали меня, метали громы и молнии, исходили злобной пеной. Мне удалось привлечь их внимание, ибо сегодня вечером они меня убьют.

Иерусалим…

«Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! Сколько раз хотел я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья, и вы не захотели!»

Иерусалим, ты – гордость Иудеи, но красоты твои не прельщают меня.

Когда от меня ждали благоговейного восторга пред вновь отстроенным Храмом с тяжелыми вратами из позолоченного кедра, резными гранатами, лилиями и ветвями, с которых свисали льняные полотнища с пурпурными цветами и пунцовыми гиацинтами, поддерживаемые херувимами из массивного золота, я думал: всегда ли красота достигается чрезмерностью? Когда мне расхваливали церемонию жертвоприношений, когда в зловонном дыме я различил среди сгустков крови почерневшие потроха и кишки, стада волов и овец, тучи голубей, когда увидел лавки менял с подобострастными улыбками, то схватил плеть и опрокинул их столы. «Возьмите это отсюда, и дома Отца моего не делайте домом торговли!» Я выгнал плетью скот, а через мгновение и торговцы спаслись бегством. Город грязен, скуп, капризен, презрителен. За дверьми и фасадами прячутся пустота и тлен. Все живут напоказ, богачи кичатся своим состоянием, даже служба в Храме требует роскоши. Сосед следит за соседом, соперничает с ним в могуществе или богатстве. Здесь молчит сердце, целомудрие считается смешным, смирение – самоубийственным. Жители Иерусалима не желали слушать бродягу из Галилеи, который восхвалял бедность. Моим ученикам с Тивериадского озера было нечего терять, кроме старой лодки и дырявых сетей. Неужели только бедные простолюдины способны слушать сердцем?

Я не добился никакого успеха в Иерусалиме, его жители даже не проявили любопытства ко мне. Единственным достижением было то, что священнослужители, учители закона, саддукеи и фарисеи с каждым днем все больше ненавидели меня. Их оптимизм был сильнее моего, поскольку они считали, что однажды я смогу всколыхнуть народ и поднять его на мятеж не только речами и любовью к Богу. Они видели во мне опасность. И начали готовить мою смерть. По их мнению, меня уже давно следовало побить камнями.

Но сколько времени я потратил на то, чтобы убедить их в этом! Проповедуя религию духа, а не религию текстов! Я объяснял им, что одно не исключает другого, потому что религия духа наделяет истиной религию Священного Писания. Педанты, придирщики, ревнивые хранители закона, они заставляли меня бесконечно повторять одно и то же, превращали меня в юриста, в толкователя закона, теолога, топили меня в противоречиях канонического права, но я всегда побеждал их, поскольку моим проводником был дарованный Богом свет. Когда мы сотни раз вели одну и ту же дискуссию, я начинал сомневаться, что мы говорим о Боге. Они защищали институты, традиции, свою власть. Я говорил только о Боге и был нищ. Я признавал, что Бог беседовал со всеми нашими пророками, что дух веры был изложен в наших книгах и законах; что Храм, синагога, библейская школа являются для смертных единственным и обязательным путем к постижению правды Божией. Но добавлял, что с помощью своего колодезя любви получил к Богу прямой доступ. Ибо черпать веру в любви к Нему лучше, чем в книге, написанной чужой рукой!

– Богохульство! Богохульство!

– Не думайте, что я пришел нарушить закон: не нарушить я пришел, но исполнить.

– Богохульство! Богохульство!

Вскоре я даже не смог ночевать в Иерусалиме. Мы с учениками располагались в деревне Вифании у моего друга Лазаря, а когда не успевали добраться до него, останавливались на Масличной горе у стен города.

Каждое утро я видел, как из пустыни приходит день, пробуждая краски Иерусалима: охру стен, белизну террас, золото Храма, темную зелень кипарисов, фасады домов, окрашенные рукой человека и обжигаемые солнцем. Временами мне казалось, что я властвую над городом. Он манил меня, как яркая игрушка, но быстро утомлял сверканием красок. Он тянулся вверх, возвышаясь надо всем, словно ослепительное пророчество или роскошно одетая блудница.

Еще не доносилось шума с площадей или улиц, а по дорогам, змеящимся в сторону стен, погонщики из Дамаска уже гнали своих верблюдов, женщины несли на головах корзины винограда или иерихонских роз, чтобы продать их у врат города под сенью терпентиновых деревьев. Все стекалось к Иерусалиму. Иерусалим был центром. Иерусалим всасывал в себя всех.

Я бежал.

Я бежал от ненависти фарисеев, я бежал от неизбежного ареста, я бежал от смерти, которая уже грозно обнюхивала меня своим влажным огромным носом. Я едва избежал гнева Понтия Пилата, римского наместника. Он воспринял как угрозу мои заявления о конце старого порядка и приходе нового царства. Его шпионы показали мне монету с его изображением или изображением кесаря, уж не знаю, поскольку безбородые римляне с коротко остриженными волосами все на одно лицо.

– Скажи нам, Иисус, следует ли уважать римского захватчика? Позволительно ли давать подать кесарю или нет?

– Отдайте кесарю кесарево, а Божие Богу. Я не военачальник. Царство мое не от мира сего.

Мои слова успокоили Пилата, но окончательно рассорили меня с зелотами, сторонниками Варравы, которые не погнушались бы использовать меня, чтобы взбунтовать Палестину против римских завоевателей. Мне удалась моя судьба: все обратились в моих врагов.

Я терзался страхом. Я изнемогал и не имел иного оружия, кроме слова.

Мы ушли и укрылись за пределами города. Я хотел набраться сил перед последним сражением. Днем я нуждался в молитве, а по вечерам утешался дружеской беседой, проводя время в бесконечном ужине с учениками. По ночам я окунался в колодезь, чтобы омыться светом, способным разогнать любую тьму.

Я не дрогнул, нет. И не отступил. Но устал бояться. Я испытывал страх опорочить себя самого, посрамить надежды Отца Небесного. Я опасался – как опасаюсь сегодня вечером, – что земной человек, Иисус из Назарета, сын плотника, родившийся в обычных яслях, возьмет надо мною верх силой и жаждой жить. Смогу ли я окунуться в колодезь любви, когда меня будут бичевать? Когда меня прибьют к кресту? Когда у меня останется только один голос, жалкий человеческий голос, чтобы вопить, исторгать крик агонизирующей плоти?

Иуда успокаивал меня:

– На третий день ты вернешься. Я буду рядом. И сожму тебя в своих объятиях.

Иуда никогда не сомневался. Я слушал его часами, я слушал его успокоительные речи, пробивавшие толщу моей неуверенности.

– На третий день ты вернешься. Я буду рядом. И сожму тебя в своих объятиях.

Близилась Пасха. Праздник казался мне благоприятным для свершения задуманного, поскольку весь народ Израиля явится для молитвы в Храм. И мы снова отправились в Иерусалим.

По пути мне пришлось избегать больных и увечных, которые рвались ко мне. Я отказывался творить чудеса, ибо чудеса нужны лишь неверующим, давая им пищу для болтовни, но не для размышления.

В Вифании ко мне с плачем бросились Марфа и Мария, сестры Лазаря.

– Иисус, Лазарь умер. Он умер три дня назад.

На протяжении моей жизни умерли уже многие из близких мне, и я уже привык к внезапному трауру, но здесь, остановившись у фонтана, я, сам не знаю почему, расплакался вместе с двумя женщинами. Я ощущал в смерти моего дорогого Лазаря предвестие собственной судьбы. Я ощущал, что силы небытия берут верх над силами жизни. Я чувствовал, что зло всегда будет побеждать на земле. Лазарь предшествовал мне в смерти, указывая, что жизнь моя близится к завершению.

Сколь тяжкой была наша печаль! И пока мы рыдали обнявшись, я касался живых тел Марфы и Марии и с ужасом повторял себе, что они тоже обратятся в прах.

Когда слезы иссякли, возмущение духа моего улеглось. Я захотел увидеть Лазаря.

Ради меня откатили в сторону камень, закрывавший вход в могилу, и я вошел в склеп, выбитый в скале.

Тяжелый похоронный запах смирны наполнял воздух. Я приподнял погребальное полотно и увидел иссохшее, зеленовато-восковое лицо своего друга Лазаря. Я улегся рядом с ним на плиту. Я всегда считал Лазаря своим родным братом, которого у меня не было в жизни. Теперь он стал моим старшим братом в смерти.

Я начал молиться. Я опустился в колодезь любви. Я хотел знать, нет ли его там. Я увидел ослепительный свет и услышал утешительный голос Отца.

Когда я вынырнул из колодезя, Лазарь сидел рядом со мной. Он с невероятным удивлением смотрел на меня. А я воззвал к Богу:

– Отче! Благодарю Тебя, что Ты услышал меня. Лазарь, жизнь возвращается тебе!

Слова, похоже, не доходили до Лазаря. Он был поражен и пытался произнести что-то, но язык не подчинился ему.

– Лазарь, встань и иди!

Черты его лица ничего не выражали; глаза то и дело закатывались, словно его клонило в сон.

Я подхватил его под руки и вывел из тьмы на свет.

Невозможно описать волнение учеников и сестер, когда они увидели, что мы выходим из склепа. Родные бросились обнимать и целовать Лазаря. А он был растерян, безволен и, похоже, ничего не понимал и не мог произнести ни слова. Даже не знаю, осталась ли в нем хоть крупица ума. Он превратился в собственную тень. Неужто так мучительно возвращаться из страны мертвых? Или же это последствия недуга?

Издевательский голос, голос Сатаны, терзал мою душу, повторяя:

– А ты уверен, что он был мертв?

Я пытался заглушить Сатану. Но его голос звучал все громче:

– Согласен, он восстал из мертвых, но ради чего? В чем смысл? Какой знак он тебе подал?

Я уединился и начал молиться.

Ладонь Иуды легла на мое плечо, и я вздрогнул. Он весь светился верой.

– На третий день ты вернешься. Я буду там. И сожму тебя в своих объятиях.

Боже, почему я не наделен безмятежностью Иуды? Неужели я всегда буду терзаться искушениями? Ни один из Твоих ответов, Боже, не дал мне успокоения. Знаки Твои не в силах развеять мой страх.

Мы присоединились к праздничному пиру, шумевшему вокруг живого, но оцепенелого Лазаря. Я пытался думать о счастье Марфы и Марии, видя нежные ласки, которыми они осыпали молчаливого старшего брата, с безучастным видом сидевшего рядом с нами. Я не мог отогнать угрызения совести: я был в ответе за его возвращение, за его состояние полумертвеца. Отец мой сотворил чудо, чтобы возвестить, что я тоже восстану из мертвых, но, в отличие от Лазаря, буду владеть речью. Ради меня он пожертвовал покоем Лазаря. Слезы жалости заливали мне лицо.

И из колодезя до меня донесся голос, и голос сказал, что любовь, великая любовь, иногда не имеет ничего общего со справедливостью. Любовь часто бывает жестокой; и Он, Отец мой, тоже будет плакать, когда увидит меня распятым на кресте.

И вот мы пришли на Масличную гору.

В последние часы путешествия я думал о том, как защитить учеников. Арестовать должны были меня, и только меня, за богохульство и безбожие; мою вину не должны были разделить друзья; надо было спасти учеников. Только я должен был испить эту горькую чашу до дна.

Как ученикам избежать кары?

У меня было два выхода: сдаться или подвергнуться доносу.

Я не имел права сдаваться. Признать власть синедриона, покориться ему означало перечеркнуть проделанный мною путь.

Тогда я позвал двенадцать своих учеников. Руки и губы мои дрожали, ибо только я один знал, что мы собрались в последний раз. Как всякий еврей, глава дома, я взял хлеб, благословил его, преломил и предложил собравшимся. Потом с волнением благословил и разлил вино.

– Всегда помните обо мне, о нас, о наших странствиях. Помните обо мне, преломляя хлеб. Даже когда меня не будет с вами, тело мое будет вашим хлебом, а кровь моя – вашим вином. Кто любит меня, тот соблюдает слово мое; и Отец мой возлюбит его, и мы придем к Нему и обитель у Него сотворим.

Они вздрогнули. Ибо не ожидали таких речей.

Я оглядел этих суровых сильных мужей, и вдруг мне захотелось окружить их безмерной заботой и нежностью. Любовь струилась из моего сердца.

– Дети, не долго уже мне быть с вами. Вы не увидите меня, и опять вскоре увидите меня, и радости вашей никто не отнимет у вас. Возлюбите друг друга, как я возлюбил вас. Нет большей той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.

На глазах их появились слезы. Но я не хотел, чтобы мы размягчились от нежности.

– Дети мои, вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет. Женщина, когда рождает, терпит скорбь, ибо пришел час ее, но, когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир.

Потом – и это было самым трудным – я должен был открыть им свой план.

– Истинно говорю вам, один из вас предаст меня.

Дрожь непонимания пробежала по их телам. Они с криками начали протестовать.

Молчал только Иуда. Только Иуда понял. Он стал бледнее восковой свечи. Его черные глаза пронзали меня.

– Им буду я, Иисус?

Он осознал глубину жертвы, которую я требовал от него. Он должен был продать меня. Я выдержал его взгляд, дав ему понять, что могу требовать только от него, от любимого ученика, чтобы он пожертвовал собой. Только так я мог спасти остальных.

Он понял меня и безмолвно согласился.

Мы опустили глаза, и пиршество продолжилось. Ни он, ни я не имели сил говорить. Ученики, казалось, забыли о случившемся.

Наконец Иуда встал и сказал мне на ухо:

– Я ухожу. Я продам тебя синедриону. Приведу стражей на Масличную гору и укажу на тебя.

Я посмотрел ему в глаза и горячо поблагодарил.

Расстроенный, он обнял меня изо всех сил, словно нас собирались растащить в разные стороны. Я чувствовал на шее его слезы – он беззвучно плакал.

Потом он обуздал рыдания и шепнул мне на ухо:

– На третий день ты вернешься. Но меня там не будет. И я не сожму тебя в своих объятиях.

На этот раз я удержал его. Я шепнул:

– Иуда, Иуда! Как ты поступишь?

– Я повешусь.

– Нет, Иуда, не губи себя!

– Ты же идешь на крест! А я имею право повеситься!

– Иуда, я прощаю тебя.

– Но я себе не прощаю!

И он ушел, расталкивая учеников.

Наивные добряки, они ничего не поняли в этой сцене.

Но мать моя, сидевшая в темном уголке, догадалась обо всем. Ее глаза расширились от беспокойства, она в упор смотрела на меня, вопрошала, требовала опровергнуть свершившееся. Я не отвечал ей, и она поняла, что меня ждет, и из горла ее вырвался скорбный крик.

Я подошел к ней и сел рядом. Она захотела меня утешить, дала понять, что примет все, что уже все приняла. Она улыбнулась мне. Я улыбнулся ей. И мы долго сидели рядом обнявшись.

Я смотрел на ее лицо, которое первым увидели мои глаза; завтра она увидит, как они закроются. Я смотрел на ее губы, которые напевали мне колыбельные песни; я никогда не целовал ничьих других губ. Я смотрел на свою безмерно любимую старенькую мать и шептал ей: «Прости меня».

Свершилось. Я вглядываюсь в ночь.

Черное жестокое небо. Ветер доносит до меня запах смерти, запах клетки со львами.

Через несколько часов все будет кончено.

Через несколько часов людям станет известно, был я посланцем Отца моего или простым безумцем. Еще одним.

Великое доказательство, единственное доказательство будет явлено только после моей смерти. Оставит ли мир свои безбожные заблуждения или предпочтет пребывать в царстве зла и тьмы? Примет он или отринет правду Божию? Я никогда не жил ради себя. И умру не ради себя.

Даже если сегодня вечером все отрекутся от меня, я исполню волю Бога.

Даже если изверившийся мир не вместит моей любви, смерть моя будет спасением для людей.

Боже, сделай так, чтобы в последнее мгновение тоска не терзала меня. Чтобы боль не искушала меня!

Нет, я выдержу, буду тверд. Ни единый крик боли не сорвется с моих уст. Какое тяжкое борение! Как человеческая природа противится Божиему милосердию! Дабы возродить мою надежду, Отец послал ко мне Ангела с небес, и он утешил меня, и дух мой окреп.

Меж деревьев появилась стража. Иуда несет фонарь и ведет солдат. Он приближается ко мне. И указывает на меня.

Душа моя скорбит смертельно.

Я изнемогаю.

Авва! Отче! Все возможно Тебе! Пронеси чашу сию мимо меня!

Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?

Евангелие от Пилата

Пилат своему дорогому Титу

Я ненавижу Иерусалим. Здешний воздух есть сводящая с ума отрава. Все искажено в этом лабиринте улиц, проложенных не для того, чтобы вести в нужном направлении, а для того, чтобы человек потерялся в них. На дорогах здесь не двигаешься, а постоянно с кем-то сталкиваешься. Сюда стекаются со всего Востока разноязыкие племена, и люди говорят, только чтобы не слышать друг друга. Здесь слишком пронзительно кричат на улицах и слишком тихо шепчутся по домам. Здесь не соблюдают римский порядок, потому что его ненавидят. Город задыхается от лицемерия и подавленных страстей. Даже солнце, выглядывающее из-за крепостных стен, смотрится предателем. Здесь невозможно поверить, что одно и то же светило сияет над Римом и ползет над Иерусалимом. Солнце Рима дарит свет. Солнце Иерусалима сгущает тени: оно создает темные уголки, в которых плетутся заговоры, коридоры, по которым разбегаются воры, возводит храмы, куда римлянин не имеет права ступить. Солнце-светило против солнца-слепца – я променял первое на второе, когда согласился стать прокуратором Иудеи.

Я ненавижу Иерусалим. Но есть кое-что, что я ненавижу больше Иерусалима. Это – Иерусалим во время Пасхи.

Я не писал тебе целых три дня, поскольку не мог ни на мгновение ослабить бдительность. Праздник Опресноков приводит мои нервы в полное расстройство, а моих людей держит в постоянной тревоге: я удваиваю количество солдат-стражников, постоянно рассылаю патрули, отправляю соглядатаев на разведку, выжимаю стукачей, как апельсин, – словом, не смыкаю глаз. Если Израиль вздумает угрожать Риму, он выберет именно три дня пасхальных празднеств. Город переполняется людьми, разбухает, еврейское население увеличивается в пять раз, поскольку все стремятся в Храм, чтобы вознести молитвы своему единственному Богу. По ночам те, кто не нашел пристанища на постоялых дворах или в домах, собираются под стенами города или заполоняют окрестные холмы, где спят вповалку под открытым небом. Днем их религия требует жертвоприношений и превращает Иерусалим в громадную ярмарку скота, окруженную бойнями. Тысячи животных ревут сначала в смертном страхе, а потом в смертной агонии. По земле растекаются и густеют кровавые реки. Люди собирают шкуры, шерсть, перья – все это сушится прямо на улице и издает невыносимое зловоние. Везде горят костры, их дым поднимается в небо, пачкая сажей стены. Всепроникающая вонь горящего жира наводит на мысль, что Иерусалим сгорает на костре, принося себя в жертву какому-то ненасытному богу. Все эти три дня я не спускаюсь с террасы и с отвращением разглядываю город, заполненный толпами людей. Я слышу доносящиеся с забитых народом улиц крики проводников, сзывающих паломников, чтобы показать им могилы пророков. Отовсюду доносится жалобное блеяние ягнят, призывное посвистывание блудниц из подворотен. Иногда толпу разрезает серебристая молния – один из голых воров, натершийся маслом, выскальзывает из рук преследователей, оставляя позади себя зиять пустые кошельки и бушевать бурю проклятий.

Ежегодно в эти три дня я боюсь всего на свете. И все же ежегодно я справляюсь со всеми трудностями. Все всегда оканчивалось благополучно. Никогда не происходило тревожных событий. На этот раз для поддержания порядка нам пришлось прибегнуть к пятнадцати арестам и распять троих человек, что намного меньше, чем в прошлые годы.

А значит, я смогу со спокойной душой отбыть в Кесарию, где я себя так хорошо чувствую, ведь это – современный римский город, разделенный на квадраты, приятно пахнущий кожей и казармой. Там, в своей крепости, мне иногда удается забыть о волнениях, хватающих меня за глотку в Палестине. В момент, когда я заканчиваю это письмо, разгорается утренняя заря. Наступает воскресенье, и скоро я велю складывать вещи. Как обычно, ночь прошла за беседой с тобою.

Иудея лишает меня сна уже давно, но эти жаркие ночи позволяют нам, дорогой мой брат, поддерживать нашу переписку.

Протягиваю тебе руку из Палестины в Рим. Прости меня за всегдашнюю сухость стиля и береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

– Тело исчезло!

В момент, когда я сворачивал свиток с адресованным тебе письмом, центурион Буррус принес мне эту ошеломляющую весть.

– Тело исчезло!

Я сразу понял, что он говорил о колдуне из Назарета. И сразу увидел, какие неприятности меня ожидают, если немедленно не отыскать труп.

Позволь мне в нескольких словах изложить дело назареянина.

Вот уже несколько лет во всей Иудее говорят о некоем Иисусе, раввине-отступнике. Сначала он ничем не отличался от других: невзрачная внешность, говор галилейского бедняка. Но главное, он происходил из захолустного Назарета, а этого вполне достаточно, чтобы он не приобрел особой популярности. Но его таинственные обескураживающие речи, его двусмысленные фразы, его восточные притчи, иногда умиротворяющие, а иногда воинственные, его благожелательное отношение к женщинам, короче говоря, его странности позволили ему постепенно покорить души людей. Как только он начал шествие по Палестине, я послал по его следу людей. Они отписали мне, что новоявленный проповедник выглядит безобидным, ограничился религиозным поприщем, а его врагами, по его же словам, были скорее еврейские священнослужители, чем римские завоеватели. Мои люди немало всему этому подивились.

Для пущей осторожности я, чтобы выведать планы Иисуса, внедрил своих соглядатаев в группу его учеников, которая росла по мере его странствий, питаясь его словами…

Здесь в лоне любой религиозной секты скрыты политические интересы. С тех пор как Рим установил свой порядок, ввел войска и поставил свою администрацию, оставив местному населению свободу исповедания культов, религиозный экстаз стал проявлением своеобразного бунтарства, священным убежищем, где зреет сопротивление кесарю. Я подозреваю, что многие называют себя евреями, дабы возвестить: «Я против Рима». Фарисеи и даже подконтрольные мне саддукеи поклоняются своему единому Богу только ради того, чтобы крепче противостоять нашим богам и всему тому, что мы несем на покоренные земли. Что касается зелотов, ярых врагов кесаря и врагов любого, кто сотрудничает с кесарем, то они – опасные фанатики, ненавидящие нас, разбойники, не уважающие ни один закон, даже собственный, считающие греховным все то, что сами осуждают. Они могли бы, не будь я настороже, своей варварской энергией поколебать нашу власть и даже уничтожить собственную страну. Поэтому я хотел достоверно знать, к кому примкнет этот Иисус, к зелотам, фарисеям, саддукеям или он действительно является наивным верующим, как мне доносили. Я хотел выведать, какая группа собирается воспользоваться его популярностью и превратить его в средство борьбы против меня. К моему величайшему удивлению, ничего похожего не произошло. Колдун, как я его называю, только настроил против себя всех и вся. Зелоты возненавидели его, когда он оправдал присутствие моих войск и римский налог, заявив: «Отдайте кесарево кесарю». Фарисеи уличили его в нарушении закона, когда колдун презрел субботу. Что касается саддукеев, консерваторов и старших храмовых служителей, то они не могли стерпеть наглости этого учителя, который предпочитает говорить о здравом смысле, а не долдонить одни и те же слова из труднопонимаемых священных текстов. К тому же они опасались за свою власть, а потому добились в эти самые дни казни колдуна.

«Эка важность? – скажешь ты. – Твои враги сами избавляются от потенциального противника! Ты должен только радоваться…»

Конечно.

«К тому же он мертв, – добавил бы ты. – Тебе больше нечего бояться!»

Конечно.

Но есть опасение, что в этом деле была допущена некая поспешность. Я не осуществил правосудия, римского правосудия, а исполнил их правосудие, правосудие моих противников, правосудие саддукеев, одобренное фарисеями. Я избавил евреев от еврея-отступника. В этом ли состояла моя роль?

Во время следствия Клавдия Прокула, моя супруга, не переставала упрекать и осуждать меня.

Обратив ко мне свое тонкое серьезное лицо, никогда не омрачаемое страстями, она долго смотрела на меня.

– Ты не можешь так поступить.

– Клавдия, этого колдуна мне передали священнослужители синедриона. Как прокуратору мне не в чем его упрекнуть, но, будучи прокуратором, я обязан идти навстречу просьбам служителей, если хочу поддерживать мир с Храмом. Как, ты думаешь, управляет властитель? Он должен заставить всех поверить, что управляет именно он, но его решения диктуются желанием поддерживать равновесие, целесообразностью.

– Ты не можешь так поступить со мной.

Я опустил глаза. Я не мог вынести взгляда этой женщины, которую обожаю и которой обязан своей карьерой. Клавдия – и тебе это прекрасно известно – не только решила выйти замуж за безвестного провинциала, преодолев сопротивление всех своих близких, но и добилась от них, чтобы меня назначили на важный пост, сделав прокуратором Иудеи. Я никогда бы не получил такого назначения без ее протекции, ее обаяния и поддержки. Клавдия Прокула любит меня и уважает, но, как любая знатная римлянка, она привыкла высказывать свое мнение и вступать в дискуссии с мужчинами. Я бы не потерпел такого ни от одной другой женщины, и иногда мне трудно обуздать свое мужское самолюбие. Я предпочитаю не затыкать ей рот, а выслушивать ее доводы. Дабы мой престиж не пострадал в глазах окружающих, я требую лишь не спорить в присутствии посторонних. Теперь она пользуется нашим уединением для пылких словопрений.

– Ты не можешь так поступить со мной. Без Иисуса меня бы уже не было в этом мире.

Она говорила о своей долгой болезни. Несколько месяцев Клавдия медленно теряла свою кровь. Я приглашал всех врачей Палестины, римлян, греков, египтян и даже евреев, но ни один не смог остановить кровотечение, которое обычно у женщин длится четыре дня в месяц, но которое почему-то никак не прекращалось у Клавдии Прокулы.

Лицо ее стало безжизненным, утратило все краски, бледность ее губ ужасала меня. При малейшем движении сердце ее начинало яростно биться. Я уже видел день, когда Клавдия перестанет дышать.

Одна служанка рассказала ей о колдуне из Назарета, и Клавдия попросила моего разрешения призвать его. Я согласился, не питая никаких надежд, и даже не присутствовал при их встрече.

Знахарь провел с ней всю вторую половину дня. В тот же вечер кровь перестала истекать из тела Клавдии.

Я не мог в это поверить! Я никак не решался проявить бурную радость по поводу ее выздоровления.

– Что он сделал?

– Мы только говорили, и ничего больше.

– Он тебя не касался, не выслушивал, не прощупывал? Не помазал никакой мазью, никакими эликсирами? Но как он остановил кровь?

– Мы только говорили. И это была очень откровенная беседа…

Она еще не набралась сил, чтобы отвечать мне подробнее, но она улыбалась.

Она выглядела посвежевшей, ожившей, словно роса этого утра пошла ей на пользу. Она повернулась ко мне и сказала:

– Благодаря ему я примирилась с бездетностью нашего супружества.

Ты знаешь, мой дорогой Тит, как эти римские аристократки преподносят тебе туманную фразу, глядя в упор на тебя, а ты должен притворяться, что все понял, если не хочешь прослыть невеждой. И я принял умный вид, добавив чуть-чуть восхищения во взгляде, ибо, похоже, именно такого выражения чувств ожидала моя супруга. Больше мы об этом не заговаривали.

– Иисус спас меня. Спаси его в свою очередь.

Она напоминала о кодексе чести, не всегда совместимом с обязанностями прокуратора.

– Я велю публично бичевать его. Обычно хорошее кровопускание удовлетворяет толпу. Так ему удастся избежать худшего.

Клавдия молча кивнула. Мы достигли согласия, и оба считали, что таким образом колдун будет спасен.

Но публичная порка не дала желаемого результата. Солдаты вывели приговоренного на террасу крепости Антония и обрушили плети на его спину. Но Иисус, как ни странно, не кричал, не протестовал, даже не хрипел при ударах. Он, казалось, не придавал значения происходящему. Он был безмятежен, его поведение не походило ни на поведение преступника, ни на поведение невинного человека: он следовал судьбе, ужасной, но неизбежной; он принимал муку, отрешившись от окружающего мира. Кожа лопалась, текла кровь, но с его уст не срывалось ни единой жалобы. Иисус бросал вызов судьям и палачам, он обесценивал правосудие, обессмысливал пытку. Толпа была разочарована. Ее возбуждение росло. Она настроилась против Иисуса. Ведь он плохо играл роль наказуемого. Толпа жаждала зрелища, она хотела красивого конца, она требовала смерти.

Я присоединился к Клавдии, укрывшейся в тени башни. Я хотел предупредить ее, что наша уловка не принесла пользы. Но она уже все поняла. И с рыданиями укрылась в моих объятиях.

– Сделай что-нибудь. Умоляю тебя, сделай что-нибудь.

Если бы Иисус смог пролить хоть четверть слез, пролитых Клавдией, он сумел бы склонить толпу к милосердию, я в этом не сомневаюсь. Ради своей жены более, чем для самого колдуна, я должен был найти какой-то выход.

– Обычай! Пасхальный обычай!

Клавдия сразу поняла меня. Она перестала дрожать и наградила меня одним из тех восхищенных взглядов, которые позволят мне считать себя молодым и красивым даже в восемьдесят лет.

Я приказал стражникам привести из темницы знаменитого разбойника, грабителя и насильника. Он проводил в темнице последний день, поскольку во второй половине дня его должны были распять вместе с двумя другими преступниками.

Я обратился к толпе и напомнил ей, что, по обычаю, римский прокуратор освобождал одного из приговоренных в связи с пасхальными торжествами. Я предложил толпе выбрать между Вараввой и Иисусом. Я ни на миг не сомневался в ее решении. Иисус пользовался огромной популярностью и был безобиден, а кровожадного Варавву очень боялись.

Воцарилось удивленное молчание. Все смотрели на окровавленного, едва державшегося на ногах Иисуса, стоявшего с опущенной головой, и на нагло выпятившего грудь Варавву, мускулистого и загорелого. Во взгляде разбойника читался вызов.

Иудеи начали перешептываться. В толпе сновали какие-то люди: я думал, это ученики колдуна пытались склонить присутствующих к счастливому для него решению. Я поднял глаза к крепости и заметил застывшую у окна Клавдию. Мы улыбнулись друг другу.

И народ вынес свой приговор. Он вначале прошелестел, потом набрал силу, превратился в рев – толпа скандировала: «Варавва!»

Я ничего не понимал. Люди требовали освободить вора, насильника, убийцу. Иисус ничего не совершил, только бросал вызов религии, и потому приговаривался к смерти, а Варавва, это сучье отродье, жестокий громила, безжалостный, беспощадный разбойник, от чьих преступлений пострадала не одна семья в этой толпе, Варавва, по их мнению, заслуживал милосердия!

Я был возмущен, разочарован, раздражен, но должен был подчиниться.

Я дал обещание во всеуслышание. Я связал себя словом. Мне оставалось лишь умыть руки.

И я сделал ритуальный жест, означавший, что «это меня больше не касается». Стоя на возвышении над вопящим народом, я велел лить мне на руки теплую воду и, как по волшебству, обрел спокойствие, потирая ладони. Вдруг я заметил, что вода, ударяясь о днище медного таза, засверкала всеми цветами радуги.

В голове мелькнула мысль: на земле Иудеи я представляю не правосудие, а Рим. Но если Рим не осуществляет правосудия на своих землях, то почему я избрал Рим своим повелителем?

Я обернулся и бросил последний взгляд на двух пленников, прежде чем вернуться в крепость. И внезапно понял, что именно изменило судьбы этих двух людей, послав одного на крест, а второго избавив от смерти. Я увидел это лишь издали: Варавва был один из толпы, а Иисус был ей чужд.

Клавдия ждала меня в спальне. Я поглядел на высокую римлянку в светлых одеждах, на ее изящные руки, унизанные тяжелыми браслетами, на аристократку, повергнувшую к своим ногам все семь холмов Рима: она в отчаянии прикусила палец, жалея галилейского оборванца! Она с презрением смотрела из окна на толпу, черты ее лица были напряжены, губы пунцовели от гнева. Она не могла свыкнуться с несправедливостью.

– Мы проиграли, Клавдия.

Она медленно кивнула. Я ждал ее протестов, но она, похоже, смирилась с неизбежностью.

– Ты был бессилен что-либо сделать, Пилат. Он нам не помог.

– Кто?

– Иисус. Он своим поведением призывал к себе смерть. Он хотел умереть.

Быть может, она была права… Ни перед священниками, ни передо мной, ни перед толпой он не сделал ничего, чтобы добиться милосердия. Его суровость неуклонно подталкивала его к смерти.

– Нам остается только ждать, – обронила в заключение Клавдия.

Я недоуменно поглядел на нее:

– Чего ждать, Клавдия? Через несколько часов он умрет.

– Нам остается понять, что он хотел сказать нам своей смертью.

Я люблю Клавдию, но любой умный мужчина, сталкиваясь с умной женщиной, быстро истощает запасы своего терпения. Клавдия относилась к существам, для которых все является знаком судьбы – случайное слово, совпадение мыслей, падение листа, полет птицы, направление ветра, форма облака, глаза кошки или молчание ребенка. Как и оракулы, женщины стремятся наделить разумом все живое и неживое, пытаются прочесть мир, как пергамент. Они не смотрят, они разгадывают. Для них все имеет смысл. Если послание не ясно, значит оно сокрыто до времени. Нет никаких пустот, нет ничего не значащего. Вселенная многолика и многоголосна. Мне хотелось возразить ей, что смерть есть всего-навсего смерть, что своей смертью нельзя подать какой-либо знак. Смерть принимают как данность, и Клавдии никогда не уловить иного смысла в смерти своего колдуна, кроме прекращения жизни. Но в самый последний момент я сдержался. Быть может, чтобы избежать лишних страданий, Клавдия творила мир, где все, даже самое худшее, что-то ей предвещало.

И я, как всегда, сделал понимающее лицо, словно взвешивал слова Клавдии на вес золота, и вернулся к своим центурионам, чтобы отдать распоряжения о казни.

Через несколько часов Иисус умер, а Варавву освободили.

– Тело исчезло!

Теперь ты лучше понимаешь мое удивление, когда центурион Буррус сообщил мне странную новость. Колдун продолжил свои фокусы! Клавдия могла торжествовать.

В сопровождении когорты я немедленно отправился на кладбище, расположенное неподалеку от дворца, чтобы успеть поймать еще не упорхнувшую истину.

Десяток евреев, мужчин и женщин, стояли возле могилы. Наше появление заставило их скрыться в цветущих кустах. Перед разверстой пещерой остались лишь два стража.

По их одеждам я определил, что они принадлежали к охране Каиафы, первосвященника Храма, того самого, кто проявлял наибольшее рвение в желании осудить и убить Иисуса.

– Что они здесь делают?

Центурион объяснил мне, что Каиафа еще с вечера поставил их сторожить могилу, опасаясь, что тело похитят и превратят в объект культа.

– И что же вы видели?

Стражи стояли с закрытыми глазами и ничего не отвечали. Два истукана с грубыми лицами, словно их наскоро вылепил вручную неумелый гончар, не обронили ни слова. Их губы дрожали, но они молчали, опустив плечи и замкнувшись в своем безмолвии.

– Я наказал их кнутом, Пилат, но они утверждают, что ночью ничего не видели.

– Невозможно поверить!

Я приблизился к могиле. Здесь мертвецов хоронят в склепах. Ты таких никогда не видел. В Палестине не роют могил в земле, а долбят скалу, образуя нечто вроде грота. Потом пещеру заваливают огромным круглым камнем, служащим дверью.

Глыбу откатили в сторону, заблокировали жердью, наполовину открыв вход в склеп.

– Почему его вновь открыли?

– Утром женщины хотели возложить пахучие травы, смирну и алоэ, в качестве подношения усопшему.

– А кто именно открыл вход?

– Женщины и оба стража, а поскольку они не справлялись с весом камня, я присоединился к ним во время обхода, – ответил центурион. – Таким образом мы обнаружили, что могила пуста.

Я заглянул в темный грот.

Я никак не мог поверить в историю с исчезновением тела. Если требовалось столько сил, чтобы откатить в сторону камень утром, как колдун смог это сделать в одиночку и к тому же ночью?.. Нет, мысль была абсурдной.

Я вошел в склеп. Я сделал это почти непроизвольно. И удивился сам себе. Зачем врываться в мир мертвых?

Крохотная передняя камера, потом коридор, ведущий в более просторное помещение, где в скале были вырублены три ложа. И все они были пусты. На одном из них виднелись следы пребывания колдуна: бинты, мази и погребальное полотно, простыня очень хорошего качества. На ней виднелись коричневатые пятна крови. Погребальное полотно было аккуратно сложено и оставлено на краю ложа.

Нелепо. Как и исчезновение трупа, это тщательно сложенное погребальное полотно бросало вызов здравому смыслу. Кто снял его с тела? И кому в голову пришло укладывать его в форме правильной геометрической фигуры? Что за безумец орудовал в могиле? Неужели сам колдун был настолько аккуратен, что, придя в себя, инстинктивно…

Я держал ткань и теребил ее пальцами, словно это могло мне помочь найти решение. Мысли мои путались. Меня охватило какое-то отупение. Я уселся на ложе. И представил себя мертвым, запертым в скале на веки вечные, без света – только тонкий лучик солнца из отверстия, где камни плохо прилегали друг к другу. Я представил себе, что превратился в Иисуса, в высокого худого Иисуса, упокоившегося здесь после мук на кресте.

Мои легкие заливал расплавленный свинец. Плечи и грудь под неимоверной тяжестью истончались, расплющивались. Мне хотелось лечь и вытянуться. Из меня словно высосали все силы. Затмение рассудка, то ли наслаждение, то ли недомогание, парализовало мои ноги и волю.

И вдруг я понял, что происходит. Я увидел в углу ворох ароматных растений, смесь смирны и алоэ, их положили здесь, чтобы очистить затхлый, мертвенный воздух, и сейчас они вливали в мои легкие смертельную отраву…

Я напряжением воли заставил себя выбраться из могилы, вылетел из нее как стрела. Резкий солнечный свет был спасительной пощечиной.

Я глянул на сад, на вишневые деревья, усеянные цветами, на ярко-зеленые весенние листья, и здесь, в мире, насыщенном свежестью, наполненном красками и трелями птиц, вдруг засомневался, что смерть существует.

Я подошел к лошади и, прежде чем уехать, в последний раз оглянулся на стражников. Они с тупым видом рассматривали свои ноги.

Понимание пришло в мгновение ока: по их расширенным зрачкам я понял, что они были одурманены. Я заметил два бурдюка, валявшихся неподалеку в траве. Пустых. Достаточно было понюхать горлышко, чтобы ощутить запах снотворного, заглушённого резким и терпким ароматом плохого палестинского вина. Теперь я знал, какой вывод напрашивается: стражей опоили, чтобы они заснули. Поэтому они не могли ни видеть, ни слышать, как воры откатили камень, похитили труп и вновь закрыли могилу. Спектакль отменно подготовили: люди, даже самые трезвомыслящие, должны были обязательно поверить в сверхъестественные способности колдуна.

Я вернулся в крепость и принял необходимые меры: следовало отловить похитителей и отыскать тело Иисуса.

Мои помощники удивились:

– Господин, мы не имеем права заниматься делом об осквернении еврейских могил. Это в ведении Каиафы и его синедриона.

– Я должен обеспечить безопасность в стране.

– Безопасность живых, Пилат, но не безопасность трупов, а тем более трупов евреев, не говоря уже о трупе еврея-преступника.

– Иисус не был ни в чем виновен.

– Однако вы его распяли.

Я ударил кулаком по столу.

– Ваше дело – подчиняться. Если мы позволим людям поверить, что колдун самостоятельно вернулся к жизни, самостоятельно откатил камень от входа в свою могилу, мы станем жертвой непредсказуемых беспорядков, непреодолимых на этой насквозь прогнившей земле, где даже вино и лимоны вызывают приступы лихорадки! Похитители могут вызвать такое сильное возмущение верующих, что вскоре у всего Израиля на устах будет только имя Иисуса, а народ его оплюет нас и постарается вышвырнуть вон нас, римлян, обрекших проповедника на муки. Исчезновение тела может изменить равновесие всех сил, нарушив их расстановку. Если ловким фокусникам удастся провернуть мошенничество со склепом, они поднимут народ против фарисеев, которые ненавидели Иисуса, против саддукеев, которые учинили над ним суд, а потом отдали осужденного мне, чтобы я его казнил, и даже против зелотов, поскольку я предпочел освободить Варавву, одного из их людей, а не Иисуса. Одним словом, если вы не разыщете негодяев, сегодня ночью утерших нос власти, завтра пламя охватит весь Израиль и прольются реки крови. А нам останется только сесть на корабли и отплыть в Рим, при условии, что нас не перебьют до того, как мы доберемся до Кесарии. Я ясно высказался?

Буррус, повинуясь моим распоряжениям, отправился на поиски преступников. Я точно знаю, кто они. Через несколько часов похитители будут разоблачены, и все вернется на круги своя. А пока, мой дорогой брат, я пишу тебе это письмо не только чтобы поставить тебя в известность о происходящем, но и тем самым умерить свое нетерпение. Слуги продолжают укладывать вещи, готовясь к отбытию в казармы. Не сомневаюсь, дело это будет решено в кратчайшие сроки и не задержит меня в Иерусалиме. Напишу тебе о развязке из моей ставки в Кесарии. А пока желаю тебе здравствовать.

Пилат своему дорогому Титу

Последние несколько часов совершенно сбили меня с толку. Реальность восстает против моей логики. А ведь я не из тех восторженных людей, которые приукрашивают действительность, вместо того чтобы видеть ее таковой, какая она есть на самом деле, идеализируют ее, словно далекую, мельком замеченную и достойную любви женщину, наделяя ее множеством добродетелей, вкладывая в ее уста тысячи непроизнесенных ласковых слов, угадывая ее невысказанные пожелания, несущие успокоение, и умолчания, счастливо разъясняющиеся… Нет, я не из тех любовников-мечтателей, творцов красоты, ремесленников добра, золотильщиков идеала. Я не демиург блаженства. Я прекрасно знаю действительность. Хуже того, держу ее под подозрением. Я всегда жду, что она окажется уродливей, чем кажется, более жестокой, более скользкой, более извращенной, двусмысленной, коварной, мстительной, эгоистичной, жадной, агрессивной, несправедливой, двуличной, равнодушной, напыщенной… Одним словом, разочаровывающей. А потому не расстаюсь с действительностью, охочусь за ней, иду по ее следу, высматриваю все ее слабости и вынюхиваю ее вонь, выжимаю из нее все ее гнусные соки.

Эта прозорливость придает моей жизни горький привкус, но превращает меня в умелого прокуратора. Никакие речи, даже самые льстивые, самые медоточивые, расцвеченные обещаниями, не мешают мне разобраться в игре тайных сил. Поскольку мой разум подобен остро заточенному топору мясника, я довольно редко ошибаюсь. Привыкнув отбрасывать благоприятные перспективы, я часто иду к цели напрямик, и иду быстро.

Но сейчас у меня складывается впечатление, что я топчусь на месте или хожу кругами по арене.

Вчера, во второй половине дня, мои люди отыскали следы учеников колдуна. Приверженцы Иисуса укрылись в заброшенном поместье неподалеку от Иерусалима.

Я взял отряд из двадцати человек и покинул дворец. За вратами города мы обогнали богомольцев. После ежегодного паломничества они возвращались к себе домой. Их обсчитали владельцы постоялых дворов, их обманули торговцы, их обобрали священнослужители, но у всех у них были спокойные лица и в глазах читалось удовлетворение людей, исполнивших свой долг.

Позади нас, в глубине долины, высился Иерусалим, окруженный стенами, с горделивыми башнями дворца Ирода Великого, с монументальной громадой Храма, чьи беломраморные портики блестели на солнце позолотой. Я пожал плечами: да, это была столица, но столица восточная, кичащаяся роскошью, претенциозная, шумная, столица религиозной лжи, столица, где наживаются на наивных душах, столица, где манипулируют сердцами, где умы пытают виной и покаянием, цитадель суеты сует. На нее обрушился этот колдун из Назарета. И я полностью разделял его ярость.

Когда мы миновали перевал, Буррус указал на овчарню внизу. Проломы в крыше свидетельствовали о том, что скот здесь больше не держат.

– Тут они прячутся.

Я разделил отряд, чтобы окружить дом и не дать людям возможности разбежаться. Потом, по моему знаку, мы галопом поскакали к дому.

За стенами было тихо. Пришлось войти внутрь и по одному вывести дрожащих учеников.

Подозреваемых построили передо мной. От их тел несло сильным звериным запахом, запахом страха и паники, запахом обреченных на смерть. Они подумали, что я пришел их арестовать и подвергнуть той же участи, что и их наставника. Опасаясь, что я распну их, они обливались потом, вены их вздулись, глаза почти вылезли из орбит. В отличие от Иисуса, они не умели сдерживать свои инстинкты.

Я не ошибся: их было достаточно, чтобы тихо откатить камень в сторону и похитить труп. Говорили, что они бежали из Иерусалима в день ареста Иисуса и не присутствовали на его казни, опасаясь, что толпа или священнослужители возьмутся после учителя за учеников. Но кто может доказать, что это была не трусливая предосторожность, а точный расчет? Они скрылись на время, пока тянулась мучительная казнь, а потом похитили тело с такой ловкостью, что всем оставалось только поверить в то, что колдун исчез без постороннего вмешательства, преодолев саму смерть. Эта уловка позволяла им жить в спокойствии еще несколько лет, создав культ Иисуса для обмана легковерных.

– Где тело?

Ни один не ответил. Они, похоже, даже не поняли вопроса.

– Где тело?

Они переглядывались, опускали глаза, их охватила сильнейшая паника. Они так меня боялись, что я ощутил, что они едва ли не жаждут ответить мне.

Один из них рухнул передо мной на колени.

– Пожалей нас, господин, пожалей.

Остальные последовали его примеру. Они пали ниц. Они вымаливали прощение.

– Мы поверили Иисусу, потому что были наивными. Мы позволили обмануть себя обещаниями. Он обволакивал нас медоточивыми речами. Но мы не совершили ничего плохого! Это он, и только он перевернул лавки торговцев в Храме, это он, и только он все поломал и изгнал менял и фарисеев! Мы остались далеко позади, мы были у Сузских ворот. Нас удивил его гнев. Это он осуждал субботу, а не мы. Мы всегда ее соблюдали. Наша единственная вина в том, что мы слишком внимательно прислушивались к его словам. Но сегодня мы сожалеем об этом. С тех пор как он бесславно умер на кресте, как преступник, мы оценили глубину своего заблуждения. Как подумаешь, что бросили ради него свои семьи и свою работу…

Они выглядели оскорбленными рогоносцами, их лица были искажены возмущением. По сведениям моих шпионов, некоторые из них уже четыре года следовали за Иисусом, приняв его нищету, его убеждения, его борьбу, его видения, и вдруг их вера внезапно и насильственно оборвалась со смертью предводителя в самом расцвете лет; их мечта разбилась о крест! Сегодня они понимали, что были наивны; завтра все назовут их глупцами. И до конца дней над ними будут издеваться, но хуже того – они будут смешны сами себе.

Это были бедные евреи, простолюдины, еще молодые, но из-за трудностей скитаний, солнца и добровольно принятого нищенства они казались старше римлян того же возраста. И эти люди в лохмотьях, чьи спины покрылись испариной от страха, теперь лежали у моих ног.

– Почему вас всего десять?

Я вспомнил, что в сообщениях моих шпионов говорилось о двенадцати раскольниках.

– Один из нас повесился.

– А двенадцатый?

– Мой брат Иоанн остался в Иерусалиме, – ответил один из самых молодых.

Буррус наклонился ко мне и шепнул на ухо, что Иоанн и Иаков принадлежали к богатой семье, очень влиятельной и связанной с первосвященником Каиафой.

– Иоанн ушел сегодня утром, он отправился к могиле.

– А вы почему отстали?

– Мы возвращаемся по домам. Мы осознали свою ошибку.

– Где вы были сегодня ночью?

– Здесь.

Они казались искренними. У лжецов не могло быть столь виноватого вида. Лжецы доказывали бы свою непричастность.

Я приказал обыскать овчарню и окрестности. Трупа не нашли. Ученики, похоже, даже не понимали, что я ищу, они продолжали защищать себя, обвиняя во всем колдуна.

Более других обрушивался на своего бывшего учителя Симон, широкоплечий гигант с выпирающими мышцами. По его могучей шее разбегалась сеть синих жил, словно ее проложили земляные черви. Он с неистовством сжигал теперь то, что ранее обожал. И я подумал, как страстно он, должно быть, еще вчера почитал и любил Иисуса.

Разговор начал утомлять меня. Очевидно, что эти бедолаги потеряли всё и ждали скорого ареста, суда синедриона и неминуемой смерти. Если бы им было что сказать в свою защиту, они бы уже все выложили, чтобы избежать неприятностей.

В этот момент на дороге показалась белая фигура. Из Иерусалима к нам спешил хорошо сложенный красивый отрок лет восемнадцати, с длинными темными ресницами. Его, похоже, обуревали рвущиеся наружу чувства. Не обращая внимания ни на мой отряд, ни на меня, он бросился к друзьям и прокричал:

– Иисуса больше нет в гробнице!

Евреи были так испуганы, что застыли на месте, до них не дошел смысл сказанных слов. Юноша с радостью повторил новость, удивленный всеобщим равнодушием. Но ученики не слушали его, они косились на меня, пытаясь дать понять молодому человеку, что здесь находится прокуратор.

Юноша повернулся ко мне и, не потеряв присутствия духа, улыбнулся:

– Приветствую тебя, Понтий Пилат. Я – Иоанн, сын Зеведея. Я объявил им то, что отныне знает весь Иерусалим: Иисус покинул свою могилу!

И вправду, Иоанн обладал наглой самоуверенностью отпрыска из богатой семьи. Не выношу, когда ко мне обращаются с речами до того, как высказался я. Поэтому я не ответил и дал знак отряду собираться.

Потом смерил презрительным взглядом учеников.

– Я не стану вас задерживать. Расходитесь по домам. И чтобы вашей ноги больше не было в Иерусалиме.

От этих слов лица несчастных разгладились, подобно сухой земле после дождя. Они удивленно переглядывались: свободны! Они склонились передо мной все, кроме Иоанна. Симон, опьянев от благодарности, даже облобызал мне ноги, совсем не смущаясь столь унизительного проявления своей радости.

Я в последний раз пригрозил им:

– Идите домой, вернитесь к работе, забудьте о колдуне и перестаньте поддерживать слух об исчезнувшем трупе. Через несколько часов мы его найдем, а похитителей посадим под замок.

Иоанн расхохотался во все горло. Насмешливый юноша был счастлив бросить мне вызов. Я выхватил плетку, чтобы ударить его, но он остановил меня, быстро произнеся:

– Я знаю, кто взял тело Иисуса.

Он уже не смеялся. И выглядел искренним. Неужели моя плетка внушила ему почтительность? Он упрямо смотрел мне прямо в глаза.

– Я знаю, кто это.

Я неспешно заткнул плетку за пояс. В конце концов, экспедиция оказалась небесполезной.

– Откуда ты знаешь?

– Так было предусмотрено. Был план.

– Интересно. Итак?

– Все прошло как нужно.

– Интересно. И кто же украл труп?

– Ангел Гавриил.

Я долго разглядывал беднягу. Всеми силами своей юной души он верил в то, что произнес. Чтобы просветить тебя, ибо, к счастью, тебе, мой дорогой брат, неведомы еврейские глупости, знай: ангелы – местная достопримечательность наряду с апельсинами, финиками и пресными хлебами – есть посланцы их единого Бога, духовные создания, принимающие человеческий облик, нечто вроде армии нематериальных и бесполых солдат. Сии воины, похоже, неоднократно вмешивались в историю еврейского народа. Ангелы путешествуют между землей и небом с помощью лестницы, невидимой разумеется. И конечно, сегодня они настроены против римлян, как раньше были настроены против египтян, ибо поддерживают евреев во всех их столкновениях с другими народами. Евреи прячутся за спины ангелов, когда их разум спотыкается, что происходит очень часто. А потому этот отрок без труда объяснил непонятное небесным вмешательством, а чтобы придать своему объяснению больше достоверности, даже назвал имя ангела: Гавриил. Ибо эти странные существа, хотя никто их не видел, носят имена, оканчивающиеся на «ил», что указывает на их происхождение от Бога, а потому у них у всех имена Михаил, Рафаил, Гавриил. Сам видишь из этой ахинеи, что значит быть прокуратором Иудеи… Я ежедневно не только сталкиваюсь с беспорядком в отношениях между людьми – соперничество, межплеменные распри, восстания, бунты, – но и с крайним беспорядком в их мыслях. Иудея сводит с ума. Она дурманит, как вино. Парадокс этой иссушенной, твердой, иногда пустынной земли, над которой не поднимается туман и в небе которой не проносятся облака, состоит в том, что она творит туман в мыслях.

Я велел отряду возвращаться, и мы, не вступая в споры, покинули учеников. Теперь я знал, куда следует направиться, чтобы отыскать труп.

Когда я понял, что ученики слишком трусливы и слишком разочарованы, чтобы предпринять какие-либо действия, что они никогда бы не пошли на мошенничество, я тут же сообразил, кто организовал этот хитрый спектакль. Это должен быть кто-то из уважаемых людей, сторонник Иисуса, способный нанять банду умелых воров, скрытных и молчаливых, а потом припрятать труп, не вызвав ничьих подозрений.

Я отправился в сельские владения, где проживал всеми уважаемый богач Иосиф из Аримафеи.

Почему я не подумал об этом ранее? Именно Иосиф последние два дня дергал за ниточки послушных кукол.

Поместье его располагалось к востоку от Иерусалима за огромными оливковыми рощами. Вокруг простирались бесконечные виноградники. Благодаря виноделию Иосиф является одним из самых зажиточных людей, что дает ему возможность заседать в синедрионе, собрании, творящем суд в религиозных делах. Не исключая и дела колдуна. В синедрионе заседают три группы лиц: священнослужители, учители закона и главы богатейших семей. К последнему принадлежит Иосиф. Этот член совета произносит на заседаниях умеренные речи, не похожие на привычные религиозные славословия. Однако он больше, чем пристало судье, заинтересовался Иисусом. Вечером, в день распятия, Иосиф явился ко мне испросить разрешения снять Иисуса с креста, натереть его тело благовониями и похоронить в новой, только что подготовленной семейной гробнице.

Похоже, он испытывал смущение, обращаясь ко мне с просьбой. Я понимал, что он вместе со всем синедрионом проголосовал за смерть Иисуса, подчиняясь дисциплине, но сочувствовал осужденному больше, чем выказывал. Не задавая лишних вопросов, я удовлетворил его просьбу похоронить Иисуса. Ибо похоронить его надо было быстро, до захода солнца; в противном случае суббота и пасхальные праздники не позволят ничем заниматься и труп его будет гнить на кресте. К тому же я всегда с уважением относился к Иосифу, мудрому торговцу, заботливому отцу семейства, умеренному члену синедриона, который я пытаюсь контролировать по мере возможностей.

Тогда я не подозревал, в каком хитроумном плане невольно принял участие.

Мой отряд проскочил в ворота поместья, и все мы были поражены его странным видом. Двери и окна были открыты, но женщины между собой не переговаривались; двери амбара были распахнуты, калитка птичьего двора приоткрыта, но во дворе не было ни одного пастуха, ни одного конюха, ни одной птичницы. Мы двигались в застывшем мире, пораженные безмолвием. На земле валялись клочья разбросанного сена, инструменты, в кучах навоза торчали палки.

Мы соскочили на землю и увидели, что внутри дома странного было не меньше: распахнутые сундуки, взрезанные мешки, разбросанное белье, опрокинутая мебель, вспоротые матрасы, сорванные занавеси. Никаких сомнений: владение подверглось нападению разбойников.

Но куда подевались слуги и хозяева? Я испугался худшего. Только бы найти их живыми!

Я послал людей обыскать амбар, конюшню, окрестности. Мы с Буррусом обошли дом.

Я добрался до спальни Иосифа и его супруги. Здесь тоже царил беспорядок, но следов крови не было. Я глянул на постель и обомлел. На мятые простыни было вывалено содержимое сундука – груда драгоценностей, колец, браслетов, золотых монет…

Как все это объяснить?

На Иосифа напали разбойники, но ничего не взяли? Бросили целое состояние, несмотря на риск, на избиение хозяев? Что же они искали? Что именно?

– Погреб! Надо осмотреть погреб!

Буррус шел за мной, ничего не понимая. Когда мы подошли к тяжелой низкой двери, я услышал стенания и понял, что прав: все обитатели поместья – женщины, мужчины, дети, старики – были здесь. Их связали и бросили среди высоких кувшинов и чанов.

Я сам развязал Иосифа и помог ему выбраться на свет. Благообразие этого старца внушает уважение: резкие и четкие морщины, солнечными лучиками расходящиеся у светло-синих глаз, свидетельствуют о честно прожитой жизни. Все в его лице гармонично. Только кустистые брови говорят о недостатке фантазии.

– Иосиф, что произошло?

– Явились какие-то люди. Они искали труп.

Он повернулся ко мне, и на его губах появилась легкая ироничная улыбка.

– Они рассуждали, как ты.

– Кто это был?

– Они были в масках.

Я понял, что мне хотел сказать Иосиф: если люди были в масках, значит Иосиф мог их узнать. А если Иосиф мог их узнать, значит они прибыли из Иерусалима. А кто в Иерусалиме, кроме членов синедриона, желал завладеть трупом Иисуса, чтобы воспрепятствовать возникновению никому не нужного посмертного культа?

Я задумчиво обронил:

– Каиафа?

Иосиф из Аримафеи ничего не ответил, и для еврея это был единственный достойный способ выдать тайну римлянину.

Значит, Каиафа, как и я, подозревал Иосифа в организации похищения трупа.

– И Каиафа ушел несолоно хлебавши?

Иосиф Аримафейский долго глядел на меня.

– Да! А если мне не веришь, спроси у него самого. Вы оба приписали мне намерения, которых я никогда не имел. Кстати, к счастью. Поскольку радуюсь тому, какой оборот принимают события, хотя я сам даже мизинцем не шевельнул… Теперь нам остается только ждать.

– Ждать чего?

– Подтверждения, что труп был действительно похищен. Вам с Каиафой требуется доказать, что так и произошло.

– Нам не требуется доказывать, что исчезнувший труп был похищен: это и так очевидно.

– Ну не скажите! И боюсь, что с каждым прожитым днем эта очевидность будет все больше и больше обретать имя ангела Гавриила.

Я был подавлен. Иосиф оказался не таким мудрым, каким он мне представлялся. Мы стояли в темной кухне, с балок свисали пучки душистых трав, лежали три неощипанные курицы. Женщины суетились вокруг слуги, худого высокого парня. Его ранили, когда он оказал сопротивление нападавшим в масках.

– Иисус был не обычным человеком, – продолжал Иосиф. – И жизнь его не была обычной. Не станет обычной и его смерть.

– Почему ты голосовал за смерть, если мнение твое о нем так высоко?

Иосиф сел и потер лоб. Он уже тысячи раз задавал себе этот вопрос. Нам подали вина.

– Для Каиафы, нашего первосвященника, все всегда просто. Он легко отличает добро от зла. Там, где заурядный человек колеблется, он выносит решение. Именно поэтому он заслуживает роли предводителя. Для меня все всегда намного сложнее. Иисус меня интересовал, смущал мои мысли. Меня впечатляли его чудеса, хотя сам он их ненавидел. Каиафа негодовал на Иисуса, он упрекал его в богохульстве и, что самое страшное, в богохульстве, которое пользовалось поддержкой народа. Все, что говорил Иисус, не противоречит нашим книгам, но Каиафа видел в Иисусе опасность для Храма. И потому не обращал внимания на тонкости, когда яростно стремился к его осуждению.

– Значит, во время суда ты подчинился Каиафе?

– Нет, я подчинился Иисусу.

– Прости, я не понял.

– В момент голосования, когда я хотел пощадить его, Иисус повернулся ко мне, словно расслышал мои мысли. И глаза его мне ясно приказали: «Иосиф, не делай этого, голосуй за смерть, как и остальные». Я не хотел ему подчиняться, но в моей голове все громче звучало то, о чем кричали его глаза. Он не отпускал меня, словно я стал его добычей. И тогда я уступил призыву. Я проголосовал за смерть.

– Вам вовсе не требовалось единогласие?

– Нет, хватало большинства.

– Почему же ты присоединился к остальным?

– Так хотел Иисус.

Теперь Иосиф, как и Клавдия Прокула, моя супруга, высказывал мнение, что Иисус хотел умереть. Поклонение ведет к странным выводам. Поскольку они хотели продолжать восхищаться Иисусом и поскольку они не мирились с его бесславной смертью, Клавдия и Иосиф уверовали в то, что Иисус сам стремился к погибели. Их герой оставался героем, только если желал смерти и сам распоряжался ею. Какой смешной поворот мысли! Они не желали видеть мир таким, каков он есть! Дабы не потерять уважения к себе, Клавдия и Иосиф должны были непременно возвеличивать колдуна.

Я простился с Иосифом.

В воротах я обернулся к нему:

– Мне не хотелось бы быть на твоем месте, Иосиф. Иисус был странным существом, ясновидцем, но человеком славным, беззлобным и лояльным к Риму. Я сделал все, чтобы уберечь его от смерти, я считал, что он не заслуживает казни. Но я подчинился давлению толпы, когда она сделала свой выбор, и на глазах у всех умыл руки. Моя совесть чиста. Но ты, как мог ты, сидя в синедрионе, имея возможность проголосовать против, поскольку на тебя не было оказано давления, присоединиться к большинству, как ты мог осудить невиновного? Ты убил праведника!

Иосифа, похоже, моя речь не смутила. И он ответил мне:

– Будь Иисус человеком, я бы осудил праведника. Но Иисус не был человеком.

– Вот как? И кем же он был?

– Сыном Бога.

Я отказался от дальнейшей дискуссии и вернулся в Иерусалим. Видишь, дорогой мой брат, в какой переплет я попал? Я нахожусь на земле, где Сыны Бога не только расхаживают по улицам среди груд арбузов и дынь, но и дают осудить себя на смерть, чтобы они, эти Сыны Бога, умирали распятыми на кресте под лучами палящего солнца! Вне всяких сомнений, это лучшее средство добиться расположения Отца!..

В любом случае я вышел на новый след и задержусь в Иерусалиме, чтобы пуститься на поиски разлагающегося трупа, пока его исчезновение окончательно не замутило разум палестинцев, поскольку я кровно заинтересован в том, чтобы официально и при стечении народа предать его земле, где им займутся могильные черви. Пожелай мне удачи и оставайся здоровым.

Пилат своему дорогому Титу

Клавдия, супруга моя, сумела перенести всю утонченность Рима в самое сердце Палестины. Ей удается организовывать здесь усладительные трапезы, когда время течет столь же быстро, как и вино, когда от легких остроумных бесед кружится голова, поскольку они касаются самых разнообразных животрепещущих тем, – словом, она воссоздает здесь блестящие, насыщенные радостью ночи у Тибра под звездным небом. Мы чувствуем, что находимся в центре мира, а потому любим Рим, обожаем Рим, сожалеем о Риме. Обеды эти преображают наше отшельническое существование.

Вчера вечером, желая, несомненно, поднять настроение и воспользовавшись тем, что мы все остались во дворце, Клавдия устроила прием, как всегда вдохновенно и изящно. Каждый приглашённый считает себя почетным гостем. Каждое блюдо кажется новым. Каждый разговор создает впечатление, что беседуют умные люди. Намеки раздаются хозяйкой дома, как карты. Она умеет польстить каждому, заставляет каждого высказать то, что лежит у него на сердце, иногда хотя бы ради того, чтобы этот человек больше сюда не возвращался, одних подбадривает, других удивляет, иных восхищает. Она выбирает гостей, словно блюда: особые, разнообразные, пряные. Она дразнит вкусовые сосочки и умы быстрыми наскоками. Она не позволяет, чтобы пир вдруг замер, наскучил, блюда сменяют друг друга, как разговоры, а Клавдия возлежит на хозяйском месте у стола и незаметно управляет прислугой.

Какими грубыми кажутся мне теперь, мой дорогой брат, приемы в доме наших родителей… Помнишь? Одно блюдо, один разговор! Мы были настоящей деревенщиной! Пир кончался, как только съедали единственное угощение и иссякала единственная тема разговора. Начиналось тяжелое переваривание пищи, а в головах не оставалось ни единой мысли. Скучная жизнь требовала наесться до отвала, чтобы набраться сил, и разговаривать, чтобы решить свои проблемы. Благодаря Клавдии я, к счастью, стал свободнее и ежедневно возношу ей хвалу за то, что она вырвала меня из грязной колеи унылой пользы, дав вкусить тысячи удовольствий и научив утонченности.

Вчера вечером во дворце собрались самые умные или самые забавные гости: лысый поэт Mapцелл, о котором ты наверняка слышал, ибо он автор официальных од в честь Тиверия, а неофициально прославился своими эротическими двустишиями; греческий историк; критский торговец; банкир с Мальты; галльский судовладелец и двоюродный брат Клавдии, всем известный Фабиан, богач и развратник, «охотник за женщинами», хотя это прозвище звучит глупо, ведь женщины не бегают от него, как дичь. Фабиан так красив, что находиться с ним в одном помещении почти невозможно. От его красоты женщины чувствуют себя неуютно… Они подспудно видят в нем идеального любовника; а мужчины невольно считают соперником. Фабиан влачит шлейф побед, соперничества, интриг, ревности, отравляя отношения между присутствующими. Однако вчера вечером я нашел его изменившимся. Впервые его обаяние не действовало. Нет, красота его не увяла, но он выглядел иным, озабоченным. Позже поймешь почему…

Мы говорили о пасхальных праздниках. Поэт Марцелл утверждал, что все религии в Риме, Афинах, Карфагене или Иерусалиме выдумали мясники.

– Жертвоприношения! Повсюду жертвоприношения! Кому выгодно преступление? Мясникам! Кому разрешено работать в священные дни? Мясникам! Религиозная церемония везде на берегах нашего моря является заговором мясников. Мясники копаются в кишках и проливают кровь. Они слишком глупы, чтобы придумать богов, но, несомненно, были создателями ритуалов.

– Каких животных убивают евреи на Пасху? – спросил Фабиан.

– Ягнят, – ответил я.

– Нет, ягнят им мало. В этом году им понадобился человек.

Это произнес банкир с Мальты. Все с удивлением воззрились на него. У него было крайне неприятное лицо, отличие всех мальтийцев: смуглая кожа, заостренные черты, глазки водяной змеи. Продолжая есть, он пустился в хладнокровные разъяснения, что евреям понадобилось пожертвовать одним из своих, раввином-отступником, и что всем, кроме самого распятого, эта жертва была полезна, поскольку смерть козла отпущения успокаивает народ, и успокаивает надолго. Уж он-то это знал, ведь он путешественник!

Клавдия едва заметно побледнела, но, оставаясь идеальной хозяйкой, повернулась к своему кузену Фабиану:

– Фабиан, а что тебя привело в Иерусалим?

Фабиан не ответил, а, прищурившись, послал ей воздушный поцелуй. На мгновение он превратился в прежнего Фабиана, создававшего вокруг себя альковную атмосферу, напоминавшую о ласках, о послеполуденных часах любви… Такое времяпрепровождение угадывалось по прекрасно очерченному, чуть припухлому рту, по ленивой небрежности, а главное, по его коже, блестящей, плотной и упругой, коже, созданной для ласк и поцелуев.

Он никак не решался ответить. Клавдия настаивала, ибо чувствовала, что ее любопытство приятно брату.

– Быть может, сердечные дела?

– Ты же прекрасно знаешь, дорогая моя Клавдия, что я лишен сердца. Вернее, оно располагается у меня ниже пояса.

Все рассмеялись.

– В любом случае вы мне не поверите!

– Мы расположены верить всему, особенно невероятному, – сказала Клавдия.

– Это вам покажется глупостью…

Он играл в нерешительность. Но никто не обратился к нему, нарочно, чтобы вызвать на откровение.

– Ну ладно, будь по-вашему, – произнес Фабиан. – Я приехал сюда… из-за…

Он не успел закончить. Трое слуг влетели в зал, словно их силой втолкнули внутрь. Позади них появился разъяренный мужчина, высокий и широкоплечий. Взъерошенные волосы, тело, покрытое густой шерстью, еле прикрытое лохмотьями. Он угрожающе потрясал палкой.

– Пилат! Вели своим слугам относиться к философам с бо́льшим почтением!

Я подпрыгнул от радости. В дикаре я признал Кратериоса, моего дорогого Кратериоса, бывшего нашим воспитателем в Риме, когда нам с тобой, дорогой братец, было десять лет.

– Кратериос, ты в Иерусалиме!

Мы бросились друг к другу, вернее, друг на друга, поскольку объятия с Кратериосом требуют немалой силы. Слуги разинули рты от удивления. Их прокуратор, маньяк гигиены и истребитель малейшего волоска на теле, их безбородый прокуратор обнимался с громадной обезьяной-варваром, от хохота которого сотрясались колонны.

– Пора воспитывать своих слуг, Пилат. Научи этих червей узнавать мужчину по его мужскому достоинству, а не по долгам, сделанным у портного! Исчезните, мокрицы!

Не ожидая моего приказа, слуги буквально испарились.

Я был счастлив представить Кратериоса своим гостям. Когда я объяснил им, что он философ-циник, ученик Диогена, лица сотрапезников немного разгладились. Я сказал, что наш отец, не зная, кто такие философы-циники, но оценив низкую плату за услуги – только стол, – доверил Кратериосу на несколько месяцев наше воспитание, хотя вскоре выгнал его, поливая площадной бранью.

Кратериос заворчал от удовольствия, вспомнив былое.

– Я больше всего горжусь тем, что все родители, бравшие меня на службу, выгоняли меня. Это свидетельствует о том, что я преуспевал в воспитании детей, то есть превращал их в свободных людей.

– Ты голоден?

– Думаешь, я бы заявился сюда, не будь я голоден?

Клавдию забавляла грубость этого разъяренного Сократа: она угадывала доброту под шипами.

– Принесите ему еды, – потребовала она. – Ничего вареного. Сырые овощи и сырое мясо.

Филокайрос, афинский историк, не терпящий, как многие из его сограждан, наглых сократических причуд, остановил слуг движением руки и протянул Кратериосу чашу с объедками.

– Поскольку циники считают собак идеальными существами, вполне хватит костей, чтобы насытить его.

И бросил чашу к ногам Кратериоса.

Кратериос смерил историка взглядом.

Я ожидал взрыва негодования. Вместо этого философ спокойно подошел к историку и прошептал:

– Он прав.

Присел на корточки, обнюхал кости, покрутил задом в знак удовольствия. Потом выпрямился, порылся в лохмотьях и извлек свой детородный член.

– Как я сразу не сообразил?

И с невиданным спокойствием принялся поливать историка мочой.

Время словно застыло.

Все, онемев, слушали журчание нескончаемого потока, заливавшего тунику, живот и ноги окаменевшего гостя. Кратериос изливал мощную струю, только лицо светлело по мере того, как опорожнялся его мочевой пузырь.

Закончив, он стряхнул последние капли, спрятал член и повернулся спиной к историку.

– Ты обошелся со мной, как с собакой: я повел себя, как собака.

Потом улегся на соседнее ложе и пальцами схватил пищу с блюда, которое поставили перед ним перепуганные слуги.

Клавдия едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться, но сумела взять себя в руки. Она знаком показала мне, что уводит Филокайроса во внутренние покои. Бледный историк, похоже, лишился дара речи.

Я подумал о тебе, дорогой мой брат, о том, как мы поражались эксцентричным, но не бессмысленным манерам Кратериоса. Так ярко и грубо он давал нам уроки жизни.

Кратериос ел и рыгал, рассказывая о последнем путешествии.

– Этот глупец Сульпиций выгнал меня из Александрии, как прокаженного. У нас с первой встречи были нелады. Когда я увидел его на главной улице, накрашенного, как последняя блудница, возлежащего на позолоченных носилках, которые несли восемь рабов, я воскликнул: «Неподходящая клетка для такого зверя!» Он вызвал меня к себе во дворец. Я ожидал, что он бросит меня в темницу, но ему, по-видимому, уже рассказали обо мне, повеселили анекдотами о моих вызывающих выпадах против других тиранов, и он сменил гнев на милость, проявил любезность, принялся разыгрывать великого благородного свободолюбца, всепонимающего и всепрощающего. Он взял меня под ручку и, сложив губы сердечком – уточняю, фиолетовые губы, ибо он красит их фиолетовой краской, а потому рот его похож на два зубастых геморроя, – потащил осматривать свой новый дворец, хвастаясь бассейнами, мрамором, позолотой. Я следовал за ним, и мне даже удавалось молчать. А он говорил и восхищался за обоих. Что я сказал? За десятерых! И вдруг этот выскочка показал мне синие изразцы. А я как раз в этот момент начал прочищать глотку. Мерзавец воскликнул: «Не плюй на пол, здесь чистый пол!» Тогда я плюнул ему в морду и добавил: «Простите, это – единственное грязное место!» Глупец запретил мне появляться в Александрии.

Мы от души рассмеялись.

– Легко отделался, Кратериос, – сказал я. – Любого другого он казнил бы на месте.

– Ни один сильный мира сего никогда не отважится убить меня, ибо станет посмешищем. Собственную совесть нельзя убить. Но хватит говорить обо мне, полагаю, я прервал интересную дискуссию. На чем вы остановились?

Вернулась Клавдия, сообщила, что историк предпочел вернуться домой, и повернулась к красавцу Фабиану.

– Мой двоюродный брат Фабиан, который живет в спокойствии, пользуясь своей репутацией распутника, должен объяснить нам, почему предпринял путешествие в наши края. Итак, Фабиан, не заставляй нас долго ждать.

Фабиан огляделся, делая вид, что охвачен сомнениями, а на самом деле чтобы удостовериться во всеобщем внимании.

– Ну что ж, правда такова. Если я прибыл из Египта и сегодня путешествую по Иудее, а вскоре отправлюсь в Вавилон, то… только по воле оракулов!

– Оракулов?

Вокруг стола воцарилась напряженная тишина.

– Действительно, – продолжил Фабиан, – мне всегда были любопытны прорицатели, пифии, предсказатели, маги. Словом, я интересуюсь будущим и изучающими его науками.

– Идиотская мысль! – воскликнул Кратериос. – Вместо того чтобы волноваться по поводу того, что случится завтра, людям было бы полезнее спросить себя, чем они займутся сегодня.

– Ты, несомненно, прав, Кратериос, но люди сотворены именно так: когда они идут, то смотрят вперед. Они не смотрят под ноги. Короче говоря, я опросил самых разных прорицателей, и, к моему величайшему удивлению, их предсказания впервые совпали. Мир движется к новой эре. Мы на перепутье. Мир меняется.

Он оглядел присутствующих, пораженных его словами.

– В данный момент одна эпоха сменяет другую. Все астрологи подтверждают это, будь они александрийцами, халдеями или римлянами.

– Объясни поточнее.

– Появится новый царь. Молодой человек, грядущий властитель мира. И царство его распространится на всю землю.

– И где он явится своим подданным?

– Здесь. В этом все предсказания совпадают. Этот человек объявится в Азии. Некоторые оракулы называют Палестину, другие – Ассирию. Во всяком случае, он появится к востоку от нашего моря.

Гости удивленно переглянулись.

– Есть ли другие знаки? – спросил я.

– Да. Этот человек рожден под знаком Рыб.

Я видел, как по лицу Клавдии пробежали едва заметные судороги, словно под ее кожей ожили крохотные ящерицы. Глаза ее расширились и потемнели. Я чувствовал, что ее гложут тысячи мыслей. Я знаю, моя жена чувствительна и открыта для иррационального. Я видел, что Фабиан зародил в ней сильное волнение. И, опасаясь его дальнейших слов, поспешил закончить разговор:

– Есть лишь одна империя, Римская. И есть лишь один великий царь, Тиверий. Тиверий властвует над всеми.

Фабиан презрительно хихикнул:

– Прежде всего, Тиверий не родился под знаком Рыб. Кроме того, мы знаем, что он управляет миром только потому, что власть досталась ему в наследство, а маразм и разврат, воцарившиеся в Риме, не относятся к лучшим военным или политическим достоинствам. И последнее, Тиверий слишком стар.

– Стар царствовать?

– Да. Я собрал самые точные предсказания астрологов и сделал заключение, что человек, призванный изменить судьбы человечества, родился в момент нахождения Сатурна и Юпитера в созвездии Рыб. И я смог высчитать год рождения этого царя.

– И каков результат?

– Он родился в семьсот пятидесятом году.

– Как и я! – воскликнул я, надеясь позабавить гостей.

– Как ты, Пилат. И, как тебе, ему сегодня должно быть тридцать три года.

Внезапный звон заставил нас вздрогнуть: Клавдия уронила кубок. Она что-то пробормотала.

– Супруга моя испугалась, – сказал я в ее оправдание. – Она на мгновение подумала, что это могу быть я.

– Нет, Пилат, я подумала о чем-то более ужасном…

Но она не закончила фразы. Позвала слуг и велела промокнуть лужу вина на ковре.

Фабиан повернулся к гостям и внимательно вгляделся в их лица.

– Если этому человеку более тридцати лет, то, значит, он уже вершит свое дело. Вы слышали о ком-нибудь подобном?

Кратериос заговорил первым:

– Я знаю кучу глупцов, мечтающих управлять миром. У некоторых есть город, у других – область, но ни один из этих надутых гусей не может исполнить свою мечту. Мечту идиотскую, само собой разумеется.

Лысый поэт, критский торговец, мальтийский банкир и галльский судовладелец пребывали в раздумье. Все они встречали достойных, честолюбивых людей, но ни один не обладал способностью реализовать предсказание.

– А ты, Пилат? – спросил меня Фабиан. – Видел ли ты людей, способных завоевать мир?

Клавдия уставилась на меня, словно я знал ответ. Я пожал плечами.

– Иудея не лучшее место для поиска такого человека. Здесь от нас хотят избавиться зелоты, но они евреи, истинные евреи, и считают, что избраны Богом. Их не интересует завоевание мира, они презирают всех остальных и думают только о себе. Евреи – один из редких народов, кто не стремится к завоеваниям. Это – странное, замкнутое, самодостаточное племя. Здесь ты найдешь местных героев, но они не из тех, кто скроен по меркам властителей мира. К тому же боюсь, что разочарую тебя. Если передо мной предстанет новый Александр, я буду сражаться с ним. Я защищаю Рим.

– Рим не вечен.

– Как ты смеешь так говорить, Фабиан? Ты и в самом деле ведешь себя как избалованный ребенок.

– Все, что я делал в жизни, было тщетой и суетой, я соблазнял, наслаждался женщинами, тратил деньги, а теперь ощущаю невероятную усталость. Мне кажется, что жизнь моя обретет смысл, если я встречусь с этим человеком.

Он повернулся к своей сестре, побледневшей так, словно вся кровь излилась из ее вен:

– Кажется, мой рассказ тебя разволновал, Клавдия.

– Больше, чем ты думаешь, Фабиан. Больше, чем ты думаешь.

Критский торговец перевел разговор на недавний скандал с дельфийской пифией, молодой женщиной, считавшейся непревзойденной предсказательницей, пока не вскрылось, что ответы ей подсказывал военачальник Тримарк, согласно своим политическим интересам. Дискуссия разгорелась с новой силой. Я искоса следил за Клавдией, молчаливой и задумчивой, бледной, как луна в предрассветный час. Она впервые отказалась от роли хозяйки дома и равнодушно позволяла волнам разговора умирать у подножия ее ложа.

Когда гости разошлись, я подошел к ней, не скрывая беспокойства:

– Что происходит, Клавдия? Ты плохо себя чувствуешь?

– Ты слышал, что говорил Фабиан? Оракулы единодушны. Они говорят о том, кого мы знаем. Я была очень удивлена, что ты не обмолвился о нем ни словом.

– О ком?

Впервые я чувствовал, что раздражаю Клавдию. Она закусила губы, чтобы не оскорбить меня, и холодно оглядела с головы до ног:

– Пилат, оракулы говорят об Иисусе.

– Об Иисусе? Колдуне? Но он умер.

– Он в том возрасте, о котором вещают оракулы.

– Он умер!

– Он ведет за собою всех. Без оружия, без поддержки он создал свою армию верующих.

– Он умер!

– Его слова обращены не только к евреям. Они обращены к самаритянам, египтянам, сирийцам, ассирийцам, грекам, римлянам, ко всем.

– Он умер!

– Когда он говорит о царстве, он говорит о всеобщем царстве, где примут каждого, куда пригласят каждого.

– Он умер, Клавдия, услышь меня. Он умер!

Я проорал эти слова.

Голос мой пронесся от зала к залу, от колонны к колонне, и дворец поглотил мой гнев.

Клавдия подняла на меня глаза. Мои слова наконец достигли ее слуха. Губы ее задрожали.

– Мы убили его, Пилат. Отдаешь ли ты себе отчет в этом? Быть может, это был он, а мы его убили?

– Это был не он, поскольку мы его убили.

Клавдия задумалась. Горькие мысли, словно стрелы, вонзались ей в сердце. Она рухнула в мои объятия и долго рыдала.

Сейчас она лежит в нескольких локтях от меня, а я пишу тебе. Ее хрупкое сложение и яростная натура позволяют ей легко бросаться в крайности. Она страстно негодует, а потом крепко засыпает. Такие приливы и отливы мне противопоказаны. У меня темперамент умеренный, медлительный, не бросающий меня из одной крайности в другую. Я меньше возмущаюсь, но и отдыхаю меньше. Бездна неумеренного гнева или успокоительного сна недоступна мне. Я иду по узкой дощечке и ощущаю себя довольно уютно между двумя берегами. Иногда мне и хотелось бы оступиться, однако…

А пока сердечно целую тебя, мой дорогой брат. Вскоре сообщу тебе новости о Кратериосе, который решил немного погостить в Иерусалиме. Пока я не решу эту загадку с исчезнувшим трупом, у меня будет возможность встречаться с ним, а потом рассказывать тебе о его сумасбродных выходках. Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Не хотел бы вновь пережить сегодняшние события. Думаю даже, что впервые в нашей переписке мне хотелось бы оставить эту страницу чистой, ибо мне неприятно вспоминать о случившемся. И все же чувствую, что, если опущу рассказ об этом дне, завтра вообще не стану тебе писать, не стану писать и послезавтра. Чернила на моем пере высохнут, голос мой умолкнет, а ты потеряешь брата. А потому постараюсь, преодолев неимоверное отвращение, в подробностях описать этот день, не прерывая нити повествования, ибо эта нить, натянутая между Иерусалимом и Римом, есть нить нашей дружбы.

На заре центурион Буррус попросил принять его. Я надеялся, что он сообщит мне о том, что найден труп колдуна. Я действительно приказал – говорил ли я тебе? – произвести ночью тщательный обыск в домах Иерусалима. Мои люди не должны были говорить, кого ищут – иначе слух о таинственном исчезновении разнесся бы по всему городу, – они должны были открывать любые двери, любые сундуки и хранилища, где можно было бы спрятать труп.

Буррус стоял передо мной навытяжку. На подбородке его синела щетина, волосы были покрыты пылью, а глаза покраснели от усталости. Он провел всю ночь в поисках и не успел отдохнуть и вымыться перед аудиенцией.

Он не нашел труп. Но он напал на след. Он случайно наткнулся в харчевне на стражей, охранявших могилу. Они пили вглухую и вряд ли привлекли бы внимание Бурруса, не будь перед каждым из них по тридцать сребреников. Это была огромная сумма, жалованье за несколько месяцев, и деньги насторожили Бурруса. Им заплатили. Почему? За какие дела? Или за бездействие? За какие-то слова? Или за молчание? Стражей следовало допросить.

Я вместе с Буррусом спустился в караульную. Мы зажгли факелы, потому что утро еще не разгорелось, потом ко мне привели двух евреев, а вернее, их подтащили ко мне, ибо они так напились, что даже не соображали, что находились перед прокуратором.

– Откуда у вас эти деньги?

– Кто ты?

– Друг.

– У тебя есть выпить?

– Кто дал вам эти деньги?

– …

– Зачем?

– …

– Вы мне ответите, клянусь Юпитером!

– У тебя правда нет выпивки?

Еще выпивки?! Они были наполнены вином, как амфоры. Из них нельзя было ничего вытянуть, кроме кислого пота.

Я велел дать им кувшин с вином. Они набросились на питье с жадностью верблюдов после долгого странствия по пустыне.

Я машинально подбрасывал в руке кошельки, как вдруг меня озарило. Тридцать сребреников! Это число о чем-то мне говорило… Ну да! Такова была оплата любого предательства, оговора, доноса. Наушничество вносило свой распорядок в жизнь Иерусалима. Несколько дней назад мои люди обнаружили такие же монеты на теле висельника. То был Иуда, казначей Иисуса, продавший Каиафе своего учителя за эти жалкие гроши.

Я приблизился к пьяным стражникам:

– Вам заплатил Каиафа? Хотите еще выпить? Каиафа, не так ли?

Оба молча кивнули. Я взял кошельки с деньгами и протянул им:

– Берите. Каиафа дает вам еще по тридцать сребреников, чтобы вы мне все рассказали.

Стражники качались от радости. Они даже не сообразили, что я возвращаю их деньги.

– Итак, говорите.

– Дело в том, что мы ничего не знаем.

– Вы издеваетесь надо мной?

– Нет, господин, мы ничего не видели. Мы спали. Утром нас разбудили женщины, а потом попросили открыть могилу. Когда они обнаружили, что склеп пуст, они принялись кричать, повторять, что свершилось чудо, что могила сама открылась и сама закрылась, а галилеянина забрал с собой ангел Гавриил. Они твердо верили в это. Мы проснулись и перепугались. И когда прибыл Каиафа – задолго до римлян, господин, – мы предпочли повторить слова женщин. Мы поклялись, что собственными глазами видели ангела Гавриила с галилеянином. Это было не так глупо, как если бы мы признались, что ничего не видели, поскольку прохрапели всю ночь, вместо того чтобы сторожить. Но мы, наверное, совершили промах, потому что Каиафа впал в такой гнев, что у него едва не лопнули жилы на шее. Он кричал, что ему известно то, о чем говорят, велел нам молчать и никому не упоминать про ангела Гавриила. Иначе нас побьют камнями. Мы дрожали от страха, ведь мы знаем, если первосвященник предрекает кару, он всегда держит свое слово. Потом он успокоился, заулыбался, даже дал нам денег и сказал, что говорить. А вернее, что говорить нельзя.

– Словом, Каиафа, сам того не подозревая, заплатил вам за то, чтобы вы говорили правду.

– Ну да.

– А правда в том, что вы ничего не видели?

– Ничего, хозяин.

Я отдал им их деньги. Эти тупицы ушли, распевая песни, уверенные, что теперь имеют по шестьдесят сребреников на брата…

Я удалился в зал совета, чтобы поразмыслить в одиночестве.

Еще с воскресенья меня беспокоило отсутствие одного человека. Каиафы. Почему первосвященник не явился ко мне немедленно? Если он тоже искал труп, если был более меня заинтересован в том, чтобы это исчезновение не внесло никакого религиозного хаоса, почему он не предложил мне объединить наши усилия и продолжать поиски вместе? Подобная сдержанность, необычная для Каиафы, озадачила меня. Он обязан мне назначением главой синедриона. Он осыпает меня подарками, чтобы сохранить мое доброе расположение к себе. Куда большими, чем его тесть Анна, предыдущий первосвященник, которого пришлось низложить. Он понимает свое положение и активно сотрудничает с Римом. В деле Иисуса, будучи искусным политиком, он боится и колдуна, и меня. Он опасается, что популярность Иисуса обеспокоит меня и заставит ужесточить свою власть. Во время процесса он ясно сказал, что желает обеспечить общественный порядок: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб».

Почему Каиафа затворился в Храме, не ища моей помощи и не предлагая своей, с момента, когда был вскрыт склеп?

Он проводил параллельное расследование. И действовал быстрее. Он обогнал меня у могилы, у Иосифа из Аримафеи… Почему он действовал в одиночку? Каиафа в столь трудный час отказывался от помощи единственного и давнего союзника! Что бы это значило?

Я подошел к окну и застыл, созерцая Иерусалим. Вдали виднелись белые ступени театра, и сердце мое заныло, пораженное отравленной стрелой тоски. Когда я смотрел на этот одеон, пустующий и нелюбимый евреями, несмотря на все мои старания, на талантливые труппы и прекрасные пьесы, то с болью думал о Риме и сожалел, что согласился покинуть родину. Прищурившись, я разглядел движение белой тоги по сцене и узнал Марцелла, нашего вчерашнего гостя. Он потрясал руками перед пустыми каменными скамьями. Наверное, декламировал одну из своих поэм, проверял силу слова, динамичность фразы, а быть может, пытался сочинить трагедию?

И тут меня осенило: Каиафа притворялся! Он разыграл поиски! Он прекрасно знал, где покоится труп, поскольку принял все предосторожности и сам скрыл его!

Почему я не подумал об этом раньше? Каиафа все предусмотрел. План был прост. Он ставит у могилы колдуна свою стражу, но подсыпает им в питье снотворное. Охрана засыпает. Появляются другие стражники, откатывают камень, забирают покойника, закрывают склеп. Две предосторожности лучше одной. Каиафа прячет труп, чтобы предотвратить появление посмертного культа. Но не все идет по плану. Близкие к Иисусу женщины открывают могилу, обнаруживают исчезновение трупа и начинают вещать об ангеле Гаврииле. Пристыженные охранники повторяют их россказни. Разъяренный Каиафа затыкает глотки всем, всем платит. Но слух запущен… Новость доходит до меня… Я приступаю к поискам. Об этом узнает Каиафа. Чтобы подозрение не пало на него, он делает вид, что тоже занят поисками. Его нападение на дом Иосифа Аримафейского – спектакль, предназначенный для меня, дымовая завеса.

Я с облегчением вздохнул. Дело вскоре закончится. Каиафа через некоторое время вернет труп. Быть может, для вящей убедительности сделает так, чтобы покойника обнаружили мои люди… И все быстро вернется на круги своя. Каиафа – отличный стратег, он постарается соблюсти необходимые сроки.

Я почти смеялся. Я был доволен, что моим союзником был Каиафа, хитрец, ловкач, делец, жаждущий мира, мира, необходимого в равной степени и ему, и мне. Я с облегчением налил себе вина, поднял кубок и, обращаясь к отсутствующему первосвященнику, с улыбкой пробормотал:

– Пью за твое здоровье, Каиафа. Сегодня утром лев благодарит лисицу.

И в это мгновение я услышал гул голосов за дверью. Створки их распахнулись от сильного удара.

Появился Каиафа, вслед за ним ворвались мои часовые с копьями наперевес.

Разъяренный первосвященник, увидев меня, застыл на месте. Он ткнул в меня перстом и в отчаянии прокричал:

– Иисус! Он объявился.

Я расхохотался. Я никогда не думал, что у евреев столь силен вкус к театральности.

– Конечно он объявился. Я ждал этого, Каиафа. Однако думал, что у тебя достанет деликатности позволить моим людям обнаружить место, где ты его спрятал.

Он посмотрел на меня так, словно я изъяснялся на птичьем языке. Он ничего не понимал.

– Пилат, ты не расслышал, что я сказал. Иисус объявился! Живой!

– Живой?

– Живой!

Я не узнавал сурового первосвященника, казавшегося сейчас бесконечно уязвимым. Его почти бесцветные глаза были выпучены. Он выглядел искренним, хуже того – удивленным и угнетенным. Каиафа не размахивал руками и не кривлялся, как обычно делают лжецы, пытаясь убедить всех в своей правдивости.

– Клянусь тебе, Пилат, неизреченным именем Божиим, что Иисус восстал из мертвых. Он говорит и живет. Иными словами, говорят, что он воскрес.

– Не важно, что говорят, ведь это только слух.

– Конечно.

– И кто его распространяет?

– Женщина.

– Женщина? Нам повезло.

– Да, повезло. Ей меньше веры.

Знай, дорогой мой брат, мы далеки от современного Рима, и, кроме Клавдии Прокулы, женщины здесь не имеют ни власти, ни голоса. Они нужны только ради их чрева, если оно плодоносит, а от чрева не требуют, чтобы оно мыслило, имело свое мнение, свои чувства. В Палестине с женщинами никто не считается, а их умственные способности ценят меньше, чем регулярность месячных.

– Никто в это не верит, – произнес Каиафа, – но слух обсуждается, он будоражит народ. Достаточно новых свидетельств, и поклонение возникнет само собой. Пилат, жизненно необходимо отыскать труп. Кто-то намеренно похитил его, чтобы люди поверили в воскресение Иисуса.

Каиафа был прав. Кто-то исполнял тщательно продуманный план, предназначенный для смущения умов и погружения нас в бездну иррациональности.

– Что за женщина утверждает, что видела его?! – воскликнул я. – Она, несомненно, его сообщница! И позволит нам добраться до зачинщика всей кутерьмы.

Каиафа невольно задрожал – судорога пробежала по его лицу от переносицы до кончика бороды. Он выглядел смущенным.

– Кто же она? – настаивал я.

Каиафа колебался, а потом отвернулся и нехотя ответил:

– Саломея.

Я застыл разинув рот. Мне показалось, что я ослышался.

– Саломея? Та самая?..

Каиафа нахмурился и едва слышно пролепетал:

– Да, та самая…

Помнишь ли, брат мой дорогой, о письме, написанном несколько лет назад, где я тебе рассказывал историю с отрезанной головой? Я часто намекал на то, что этот мрачный фарс сильно подействовал на характеры участвовавших в нем лиц.

Ирод Антипа, тетрарх, управляющий Галилеей, уникальное и ценнейшее для нас существо. Он одновременно является весьма религиозным евреем, великим защитником Моисея, и смиренным поклонником Тиверия, которого осыпает подарками и в честь которого назвал Тивериадой прекрасный новый город на берегу Геннисаретского озера. На берегах этого озера и на реке Иордан несколько лет назад надрывался пророк, вроде Иисуса, яростный отшельник, злобный и тираничный. Он собирал вокруг себя толпы, проводя странный ритуал погружения тела в воду, чтобы очистить человека от грехов.

Иоанн Смывающий грехи, как его называли, вначале вызывал у меня беспокойство, но, как и для Иисуса, не только евреи, избранный народ, были предметом его забот. Он обращался ко всем племенам, но не пытался объединить их против Рима. Миролюбец и ярый моралист, он не преследовал никаких политических целей.

К несчастью, его язык был скор на брань. Этот незапятнанный праведник гневно осуждал дурное поведение. Он тяжко оскорбил Ирода и Иродиаду, его новую царицу. Он осуждал тетрарха за то, что тот изгнал свою первую жену, чтобы соединиться с женой своего брата. Иродиада не позволила, чтобы ее так поносили. Эта тощая высокомерная еврейка с острыми ногтями, осыпанная драгоценностями, словно военными трофеями, красивая, хотя и излишне раскрашенная, эта Иродиада, злобная и мстительная, готова была убить всякого, кто встанет на ее пути. Он велела арестовать Иоанна Смывающего грехи и бросить его в темницу крепости Махера. Но Ирод отказывался казнить этого набожного человека, считая своего пленника пророком. Тогда Иродиада после долгого, изматывающего противостояния извлекла из тайников новое и опасное оружие: свою дочь Саломею. Саломея станцевала перед своим отчимом с такой сладострастной чувственностью и истомой, что Ирод пообещал исполнить любое ее желание. Мать шепнула ей на ухо, чтобы она потребовала голову Иоанна. Ирод оказался в ловушке, велел обезглавить пророка и вручил Саломее его голову на серебряном блюде. С тех пор Ирод сильно изменился. Он злится на самого себя. Его снедает беспокойство, его грызут сомнения, он стал двуличен и агрессивен, поскольку боится наказания. Он заперся в своей крепости, ибо трепещет мести своего Бога. Естественно, что Иродиада пользуется его страхом, чтобы манипулировать стареющим тетрархом, постепенно забирая власть в свои руки. Я не знаю, куда заведут эту женщину ее амбиции, но опасаюсь фатального исхода. Ибо Иродиада любит власть ради власти, она пьянеет от нее, власть ее одурманивает. Пока это дает ей силы, но однажды власть задушит ее.

Каиафа предложил мне встретиться с Саломеей.

Пришлось пробиться сквозь плотную толпу, чтобы добраться до малого дворца Ирода. Возбужденные зеваки уже собрались, обсуждая тысячи глупостей. Моя охрана окриками и пинками с трудом пробивала себе дорогу среди евреев. Я опасался, что вот-вот вспыхнет бунт… И приказал воинам подождать меня в стороне. Мы с Каиафой продолжили путь вдвоем, без охраны, работая локтями, наступая на ноги, дергая за одежду.

Мы миновали врата с декоративными скульптурами в ненавистном мне кичливом восточно-римском стиле, предназначенном для обольщения Тиверия, если он однажды решит нанести визит Ироду. Далее мы позволили толпе самой нести нас вперед, в центр двора. Там, на возвышении, в окружении нескольких кормилиц, стояла девушка и смотрела на толпу застывшими глазищами пифии, зрачки их были расширены от разных снадобий.

– Это и есть царская дочь Саломея? – удивился я.

Каиафа кивнул. Я был разочарован:

– Она не так красива, как говорят.

– Вначале всем так кажется.

Саломее было лет шестнадцать. Она еще не была женщиной, она была предвестием женщины. Все в Саломее было миниатюрным – талия, бедра, ягодицы, грудь, но все выглядело достаточно округлым и чувственным. Подле нее каждый ощущал теплое дыхание первых мгновений весны… Видя ее такой невинной и соблазнительной, глядя на ее укутанное в шелка стройное тело, можно было подумать, что даже ее нагота будет лишь намеком на обнаженность…

Я не мог поверить, что эта девушка пользовалась репутацией роковой женщины. Несомненно, Саломея больше соответствовала вкусам евреев, чем вкусам римлян.

Сначала я подумал, что она молчит, но потом обнаружил, что она говорит едва слышным голосом. Мужчины и женщины должны были приблизиться вплотную, к самому возвышению, чтобы расслышать слова, слетавшие с ее почти неподвижных губ подобно дуновению ветра, подобно напевной мелодии.

Каиафа проворчал, что робость ее была наигранной. Саломея говорила тихо, чтобы к ней приближались вплотную. Оказавшись у ее ног и ощутив аромат ее тела, мужчины попадали в расставленные сети.

Я действительно вдруг почувствовал какое-то оцепенение, меня дурманил аромат мускуса и цветов, глаза мои не отрывались от тонких, грациозных лодыжек, закованных в тончайшие цепочки с колокольчиками… Я поднял голову, чтобы испить меда, стекающего с уст девушки, и слушал, а вернее, угадывал странный рассказ, который она бесконечно повторяла, говоря о себе в третьем лице, словно стала зачарованным зрителем собственной жизни.

– Саломея возвращалась во дворец, в большой и мрачный дворец под луной. Саломея возвращалась с кладбища, где оплакивала смерть учителя. Саломея была печальна, вечер был холодный, а земля – черной. Саломея сначала не увидела стоящего под аркой мужчину. Но его голос остановил ее: «Почему ты плачешь, Саломея?» Мужчина был высокий и худой, его лицо закрывал темный капюшон. Саломея никогда не отвечает незнакомцам. Но голос не отпускал Саломею. «Ты оплакиваешь Иисуса, я знаю это, и ты заблуждаешься». – «Что ты вмешиваешься? Я оплакиваю кого хочу!» Мужчина приблизился, и Саломея ощутила великое смущение. «Ты не должна оплакивать Иисуса. Если вчера он был мертв, то сегодня он воскрес». Мужчина неподвижно стоял рядом с Саломеей. Голос его напоминал Саломее кого-то, как и глаза. Но глубокая тень от высокого и мрачного дворца была непроницаемой. «Кто ты?» Тогда он откинул капюшон, и Саломея узнала его. Саломея упала на колени. «Саломея, встань. Я выбрал тебя, чтобы ты оказалась первой. Ты много грешила, Саломея, но я люблю тебя, и я тебя простил. Отправляйся и неси радостную весть людям. Иди!» Но Саломея плакала слишком сильно, чтобы сдвинуться с места, а когда вытерла слезы, его уже не было. Но Саломея приняла радостную весть: Иисус любит Саломею. Он вернулся. Он воскрес. И Саломея будет говорить и повторять радостную весть всем людям.

Мне казалось, что Саломея двигалась и говорила только ради меня одного. То, что издали казалось мне спектаклем, выглядело теперь откровением. Из глаз Саломеи текли слезы. Обнаженные руки девушки открывали мне свои объятия. Точеные ножки Саломеи выглядывали сквозь разрезы в шелковой ткани. Ее несовершенные, но уже возбуждающие формы колыхались под одеждами. А голос струился, словно сок персика, созревшего под летним солнцем.

Я бы выслушал ее рассказ и во второй, и в третий раз, но нас с Каиафой отнесло в сторону волной новых зрителей.

Вернувшись на улицу, мы немного прошлись, чтобы встряхнуться и размять конечности. Но мысленно не покинули двора, ибо попали под власть Саломеи.

– Она действительно очень хороша собой, – произнес я, чтобы нарушить затянувшееся неловкое молчание.

Каиафа сплюнул на землю.

– Это хуже, чем если бы она была просто красива.

Некоторое время мы шли молча. Саломея пленила нас. Мы даже забыли, зачем приходили ее слушать.

Через некоторое время мы остановились у фонтана. Тень платана и журчание воды внесли успокоение в наши смятенные души и немного просветлили головы.

– И что же она рассказала? – спросил я.

– Безумную повесть о том, что она якобы видела Иисуса живым. Вначале она его не узнала. И он сообщил ей радостную весть для нее: он ее любит.

– Кто этому поверит?

– Никто. Но весь народ явится в малый дворец, хотя никого это особо не интересует. Люди приходят, чтобы посмотреть на Саломею, послушать ее, но не вслушиваться в ее слова. Саломея безобидна, мужчины будут на нее пялиться, женщины – говорить всякие пакости. И ничего больше.

– Не думаешь ли ты, что она действует по чьему-то наущению?

– Нет. И это утешает меня. Быть может, за всеми этими событиями и не скрывается никакого плана. Быть может, даже нет прямой связи между похищенным телом и бреднями Саломеи. Эта девушка просто-напросто сумасшедшая. Безумица из дома Ирода. Такие есть в каждой семье и в каждой деревне. Слух о воскресении Иисуса не распространится.

Мы немного успокоились. Исполнение властных функций всегда связано с тревогами. Правителю надо упреждать катастрофы, а после нескольких лет нахождения у власти всегда ожидаешь худшего. Утром мы боялись, что ситуация ускользает из-под нашего контроля. Увидев Саломею, мы обрели спокойствие. Но оставалась главная задача – отыскать труп. Мы с Каиафой решили объединить усилия.

– Когда мы найдем мертвое тело Иисуса, – сказал я, – то выставим его у стен города, как делают греки, и мои легионеры будут его охранять. Там он будет гнить целую неделю, пока не восстановится порядок.

Мы уже расставались, когда Каиафа удержал меня за руку. На углу площади собиралась толпа.

Я увидел женщину на осле. Это была очень красивая зрелая женщина с тонкими губами, изящными скулами, точеным носиком. Таким лицом никогда не устанешь любоваться.

Каиафа прошептал:

– Мария из Магдалы.

Я с восхищением разглядывал ее. В ней ощущалось благородство: высокий ровный лоб, простая, но красивая прическа: тяжелые черные волосы были перекинуты через левое плечо и ниспадали ей на грудь. Она сидела на осле, но была воплощением царственности.

Каиафа оторвал меня от созерцания Марии. Он сообщил мне, что она блудница из северного квартала.

К ней стали сбегаться женщины, словно привлеченные исходившей от нее силой.

– Я видела его! Я видела его! Он воскрес.

Темноволосая женщина произносила эти слова жарким низким голосом, столь же чувственным, как и ее черные глаза и длинные трепещущие ресницы.

– Радуйтесь. Он воскрес. Где его мать? Я хочу говорить с ней.

Люди расступились.

Из бедного глинобитного домика вышла пожилая крестьянка. На ее лице отражались все тяготы жизни, проведенной в работе, усталость от тяжело прожитых лет. Глаза ее распухли от недавних слез. Эта старуха только что потеряла сына, обреченного на унизительную пытку, но находила силы, чтобы радостно принять тех, кто шел к ней.

Блудница пала перед ней ниц:

– Мария, твой сын жив! Я не сразу узнала его. Голос был мне знаком, глаза тоже. Но на нем был капюшон. Поскольку все, о чем говорил незнакомец, находило ответ в моем сердце, я приблизилась к нему. И тут же его узнала. Он сказал: «Иди к братьям моим и скажи им: восхожу к Отцу моему и Отцу вашему и к Богу моему и Богу вашему». Твой сын жив, Мария! Он жив!

Старая женщина не шелохнулась. Она молча слушала Марию Магдалину. Она не испытывала облегчения, а казалась подавленной новым грузом, обрушившимся на ее плечи. Мне подумалось, что она сейчас упадет.

Потом из-под иссохших покрасневших век выкатились две слезы. Так уходила, изливалась ее печаль. Но из ее горла не вырвалось ни единого рыдания. Только свет в ее глазах изменился, жизнь вернулась к ним, и теперь они сверкали на старом морщинистом лице, преображая его, словно Марию ослепила прекрасная, великая любовь к сыну. Она сияла, как заря над морем.

Каиафа с силой сжал мою руку, и мне показалось, что он укусил меня.

– Мы пропали!

У меня не было сил ответить. Я расстался с ним и вернулся к себе во дворец. Что-то так взволновало меня на этой площади, что я не смог доверить ему и признаюсь только тебе: в этой старой еврейке я на мгновение узнал нашу мать.

И это воспоминание гложет меня. Я продолжу свой рассказ позже. Иудея кружит мне голову. Прими любовь своего брата и береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Мое назначение на пост прокуратора Иудеи больше похоже на ссылку. Я бьюсь за то, чтобы люди уважали Рим, но, если сказать правду, силы мои направляет в большей степени тоска по родине, нежели долг. Я тоскую по Риму. Мечтаю вновь жить там. Иногда это желание лишает меня сил. Все чуждое, иное подавляет, удивляет меня и кажется мне варварством. Мне хочется забиться в раковину, спрятать голову в колени, засунуть большой палец в рот и вернуться в чрево города волчицы. Когда на меня накатила эта волна, отбросив в прошлое, я тут же оборвал рассказ. Я подавлен, мне не хватает моего родного города, моей матери. Город живет, а мать умерла, но я скорблю по обоим.

Чтобы успокоиться, я разбудил Сертория, своего врача. Он долго массировал меня. От его подмышек пахло сухим сеном, и, как ни странно, этот пряный запах успокоил меня. Он заставил меня рассказать о своем недомогании и выслушал со спокойным выражением лица, обычно присущим ученым. Чуть прищуренные глаза, поджатые губы, легкие покачивания головы, выражающие согласие и поддержку. У Сертория дар принимать и поглощать мои мелкие неприятности. Он внимательно выслушивает все, что я говорю, и может наделить смыслом самые мельчайшие детали. Он смирил мой дух, успокоил мое тело, умастил его благовониями. Когда я смотрел ему вслед, на его лысый череп, на начинающие сутулиться плечи, то понял, что мой врач тоже подчиняется закону времени и распада тела, и полностью успокоился.

Я снова взял перо, чтобы закончить рассказ об этом утомительном дне.

Итак, я расстался с Каиафой в момент, когда Мария из Магдалы вошла в Иерусалим, чтобы возвестить о воскресении Иисуса.

С этого момента у меня не осталось иллюзий: если можно было отмахнуться от рассказа Саломеи, то подтверждение Марии из Магдалы могло раздуть слухи. Из уст в уста, от женщины к женщине история неслась по Иерусалиму. Конечно, виноваты были не только женщины. Они способствовали быстрейшему распространению слуха, хотя им меньше доверяли.

Когда во второй половине дня в Иерусалим ворвались двое мужчин и, в свою очередь, стали уверять, что видели Иисуса, я понял: ситуация необратимо изменилась. Придется собрать все силы, чтобы справиться с врагом, который задумал весь этот гигантский обман.

Я удалился на самый верх крепости Антония. Мои шпионы доложили мне о речах этих двух пришельцев.

Я разложил все детали по полочкам. Каждое событие было знаком; надо было найти за этими знаками связующую мысль, для меня неуловимую.

Мужчины говорили практически то же самое, что Саломея и Мария Магдалина. Они покинули Иерусалим после пасхальных торжеств и возвращались к себе домой. Близилась ночь, когда они подошли к Эммаусу. И увидели человека в капюшоне, сидевшего на обочине дороги. Он присоединился к ним. Они его не знали, но что-то в его облике показалось им знакомым. Они разговорились. Оба паломника поделились с незнакомцем своими надеждами на Иисуса и сказали, как были огорчены его казнью. И тогда странник вошел вместе с ними на постоялый двор Эммауса и сообщил им, что они не должны испытывать печали и чувствовать себя покинутыми, потому что учитель по-прежнему находится среди людей. И при свете масляных ламп они узнали его. Иисус попросил их вернуться в Иерусалим и провозгласить радостную весть. Затем он исчез, но они даже не заметили как.

Первое, что показалось мне крайне подозрительным, было слишком точное совпадение рассказов. Мой дорогой брат, ты прекрасно знаешь тщеславие человеческой натуры: нам известно, что свидетели не видят вещи одинаково и рассказывают о происшедшем всегда по-своему. Я считаю, что несовпадения, странности, даже противоречия в показаниях и есть единственные признаки их истинности. Здесь полная идентичность рассказов попахивала ложью. Кто-то велел лжесвидетелям дословно заучить рассказ и хотел тем самым создать иллюзию правды.

Мне оставалось найти того, кто стоял за всем этим. И в этом, мой дорогой Тит, твой брат показал себя во всем блеске. Сравнивая улики, я заметил руку, действующую из тени. Саломея якобы видела Иисуса у входа в малый дворец Ирода. Мария Магдалина встретила его в садах Ясмет, на угодьях, принадлежащих семье Ирода, где он охотится, когда живет в Иерусалиме. И наконец, у Эммауса располагается любимая летняя резиденция царя. Ирод, Ирод, Ирод! Именно он замыслил этот заговор.

Сомнения отпали, и я в сопровождении манипулы прибыл в малый дворец Ирода.

Хуза, управляющий Ирода, не сумел скрыть ни удивления, ни страха, когда увидел меня. Его рот скривился, от щек отхлынула кровь. Он стал придумывать объяснения, пытаясь помешать мне проникнуть во дворец.

– Царь почивает. Он недавно вернулся с охоты. Он праздновал и пил…

– Не сомневаюсь, дорогой мой Хуза, что в данный момент Ирод пьян. Разбуди его, облей, если надо, водой – он терпит воду лишь на улице – и объяви о моем приходе.

Хуза исчез. Я услышал ворчание, потом вопли в глубине дворца. Наконец появился Хуза, распахнул передо мной бронзовые двери зала приемов.

– Пилат! Друг мой, Пилат! У тебя самые красивые пряжки во всей Римской империи!

Бледно-зеленый Ирод возлежал в глубине зала на множестве подушек, словно устрица в открытой раковине, и приветственно размахивал руками.

– Пилат! Пилат! От тебя пахнет лучше, чем от женщины! Кожа у тебя нежнее, чем у любой блудницы! Как же должен любить тебя Тиверий!

Я давно привык к двуличию Ирода, к его шумным чрезмерным похвалам с намеками на любовную жизнь, к открытому двуличию, чисто восточному и цветистому в словах. Лицемерие стало его сутью: он пытался показать мне, что рад видеть меня, что принимает меня с открытым сердцем.

– Вы просто очаровательны, вы, римские чиновники. Поглядите на этого сердцееда. Выбритое лицо, подрезанные и завитые горячими железными щипцами волосы, безволосые руки и ноги, умащенное и надушенное тело. Мне говорили, Понтий Пилат, что ты моешься каждый день! Ежедневно, разве такое возможно? Какая восхитительная утонченность! Уверен, твоя супруга, очаровательная Клавдия Прокула, должна радоваться, что имеет гладкого, как галька, мужа! Счастье, что она не вышла замуж за одного из нас. Она бы лишилась чувств, так мы воняем… Особенно я, ведь я не в ладах с водой. Спроси у Иродиады, моей старой обезьяны!

Он оглушительно расхохотался. Я уже привык пропускать мимо ушей чудовищные пошлости, сдабривающие его речь: все это следовало отнести на счет его прекрасного расположения духа.

Я огляделся вокруг и заметил, что на многочисленных ложах спали юные обнаженные рабыни. Ирод заметил мой взгляд:

– Да, если бы вокруг меня не было прекрасной плоти, я решил бы, что уже лежу в могиле. Знаешь, мне уже шестьдесят лет, почти не осталось волос, и нет ни одного зуба. Но отсутствие клыков не значит, что у меня нет аппетита!

– Я считал тебя очень набожным.

Он помрачнел и движением руки отослал Хузу и прочих свидетелей. Двери закрылись, оставив в зале только нас и спящих девушек.

– Я даже не дотрагиваюсь до них. И даже если бы захотел, не смог бы. Молодым я мог разбить орех своим копьем. Пилат, это правда, оно было твердым, как древесина олив. Сегодня я не могу справиться даже с гнилой смоквой. А ты?

Вместо ответа я рассмеялся. Я знал, что любой разговор с Иродом всегда начинался с непристойностей.

– А ты? – повторил он.

– Ирод, я пришел к тебе не для того, чтобы говорить о своих постельных подвигах.

– Подвигах? Значит, у тебя все хорошо. Я тебя спрашиваю об этом, потому что иногда говорю себе, что слабость моя происходит скорее от власти, чем от старости. Но ты утверждаешь, что… А Тиверий? Он старше меня и имеет еще больше власти! По твоим сведениям, он все еще способен…

– Ирод, я точно об этом ничего не знаю.

Конечно, я лгал. Мы оба знали, что Тиверий давно уже ничего не испытывает и вынужден устраивать ошеломительные оргии, чтобы ощутить хоть каплю плотского желания. Но, пытаясь заставить Ирода сменить тему разговора, я решил погрешить против истины.

– Но, вообще-то, мне говорили, Ирод…

– Что же? – спросил он со страстью в голосе.

– Тиверий остается… очень свежим.

Ирод уронил голову на грудь, он выглядел усталым и разочарованным. Казалось, его лишили последней надежды.

– Ты прав, Пилат. Тиверий еще крепок. А поэтому Тиверий есть Тиверий, а Ирод всего только Ирод.

Он зашмыгал носом. Я испугался, что старый пьяница начнет, как обычно, оплакивать самого себя. И немедленно заговорил на другую тему, надеясь, что время вступлений закончилось.

– Ирод, я пришел к тебе, чтобы поговорить об Иисусе.

– А что о нем говорить? Тема закрыта. Выпей чего-нибудь. Советую отведать шаласского вина, оно слаще лассумского, но куда приятнее белого кальзарского.

– Ирод, мы с тобой две лисицы, а лисицам не удается долго обманывать друг друга. Я слишком хорошо тебя знаю. После смерти твоего отца Палестину разделили на четыре части. Из четырех братьев лишь с тобой одним можно считаться. Ты прекрасно управляешь своей долей, Галилеей. Только ты по-настоящему достоин титула тетрарха. Стоит ли напоминать о том, что́ я думаю о твоем старшем брате? Из-за его бездарности Иудея давно стала моей заботой. Что касается двух других твоих братьев, ты давно уже понял, что они останутся мелкими царьками. Ты один, Ирод, имеешь право восседать на троне не только по крови, но и по таланту.

Ирод прервал меня издевательским смешком:

– Ты должен сообщить что-то очень неприятное, если так восхваляешь меня. Я жду худшего.

– Терпение, Ирод, терпение. Вы, евреи, потратили века, чтобы вас завоевали, захватили, обратили в рабов. Ваша история – цепь сплошной покорности. А знаешь почему? Не потому, что вы слабы. Напротив, у вас много силы и не меньше мужества. Нет, все оттого, что вы слишком раздроблены. Даже ваша вера в этого единого безымянного Бога переживается каждым по-разному, и вы находите в вере средство, чтобы противостоять друг другу. Ты – сын Ирода Великого, самый близкий к отцу, единственный достойный его наследия, и я знаю, о чем ты мечтаешь: ты хочешь объединить страну под властью одного царя и дать ей единую веру. Как царь, ты сделал свой выбор. Ради веры ты выбрал Иисуса, а вернее, культ Иисуса. Ты пытаешься теперь собрать всех вокруг себя, в том числе и Иисуса. Ты готов изгнать любого чужеземца со своей земли, и меня в первую очередь.

Ирод с улыбкой смотрел на меня.

– Ты закончил свою речь, Пилат?

– Нет!

– Значит, я отвечу тебе позже. После твоего урока. Позволишь мне выпить вместо того, чтобы делать записи?

– Ты всегда интересовался ясновидцами, которые бродят по стране. Некоторые утверждают, что из-за твоей великой набожности, но я подозреваю, что речь идет о политическом расчете. Ваши священные тексты предсказывают, что придет человек из колена Давидова, вы его называете Мессией, и объединит весь народ Израиля. И вот на берегах Иордана, на твоей территории, появляется Иоанн Смывающий грехи. Тебя он заинтересовал, ты возмечтал о том, чтобы использовать его, потом увидел, что им нельзя манипулировать, что он вас ненавидит, тебя и Иродиаду, и ты отдал его палачам. И тут появляется Иисус. От своих шпионов я знаю, что ты встречался с ним, вел с ним споры. В отличие от Иоанна Смывающего грехи, ты позволил ему проповедовать, собирать вокруг себя людей. Я говорю «ты позволил», потому что все происходит на твоих землях, в Галилее. Одно движение твоей руки, и Иисус исчезнет, как и Иоанн. Но ты позволил ему беспрепятственно ходить от деревни к деревне, произносить свои речи, подогревать страсти и объединять вокруг себя верных учеников. Ты заметил, что он особенный человек, более решительный и уважаемый, чем любой ясновидец. Его слова изменяют людей, народ следует за ним на коленях, зрелые мужи бросают свои занятия, свои дома, чтобы идти за ним и жить милостыней. Ты понял, что с помощью новоявленного пророка сможешь поднять восстание евреев.

– Пламенная речь, Пилат. У тебя богатейшее воображение. И я спрашиваю себя, что же ты придумаешь в заключение.

– Иисус собрал огромное количество верующих на твоей земле, в Галилее. Чтобы завершить свое дело, он должен прийти сюда, в Иерусалим. К несчастью, священнослужители синедриона, и первый – Каиафа, о нем иного мнения. Они против Иисуса. Ты чувствуешь опасность. И прибываешь в Иерусалим.

– Я приезжаю сюда каждый год.

– Но не обязательно на Пасху. И не тогда, когда дела требуют твоего присутствия в Галилее. В этом году пожары в Тивериаде должны были задержать тебя. Но ты приезжаешь сюда. Ты хочешь помочь Иисусу. Ты встречаешь его у врат города, просишь вернуться, объясняешь, что священнослужители организовали заговор против него. Но он упрям и отказывается подчиниться. Ты видишь пределы его влияния, понимаешь, что он не является выгодным союзником, но не отказываешься от своих замыслов. Ты хочешь спасти его, ибо тогда сможешь его использовать. Из-за предательства казначея Иуды священнослужители арестовывают Иисуса и ночью же устраивают над ним суд. В ту ночь ты проявляешь необычное волнение, ты пытаешься вмешаться. Ты даешь им понять, что их совет не имеет права выносить смертный приговор. Даже если они осудят узника на смерть, они не имеют права привести приговор в исполнение. И потому синедрион передает его мне. Я не совсем понимаю, что должен делать, но из-за хороших отношений с Каиафой склонен удовлетворить требования синедриона и привести приговор в исполнение. В этот момент ты посылаешь ко мне Хузу, своего управляющего. Он напоминает мне, что, хотя мы находимся в Иерусалиме, Иисус – уроженец Галилеи и, согласно закону, его надо передать тебе, Ироду, тетрарху Галилеи. Я с удовольствием избавляюсь от нежелательного пленника, передав его тебе. Если ты получаешь Иисуса, он спасен, и твои планы могут осуществиться. Ты делаешь вид, что издеваешься над ним, утверждаешь, что собираешься его унизить, нарядив его царем иудейским, и возвращаешь мне, уверяя, что он безобиден. Увы, к несчастью, мы недооценили настойчивость Каиафы. В тот момент, когда мне вернули Иисуса, а я собирался отпустить его, первосвященник вновь оказывает на меня давление и требует исполнить приговор синедриона. Продолжение известно всем. Иисус умирает на кресте.

– Да, Иисус умирает на кресте. Твоя хитроумная история закончилась очень плохо. Но она закончилась.

– Вовсе нет. Ты не признаёшь себя проигравшим. Ночью ты похищаешь мертвое тело, прячешь его, наверняка в этом дворце, поскольку только его и Храм мои люди не имеют права обыскивать, а потом решаешь сотворить легенду об Иисусе.

Ирод вдруг разъярился и вскочил на ноги. Вся его насмешливость, вся его спесь испарились.

– Что?! Какую легенду?

– Не притворяйся невинным, Ирод. Только утомляешь себя и утомляешь меня. Я сопоставил многие факты и понял: слух исходит от тебя.

– Какой слух?

– Тот, что ты запустил в ухо Саломее, Марии Магдалине и двум паломникам из Эммауса. Это стоило тебе немало золота.

– Какой слух?

– Слух о воскресении Иисуса.

– Об этом говорят? Об этом говорят? Правда?

Ирод побледнел, вернее, позеленел, схватился руками за горло, словно задыхался. Губы его дрожали от быстрого и короткого дыхания.

– Иисус воскрес… Я убил Иоанна, его предтечу… Потом я убил Иисуса, Сына Бога…

Он вдруг рухнул на лежанку и захрипел, на губах его выступила пена.

– Я буду страдать в аду вечно… Я обречен…

Конечности его сотрясались от сильнейших судорог, как у пса, которому снится погоня. Мне было стыдно за это притворство, и я властно прервал его:

– Ирод, хватит обезьянничать. Я не обязан лицезреть это, я не кретин. Я возвращаюсь в крепость Антония и напишу отчет Тиверию. Жду до завтра в надежде, что ты исправишь положение и покончишь с этой басней. Тиверий будет решать сам, в зависимости от твоего поведения, как покарать тебя за попытку поднять мятеж. Прощай.

Ирод словно не слышал меня. Он продолжал биться в судорогах среди подушек. Вначале восхищенный его хитростью, я находил теперь своего противника жалким и истеричным.

Я вернулся в крепость Антония. Конечно, я еще не написал отчета Тиверию. Думаю, завтра Ирод достойно покается, вернет мне труп, и ситуация выправится. Как хотелось бы завершить работу, не потревожив императора.

Только ты знаешь, на каком вулкане я сижу, исполняя долг прокуратора. Только ты можешь догадаться о двуличии тех, с кем мне приходится иметь дело, о лабиринтах хитрости, куда они пытаются завлечь меня. Рим, чтобы оставаться Римом, не может использовать в борьбе оружие Рима. У нас светлые головы и крепкие руки, сила и разум. Здесь души изворотливы, а слухи острее кинжала; все здесь ожидание и туман. Несмотря на удовлетворение от того, что этой ночью я удачно завершил свое дело, я ощущаю себя замаранным, да, да, замаранным, зная, к каким уловкам я прибегаю, чтобы достичь своих целей. Я напишу тебе завтра, чтобы подтвердить решение Ирода и объявить тебе, надеюсь, о своем возвращении в Кесарию. Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Вчерашний день принес множество огорчений, а закончился так, как я и не надеялся. Спешу тебе сообщить, как он завершился, хотя подобное завершение противоречит логике.

Ты знаешь о состоянии моего духа вчера вечером. Я надеялся, что разгадал маневры Ирода. Он раскинул сети с мелкой ячеей, но я угрожал ему докладом Тиверию и ждал, что сегодня он покается, поскольку этот человек более хитер, чем отважен.

Центурион Буррус первым попросил у меня аудиенции. У него было перекошено лицо, и он с недоумением спросил меня:

– Правда ли, что тот дикарь во дворе твой гость?

Из окна он показал мне на двор, где на охапке сена в звериных шкурах лежал полуголый Кратериос.

– Правда. Кратериос – мой гость. Он был моим наставником, пока я не надел тогу взрослого мужчины. Это крупнейший философ-циник!

Буррус побагровел:

– Что касается его размеров, то у меня сомнений нет. Стоит наклониться над ним, чтобы в этом убедиться.

– Что ты имеешь в виду?

Я осторожно выглянул из окна и не смог сдержать вопля. Мы тут же сбежали по ступеням вниз и застыли перед Кратериосом.

– Привет, Пилат, день будет хорошим!

Обычно ворчливый, Кратериос обращался к нам с широкой улыбкой. Он откинул свои шкуры и мешок и нежился под желто-соломенным утренним солнцем.

Мне не привиделось: Кратериос яростно надраивал свое гигантское копье, лежа посреди крепостного двора. Наше присутствие и наши пораженные лица никак не подействовали на него: его мозолистая кисть быстро двигалась взад и вперед.

– Думаю, останусь на некоторое время в Иерусалиме, – без всякого смущения продолжил Кратериос. – Вчера я разговаривал с твоей супругой Клавдией Прокулой. Эта женщина стоит дороже, чем все ее драгоценности. Она мне разъяснила иудейские догматы, и честное слово, к своему величайшему удивлению, я нашел эту религию любопытной. Даже удивительной. Знаешь ли ты, что из всех известных мне религий только она сближается с философией! Как и у наших греческих учителей, в ней говорится об одном Боге, единственном, едином Боге.

Кратериос рассуждал неторопливо, серьезно, словно его рука и не занималась непристойным делом. Но я не мог воспринять его слов, потому что мне казалась невозможной такая независимость головы от детородных органов. Я не понимал его рассуждений.

Я указал пальцем на его быстро двигающуюся руку и спросил:

– Послушай, Кратериос, ты занят… философскими упражнениями?

– Если точнее, терапевтическими. Терапевтическими и нравственными! Терапевтическими потому, что, когда тело переполнено семенной жидкостью, по совету Гиппократа следует помочь природе кистью руки и изгнать жидкость. Нравственным потому, что дорожу своей свободой думать и действовать и не хочу быть рабом плотских желаний. Если не опустошать зверя каждый день утром, жидкость ударит в голову, я сойду с ума и примусь делать глупости.

– Интересно знать, что может быть для тебя глупостью.

– Я становлюсь чувствительным! Я привязываюсь к первой идущей мимо служанке, широкобедрой и крепконогой, я тащу ее кувшин с водой, ее провизию, я рассказываю шутливые истории, любезничаю, пыжусь, даже начинаю давать обещания… Напротив, ничего такого не происходит, если я облегчаю себя при пробуждении. Советую тебе, Пилат, воспользоваться моим методом. Разве я тебе уже не советовал этого когда-то?

Я молча продолжал смотреть на предмет раздора. Неужели так подействовало воспоминание о служанке? Мне казалось, что трудолюбивая рука преуспела в своих усилиях, и облегчение должно было вот-вот наступить.

– Люди считают меня сладострастцем, – сказал он, ускоряя движение руки, – тогда как я презираю тело, презираю любовные игры, просто хочу… освободиться… мм… от этой пакости… А-а!

Утренняя гимнастика Кратериоса завершилась. Он вытерся своими звериными шкурами.

– На чем мы остановились? Ах да, Пилат, эти евреи создали религию весьма увлекательную. Как я уже говорил, они проповедуют веру в единого Бога, что мне кажется чистым воплощением разума. По этому пути размышлений шли все мудрецы от Анаксагора до Платона. Если Бог есть, то Он един. Единственный мыслимый Бог есть Бог-одиночка, абсолют, исток, очаг Единения, смысл проявления множества. Не кажется ли тебе удивительным, что их мифы спонтанно излагают ту же теорию, что и крупнейшие философы Греции? Какое удивительное совпадение! Мыслители своими логическими построениями постепенно пришли к монотеизму. А евреев посетило озарение в самом начале их истории! Более того, как говорит Клавдия Прокула – исключительная женщина, Пилат, и надеюсь, ты отдаешь себе в этом отчет, – евреи утверждают, что золотой век не позади, а впереди. Представляешь? В то время как все религии, даже философии, исповедуют в основном ностальгические воспоминания, глядят в прошлое, когда был сотворен мир, евреи идут вперед, развиваются! Они поместили счастье в будущее, они ждут его, они на него надеются, словно история является не окружностью, циклом, а движением вперед, стрелой, устремленной в цель… Вчера Клавдия Прокула сказала мне, что так написано в их книгах. Кстати, эта удивительная женщина поднялась намного выше своего аристократического статуса. Даже не уверен, что ты достоин подобной супруги.

В этом я был полностью согласен с Кратериосом. Я никогда не понимал, почему Клавдия Прокула выбрала меня среди двадцати претендентов, более богатых, более образованных, осененных большей славой.

– Твоя жена обладает исключительно редким даром для женщины: независимостью. У нее собственные вкусы, собственные мысли, собственные суждения. Она свободна в своих поступках. Она даже не представляет, что статус замужней женщины может ограничить ее свободу. Пилат, она покинет тебя, если ты ее разочаруешь. Она остается рядом с тобой, потому что любит тебя, но каждое утро проверяет, любит ли она еще тебя. Кстати, она мне говорила об одном местном философе, некоем Иисусе, который исповедовал доктрину, показавшуюся мне очень близкой к доктрине нашего великого Диогена. Простая жизнь, умеренность, презрение к сильным мира сего, равноправие женщины, уважение к мужчинам, конечно достойным звания мужчины… Мне надо побольше разузнать об этом мудреце.

– Ну что ж, разузнавай. Но доставь мне удовольствие, Кратериос: постарайся избегать публичных упражнений в терапевтических и нравственных целях. В противовес тому, во что ты, кажется, веришь, евреи не испытывают уважения к философии, как греки, а также не проявляют любопытства к невероятному, как римляне. Они уважают только свой закон. Они очень благочестивы и очень сурово наказывают… за публичное проявление плотских желаний. Ты рискуешь быть забитым камнями до того, как я успею вмешаться.

Кратериос пожал плечами и направился в кухню, чтобы поживиться какими-нибудь объедками.

Явился гонец от Иродиады, сообщивший о том, что тетрарх Ирод заболел.

Уловка была грубой и недопустимой. Ирод любыми средствами пытался выиграть время.

В сопровождении двух когорт я поскакал в малый дворец. Расставил своих людей вокруг здания и приказал открыть двери.

Хуза, управляющий, бросился ко мне и пал на колени.

– Ирод очень плохо себя чувствует, господин.

Я с презрением слушал его замысловатые речи, прерываемые стенаниями и всхлипываниями. Я переступил через Хузу, сам открыл двери и дошел до зала пиршеств.

Ирод лежал на огромной постели, словно мертвец. Я приблизился к этому лису, несомненно притворявшемуся спящим, чтобы избежать разговора. Я наклонился над ним. На лице его пот обратил притирания и пудру в комки, обнажив старую морщинистую кожу.

Я призвал своего врача Сертория. Он взглянул на ровно дышащего Ирода.

– Спит, – сообщил он.

– Разбуди его.

Серторий вонзил в руку Ирода иглу. Тело тетрарха не шелохнулось, даже крылья носа не вздрогнули на безмятежном лице.

Из глубины комнаты донесся резкий голос:

– Он не спит. Иначе он бы храпел.

Царица Иродиада стояла между двух монументальных светильников. Тело ее было затянуто в парадные одежды, на лице виднелись следы пудры. Слишком упорно отрицая время, она лишь ускорила его бег. Парики и румяна обратили лицо красивой сорокалетней женщины в маску без возраста. Бесстыдно покачивая бедрами, она приблизилась ко мне.

– Он не умер, но потерял сознание и впал в забытье. Он ничего не слышит.

– Это опасно?

– Надеюсь. Я вышла замуж за эту вонючую и напыщенную свинью только ради того, чтобы поскорее стать вдовой. И он знает об этом. Так ведь, Ирод? Я же тебя ненавижу и жду не дождусь, когда сгниет твоя старая шкура.

Ирод, распластанный словно устрица, даже не шевельнул веками.

Меня позабавило поведение царицы:

– Все так же влюблена, как я вижу.

– Все так же, – спокойно ответила Иродиада.

Мой врач осмотрел Ирода. Он пришел к выводу, что у тетрарха не поврежден ни один жизненно важный орган, но сам царь, потрясенный какими-то сильными переживаниями, как бы ушел в самого себя. Он мог выйти из этого оцепенения, а мог остаться таким навсегда.

– Он придет в себя, – хладнокровно заявила Иродиада. – Он всегда приходит в себя. Он уже устраивал подобное представление, когда на серебряном блюде подали голову Иоанна. Через три дня он очнулся и снова вернулся к своим отвратительным привычкам. Твой вчерашний визит подействовал на него так же, как казнь того отшельника, чей рот был полон дерьма. Что такое ты ему сказал?

Суровым голосом, чтобы устрашить и ее, я пересказал ей, как разрушил план Ирода и как приказал ему покончить со всеми слухами и вернуть труп.

Иродиада выслушала меня с интересом, в глазах ее плясало черное пламя, хотя на лице не дрогнула ни одна черточка.

Она долго молчала, прежде чем ответить мне.

– Ты не прав, Пилат. Твои рассуждения блестящи, но блестяще ошибочны. Свинья хитра, и душа ее как лабиринт, но ты недооцениваешь одного: Ирод верит своим предкам и никогда не отступит от закона, поскольку по-настоящему религиозен. Он крайне тяжело перенес казнь Иоанна Смывающего грехи. Он считал его истинным пророком и дрожал от страха, что убил посланца Бога. Он уже давно не притрагивался ко мне. После смерти Иоанна перестал со мной разговаривать. Когда появился Иисус, которого Иоанн возвестил истинным Мессией, все надежды Ирода обратились на него. Он хотел ему помочь, он предложил ему деньги, чтобы тот умножил свои проповеди. Иисус с презрением отказался. Ирод не оскорбился. Он видел, что пророчества сбываются одно за другим, подтверждая Божественное происхождение Иисуса. Когда назареянин объявил, что отправится на Пасху в Иерусалим, чтобы завершить свое дело, Ирод велел ехать в столицу, чтобы присутствовать при его триумфе. Когда Иисуса схватили, Ирод не испугался. Он был так уверен в его могуществе, что уже видел, как Иисус расправляется со своими противниками, возводит огненный барьер между судьями и собой либо являет другое чудо. Надо сказать, что Иисус приучил нас к этому своими многочисленными исцелениями. Когда шпионы донесли Ироду, что синедрион не был раздавлен, а, наоборот, единогласно проголосовал за смерть Иисуса, ибо тот сам подталкивал суд к такому решению своей покорностью и упрямством, Ирод вмешался. Он использовал юридические зацепки, чтобы отослать назареянина к тебе, а потом принять здесь. И эта ночь… эта ночь…

Она на мгновение остановилась. Казалось, даже мысль о необходимости все мне рассказать утомила ее. Она закинула голову. Потом быстрым движением отодвинула камень на одном из перстней и извлекла оттуда щепотку порошка и положила ее на язык. Она недолго постояла с закрытыми глазами, словно набираясь сил, потом продолжила:

– Все пошло не по плану. Ирод любезно принял Иисуса и сказал, что спасет его. Иисус ответил, что никто, а особенно он, Ирод, не может его спасти. Иисус должен исполнить свое предначертание, он должен спасти людей, а не себя самого. Мы ничего не понимали. Иисус хотел умереть, он говорил, что переход через смерть был обязательным этапом. Он выглядел угнетенным и страдающим. Мы были обеспокоены. Он отвечал только одно: он должен умереть, и смерть его должна быть мучительной. Я всегда считала, что Иисус был очередным обманщиком, но Ироду впервые пришла в голову такая мысль. Он впал в неописуемый гнев, принялся поносить Иисуса, требуя, чтобы тот немедленно сотворил чудо перед нашими глазами. Назареянин не отвечал, он был словно в забытьи, плечи его опустились, голова поникла. Ирод поднял на ноги весь дворец, стражей, слуг, рабов. Все они обрушились на Иисуса, издеваясь над ним, оскорбляя его, наряжая в женские одежды. Мы ждали отпора нашей злобе. Вместо этого безвольный, как кукла из соломы, назареянин позволял измываться над собой. Его топтали ногами, ругали, накладывали на лицо румяна, тискали, целовали, щупали, но в его глазах светилась бесконечная печаль, которая лишь подстегивала ярость участников издевательств. На пике отвращения и разочарования мы отослали его к тебе, Пилат, в том состоянии, в каком ты его принял, одетым якобы в царский пурпур, а на самом деле в грязном рубище, и это было наивысшим издевательством над его намерением основать свое царство. Мы хотели показать тебе, что речь идет о безобидном обманщике. Должна сказать, что, не будь у нас предварительной договоренности, что мы вернем его тебе, мы бы убили его, разорвав на куски той же ночью.

Она глубоко вздохнула. Очевидно, она сожалела, что отложила казнь. Эту странную женщину снедала невероятная жажда убивать.

– И потому, Пилат, можешь понять, что вчера вечером, сообщив ему о слухах по поводу воскреcения Иисуса, ты пробудил все страхи Ирода. Он решил, что во второй раз убил посланца Бога, его вновь охватил ужас. Он заснул, уйдя на неведомые земли, пустынные и безмолвные, куда отправляется всякий раз, когда ему не хватает мужества продолжать жить.

Она сурово поглядела мне прямо в глаза:

– А ты веришь в воскресение?

– Конечно нет.

– Я тоже не верю.

Она повернулась и направилась к статуе из золота и слоновой кости, которую долго гладила холеными руками. Она размышляла, и мне показалось, что я находился далеко от нее, – так глубоко она погрузилась в свои мысли. Вдруг она нахмурила лоб, перестала гладить скульптуру, глянула на меня из-под опущенных век, словно искала истину в глубочайшем мраке ночи.

– Ты не подумал о двойнике?

– Что ты сказала?

– Меня удивляет во всех свидетельствах, что мужчины и женщины не сразу признают Иисуса. Человек носит капюшон, быстро приподнимает его и тут же исчезает. Так поступал бы двойник, использующий легкое сходство с покойным.

– Ты считаешь, что рассказы подлинны, что свидетели не лгут, но были введены в заблуждение двойником Иисуса?

– А как же иначе. Нет ничего хуже лжесвидетеля. И свидетель, верящий в свои слова, и свидетель, введенный в заблуждение прекрасно поставленным спектаклем, даже под пыткой будут утверждать, что видели воскресшего Иисуса.

Я сразу оценил силу этой гипотезы. Надо было немедленно принять соответствующие меры. Я расстался с Иродиадой, но счел необходимым предложить услуги Сертория.

– Если желаешь, оставлю здесь своего врача, чтобы он последил за здоровьем Ирода?

Иродиада презрительно скривилась:

– Не стоит. Ирод – сорняк, живучий, крепкий, неистребимый. Ему даже не надо ждать весны, чтобы вновь расцвести.

И ее губы сложились в такую гримасу, словно ее вот-вот вырвет. Иродиада страстно ненавидела Ирода.

Я пересек Иерусалим, обдумывая слова царицы. Краткость появлений Иисуса, окутанного ореолом тайны, очень просто объясняла механизм мошенничества. Игравший роль распятого был осторожен и появлялся только в сумерках, пряча лицо под капюшоном. Вначале он заводил разговор со своей жертвой, чтобы измерить ее печаль, ее одиночество и тем самым возможную способность поверить в возвращение Иисуса. Когда рыба заглатывала наживку, когда обманщик овладевал мыслями собеседника, он откидывал капюшон.

Мне хотелось поделиться этой теорией с Каиафой. Я послал гонца в Храм, и первосвященник тут же откликнулся на мой зов. Он не дал мне возможности заговорить, ибо пребывал в ужасном гневе.

– Сходи на рынок и послушай их, Пилат: у женщин на устах только имя Иисуса. Вот что нас ждет, если мы не вмешаемся: женщины, которые думают, женщины, которые высказывают свои мнения! А почему бы и не женщины у власти?! Они вызывают столпотворения на площадях и утверждают, что началась новая эра! Если бы Моисей видел это! А что за женщины получили откровение Иисуса? Саломея! Мария Магдалина! Нимфоманка и блудница! Две любительницы постельных утех! Две экзальтированные самки обращаются в веру и после дебоша впадают в мистицизм! Из одного транса в другой!

– А эта Мария Магдалина по-прежнему занимается своим делом?

– Нет, она больше не блудница. Грешница утверждает, что Иисус отвратил ее от стези порока. Как просто! На самом деле она поняла, что пришел возраст, когда тебя перестают выбирать. Суки, все они суки!

Я дал возможность Каиафе высказаться, потом, воспользовавшись его молчанием, изложил новую теорию. Вначале он слушал меня с раздражением, потом с интересом и, наконец, с облегчением.

– Безусловно, ты прав, Пилат: тело Иисуса где-нибудь гниет, а роль воскресшего взял на себя двойник. Но кто?

Мы оба задумались. Я посмотрел в окно. День клонился к закату, небо становилось фиолетовым, тени смешались с сумерками. Это был тот таинственный час, когда день и ночь проникают друг в друга, но еще играют на равных. Я ощущал оцепенение застывшего времени.

Ни один из нас не мог отыскать в своих воспоминаниях двойника Иисуса, поскольку Иисус не обладал яркой внешностью. Невозможно было с точностью описать ни одной его черты. Лишь взгляд, взгляд невыносимый, огонь, горящий в глубине его зрачков, удивительное сияние.

Каиафа ушел, пообещав подумать и заставить думать членов синедриона. Мне его метод не казался эффективным: двойник мог прийти издалека, к примеру из Галилеи. Мы могли не знать его. Нет, мне надо было схватить преступника в момент, когда он мистифицировал легковерных. Но как предугадать, где он появится в следующий раз?

Я вновь рассмотрел порядок и места его появлений, чтобы нащупать след. Я ничего не видел, кроме… кроме того, что он шел на все больший риск. Мошенник начал разыгрывать свой фарс перед Саломеей, почти не знавшей Иисуса; потом явился паломникам из Эммауса, следовавшим за Иисусом несколько недель. И, только вдохновленный своими успехами, рискнул приблизиться к Марии Магдалине, долгие годы сопровождавшей назареянина… Нет сомнения, что теперь он должен пойти на самый большой риск и встретиться с близкими Иисуса.

С кем именно? С учениками, с семьей? Поскольку ученикам было запрещено появляться в Иерусалиме, он выберет встречу с семьей. Если ему удастся убедить родных, дело сделано.

Я вызвал четырех человек, в том числе и Бурруса. Велел им облачиться в одежды торговцев и ночью отправился вместе с ними на площадь, где Мария Магдалина объявила радостную весть старой матери колдуна.

Мои люди растворились в синей тьме. Мы решили вести наблюдение за глинобитным домиком.

Не буду долее томить тебя, мой дорогой брат. После полуночи на площади появилась тень в капюшоне. Человек передвигался с крайней осторожностью. Он беспрестанно оглядывался по сторонам. Он был осторожен, как вор. Мы задержали дыхание. Человек, похоже, колебался. Догадался ли он о западне? Он надолго застыл на месте. Потом, успокоившись, ибо вокруг царило безмолвие, приблизился к дому Марии. Я придержал своих людей. Он все еще колебался, оглядывался, потом постучал в дверь.

И тут мои люди бросились на него. В мгновение ока он очутился на земле, ноги и руки его держали солдаты, а голова оказалась в сточной канаве. Я подошел и сорвал с человека капюшон. И увидел лицо, почти неузнаваемое в гриме, лицо самого юного ученика Иисуса.

Иоанн, сын Зеведея, тот самый, который бегом вернулся к своим друзьям, чтобы сообщить им об исчезновении трупа, тот самый, который видел в этом вмешательство ангела Гавриила. Иоанн отпустил бороду и натер веки углем. Так он немного походил на своего учителя…

Он даже не сопротивлялся. Он смотрел на нас скорее с удивлением, чем с ужасом.

Меня обуревали противоречивые чувства, и я молчал, испытывая одновременно облегчение, что арестовал его, и отвращение от его лицедейства.

Мы привели его в крепость Антония и бросили в подземную темницу. Он не произнес ни слова. В настоящий момент он лежит на каменном полу и молится. Я допрошу его позже, когда рассеется моя неприязнь к его коварству.

Ты помнишь о том, как я упал, когда мне было восемь лет и мы играли на крыше дома, а я споткнулся о черепицу? Каким-то чудом я не почувствовал боли. Как ни глупо, но, падая, я не испытывал страха. И столь же глупо испугался потом. Я долгие часы дрожал, боясь промелькнувшей мимо смерти. Сегодня вечером я в том же состоянии духа: должен радоваться, что положил конец этому делу, и все же дрожу, думая о грозивших мне опасностях.

Завтра я расскажу тебе о допросе. А пока береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Внезапное событие, печальное или радостное, но скоротечное, мы называем «нечаянностью». Но как назвать то, что превращается в череду событий, не дающих возможности опомниться? Вонзающимися в мозг стрелами недоумения?

Вчера вечером я спустился в темницу.

Мы провели наедине с Иоанном всю ночь.

Юноша лежал на животе, раскинув руки крестом и уткнувшись лицом в плиты. Безучастная луна бросала скупые блики через решетку.

Он был так же высок, как Иисус. Его белая туника облекала широкие плечи, узкую талию, натруженные ходьбой, длинные ноги…

Я долго бродил по заснувшей крепости и замерз. Я не люблю эти холодные весенние ночи, отрекающиеся от дневных обещаний. Я глядел на кисти рук Иоанна, прижатые к полу, на бледные дрожащие руки нежнее пушка на девичьих щеках.

– Подойди, Пилат, ибо ты горишь желанием поговорить со мной.

Я вздрогнул. Голос прозвучал под сводами, хотя пленник даже не шелохнулся.

– Подойди.

Я улыбнулся. Иоанн довел подражательство до того, что заговорил, как Иисус, тем же тихим голосом, с одинаковой простотой обращаясь и к императору, и к пастуху.

Я приблизился к решетке и прошептал:

– Какая странная поза для молитвы…

– Он умирал в такой позе. На кресте, словно преступник. Отныне я буду молиться только так. Только что я почти ощущал гвозди в ладонях.

Вдруг он подобрался, развернулся и сел передо мной. Руки его обхватили колени, а черные глаза заблестели в полумраке. Волосы стали пепельно-синими под мертвенным светом луны.

– Я хотел бы на него походить как можно больше. И повторять его дела. Пока буду жив.

Из-за отчаянной искренности, звеневшей в его голосе, я вдруг заподозрил, что Иоанн лишился рассудка. Быть может, он принимал себя за своего учителя? Быть может, он невольно, без каких-либо злых намерений, вводил в заблуждение свидетелей? Быть может, он даже не осознавал, что вводит их в заблуждение?

Я должен был провести допрос.

– Что бы ни говорил синедрион, я всегда считал, что твой Иисус был человеком прямым, справедливым и искренним. Он никогда не хотел никого обманывать, даже если обманывался сам. И почему же ты, ты…

– Значит, и ты, Пилат, воспринял свет его слова?

Ненавижу эту еврейскую риторику, эти напыщенные образы, плоды их туманной мысли. Я вернул мальчишку на землю:

– Нет. Просто я получил греческое образование, и мне по-прежнему любопытны мудрецы.

– Но Иисус не был мудрецом!

– Был, но мудрецом неловким, упрямым мудрецом, как Сократ, который умер потому, что не хотел оправдываться.

– Иисус не был мудрецом!

Юноша замкнулся. Я думал, что польщу ему, сделав невероятный комплимент, сравнив его учителя с Сократом, но мои слова не сблизили нас, мои слова воздвигли меж нами стену молчания.

– Почему ты притворялся Иисусом?

Он недоуменно смотрел на меня. Он был по-настоящему удивлен. Я начал верить, что люди принимали Иоанна за Иисуса, а он сам даже не подозревал об этом.

– Иоанн, послушай меня. У тебя всегда было отдаленное сходство с Иисусом, и ты, чтобы подчеркнуть его, отпустил бороду. Прекрасная мысль. Ты зачернил веки углем, чтобы состарить себя. Ты прячешься под капюшоном, прекрасно подражаешь его голосу, а когда считаешь, что твой собеседник готов принять тебя за него, ты в полумраке на несколько мгновений приоткрываешь лицо.

Иоанн расхохотался:

– Я отрастил бороду не для того, чтобы походить на Иисуса, а чтобы обмануть бдительность твоих людей. Ты запретил нам, всем ученикам, возвращаться в Иерусалим. Но я знал, что здесь произойдет много важных событий. Я нарушил твой запрет и решил изменить внешность. Капюшон служил для той же цели. Да, я прячусь, да, я выхожу лишь по ночам, но я вовсе не выдаю себя за Иисуса.

– А почему ты шел к его матери?

– Иисус очень любил мать, и я был уверен, что он придет к ней с радостной вестью. Мне хотелось быть там, сидеть в уголке и присутствовать при его появлении.

Этот парнишка ставил меня в тупик. Он яро верил во все, что говорил, и выглядел неспособным на обман.

– Умоляю тебя, Пилат, позволь мне отправиться к Марии. Я не хочу пропустить этого мгновения.

Он схватил меня за руки, а во взгляде его была мольба:

– Я нарушил твой приказ, я тайно пришел в Иерусалим, можешь за это наказать меня, но позже, Пилат, позже. Я проведу в тюрьме столько времени, сколько ты пожелаешь. Можешь даже распять меня, мне все равно, лишь бы лицезреть Иисуса. Разреши мне дождаться его у Марии.

Я отступил, и Иоанн отпустил меня. Он в отчаянии рухнул на пол.

Поскольку мальчишка не врал, я должен был проверить справедливость своей гипотезы: он был не сознательным мистификатором, а мистификатором невольным.

– Ты отрицаешь, что выдавал себя за Иисуса?

– Конечно.

– Ты недавно встречался с Саломеей, дочерью Ирода?

– Да.

– А с Марией из Магдалы?

– Да.

– А с двумя паломниками из Эммауса?

– Конечно.

Он признавался. Он не видел в тех встречах никакого обмана. Он не подозревал о своем воздействии на людей.

– И что ты думаешь об их рассказах?

– Я завидую. Пилат! Умоляю тебя, позволь мне дождаться Иисуса у его матери. Мне не нужно видеть его собственными глазами, чтобы поверить в воскресение, но я буду так счастлив вновь обрести учителя. Отпусти меня. Обещаю тебе сдаться, как только увижу Иисуса. Отпусти меня.

Я не стал прерывать его мольбы.

В конце концов он замолчал.

Ибо понял, что я оставлю его в темнице. Он медленно улегся на пол, приняв позу распятого, и снова стал молиться. Я видел, как он постепенно успокаивается, дыхание его стало ровным, прекратилось дрожание рук.

Через заросшие мхом отдушины уже просачивался бледный свет зари. Я подумал, что и мне полезно отдохнуть перед началом нового дня. Я направился к выходу.

– Я люблю тебя, Пилат.

Иоанн произнес эти слова, заметив, что я ухожу. Я не дал себя разжалобить.

– Я люблю тебя, Пилат.

Я повернулся к Иоанну. Мне хотелось осыпать его бранью, чтобы он замолчал.

– Перестань говорить, как он!

– Он научил меня этому.

– Как ты можешь утверждать, что любишь меня? Я бросил тебя в тюрьму. Через несколько часов я передам тебя синедриону. Быть может, ты больше никогда не увидишь света нового дня. И ты утверждаешь, что любишь меня? Любить меня, того, кто приказал казнить твоего учителя!

– На кресте он просил, чтобы тебя простили.

– Меня?

– Тебя и всех остальных. Он прошептал: «Отче, прости им, ибо не знают, что делают».

Не соображая, что делаю, я бросился к решетке, схватил его и принялся с силой трясти.

– Только не меня, слышишь, не меня! Ты не можешь меня любить! Ты не можешь меня прощать! Я этого не хочу!

– Не проявляй столько гордыни. Иисус любил тебя.

Это было уже слишком. Иоанн сидел в тюрьме, но угрожал мне. Он превратился в охотника, а я – в дичь, а потому я отступил в тень, чтобы укрыться от него и от его невыносимой доброты.

– Вы сумасшедшие! Вы все сумасшедшие! Каиафа прав: надо помешать вам говорить! Вас всех надо казнить!

– Разве быть любимым постыдно?

– Да. И я не желаю такой любви. Я предпочитаю выбирать того, кто мне ее дарит. И того, кому я ее дарю. Я не желаю чужого вмешательства.

– Ты прав, Пилат. Что станет с нами, если мы все будем любить друг друга? Подумай об этом, Пилат, чем мы станем в мире всеобщей любви? Кем станет Пилат, римский прокуратор, получивший свое место благодаря завоеваниям, ненависти и презрению к другим? Кем станет Каиафа, первосвященник Храма, покупающий у тебя свою должность с помощью подарков и укрепляющий свою власть страхом? Останутся ли евреи, греки, римляне в мире, где воцарится любовь? Останутся ли сильные и слабые, богатые и бедные, свободные люди и рабы? Пилат, ты боишься недаром: любовь уничтожит твой мир. Ты узришь царство любви только на развалинах своего царства.

Могу ли признаться тебе, дорогой мой брат? Услышав такую безумную речь, я бежал.

Я бежал из крепости Антония и вернулся в свои покои. Перепрыгивая через четыре ступени, я поднялся в нашу спальню и там, подобно кочевнику, увидевшему наконец колодец с водой, бросился на кровать, где спала Клавдия.

Она лежала на боку, и я прижался к ней. Я приласкал ее, чтобы разбудить. Увидев меня, она улыбнулась. Почти вскрикнула от радости:

– Пилат, я хотела тебе сказать…

Я использовал свои губы, чтобы не дать ей говорить. Меня переполняли нежность и какая-то дикая радость, желание обнимать, ласкать, обладать телом жены. Мы катались по постели. Она пыталась что-то сказать, но рот мой мешал ей. Наконец она покорилась, мы слились в объятиях и долго и яростно занимались любовью.

И только когда наслаждение разъединило нас и мы оторвались друг от друга, Клавдия немного выждала и села передо мной:

– Пилат, я должна сообщить тебе нечто очень важное.

– То, что ты меня любишь, Клавдия?

– Это я уже тебе говорила.

– Да.

– И ты мне ответил.

– Да.

Мы снова поцеловались.

– Пилат, я должна сообщить тебе нечто невероятное, ошеломительное…

Она замолчала, и я подбодрил ее поцелуем в шею.

– Итак?

– Сегодня ночью я видела Иисуса. Он явился мне. Он воскрес.

Пилат своему дорогому Титу

Как я закончил вчерашнее письмо?

Уже не помню.

Мысли с трудом копошатся в моей голове.

Факты сильнее любой логики. Факты бешено несутся вперед. Они сворачивают на неведомые пути. Они уходят в пустыню. Клавдия уверяет меня, что их, эти факты, надо отслеживать и по ним воссоздавать мысль. Я не в силах делать это. Я не могу отбросить здравый смысл, я цепляюсь за альтернативу: либо он действительно мертв, либо действительно жив, но ни то и другое вместе. В эти последние дни, как ты мог прочесть, я прибегал к хитростям рассуждения, чтобы сохранить веру… в рассуждение. И каждый раз меня опровергали. Каждый раз я получал пощечину от реальности, от реальности упрямой, абсурдной, невозможной, немыслимой, неприемлемой, повторяющейся, упорной, ужасающей, ошеломляющей.

Не только Клавдия видела Иисуса, в то время как я держал его двойника в темнице башни Антония. В ту же ночь Иисус явился своей матери, потом Хузе, управителю Ирода. И каждому он объявлял «радостную весть».

Я не понимаю, что это за радостная весть. Вначале я решил, что речь идет о его воскресении, ибо, наверное, приятно вернуться из страны мертвых. Но Клавдия уверила меня, что нельзя соглашаться со столь эгоистичным и узким толкованием. Иисус жил не ради себя. И умер не ради себя. А потому и вернулся не ради себя.

И это тем более очевидно, что он решил явиться ей, римлянке. Но она, несмотря на его выбор, еще не в силах оценить смысл этого явления. Она уверена, что с его стороны будут и иные знаки…

Представь себе мое положение… Я могу поставить под сомнение любые свидетельства, но не свидетельство Клавдии Прокулы. Я даже начинаю подозревать, что Иисус нарочно явился моей супруге. Своим явлением он решил добраться и до меня, убедить. Но в чем? Почему он идет на такой риск? Что он хочет мне сказать?

Зачем одновременно показываться и прятаться? Зачем это переплетение присутствия и отсутствия? Как бы поступил я, будь, как он, несправедливо осужден и чудом восстав из мертвых? Либо бежал за границу от палачей. Либо воспользовался чудом, открыто показываясь всем, ибо меня защищала бы репутация неуязвимости. И мое поведение было бы однозначным. Либо исчезнуть. Либо явиться всем. Но Иисус действует против любой логики. Он хитрит, идет кружным путем, выбивает противников из седла, окружает себя тайной.

Как я могу преследовать противника, чьих поступков не понимаю?

Я пытался допросить Клавдию, пытался добиться от нее объяснения. Но Клавдия, столь же обескураженная, как и я, хотя и по другим причинам, тоже не в силах разобраться в намерениях назареянина.

– Надо, – посоветовала она, – лучше разобраться в текстах еврейского закона.

Поэтому я решил отправиться за консультацией к Никодиму, члену синедриона, которого здесь считают ученым, толкователем и знатоком тончайших деталей религии Моисея.

Клавдия упросила меня взять ее на эту беседу. Она сказала, что мы должны укрыться под просторными плащами паломников, поскольку может вызвать удивление, что прокуратор Рима и его супруга отправились с визитом к Никодиму.

Облачившись в плащи, мы отправились в квартал горшечников, пересекли площадь Невинных и постучали в низкую дверь.

Никодим открыл нам не сразу. Когда он разглядывал нас через решетчатое окошко, я приподнял голову, чтобы он мог меня узнать. Щелкнули замки, он впустил нас и тщательно запер за нами двери.

Я не ожидал, что дом учителя закона может так выглядеть. Я думал, что он полон свитков, манускриптов. А увидел лишь пустые полки и разбитый кувшин.

Никодим догадался о моем недоумении.

– Все мое добро конфисковано. Каиафа упрекает меня в том, что я слишком рьяно прислушивался к словам Иисуса, что стремился избежать процесса, а потом провожал распятого до могилы. С тех пор как он объявился, гнев первосвященников обрушился на меня. А поскольку в своей ярости они бессильны, то превратили меня в козла отпущения.

Никодим улыбался.

– Пока они еще не отобрали у меня отцовский дом. Думаю, через неделю они заберут и его, лишив меня всего.

Похоже, это его не тревожило. Никодим был счастлив, многоречив, и я чувствовал, что мне даже не стоит задавать ему вопросы, ибо он сам скажет все, что знает.

Он налил воды в две оставшиеся у него кружки.

– Мы живем в необыкновенное время. У нас удивительная привилегия быть свидетелями, когда Вечное нисходит к людям. Какая честь! Почему к нам? Почему теперь? Спасибо, Господи! Моисей первым объявил, что явится пророк, чтобы основать новое братство. Потом Давид, Иезекииль, Осия, а в основном Иеремия в озарении предсказали приход и деяния Мессии. И Иисус пришел. И только он, в отличие от других истинных пророков и лжемессий, только он, Иисус, исполнил одно за другим все пророчества, совершил все, что было объявлено. Изначально было предсказано, что Мессия родится в Вифлееме, – и Иисус там родился. Что апогей его проповедничества придется на Иерусалим – и Иисус пришел и лишил город покоя. Когда он достиг зрелого возраста, Иоанн Смывающий грехи, последний пророк перед Мессией, узнал его среди безымянной толпы, преклонил перед ним колена и возвестил, что долгожданный Мессия пришел на землю Палестины. После этого события ускорились, а Иисус умножил предсказания пророков. «Скажите дщери Сионовой! Вот царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на молодом осле». Как предсказал Иезекииль, Иисус вошел в Иерусалим, восседая на осленке, которого еще никто никогда не седлал; люди, признав знак, стелили на его пути свои плащи, остальные бросали пальмовые ветки; те, кто шли перед ним, и те, кто следовал за ним, кричали: «Осанна сыну Давидову! Благословен грядущий во имя Господне!» Там, на Голгофе, по словам Захарии, должен был в конце времен явиться Бог. Разъяренные священники Храма приказали детям, громко молящимся в Храме, молчать, а Иисус возразил им: «Разве вы никогда не читали: „Из уст младенцев и грудных детей ты устроил хвалу?“» Конечно, многие утверждали тогда, что Иисус пользовался Писанием, чтобы подготовить свои ответы и явления. Но если он мошенник, то почему берет на себя риск предсказывать будущее? Вспомните о его гневе в Храме, когда он опрокинул лавки менял и сломал загородки, за которыми стоял жертвенный скот, когда он изгнал торговцев из Храма. Он оправдывал свой поступок Писанием: «Дом Мой домом молитвы наречется для всех народов, а вы сделали его вертепом разбойников». Потом берет на себя риск сам высказать пророчество: «Разрушьте Храм сей, и Я в три дня воздвигну его». Священники ничего не поняли и смеялись над ним: «Сей Храм строился сорок шесть лет, а ты в три дня воздвигнешь его?» Однако именно это он и сделал. Но мы этого до сих пор не поняли. Храм, о котором он говорил, это его тело. А тело свое он воскресил за три дня! За три дня!

Услышав это слишком решительное утверждение, я хотел возразить, что все построено на игре слов, но Клавдия остановила меня, сжав руку.

– А пророчества требовали, – спросила Клавдия, – чтобы вашего Мессию казнили на кресте, как обычного вора?

– Безусловно. Исайя предупредил нас об этом. «Раб мой будет благоуспешен, – сказал Господь, – возвысится, и вознесется, и возвеличится. Как многие изумлялись, смотря на Тебя, – столько был обезображен, паче всякого человека лик Его и вид Его – паче сынов человеческих! Он истязуем был, но страдал добровольно, и не открывал уст Своих; как овца, веден Он был на заклание, и, как агнец перед стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих. От уз и суда Он был взят; но род его кто изъяснит? Ибо Он отторгнут от земли живых; за преступления народа Моего претерпел казнь. Ему назначили гроб со злодеями, но Он погребен у богатого, потому что не сделал греха, и не было лжи в устах Его». Вы, римляне или греки, вы не можете себе представить ни одного из своих богов, стремящихся к свершению в уничиженности, вы путаете святость и героизм. А мы умеем ощутить смысл муки. Мессия принимает смерть ради спасения всех остальных. На крест он несет не свои грехи, а грехи всего народа. «Господу было угодно поразить Его, и Он предал Его мучению, – говорил Исайя. – Душа Его принесет жертву умилостивления. Он понес на Себе грех многих и за преступников сделался ходатаем». Поскольку он познал страдание, поскольку он принял его, он взял на себя все наши грехи. Он просит нас признать свои грехи, искупить их и, как он, воскреснуть. Вы знаете, даже мельчайшие детали Писания подтвердились. Говорилось: «кость его да не сокрушится», и ты, Пилат, не отрубил ему конечности, не казнил его на дыбе. Его сняли с креста невредимым, я могу это засвидетельствовать, ибо был там вместе с Иосифом из Аримафеи. У пророка Захарии сказано: «Воззрят на Того, Которого пронзили». Это говорилось о твоих легионерах у подножия креста. «Из сердца его потекут реки живой воды», и я могу засвидетельствовать, что, когда твой солдат вонзил копье в его грудь, из его груди хлынула вода, смешанная с кровью. Разве это не чудо? Однако сегодня и меня охватили сомнения. Я, как Каиафа, как священники, как большинство из нас, ждал Мессию во славе, видел в нем сильного, могущественного человека, великого полководца или великого царя. А потом мне, как и моим братьям, ибо я учитель закона, хотелось воспринимать слова пророчества буквально. И когда Давид говорил, что Мессия освободит свой народ от врагов, я вначале, как и прочие, решил, что он освободит нас от римлян. Я не сразу сообразил, что враги эти прежде всего наши грехи.

Я не счел нужным продолжать беседу. Я и так зашел дальше, чем имел на то право, влез в еврейские безумства. Но в две вещи я так и не смог поверить: в пророческие тексты, которые в течение веков писали бородатые сумасшедшие на неспокойных землях Палестины, и в воскресшего Иисуса, посланца Божия, предсказанного этими путаными сочинениями.

– Что ты теперь будешь делать, Никодим?

– Отправлюсь в Назарет. За неделю до смерти, когда в последний раз ужинал со своими учениками, он объявил им: «По воскрешении же моем предварю вас в Галилее». Мы знаем, что он объявится и будет говорить перед людьми по пути в Галилею. Теперь не мы ждем Мессию, теперь он ждет нас. Но мне надо отыскать носилки…

– Зачем?

Никодим показал на свое бедро.

– Оно отказывается повиноваться. Не выдерживает ни ходьбы, ни езды на животном. Только лежа на носилках, я могу передвигаться на большие расстояния. Теперь, когда синедрион отнял у меня состояние, я лишился всех средств. Но я найду друга…

Его немощь наполнила мое сердце злобной радостью. Излив на нас водопад религиозных туманных рассуждений, Никодим оказался не в силах справиться с житейским затруднением, чем я был почти доволен.

– Странно, Никодим. Почему Иисус не излечил тебя, когда ты с ним встретился?

– Потому что я не просил его об этом.

Никодим ответил мне с простодушным спокойствием. Я в раздражении хлопнул дверью у него перед носом, и мы с Клавдией вернулись во дворец.

Наступили сумерки.

Близится ночь, но облегчения она не несет. Угасающий свет уходит за горизонт, но не уносит моих забот. Через окно я вижу холмы, темную массу гор, подпирающих мрак. Безмолвие терзает меня; все молчит; тишина верно хранит секреты, мешает мне разгадать их.

Я пишу тебе, и бледность этих листков поглощает мои мысли. Я перестал думать, я выжидаю. Я отказываюсь делать выбор между мудрым словом и словом безумным. Я жду, что ко мне вернется разум. Я жду, когда здравый смысл выстроит факты в нужном порядке.

Перед тем как начать это послание, мне вдруг захотелось поговорить с Клавдией, поцеловать ее. Кровь забурлила в моей груди. У меня возникло чувство, что я пропускаю назначенное свидание. Я поднялся в спальню и понял, почему так тоскливо билось мое сердце.

Клавдия ушла. Она оставила на кровати письмо, чтобы я сразу заметил его. Веточка мимозы придерживала папирус.

«Не тревожься. Я скоро вернусь».

Ты знаешь, я привык к ее запискам, которые предвещают мне часы вынужденного одиночества. Клавдия приучила меня к своим отлучкам, я знаю, что она повинуется никому не подвластному вдохновению, и я не был бы ее мужем, если бы не соглашался терпеть ее капризы.

Я улегся на шелковое покрывало.

Спальня была наполнена ею, ее мускусным запахом, ее тонким вкусом к редким тканям, к резным стульям, инкрустированным цветными камнями, к странным бюстам, привезенным из наших путешествий. Повсюду, где мы были, куда меня посылал долг, я чувствовал себя дома только в постели Клавдии, в облаке ее аромата. На этот раз я знаю, где она. На этот раз она не отправилась с караваном, не заменяет заболевшую мать в заботах о детях, не проводит несколько дней на берегу моря, погрузившись в размышления, которые лишают ее аппетита и жажды. На этот раз она отправилась в Назарет…

Я должен позволить ей изжить свои иллюзии. Решение я должен искать здесь, в одиночестве.

Как ни странно, у меня возникло ощущение, что все вошло в привычный порядок. Я как бы раздвоился. Моя сила, мои мышцы, мой здравый смысл остались здесь, в крепости Антония, а душа моя, мечтательная, чувственная, наделенная воображением, готовая согласиться с миражами непознаваемого, сопровождает Клавдию в ее странствии по каменистым дорогам Галилеи.

Я поцеловал веточку мимозы, не сомневаясь, что моя жена, где бы она ни была, ощутит на лбу тепло моих губ.

А где ты, брат мой дорогой? Где тебе доведется читать это письмо? Я ничего не знаю о людях, которые окружают тебя, о деревьях и домах, которые защищают тебя, о цвете неба, под которым ты будешь разбирать мое послание. Я пишу тебе о своем молчании, чтобы воссоединиться с тобой, я пишу тебе, чтобы уничтожить расстояние, соединить свое одиночество с твоим. Одиночество. Единственное, в чем мы с тобой равны. Единственное, что разделяет и сближает нас. Желаю тебе здоровья.

Пилат своему дорогому Титу

Я нашел!

Твой брат вновь стал твоим братом, логика победила. Мой разум в порядке. Осталось только восстановить порядок в стране.

Все сверхъестественное исчезло. И факты больше не противоречат разуму: напротив, они сплетаются в нить хитрейшей, извращенной махинации, складываются в истинно восточную интригу, в настоящую поэму. Палестина пока еще в опасности, но безумие ей уже не грозит. Когда закончишь читать письмо, увидишь, что нет больше тайны Иисуса, а остается лишь дело Иисуса. И на решение его уйдет всего несколько часов…

Решение подсказал мне Кратериос, не осознавая этого. Я вызволил его из беды, когда на него с бранью обрушились легионеры в крепости Антония: он не соблюдал наших армейских предписаний. Сидел по-турецки посреди двора и ел. Солдаты кричали: «Пес! Грязный пес! Иди в столовую! На кухню!» – а он, продолжая обжираться, спокойно им отвечал: «Сами псы! Кружите вокруг меня, когда я поедаю свою пищу». Я появился в момент, когда он готов был сцепиться с Буррусом, и увел философа в термы.

Мрамор дымился от пара.

– Мне нравятся бани, поскольку здесь нагота уравнивает людей. Никаких тог и пурпура, чтобы возвышать одних и унижать остальных.

Кратериос, конечно, и здесь нашел средство спровоцировать несколько скандалов. Вначале он разбранил атлетически сложенных молодых людей с натертыми маслами телами. Они явно любили физические упражнения, а потому боролись друг с другом и соревновались в поднятии тяжестей.

– Красивые мужчины, не вкусившие плодов культуры, подобны мраморным вазам, наполненным уксусом. Мне вас жаль! Вы тратите больше времени на то, чтобы стать хорошими прыгунами или метателями, а не честными людьми. Какую эпитафию выбьют на ваших могилах? «Он нарастил хорошие мускулы»?

Затем накинулся на юношу женственного вида, жадно наблюдавшего за атлетами.

– Природа сделала тебя мужчиной. Хочешь ухудшить ее, став женщиной?

Мне наконец удалось затащить его в парную, и мы долго говорили. Он повторил мне, что его все больше интересует Иисус, которого он считает истинным философом, как и себя, ученика Диогена, поскольку идеалом назареянина было бродить по дорогам, бросая вызов людям, заставляя их думать по-иному.

– Как Диоген, он отказался от материальных благ, отказался от семьи. Жил кочевником, принимал милостыню. Он сметал все обычаи, условности, не признавал раз и навсегда установленного закона, единственным богатством он считал добродетель. Говорю тебе, Пилат, этот еврей, как и я, последовал примеру Диогена, выбрав короткую и одинокую дорогу.

– А как ты понимаешь его смерть на кресте?

– Здесь и понимать нечего. Истинный мудрец не боится смерти, поскольку знает, что смерть есть ничто. Сознание не страдает, ибо оно исчезает. Когда разлагается плоть, в небытие уходят и разум, и желания, и тоска. Смерть лишает нас способности страдать, а потому к ней надо готовиться, как к блаженству. Кстати, это единственное средство стать мудрецом: рассматривать свою смерть как праздник.

Я тут же рассказал ему всю историю: исчезновение трупа, потом воскреcение из мертвых, его последующие появления. Философ пожал плечами:

– Невозможно!

– Я тоже говорю себе это. Но как объяснить факты?

– Проще простого. Если он жив, то, значит, и не умирал на кресте.

Я не сразу уловил смысл утверждения Кратериоса. Нужна была деталь, одна странная деталь. Из среднего зала до нас донеслись возмущенные крики. Я вышел из парной и увидел, что молодые люди оскорбляют старика; то был не человек, а скелет, покрытый дряблой, обвислой кожей. Старик спускался в бассейн, выложенный синей критской плиткой. На теле его висели струпья, виднелись болячки, а некоторые язвы даже гноились.

Молодые люди с криком требовали, чтобы он вылез из бассейна, обвиняя в том, что он заражает воду своими незажившими ранами, но ветеран центурии, слишком занятый погружением в холодную воду, даже не слышал их.

И я вдруг вспомнил картину, которая поразила меня несколько дней назад. Я словно получил удар кулаком в живот: когда я был на ферме Иосифа из Аримафеи и искал труп, то видел высокого бледного мужчину. Он был ранен, и вокруг него суетились служанки… А если это и был Иисус? Выздоравливающий Иисус? Его не узнали ни люди Каиафы, ни я, потому что мы искали мертвеца?

Я ушел из бани, чтобы сосредоточиться на этой мысли, и теперь, дорогой мой брат, мы проводим расследование, и я смогу все тебе рассказать уже вечером.

Иисус жив. Он говорит. Он ходит. Он дышит, как ты и я, потому что он не умирал.

Вернемся в тот день, когда его распяли. Я послал трех осужденных, двух разбойников и назареянина, на место казни к полудню. Иисус был последним; его прибили к кресту около половины первого. А в пять часов ко мне во дворец пришел Иосиф из Аримафеи с сообщением, что Иисус уже умер и его можно похоронить. Это меня устраивало, поскольку три дня еврейской Пасхи не позволили бы ничего предпринять и тела остались бы на крестах. Я послал Бурруса удостовериться в смерти Иисуса. Он подтвердил ее. Тогда добивают двух остальных негодяев, и я отдаю приказ снять тела и захоронить их.

Но мой врач категоричен: так быстро не умирают.

Я хотел бы, чтобы ты услышал слова Сертория, когда он сегодня читал мне лекцию о мучениях и агонии. Он объяснил мне, что распятый умирает не от ран, сколь болезненны они бы ни были, и не от потери крови, когда его прибивают к поперечинам. Дело в том, что распятие есть не казнь, а пытка. Осужденный умирает очень медленно. Наши законники избрали это наказание, потому что долгая агония дает возможность преступнику осознать весь ужас своих преступлений. По мнению Сертория, любителя медико-юридических сравнений, распятие имеет значительные преимущества перед традиционным в Палестине побиванием камнями. Конечно, бросая камни в осужденных, народ утоляет жажду мести и удовлетворяет свою страсть к насилию. Такое освобождение от обуревающих человека эмоций всегда полезно, но развязка наступает слишком быстро, ибо камень, попавший в голову, вызывает скорую смерть. Распятие также лучше огня; так наказывают мужчину, уличенного в связи с тещей. Оно лучше и заливания расплавленного свинца в глотку, хотя последний метод позволяет сохранить труп и выставить его напоказ. Распятие, по мнению всех наших экспертов, имеет двойное преимущество: очень долгие предсмертные муки и устрашающий спектакль. Серторий не жалел похвал на символические достоинства распятия: когда разбойника наказывают, к кресту прибивают его руки, которыми он воровал, и ноги, которые позволяли ему убегать. Словом, распятие – казнь римская, а не еврейская.

От чего умирает распятый? От удушья. Тяжелое тело с такой силой растягивает руки, что сжимается грудная клетка и сводит все мышцы. Человек становится жертвой судороги, ему все труднее дышать, он медленно задыхается.

Я попросил Сертория посмотреть в его книгах, чтобы ответить, сколько времени занимает смерть от удушья. Он колебался.

– В среднем… это трудно… Надо учитывать дополнительные условия, количество потерянной крови, воспаление ран, жар солнца, пекущего голову… Кроме того, у некоторых людей легкие покрепче и головы посильнее… Можно сказать, что в среднем распятый умирает за трое суток.

– Трое суток?

– Говорят, что самые выносливые выдерживали до десяти суток, пока не испускали последний вздох, но это исключительные случаи.

– Значит, пять часов пребывания на кресте – срок малый?

– Недостаточный. Некоторые распятые, снятые с креста, выздоравливали и быстро приходили в себя, если не считать кое-каких незначительных последствий. Именно для проверки им стали ломать большую берцовую кость.

Врач порылся в своих инструментах и принес фигуру из воска, распятую на кресте. Это был макет размером с мою ногу. Серторий привязал крест к гвоздю на стене и схватил топор.

– Гляди на эту куклу. Я отлил ее для своих лекций. Из-за опоры на прибитые ноги распятый не полностью висит на руках. Пока у него есть силы, он может удерживаться на ногах и дышать. Если надо ускорить смерть, ему перерубают большие берцовые кости.

Ударом топора он перерубил ноги фигурки. И кукла тут же осела, повиснув на одних руках.

– В этом случае распятый быстро задыхается. Этой практики придерживаются из предосторожности, чтобы не снимать с креста раньше времени.

Я вызвал Бурруса, центуриона, которому была доверена проверка. Тот сообщил, что перебил голени двум разбойникам, поскольку они были еще живы и бранились, но не тронул Иисуса, ибо он уже умер.

– Почему ты в этом уверен?

– Ему в сердце вонзили копье, а он даже не шелохнулся.

– Если бы он был без сознания, он тоже бы не шелохнулся.

– Конечно, но в него же воткнули копье. Даже если бы он еще не был мертв, это бы его убило.

Серторий, как и я, был скептиком. Не любой удар смертелен, мы слишком часто воевали, чтобы знать это.

Тогда я вызвал солдата, нанесшего удар, крохотного галла, приземистого, широкоплечего и густобрового.

– Можешь точно показать, как ударил?

Солдат схватил копье, приблизился к восковой кукле и нанес удар в грудь. Воск оказывал сопротивление, и лезвие копья скользило, но солдат, захваченный игрой, нажал сильнее.

Он с удовлетворением вздохнул.

– Сейчас вошло легче. Но, в общем, было так. Я ударил в сердце.

Я повернулся к врачу:

– Что ты думаешь?

– Я думаю, сердце с другой стороны.

Мы оба расхохотались. И с каждым раскатом хохота улетали страдания прежних дней. Чем больше мы смеялись, тем свободнее я дышал.

Галл насупился и сжал кулаки, его лицо стало еще упрямее, а лоб сузился до обезьяньего.

– Я все же могу отличить мертвеца от живого!

– Ах так? – с презрением процедил врач. – А как ты отличаешь? Даже я ошибаюсь, если не провожу досконального обследования.

– Уверяю тебя, я сильно нажал на копье. Оно вошло глубоко в тело. А доказательство в том, что из него полилась жидкость. Прямо забила фонтаном.

– Фонтаном? – повторил врач. – Но ведь из трупа как раз и не брызжет кровь. Она из него может сочиться, густая, коричневатая. Она едва течет. Но не брызжет! Теперь мы можем быть уверенными в том, что распятый не умер, когда вы хотели удостовериться в его кончине.

– Мой удар прикончил его!

– Удара копья недостаточно. Расскажи лучше, каким было тело, когда ты снимал его. Горячим? Теплым? Холодным? Еще гибким или уже окоченевшим? Расскажи нам обо всем.

Галл побагровел. И уткнулся глазами в пол. Я перехватил эстафету у врача и приказал немедленно отвечать.

– Ну что ж… то есть… Нам было трудно судить, потому что мы в это время снимали двух других…

– Как! Разве Иисуса с креста снимали не наши люди?

– Наши снимали тех, кто висел по бокам. У них не было семьи, никого. А снимать назареянина… там было полно народа, многие хотели этим заняться… В том числе и тот господин, что приходил к тебе…

– Иосиф из Аримафеи!

– Да, а поскольку мы спешили…

Не знаю, что тебе сказать, дорогой мой брат, был ли я больше разъярен или испытал облегчение. Я разыграл гнев и посадил этих людей под арест; прокуратор должен наказывать за любое упущение при исполнении приказа. Но мне лучше потерять авторитет, чем разум; я испытал невиданное облегчение оттого, что все разъяснилось. Кстати, остальные посаженные в тюрьму солдаты подтвердили, что даже не дотронулись до тела назареянина, а один из них, бахвалясь своей ловкостью, заявил мне напоследок:

– Мы сняли с креста двоих, а евреи еле успели снять одного. Сразу было видно, что у них нет навыков. Они трижды пытались извлечь большой гвоздь из ноги. Мы привычны к мертвечине и не церемонимся. А они обращались с ним так, словно он мог еще что-то чувствовать.

В тот вечер я понял, что на земле Палестины у меня есть враг, враг, о котором я не подозревал, который манипулирует Каиафой, мною, синедрионом, учениками Иисуса и, быть может, самим Иисусом. Речь идет об Иосифе из Аримафеи. Он предвидит, предугадывает, путает следы и пользуется законом и календарем, чтобы обмануть нас. Зная, что три пасхальных дня не позволяют оставлять распятого на кресте, он с самого начала решил использовать этот козырь: Иисус, арестованный в ночь перед началом праздника, отданный под суд, осужденный на следующий же день, не имел бы времени умереть на кресте! На пути к месту казни крест нес сообщник, чтобы сохранить осужденному силы и тайком сообщить о плане. Через пять часов Иисус притворяется мертвым, и Иосиф бежит ко мне во дворец, чтобы доложить о его смерти, а потом, ссылаясь на еврейские обычаи, просит меня казнить двух остальных, чтобы похоронить все три трупа. И вместе с сообщниками освобождает Иисуса, с предосторожностями переносит его в приготовленную могилу, накачивает стражу Каиафы снотворным, а ночью забирает раненого. Он дает ему три дня на выздоровление, пряча среди слуг. Потом начинает его показывать, всегда на короткое время, всегда крайне осторожно, ибо раненый еще слаб.

Иосиф боится смерти назареянина. В эти дни он умножает количество встреч, потом, чтобы опустить покров тайны, решает удалить его, скрыв в Галилее. Если назареянин очень плох и умрет, Иосиф распространит слух, что Иисус явится народу в последний раз перед тем, как вознестись в царство Отца Своего.

Если я не буду действовать быстрее Иосифа, он постарается вбить в головы людей, что Иисус и есть Мессия. Я послал нескольких человек по следам этих двух мошенников. Ведь они могут не только спровоцировать восстание евреев против Рима, но и изменить все представления человечества о самом себе. Если в ближайшие дни они подтвердят слух о воскресении, остальные культы будут ниспровергнуты, а еврейская философия накроет своим туманом твердь и воды.

Этой ночью мои люди рыщут по Палестине, чтобы поймать мошенника Иосифа и его сообщника Иисуса. То, что я вначале счел мелким галилейским делом, может стать заговором против всего мира и изменить мнение человечества о самом себе.

Успокойся, твой брат справился со слабостью. Когда ты получишь мое письмо, все уже, несомненно, успокоится. И я поспешу известить тебя об этом. А пока береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

– Я понимаю, почему Рим властвует над миром.

Таково было заключение Каиафы, когда я сообщил ему о своих выводах. Мы на радостях выпили, купаясь в радостной атмосфере разрешенной загадки. После нескольких бокалов лесбийского вина показались смешными проделки Иосифа: истощенный, неузнаваемый Иисус, которого лечили на наших глазах женщины, когда мы искали труп; Иисус с его короткими появлениями на людях, ведь он еще выздоравливал. Краткость этих явлений давала иллюзию чуда. Нас особенно развлекла одна деталь этой махинации: бинты и погребальное полотно, оставленные в могиле. Иосиф, явившись за раненым, якобы отошедшим в вечность, несомненно, потребовал, чтобы Иисус переоделся, дабы не быть узнанным на улицах Иерусалима. Он уже предвидел, что наивные умы, обнаружив лишь земные вещи, принадлежавшие назареянину, легко придут к заключению, что колдун таинственным образом растворился в небе.

Моя первая когорта вернулась с фермы Иосифа и подтвердила его бегство. Он бросил дом, поручив скот и виноградники трем служанкам. Их немного потрясли, а после нескольких угроз они признались, что Иосиф с родными отправился в Назарет, чтобы встретиться с Иисусом.

Мои остальные когорты уже прочесывали дороги Галилеи.

Наше единственное расхождение с Каиафой касается сообщничества Иисуса с Иосифом. Каиафа в нем уверен, а я нет.

Каиафа видит в Иисусе прозорливого мошенника, исключительно умного, способного улавливать слабости и желания народа. Все в его демагогических выступлениях сводится к постепенной вербовке сторонников. Он знает, под каким давлением закона находятся все евреи, от которых требуется ежедневное и тщательное соблюдение всех предписаний. Он умело отделывается от строгого подчинения правилам и бросает свое слово: «Суббота для человека, а не человек для субботы». Он знает, как страдают женщины, ибо их роль в еврейском обществе сведена к работе чрева-производителя: он льстит им и, умножая свои слова о любви, затрагивает самые чувствительные струны их души. Он знает, что большинство мужчин едва зарабатывают на то, чтобы прокормиться, а потому превозносит бедность и бичует богачей. Он знает, что население Палестины разобщено, ибо разноплеменно, и развивает в своих проповедях тему братства, дабы собрать улов во всех народах. Он знает, что люди постоянно грешат, и изобретает прощение грехов. Он знает, что евреи набожны и чтут традиции, и утверждает, что пришел не уничтожать, а созидать, не нарушать, а исполнять. Он знает Священное Писание в малейших деталях и пытается реализовать пророчества, чтобы его признали Мессией. Он знает, что его осуждение синедрионом близится, и предрекает его. Из еврейского закона он знает, что, если его распнут до начала трехдневной Пасхи, тело его не может быть выставлено на всеобщее обозрение, и организует свой арест, своим молчанием ускоряет вынесение приговора. Он знает, что должен сохранить силы, чтобы выдержать несколько часов на кресте, и играет на своей слабости, дав нести крест прохожему. Он знает, что его должны снять с креста до наступления вечера, прощается с миром и притворяется мертвым. Он объявил, что через три дня воскреснет, и скрывается трое суток, потом начинает являться людям. Каиафа никогда не верил в искренность назареянина, он видел в его действиях лишь прекрасный способ окружить себя множеством слабых людей, превратив их в могучую армию, армию, чьим оружием станут вера и надежда на спасение.

Я не могу противопоставить ему ничего, кроме ощущений, неясных мыслей. Я склонен верить, что Иосиф использует Иисуса, а последний даже не полностью осознает свою роль в этом спектакле, что колдун истинно верит, что воскрес. Помнит ли он о случившемся? Не принимает ли обморок на кресте за некое подобие смерти, а пробуждение – за воскресение? И насколько сам убежден, что воскрес?

Я не осмелился признаться Каиафе, что только одна женщина смогла убедить меня в невиновности Иисуса. Женщина по имени Клавдия. Моя жена всегда проявляла крайнее любопытство к разным религиям и, будучи римской аристократкой, умеет распознать демагогию прежде всех остальных. А Иисус внес успокоение в душу Клавдии, страдающей от нашей бездетности; он спас ее от рыданий, от кровопотерь; он наделил ее душу умиротворением и верой, и я на себе ощущаю их воздействие уже несколько месяцев. Конечно, Клавдия легко поверила в воскресение, но как не поддаться на такой умелый спектакль? И кто может доказать мне, что Иисус на самом деле не считал, что пережил смерть, а потом восстал из мертвых.

Я в одиночестве укрылся на самом верху крепости Антония. Я не осмеливаюсь признаться часовым, что выполняю их работу, что вместо них вглядываюсь в горизонт, что пытаюсь уловить малейшие облачка пыли на дорогах, ведущих в Иерусалим, надеясь каждое мгновение разглядеть за завесой пыли когорту, узнать среди солдат Иосифа и Иисуса.

Храни здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Я все еще жду.

Каждое мгновение я нахожу новую причину, объясняющую задержку моих когорт: я высчитываю расстояния, часы движения, приема пищи и необходимого отдыха, усталость лошадей. Но нетерпение есть жажда, которую не утоляют оправдания. Мне хочется спрыгнуть с крепостной башни, броситься в пустоту и взлететь над Галилеей. Меня бесят мои люди. Мне кажется, что на их месте я скакал бы галопом без раздумий и колебаний к овчарне или к постоялому двору, где укрываются Иосиф и Иисус. Мне тяжело быть начальником, отдавать приказы и в тщетной тоске ждать их беспрекословного исполнения. Я бы предпочел занять место одного, даже самого худшего из своих солдат, чтобы обыскивать кустарники острием копья, опрокидывать стога сена, прощупывать тюфяки и вскрывать сундуки.

Фабиан пришел попрощаться со мной. Он продолжает свой путь. Он тоже направляется в Назарет. Феномен Иисуса интригует его, но не более. Он не верит, что именно об этом человеке объявили астрологи, ибо двух знаков не хватает: знака царства и знака Рыб.

– Даже если за этим нищим следуют тысячи более или менее вшивых евреев, он не соответствует имеющемуся портрету нового царя мира.

Я молчал, не спуская глаз с западных дорог. Я не осмеливался сказать ему о Клавдии и попросить его, если он встретит мою жену, передать ей, как мне ее не хватает.

Он словно угадал мои мысли:

– Думаешь о моей сестре, Пилат?

– Да. Глупо. Но любовь делает нас такими слабыми.

– Напротив, Пилат, любовь делает сильным.

Я удивленно повернулся к Фабиану и внимательно посмотрел на него. И увидел не соблазнителя с блестящими глазами и улыбающимся нагловатым ртом, полном хищных белых зубов, а печального человека, чьи плечи сгибались под грузом невысказанной печали. Впервые Фабиан внушил мне не дух соперничества и ревности, а жалость. Он повторил:

– Любовь действительно делает сильным. Если ты, Пилат, выглядишь стойким, непоколебимым, то не только потому, что ты хороший пловец и наездник, но и потому, что любишь Клавдию, а она любит тебя. Мне кажется, что именно она – твой истинный становой хребет.

– Ты никогда не говорил мне такого.

– Никогда ничего никто не говорит, потому что все постоянно только болтают.

Меня поразил новый тон разговора, но мне не хотелось прерывать его.

– А ты, Фабиан, кого-нибудь любишь?

– Я? Я всегда бегу за женщинами, но ни одну не удерживаю. Я, Пилат, всего лишь безвольный человек, иными словами, человек, утерявший веру в себя. Время от времени, когда я перестаю испытывать уважение к себе, пытаюсь найти его во взглядах других. Мой облик загоняет женщин на мое ложе; я падаю на него вместе с ними. Я обманываю свою жажду любви, заменяя ее любовными играми. Но я не способен связать себя узами брака. После двух или трех объятий я понимаю, что лишь в начале пути, что надо открыть себя, постичь душу подруги, обнажить свою душу. А сам предпочитаю гулять с голой задницей, а не с обнаженной душой. Я участвовал во всех римских оргиях, ни на мгновение не раскрываясь ни перед кем. Ты, напротив, как мне кажется, постоянно остаешься самим собой. А причина тому – Клавдия.

Я улыбнулся, чем немало смутил его.

– Сейчас, Фабиан, ты открываешь душу.

– Вовсе нет. Когда говоришь о себе плохо, то будто прячешься в раковину, особенно если умеешь найти подходящие слова: они становятся панцирем.

Фабиан ушел. В момент, когда я пишу эти строки, я вижу, как он удаляется по кипарисовой аллее; он сидит на лошади прямо, а за ним следует дюжина рабов с сундуками. Охраняют его четыре громадных нумидийца. Он ищет и безуспешно обойдет наше море в поисках несуществующего царя. Он ждет от жизни чего-то, что она ему не может дать, и это идиотское ожидание мешает ему жить, но оно и есть его истинная страсть. Почему люди не замечают даров судьбы и предаются несбыточным мечтам?

Но, дорогой мой братец, я слышу лошадиный топот на главном дворе. Вернулась еще одна когорта. Мои солдаты с радостью целуются, поздравляют друг друга: надеюсь, что они привезли Иосифа и Иисуса!

Спешу расстаться с тобой. Главное тебе уже известно. О деталях прочтешь завтра.

А пока не теряй здоровья.

Пилат своему дорогому Титу

Я только что присутствовал на одной из самых недостойных комедий. Я был так уязвлен тем, что надо мной издеваются и принимают за полного дурака, что в какое-то мгновение возжелал совершить убийство. Не знаю, что меня удержало. Быть может, презрение, то спасительное чувство, способное останавливать карающую руку, когда перед тобой разыгрывают бесчестный спектакль.

Мои люди привезли только Иосифа из Аримафеи. Иисус еще в бегах.

Я велел зажечь все факелы в зале совета и допросил арестованного.

– Где Иисус?

– Не знаю.

– Где ты его спрятал?

– Я его не прятал. Я не знаю, где он. Я сам его ищу.

Чтобы не терять времени, я дал старику пощечину. Потом обошел его вокруг. Пять факелов чадили и трещали, заливая комнату мерцающим желтым светом. Я потребовал, чтобы он перестал притворяться, и изложил ему все, что знал, потому что разгадал его замысел.

Иосиф стоял передо мной. Его старческие тощие ноги выглядывали из-под грязного суконного плаща.

Он вытянул руку вперед и сказал, что отвергает все обвинения.

– Клянусь тебе, Пилат, что Иисус был мертв на кресте. В свой склеп я уложил тело мертвого человека.

– Конечно. Я не ожидал, что ты тут же сознаешься. И ты мне также поклянешься, что он воскрес.

– Нет, в этом я клясться не буду, потому что я его не видел.

Из его покрасневших глаз текли слезы. Влага струилась по морщинистым щекам и терялась в серой бороде.

– Он явился многим людям, но не мне. Я нахожу это несправедливым. Я столько для него сделал.

Он перестал сдерживаться и заплакал навзрыд, плечи его сотрясались от рыданий.

– Я ухаживал за ним до самого последнего мгновения, а он предпочел являться ничтожным людям, трусам и предателям!

Он повалился на пол, вытянулся, раскинул руки крестом и прижался лицом к ледяной плите.

– О Боже, прости мне эти слова. Я стыжусь их! Но не в силах сдержать своей ревности! Да! Ревности! Я умираю от ревности! Прости меня.

Я с ужасом отступил. Я был готов убить Иосифа, если он не замолчит, не перестанет дурачить меня, если не признается в очевидном заговоре. Когда преступник вопит о своей невиновности, он издает пронзительные звериные крики, оскорбляя ими судей и пронзая уши бессмысленным визгом забиваемой свиньи.

Я велел страже поднять старика и бросить его в темницу. Мои остальные когорты методично прочесывают земли в поисках Иисуса. Без покровительства Иосифа, без его помощи, власти, слуг назареянин стал крайне уязвимым. Без сообщника он не сможет долго скрываться. Еще немного терпения, хотя это слово куда легче произнести, чем действительно запастись терпением, этой необходимой добродетелью.

Я все еще колеблюсь и не пишу отчета Тиверию. Я должен был бы информировать его после первых же подозрений об опасности бунта в связи с делом Иисуса. Но мне казалось, что я все ближе подхожу к разгадке, все лучше владею ситуацией. Я вышлю полный подробный отчет в Рим, когда дело будет закрыто. Я должен сообщить о результатах своей работы, а не о своих усилиях, а тем более сомнениях. Ты, дорогой мой брат, единственный, кому я поверяю свои тайные думы. Надеюсь, что для тебя не слишком обременительно читать мои признания и ты чувствуешь себя здоровым.

Пилат своему дорогому Титу

Тебе пишет раненый человек.

Не спрашивай, куда мне нанесена рана, брат мой. Не в правую руку, которая чертит письмена, не в левую, которая придерживает пергамент, расстеленный на столе, не в ноги, которые держат меня в это мгновение, поскольку, ты знаешь, я пишу стоя. Удар по голове? В живот? Я предпочел бы удар, я предпочел бы любую кровоточащую рану, ведь рана рубцуется и вскоре заживает. Но лучше я изложу тебе факты.

Заря обещала прекрасный день. Впервые я немного поспал, и крик петуха разбудил отдохнувшего Пилата. Я глянул на чистое небо, непорочное небо, вечно юное, что бы на нем ни происходило. Конюхи во дворе начали поить лошадей, открывались врата, жизнь возвращалась в крепость Антония.

Явился раб и сказал, что меня желает видеть врач.

И когда я пришел к нему, свежевыбритый, надушенный, меня ждал первый удар. Серторий изучал внутренности гуся.

– Занимаешься предсказаниями по кишкам? – пошутил я.

– Нет, пытаюсь разобраться в механизме пищеварения.

Серторий вытер руки, а потом долго с недоуменным видом продолжал потирать их, хотя они уже давно были чистыми. Я уселся на табурет и предложил начать разговор.

– Зная, Пилат, что ты интересуешься распятием назареянина, я продолжал разбирать его случай и, разговаривая со свидетелями, один за другим рассмотрел все детали. К несчастью, вынужден отказаться от предыдущего диагноза.

– Что это означает?

– Весьма возможно, даже вероятно, очень вероятно, что назареянин на самом деле умер на кресте.

Он скреб в затылке, словно угрызения совести вызывали у него чесотку.

– В прошлый раз у меня не было под рукой всех данных, что вынудило меня переоценить здоровье назареянина. А ведь он оставался без пищи предыдущие двое суток, что изнурило его. В ночь ареста на Масличной горе у него из головы сочилась кровь, чему были удивлены все свидетели. Я уже читал о подобном явлении у Тимократа, греческого собрата, считающего кровопотение симптомом серьезного заболевания. И могу заключить, что еще до суда назареянин не блистал здоровьем. Мне также не сказали в тот день, что беднягу подвергли пыткам и бичеванию, а потом отправили на Голгофу.

– От плети еще никто не умирал! – возмутился я.

– Умирали! Такое случалось. Ибо преступник теряет много крови, у него повреждаются мышцы. Твои центурионы, кстати, объяснили мне, что обычно бьют плетьми осужденных на крест, чтобы они быстрее умирали.

– Я велел наказать Иисуса плетьми не для того, чтобы он поскорее умер, а чтобы спасти его от смерти. Я надеялся, что народ удовлетворится поркой.

– С точки зрения медицины результат один и тот же. Поэтому назареянин был не в силах тащить верхнюю перекладину до вершины Голгофы. Это должен был сделать вместо него кто-то другой. И твои легионеры согласились на предложение одного еврея, ибо опасались, что осужденный не дойдет живым до места предстоящих мук. У него кровоточили запястья и ступни, он был так слаб, что нескольких часов на кресте вполне хватило бы для того, чтобы он умер от удушья.

– А кровь? Кровь хлынула из него, когда солдат вонзил ему в грудь копье? Кровь, уже загустевшая, не бьет фонтаном из трупа!

– Безусловно, но я получил уточнения и могу поставить иной диагноз. По словам Иоанна, его юного ученика, и солдат, стоявших у подножия креста, то, что вылилось из тела, было смесью крови и воды. Это указывает на то, что копье пробило плевру, мешок, в котором скапливается вода. Лопнув, он выпустил и немного крови. Она окрасила жидкость, хотя тело уже было мертвым. Более того, если предположить, что распятый еще агонизировал, разрыв плевры прикончил его. И потому сегодня, в свете этих данных, я вынужден сделать заключение: девяносто девять шансов из ста за то, что назареянин был мертв, когда его снимали с креста.

– Прекрасно, Серторий. Но чем тогда объяснить, что сегодня он жив, говорит и ходит? Воскресением?

– Понятие воскресения медициной не исследуется.

– Итак, поскольку воскреcение немыслимо для тебя, как и для меня, можно заключить, что, если девяносто девять шансов из ста свидетельствуют о смерти Иисуса, он не умер, поскольку до сих пор жив.

Я ушел от врача, больше не сказав ни слова и не глянув на него. Он испытал облегчение, поделившись своими сомнениями, но меня не поколебал, а только привел в дурное расположение духа.

В этот момент меня предупредили, что Иосиф из Аримафеи просит о встрече и собирается дать показания. Я приободрился: наконец-то мы поймаем Иисуса.

Я нашел Иосифа удивительно спокойным. Он даже улыбнулся, увидев меня. Он объявил, что собирается открыть мне всю правду, но ставил при этом одно условие: мы должны отправиться на кладбище к могиле Иисуса.

Я не усмотрел в его просьбе никакой ловушки и никакой хитрости. Взгляд его был чист, он ровно и глубоко дышал, как человек, готовый расстаться с секретами, отравляющими ему жизнь. Я согласился.

В сопровождении немногочисленной стражи мы добрались до могилы Иисуса.

– Ну что ж, Иосиф, говори.

– Войдем в склеп. И там я покажу то, что ты должен знать.

Жестом я велел солдатам откатить камень в сторону. Чего я мог бояться в этих условиях? Быть может, Иосиф собирался показать мне люк, тайный ход, который позволил Иисусу спрятаться или сбежать? Меня терзало любопытство.

Сухая, старческая ладошка Иосифа схватила меня за руку и увлекла в первую камеру склепа. Он боялся больше, чем я.

Потом попросил закрыть вход. Солдаты колебались. Я отдал приказ. Мышцы напряглись вновь, послышалось сопение, несколько ругательств, потом дневной свет исчез. Мы остались вдвоем в закрытой могиле.

Иосиф на ощупь провел меня вглубь склепа и усадил. Я ничего не видел. Тьма была насыщена свежим и стойким ароматом.

Я прислонился к прохладному камню, готовясь выслушать признания Иосифа.

– Никогда не думал, что в могиле так хорошо пахнет.

– Травы. Здесь много смирны и алоэ, подарок Никодима. Ты, несомненно, знаешь его. Он учитель закона; привез растения сюда во второй половине дня, когда Иисус еще был на кресте.

– Прекрасно, говори, Иосиф, слушаю тебя.

Иосиф не отвечал.

– Что ты хочешь мне показать?

Иосиф по-прежнему молчал.

Было прохладно? Или влажно? Или так действовало замкнутое пространство? Я начал испытывать легкую тошноту.

– Иосиф, скажи, почему ты хотел прийти сюда?

– Я хочу убедить тебя, что Иисус был мертв.

Иосиф едва говорил, ему было трудно дышать. Мое сердце тоже билось чаще, и я жадно глотал воздух.

– Говори быстрее! Этот запах невыносим! Я долго не выдержу…

Я провел рукой по лбу и ощутил, что он залит потом, хотя мне было холодно. Что здесь происходило?

– Иосиф, достаточно! Что мы здесь делаем?

– А ты сам не догадываешься?..

Голос его был едва слышен, слова перешли в хриплое, угасающее дыхание.

Потом послышался глухой удар, удар от падения тела.

Я выпрямился. Ощутил под ногами что-то теплое и мягкое. Переступил через тело, бросился к выходу и заорал, чтобы камень немедленно откатили в сторону.

Никто не откликнулся. Я подошел к единственному лучику света, чтобы вдохнуть чистого воздуха, и вновь позвал на помощь, теряя последние силы. Я чувствовал, что мир не отвечает на мои призывы. Я стал жертвой обмана. Я кричал, кричал, кричал…

Наконец луч света округлился, камень сдвинулся в сторону, до меня донеслось пение птиц, ругательства солдат, а потом я увидел зелено-белое мерцание цветущего сада. Я выпрыгнул из склепа и рухнул в траву.

Солдаты отправились за бесчувственным Иосифом. Они уложили его рядом со мной и стали брызгать на нас водой из фляг.

Я постепенно приходил в себя, возвращался к жизни, я повторял себе, что люблю возню своих солдат, что люблю их грубые плебейские лица, на которых улыбка стирала беспокойство.

Иосиф очень долго приходил в сознание. Наконец я увидел, как его синий глаз с белыми слоями возрастной катаракты открылся навстречу небу. Старик повернулся ко мне:

– Ты понял?

Да, я понял. Пряности и ароматные травы, уложенные в могилу, чтобы замедлить разложение и проводить усопшего в далекий путь, делали воздух губительным, им нельзя было дышать, он вызывал удушье. Иисус, будь он в смертной агонии или в добром здравии, не смог бы долго пробыть в этой отравленной камере.

Солдаты поставили нас на ноги и довели до фонтана, где мы спрятались в тени смоковницы.

Я все еще противился доводам Иосифа. Кто мог мне доказать, что травы в могилу Иисуса не были принесены после его ухода? В тот самый момент, когда он уходил?

Иосиф читал мои мысли у меня на лице.

– Уверяю тебя, Никодим принес свой подарок до того, как в склеп доставили труп.

Я не был уверен. Это было просто еще одно свидетельство. В деле Иисуса все радикально менялось с каждым новым показанием. А что есть более хрупкого, чем показания? Как поверить этим евреям? Ведь они с самого начала хотели видеть в Иисусе Мессию.

Иосиф улыбнулся мне и порылся в складках плаща. Он достал пергамент, обвязанный хорошо мне известной ленточкой и украшенный веточкой мимозы.

Я вздрогнул.

Клавдия Прокула доверила старцу доставить мне послание.

– Кому верить? Кому не верить? Мой добрый Пилат, – вздохнул Иосиф, – я знаю, что ты веришь лишь одному человеку. Прочти.

Я развернул письмо.

«Пилат,

у подножия креста находились четыре женщины, чьи лица были закрыты покрывалами. Мария из Назарета, мать Иисуса. Мария Магдалина, бывшая блудница: Иисус ценил ее за доброту и ум. Саломея, мать Иоанна и Иакова, учеников назареянина. А четвертой была твоя супруга, Пилат. Я не осмелилась признаться в этом ни тебе, ни кому-либо другому. Я укрылась за несколькими слоями шелка, чтобы никто, даже мои спутницы не узнали меня. И могу заверить тебя, что мы укутывали в погребальное полотно окоченевшее, ледяное тело. Иисус действительно умер. Я рыдала от отчаяния. Я была глупа, моя вера была скудна. Теперь свет озарил меня. Быстрее присоединяйся ко мне на дороге в Назарет. Я люблю тебя.

Твоя Клавдия».

Пилат своему дорогому Титу

Два дня я не писал тебе.

Я отрешился от всего, в том числе и от собственных мыслей. Тысячи смутных образов теснились в моей голове, но ни один не задерживался, не замирал достаточно надолго, чтобы стать мыслью, обрести окончательную форму. Опавшие листья, гуляющие по воле ветра.

Я замкнулся в немоте и глухоте. Я испытываю глубочайшее равнодушие к тому, о чем мне докладывают, что пишут, требуют. Я видел порой равнодушие пресыщенных, тех, кого уже ничто не может удивить. Но не знал о равнодушии потрясенного человека, человека, окаменевшего от удивления. Мир кажется мне опасным, новым, непредсказуемым, и я предпочитаю удалиться от него.

Меня не увлекает тайна Иисуса. Сегодня я признаю́, что дело назареянина не только загадка, но и тайна. Нет ничего более успокоительного, чем загадка. Это задача, ожидающая возможного решения. Нет ничего более угнетающего, чем тайна: это задача, не имеющая решения. Она заставляет думать, воображать… Я не хочу думать. Я хочу знать, ведать. Остальное меня не прельщает.

Кратериос разбудил меня.

Он пришел позавтракать. Он ел с такой жадностью и такой неряшливостью, что насыщал одновременно и ноги, и рот.

Он вновь заговорил об Иисусе. Я попросил его сменить тему. Он рыгнул и сел на стол, раздвинув ноги и выпятив детородный орган.

– Нет, нет, я должен сказать тебе, что интересуюсь им с тех пор, когда Клавдия Прокула – какая превосходная женщина и куда она подевалась? Ведь ты действительно ее не заслуживаешь – поделилась со мной своими соображениями. Но я, в конце концов, разочарован. Мы, философы-циники, призываем бороться со страданиями. А у меня возникло ощущение, что Иисус, наоборот, восхвалял страдания, видел в них величие, наделял их пользой искупления. На самом деле ему наплевать на земное счастье, он говорит о будущем счастье в безграничном царстве после смерти. Это мне кажется до смешного туманным! Я все больше и больше подозреваю, что Иисус идеализировал людей. Вместо подчинения природе, как это делал наш учитель Диоген, он с абсурдным упрямством проповедует подчинение духу. Он пьянеет от тайны. Он уносится к заоблачному Богу. Он окончательно выходит за пределы нормальной философии. Особенно когда говорит о любви. Удивительно. Я впервые слышу, чтобы философ превозносил любовь. Какое грубое заблуждение! На любви нельзя ничего построить. Любовь не принадлежит к философским категориям. Любовь – всего лишь понятие, которое устанавливается путем рассуждения или анализа. Я отказываюсь принимать то, что Иисус строит на любви всю свою мораль.

Я впервые включился в игру вопросов и ответов, ибо раскатистые утверждения Кратериоса раздражали меня.

– Быть может, в этом и главное! В любви! Когда я наблюдаю, куда тебя заводит чистый разум, то понимаю, что ты зря пыжишься от гордости.

– Пилат, какая муха тебя укусила?

– Ты меня доконал, Кратериос. Ты только тень обмана! Ты считаешь себя мудрецом, хотя никогда и никому не протянул руку помощи, никогда и никому не улыбнулся, никогда и никому не принес ни малейшего утешения. Ты болтаешь, болтаешь, и все твои действия сводятся к бесполезным словам! Твои рассуждения о других имеют главной целью вызвать шок. Когда ты говоришь о себе, ты кичишься своим умом. Но ты суетен! Ты – Афины! Ты – Рим! Ты думаешь только о себе, ты говоришь только о себе, ты всего-навсего напыщенный эгоист!

Кратериос спрыгнул со стола и громко пукнул.

– Наконец! Я доволен, что ты покончил со своей сдержанностью, Пилат. У меня складывалось впечатление, что ты умер.

– Кратериос, не делай вид, что управляешь разговором, вызывавшим у меня гнев! И если уж говоришь мне об Иисусе, то ответь на один главный вопрос: воскрес он или нет?

Кратериос возложил свою громадную лапу мне на лоб:

– Мой бедный Пилат, ты слишком долго пробыл в Палестине: солнце в конце концов одолело тебя.

– Воскрес он или нет? Он просто мудрец или Сын Бога? Мессия ли он?

К собственному удивлению, я выкрикивал эти вопросы и чуть не плакал. Я не мог сдержаться.

Кратериос задумчиво почесал промежность и сказал:

– Еще никто никогда не воскресал.

И я не сумел сдержаться, чтобы не рявкнуть ему прямо в ухо:

– Как ты можешь заведомо знать, что правда и что неправда? Что возможно и что невозможно? Ты действительно веришь, что знаешь все о мире? Пока ты не пришел в эту жизнь, кто мог предположить, что будет существовать столь отвратительный и бесполезный тип, как Кратериос?

И я вышел из комнаты, даже не оглянувшись на философа нашего детства.

Я только что приготовил мешок для путешествия и раздобыл паломнический плащ. Как только закончу это письмо, я отправлюсь по дороге в Назарет на поиски Клавдии.

Не знаю, смогу ли тебе писать. Постараюсь делать это на постоялых дворах, где намерен останавливаться. Я отправляюсь в путь, хотя и не знаю его цели.

Храни здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Отныне я лишь странник среди других странников.

Пока я не отыскал Клавдию и не узнал ничего нового.

Каждый день дороги все больше наполняются народом. Все хотят видеть галилеянина.

В каждой попутной деревне паломники собираются у фонтана и повторяют друг другу одни и те же истории: Иисус явился одиннадцати ученикам. Они вместе сидели за трапезой. Когда он постучал в дверь, они вначале приняли его за нищего и, верные своему долгу милосердия, пригласили войти и разделить с ними трапезу. Бродяга сел за стол, принял хлеб и возблагодарил Бога. Потом преломил хлеб и раздал им. Только тогда глаза их открылись, и они узнали его.

Владельцам постоялых дворов, не подготовленным к такому нашествию, уже не хватает комнат для сдачи под ночлег, а потому они устраиваются прямо во дворах. Я пока предпочитаю спать в отдалении, в полях, под глупыми и безмолвными звездами, чтобы меня не узнали.

Храни здоровье. Прощаюсь до следующего письма.

Пилат своему дорогому Титу

Ничего нового, мой дорогой брат, если не считать пробивающейся бороды. Она позволяет мне оставаться неузнанным. Но я не строю иллюзий, что могу сойти за еврея: мои гладкие ноги, отдраенные пемзой, выдают во мне римлянина. У каждой народности есть своя неистребимая особенность в чертах лица; язык творит губы и зубы; питание отражается на состоянии кожи; нравы делают взгляд вызывающим или добродетельным, подвижным или застывшим; небо родного края отвечает за цвет глаз. У меня ломит затылок, поскольку я вынужден ходить, пригнув голову и опустив капюшон. Шея у меня болит не меньше, чем ноги.

Как ни странно, я чувствовал себя в момент ухода из Иерусалима одиноким в толпе паломников, но с каждым днем ощущаю, что все ближе к ним. На каменистых дорогах Галилеи стираются не только подметки моих сандалий, но и ощущение собственной уникальности. Что-то сроднило меня с моими товарищами по путешествию, но не знаю, что именно… Быть может, движение, жажда, искание… Или просто усталость.

Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Я продолжаю путь.

Иногда я даже не уверен в том, что мне назначено свидание. Мне приходится усилием воли вспоминать письмо Клавдии, чтобы набраться новых сил. Уверен, что такие же чувства испытывают остальные паломники. Куда они идут? Они сами точно не знают. Туда, где захочет показаться Иисус. Почему они идут? И этого они не знают; их толкает такая же неопределенная сила, как жажда, жажда духа, которую можно утолить лишь у источника истины. Их кто-то позвал? Никого не приглашали лично, ибо послания Иисуса всегда обращены ко всем; только вера позволяет каждому определить, имеет ли он право быть здесь.

Странная когорта вздымает пыль до самого солнца.

Утром я остановился, чтобы проверить, не проткнула ли заноза пока еще нежную кожу моих стоп. Я ощупывал пальцы ног и пересчитывал раны, когда ко мне приблизилась женщина.

Она встала передо мной на колени.

– Позволь мне омыть тебе ноги.

Я еще не успел ответить, как она полила мои утомленные конечности пресной водой и принялась осторожно их растирать. Я немедленно почувствовал облегчение.

Потом она вытерла их чистым полотенцем, встряхнула мои запыленные сандалии и завязала их на моих ногах. Я видел лишь склоненную голову женщины, ее прекрасные черные волосы, уложенные венчиком вокруг пробора и едва прикрытые легкой тканью.

– Спасибо, рабыня.

Я протянул ей монету за труд.

Женщина подняла голову, и я узнал Марию Магдалину, бывшую блудницу, одну из первых женщин, последовавших за Иисусом, одну из первых женщин, удостоившуюся видеть его воскресшим.

– Я не рабыня.

Она улыбалась и не была обижена. Как и в первый раз, меня поразило безмятежное сияние ее лица.

– Прости меня, что я тебя оскорбил.

– Ты меня не оскорбил. Если быть рабыней означает приносить добро ближнему своему, я предпочитаю быть рабыней. Иисус мыл ноги своим ученикам. Можешь ли ты вообразить, римлянин, Бога, так сильно любящего людей, что, коленопреклоненный, омывает им ноги?

Не ожидая ответа, она улыбнулась и поднялась.

– Поспеши, Пилат, твоя жена с нетерпением ждет тебя. Она среди тех блаженных жен, которым явился Господь наш.

– Где она? По какой дороге мне надо идти?

– Не имеет значения. Ты найдешь ее, как только будешь готов. Ты прекрасно знаешь, что это путешествие мы совершаем не по земным дорогам, а в глубине наших сердец.

И она исчезла в толпе сопровождавших ее женщин.

Итак, я получил подтверждение, что свидание состоится. Я иду туда, куда меня несут ноги. Надеюсь, что ноги умнее меня.

У меня заканчиваются чернила и пергамент. Их мне раздобыл владелец постоялого двора. Поэтому я расстаюсь с тобой, дорогой мой брат. Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Паломники стекаются отовсюду, как ручьи в реку. Одни и те же разговоры, одни и те же истории, одни и те же надежды. Всех несет по течению. Все слухи передаются из уст в уста.

Каждый день я ощущаю прилив невероятной, грозной и могучей энергии. Она влечет потоки людей, просветляет их взгляды, наполняет чело безмятежностью, дарует отдых ногам. Эта энергия – радостная весть. Я начинаю понимать, что они подразумевают под этим. Они верят, что начинается новый мир, царство Иисуса. Я неправильно понял это слово – «царство». Как добрый римлянин, практичный, здравомыслящий, испытывающий озабоченность и несущий ответственность за порядок, я видел в этом слове Палестину и подозревал, что Иисус хочет возобновить дело Ирода Великого, покончить с разделом земли на четыре территории, объединить их, изгнать Рим и воссесть на трон объединенного царства. Потом, как Кратериос, я решил, что он говорит об абстрактном царстве, потустороннем мире, вроде Гадеса у греков, об обещании спасения. Я дважды ошибся. На самом деле речь идет и об очень конкретном, и об очень абстрактном царстве: бренный мир будет изменен Cловом Божьим. Внешне он останется таким же, но обретет новую жизнь, будет очищен любовью. Каждый человек претерпит изменение. Чтобы царство это состоялось, надо, чтобы люди этого захотели. Если зерно падает в неплодородную землю, оно засыхает и умирает. Напротив, попав на плодородную землю, оно взрастает и приносит плоды. Слово Иисуса будет существовать, только если его услышат. Послание любви Иисуса станет явью, если люди сами захотят любить.

Я еще не знаю, дорогой мой брат, каковы мои истинные мысли. Судить я буду позже. Но я ценю, что Иисус не приказывает, не заставляет, а постоянно призывает своих слушателей ощущать себя свободными людьми. Жрецы пичкают вас догмами, философы – холодной логикой, политики – чистой риторикой. Иисус не навязывает, не разглагольствует, не убеждает. Он говорит, что внутренняя свобода есть дверь в новую жизнь. Какая удивительная кротость…

О Клавдии пока ничего нового. Иногда сердце мое начинает бешено колотиться, но ходьба меня успокаивает. Не знаю, сколько времени пройдет, пока мои послания дойдут до тебя из Галилеи. Пусть они донесут до тебя не только мои сомнения и рассказ о моем бродяжничестве, но и мое доброе расположение к тебе. Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

По-прежнему ничего.

Я встаю с солнцем и ложусь вместе с ним. Днем я иду. Наша толпа движется на восток, потом на запад, поднимается, спускается. Все наши передвижения хаотичны, но усталость, накопившаяся к ночи, мешает думать, а сон заряжает новой порцией надежд. На самом деле никто не знает, где объявится Иисус. А я до сих пор не знаю, где меня ждет Клавдия.

Несколько раз, во время привалов, я замечал, что на песке нарисованы рыбы. Вначале я не обращал на это внимания, но рисунки систематически повторялись, а иногда складывались из булыжников, раковин. И тогда в мою голову вкралось подозрение, что это может быть знак.

Я, старательно скрывая свой римский акцент, обратился к одной женщине, у которой на шее висело изображение рыбы, и спросил, что это значит.

– Как? Ты не знаешь? Это – знак Иисуса. «Рыба» по-гречески будет «ιχθὺς», что дает нам инициалы «Иисус Христос Сын Бога Спасителя». Мы используем этот знак как символ единения.

Я подумал о Фабиане. Будущий царь мира, согласно предсказаниям астрологов, имел связь со знаком Рыб. Отказался бы Фабиан следовать за Иисусом, знай он тайный код его имени?

Храни здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Я все еще не отыскал Клавдию, но у меня есть ответ на вопрос, поставленный в предыдущем письме.

Отдыхая на обочине дороге, я, разморенный жарой, откинул капюшон, и почти тут же на мое плечо опустилась рука.

– Мой славный Пилат, никогда не думал, что увижу тебя с бородой.

Красавец Фабиан, брат Клавдии, смотрел на меня своим открытым взглядом римлянина, откормленного мясом и обласканного женской плотью. Не дожидаясь приглашения, он сел на корточки передо мной, дав знак носильщикам и охране пустить мулов на соседнее поле.

– Какое разочарование! Нет, прости меня, Пилат, но я думаю, Клавдия отправила нас по ложному пути. Этот Иисус царь? Он не может держать копье, не умеет управлять армией. Вместо того чтобы воспользоваться бездонной доверчивостью народа, он унижает себя, стараясь опуститься ниже, чем самый бедный из бедных! А теперь объявляет о своем скором уходе! Какая непоследовательность! Какое отсутствие предусмотрительности и нежелание воспользоваться случаем! А эти фразы, эти идиотские фразы как же?.. «Возлюби ближнего своего, как самого себя. Любите врагов ваших». Абсурд! Чушь несусветная! Царь становится царем, потому что у него есть враги, он их побеждает и заставляет уважать себя. Царь не любит! Нет, у этого мальчишки нет политического будущего.

Фабиан был настолько уверен в своих словах, что даже не стал ждать моего ответа. Он встал.

– Я ухожу. Теперь отправлюсь на поиски в сторону Вавилона. У тамошних жителей репутация хороших воинов. Быть может, из них явится царь, объявленный астрологами.

Он стряхнул пыль с тоги, как всегда уверенный в правильности собственного решения. Я даже не стал сообщать ему о своем открытии, касающемся знака Рыб.

– А в общем, Пилат, я рад, что ты сам прибыл на место. Я не вмешиваюсь в то, что меня не касается, но в твоих интересах сделать так, чтобы идеи этого еврея перестали распространяться. Он проповедует опасную мораль, мораль, которая может нарушить равновесие нашего мира, если разойдется в народе. Он утверждает, что все люди равны. Слышишь, Пилат? Ты понимаешь? Ни один человек не может быть лучше другого! Это означает, что он нападает на рабство! Представь себе, что его послушают и свободные люди, и освобожденные рабы, и просто рабы. Он может спровоцировать бунт, опрокинуть существующий порядок, стать удачливым Спартаком. Ибо слабость Спартака была в том, что он был рабом во главе мятежных рабов, а этот еврей обращается ко всему человечеству и утверждает, что разобьет все цепи. Опасайся, Пилат! Следи за ним! Брось его в темницу!

– Я уже распял его. Что же еще можно сделать?

Фабиан долго смотрел на меня. Он обдумывал мой ответ. Он пытался убедить себя, что не ослышался. Потом в его взгляде мелькнула искорка презрительной жалости, и он расхохотался, чтобы окончательно изгнать из головы мои слова.

– Что ты говоришь, Пилат? Я встретил твоего распятого. Не далее как вчера. Не очень крепок, держится на ногах не очень твердо. Есть обаяние, но нет здоровья.

– Вы беседовали?

– Конечно.

– И что?

– Он не убедил меня.

Фабиан дал знак своим людям отправляться в путь. Его встреча с Иисусом привела к решению изменить район поисков.

Я не удержался и окликнул его:

– Фабиан, ты же говорил с воскресшим!

Фабиан не дрогнул. Он вскочил на лошадь и с жалостью взглянул на меня:

– Ну нет, Пилат, ты не заставишь меня поверить, что слопал подобную чушь! Ты слишком долго пробыл в Палестине. Римская власть, греческая культура, еврейское безумие…

Он пришпорил коня и исчез.

Я даже не успел спросить, где Клавдия. А быть может, просто не хотел узнавать это от него.

Я становлюсь сложным. Или излишне простым? Береги здоровье.

Пилат своему дорогому Титу

Не знаю, по какому дрожанию воздуха, но я ощущал, что приближаюсь к цели.

С утра мы следовали за облаками. Они сначала отложили серый след в небе, потом почернели, сгустились, разбухли и потянулись к горе Фавор. Толпа становилась все более плотной на этой горной дороге, а вверх по змеистой тропе тянулась длинная коричневая цепь.

Перейдя через первый перевал, мы узнали, что перед нами идут одиннадцать учеников, что они уже достигли вершины. Нам следовало поспешить.

Тучи сталкивались в небе, готовые пролиться дождем. Они лучились агатовым светом. Близилась гроза.

Потом образовалась светлая полоса, сверкающая молния рассекла тучи и стальным лезвием ударила по горе. Я подумал: слишком поздно.

Стена дождя обрушилась с небес. Некоторые паломники спрятались под скалами, а остальные, в том числе и я, продолжали идти вперед.

Когда мы оказались у подножия последнего, крутого подъема, мы увидели, что гора буквально кишит апостолами.

Я с огромным трудом узнал их. Вместо удрученных трусов появились сильные, здоровые мужчины, чьи лица сияли радостью и счастьем. Они шли навстречу нам и раскрывали свои объятия каждому. Все они говорили одновременно, речь их была быстрой и веселой, а слова легко слетали с уст:

– Он присоединился к нам в овчарне, когда мы делили хлеб и вино так, как он нас учил. Он несколько раз спросил нас, любим ли мы его. В его вопросе чувствовалась какая-то тоска, словно весь успех его миссии зависел от правильности нашего ответа. Он казался менее спокойным, чем раньше, быстро переходил от нежности к ярости, и голос у него дрожал, как у человека, отправляющегося в далекое путешествие и прощающегося с друзьями. Когда Симон успокоил его и трижды повторил ему, что мы его любим, он указал на овец, которые паслись вокруг на склоне горы. «Паси агнцев Моих. Паси овец Моих. Истинно говорю тебе: когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил куда хотел. А когда состаришься, то прострешь руки твои и другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь».

Мы не поняли его слов. Конечно, однажды, когда мы приобретем больше мудрости, мы поймем их, как все его речи.

Потом он призвал к себе троих из нас, Симона, Андрея и Иоанна, троих, кто был рядом с ним в ночь его ареста, на Голгофе, когда он ждал смерти. Он хотел, чтобы те, кто видел его униженным, помогли ему взойти на гору.

Мы поднялись на вершину.

Он был слаб, наш Иисус, худ, костляв. Таким его прибили к кресту. Его раны зияли. Тело выглядело таким хрупким, таким легким, и было трудно поверить, что он еще может стоять на ногах. Откуда он черпал силы? Не в своих разорванных мышцах. Не в своей иссохшей плоти. Не в торчащих костях. Но от его чела, из его глаз струилась сила; именно там сосредоточилась жизнь, жизнь сильная, упорная, яростная, почти гневная.

На вершине Иисус встал на колени. Он молился. Потом он благословил нас. «Идите и научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа. Кто будет веровать и креститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет. Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками; будут брать в руки змей и, если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы».

Еще раз благословив нас, он отделился от нас. И преобразился. Нет, не жизнь возвращалась на лицо умирающего человека. Оно осветилось странным светом, более ярким, чем нутро пламени, более прозрачным, чем сердце бьющего источника, светом таким ясным, что полдень по сравнению с ним казался сумерками.

И одежды его убелились.

Мы почувствовали, что вокруг Иисуса возникли невидимые существа. И они говорили. А Иисус отвечал им. И Иисус улыбался, словно встретился с давними друзьями.

Напрасно мы щурились, предохраняя глаза от ослепительного света, нам не удалось разглядеть других. Но те, чей слух был тоньше, расслышали Моисея, представлявшего закон, и Илию, посланца пророков. Они беседовали с Иисусом. Мы не понимали, мы только улавливали слова: они говорили о Иерусалиме, о новом братстве, об уходе Иисуса.

Но сцена эта не была предназначена для наших глаз. Могучий сон, словно весенний град, обрушился на нас и уложил на траву.

Сколько времени мы оставались в таком оцепенении? На время взмаха крыла? На время послеобеденного отдыха? Когда мы пробудились, Иисуса уже не было.

Одиннадцать учеников умолкли.

Тишина звенела от возникшего перед нами великолепного видения. Одно чувство объединяло нас и не давало угаснуть радости. Это был миг, когда можно поверить во все, миг, когда ощущаешь в себе мужество все изменить, все начать с начала. Небо казалось близким. Дождь прекратился.

Каждый сохранил в душе жар этого рассказа, его пламя, которое каждый будет поддерживать в себе, защищая от злых ветров.

Мы молча двинулись вниз. Только безмолвие могло полностью выразить то, что мы чувствовали. Иначе пришлось бы кричать, вопить бесконечно.

Теперь я знаю, что Клавдия рядом. Что вскоре обниму ее. А пока не могу сказать ничего другого. Я люблю тебя, дорогой мой брат, и желаю тебе доброго здравия.

Пилат своему дорогому Титу

Я нашел Клавдию.

Она ждала меня, прямая, как свеча, стоя посреди дороги, словно знала, что я приду к ней именно в это мгновение.

Я думал, что раздавлю ее в своих объятиях. К счастью, она рассмеялась до того, как я ее задушил. Но я помешал ей говорить, закрыв рот долгим поцелуем.

Паломники шли мимо нас.

Когда я освободился от дикого порыва нежности, она вновь засмеялась.

– Ты словно обезумел.

И поцеловала меня в свою очередь так, как целует только она, по-женски, кокетливо, когда губы ее так много обещают. Мне тут же захотелось предаться любви.

– Больше никогда не уходи, Клавдия.

– Я больше никогда не уйду. Теперь ты обязан заботиться обо мне. Ежедневно. Я стала хрупкой. Я ношу нашего ребенка.

Пилат своему дорогому Титу

Вот мы и вернулись в Кесарию.

Ежедневно я любуюсь морем и пытаюсь представить Рим, тебя, дом нашего детства и парк с тысячью кипарисов, как вы, целые и невредимые, ждете меня. Не подумай, что я ищу оправдания тому, что не писал тебе несколько недель; у меня нет оправданий. Но будь уверен, дорогой мой братец, что я люблю тебя не меньше, а быть может, больше, чем прежде. Однако необходимость в ежедневной переписке отпала; я понял, что адресовал эти письма прежде всего самому себе – ты ведь отвечал редко и лаконично. В каждом письме я проверял себя, остался ли я римлянином. Я посылал свои мысли на родную землю, чтобы упрочить корни, выкрикнуть, что я не отсюда, не из Палестины. Я говорил с тобой и потому, что ты дорог мне, потому, что ты – мой брат, мое отражение, мое лицо, мой двойник на римской фреске.

Сегодня все это мне представляется суетой сует. Какая разница, где быть, здесь или там? И возможно ли это? Любить родину, ее особенности означает привязаться к мелочам. Держаться за свою землю – значит ползать по ней. А я хочу выпрямиться. Отныне меня интересует в людях не то, что в них есть римского, греческого или египетского, а то, что есть в них прекрасного, щедрого, праведного, то, что они могут изобрести, чтобы сделать наш мир лучше для обитания.

Пока я справляюсь со своими служебными обязанностями. Я обеспечиваю порядок: я угрожаю, я наблюдаю, я наказываю. Но сразу после рождения ребенка мы вернемся в Рим. Я сам хочу рассказать Тиверию о том, что здесь произошло. Старая раскрашенная кукла вряд ли станет меня слушать. Императору уже давно не нравилось, как я исполняю свою роль прокуратора, он запрещал все мои нововведения, он будет шипеть от презрения, когда я перескажу ему историю Иисуса. Клавдия убеждена, что он снимет меня с моего поста, и, хотя некогда способствовала с помощью своих связей моему назначению, теперь ей абсолютно все равно, какое решение примет император. Ее чрево округляется, мы говорим об Иисусе, она смотрит в будущее безмятежно.

Признаюсь, я далек от того, чтобы разделять ее спокойствие. Я не могу постоянно жить в том состоянии, которое испытал на горе Фавор. В конце концов, что я видел? Ничего. Что я понял? Ничего.

Я встречался с Иисусом один раз. Но можно ли назвать это встречей? Встреча – это что-то решающее, дверь в новое, перелом, печать вечности, рождение прошлого и будущего. При такой трактовке я с Иисусом не встречался.

В тот день ко мне привели узника.

Тысячи раз пережитая ситуация…

Распорядитель казней, я мог согласиться со смертным приговором религиозного суда или отменить его.

Тысячи раз пережитая ситуация…

Судьи сочли его виновным, обвиняемый утверждал, что невиновен.

Тысячи раз пережитая ситуация…

Как я посмотрел на него? Изучил ли его черты?

Зачем мне надо было особо вглядываться в него? Я – римский чиновник, решение его судьбы было одной из моих задач. Во имя чего я должен был обращать особое внимание на этот банальный, рутинный, повседневный случай?

Иисус играл свою роль. Я – свою. Мы никогда не видим других такими, каковы они есть. Мы довольствуемся видением раздробленным, ограниченным, затуманенным сиюминутными заботами. Мы пытаемся играть свою роль в человеческой комедии, всего лишь свою роль – а это уже трудно, – и цепляемся за свой текст, за ситуацию. В ту ночь мы были двумя актерами. Иисус играл роль жертвы судебной ошибки. А я, Пилат, играл римского прокуратора, справедливого и беспристрастного.

– Ты – царь иудейский?

– От себя ли говоришь это, или другие сказали тебе обо мне?

– Разве я иудей? Твой народ и первосвященники предали тебя мне; что ты сделал?

– Царство мое не от мира сего.

Он выглядел печальным, в его голосе сквозила горечь, словно его опустошило понимание своего провала.

Но он собрался и с новой силой возразил мне.

– Итак, ты царь?

– Если бы от мира сего было царство мое, то служители мои подвизались бы за меня, чтобы я не был предан иудеям; ныне царство мое не отсюда. Но те, кто жаждет истины, слушают мои слова.

– Что есть истина?

Я произнес эти слова небрежно, словно пожал плечами, дабы отделаться от непрошеного гостя. Что такое истина? Есть твоя истина, есть моя истина, есть истина всех остальных. Как добрый римлянин, воспитанный на греческом скептицизме, я все считал относительным. Любая истина есть истина для того, кто ее высказывает. И есть столько истин, сколько есть людей. Только сила навязывает истину, а в силе нет ничего разумного, она принуждает с помощью оружия, мечом, битвой, убийством, пыткой, шантажом, страхом, корыстью, она заставляет умы временно сойтись во мнениях. Истина в единственном числе – это победа над противником, в лучшем случае – перемирие.

– Что такое истина?

Я произнес эти слова для себя, а не для осужденного. Я успокоился. Но к моему величайшему удивлению, этот еврей услышал меня и вздрогнул.

Я удивился.

Этот человек страдал за меня.

Обычно фанатики давят сомнения собеседника гневным утверждением своей веры. Иисус, напротив, искренне ждал моего ответа. Казалось, он понимал, что верить не означает знать. Казалось, он испугался, что я пошел по ложному пути. Он полагал, что я принимаю его за озаренного безумца…

Потом он совладал с дрожью, собрал все силы, выдержал мой взгляд и медленно произнес:

– Действительно, что такое истина?

Он вернул вопрос мне.

И как при возврате мяча, теперь дрожал я, ощутив тяжесть вопроса, и тоже испугался. Нет, я не был хранителем истины, у меня была только власть, нелепая власть решать, что такое добро и что такое зло, избыточная власть над жизнью и смертью, гнусная власть.

Воцарилось молчание.

Мяч лежал между нами.

Мы молчали.

Молчание говорило вместо нас. Мы слышали тысячи слов, быстрых, смутных, взволнованных, неясных.

И молчание, как ни странно, говорило мне обо мне. Что ты делаешь здесь? – спрашивало меня молчание. Кто дал тебе право распоряжаться чужими жизнями? Кто направляет тебя в принятии решений? Я ощутил огромную усталость. Это не была усталость от власти, эту усталость я хорошо знал, она исчезает после хорошего отдыха. Это была подлая усталость, которая медленно и исподволь отравляла тело, притупляя его реакции: это была усталость от абсурдности власти. Чего у меня было больше, чем у этого нищего еврея? Стратегического ума, римского происхождения, должности, давшей мне власть, и оружие, и многое другое… Но имело ли все это ценность?

– Ты не имел бы надо мной никакой власти, если бы не было дано тебе свыше.

Вот как переделал еврей мой вопрос об истине. Что есть высшая истина, за что стоит сражаться? Стоит умереть? Или остаться жить? Действительно, а что есть в мире стоящего?

Чем сильнее разрасталась тишина, тем более одиноким я себя чувствовал. И подавленным. Но, как ни странно, было что-то завораживающее в подобном состоянии парения. Я был свободен. Вернее, освобожден от вериг, связей, цепей, глубокие следы которых я ощущал на коже, но это не были оковы рабства, это были оковы власти…

Из долгой задумчивости меня вывели нетерпеливые крики священнослужителей за дверью, и я попытался спасти Иисуса.

Итак, что я видел? Ничего. Что я понял? Ничего, но теперь знал, что кое-что может ускользать от моего понимания. В деле Иисуса я весь последний месяц пытался спасти свой разум, спасти во что бы то ни стало от тайны, спасти разум даже ценой безумия. Я проиграл и понял, что существует непознаваемое. Это сделало меня менее самолюбивым, я смирился со своим невежеством. Я утерял уверенность: уверенность в управлении собственной жизнью, уверенность в понимании мирового порядка и людей, но что я выиграл? Я часто жалуюсь Клавдии, что был римлянином знающим, а стал римлянином сомневающимся. Она рассмеялась. Она хлопала в ладоши, словно я представлял ей жонглерский номер.

– Сомневаться и верить – одно и то же, Пилат. Безбожно только равнодушие.

Я противлюсь тому, чтобы она сделала из меня последователя Иисуса. Прежде всего, это запрещено моими функциями: мои политические союзники, священники Храма под руководством Каиафы, с яростью восстают против новой веры и охотятся за учениками, за Никодимами, за Иосифами из Аримафеи, за Хузами, даже за беднягой Симоном из Кирены, прохожим, несшим крест. И, кроме того, у меня накопилось множество вопросов, но не сложилось определенного мнения.

Помнишь любимую максиму Кратериоса? «Никогда не верь в то, во что расположен верить». Во время наших дискуссий с Клавдией я часто цитирую нашего учителя.

– Ты хотела поверить в то, что говорил Иисус, Клавдия, даже до того, как он доказал, что был посланцем своего Бога.

– Естественно. И желаю верить, что доброта бесценна, что любовь должна преодолевать любые предубеждения, что богатство вовсе не то, к чему надо безудержно стремиться, что жизнь имеет смысл и что смерти не следует бояться.

– Если ты нуждаешься в вере, ты только удовлетворяешь свою потребность в ней. Ты не обретаешь критериев истины.

– Что такое критерии истины? Тревога? Неудовлетворенность? По-твоему, надо верить лишь в то, что нас угнетает и ведет к отчаянию?

– Я этого не говорил.

– А, вот видишь! Ни удовольствие, ни его отсутствие не могут служить критериями истины. Не надо ни рассуждать, ни знать. Достаточно верить, Пилат, верить!

Эта вера требует слишком большого напряжения. Пока она не создала никакого культа по подобию греческих или римских ритуалов, но поднимает человеческий дух на всепоглощающий труд.

Именно поэтому мне кажется, что у нее нет будущего.

Я часто объяснял это Клавдии. Прежде всего, эта религия родилась в неподходящем месте. Палестина приютила крохотный народ, не имеющий значения и влияния в сегодняшнем мире. К тому же Иисус учил лишь неграмотных; он выбрал в ученики суровых рыбаков Тивериадского озера, которые, кроме Иоанна, говорили лишь на арамейском, едва знали еврейский и очень плохо греческий. Во что превратится его история, когда умрут последние свидетели? Он ничего не написал, кроме как на песке и на воде; не написали ничего и его ученики. И наконец, главной его слабостью было то, что он слишком быстро ушел. Он не использовал время, чтобы убедить достаточное количество людей, а главное, людей влиятельных. Почему он не посетил Афины или Рим? Почему он предпочел покинуть Землю? Если он действительно Сын Бога, как утверждает, почему он не захотел остаться с нами навечно? И этим убедить нас. И помочь нам жить в истине. Если бы он вечно оставался на Земле, никто не подверг бы сомнению его послание.

Мои логические построения неизменно вызывают смех Клавдии. Она утверждает, что Иисусу не было никакого смысла проводить жизнь здесь. Вполне достаточно, что он пришел один раз. Ибо он не должен предъявлять слишком много доказательств. Если он будет появляться постоянно, то будет давить на людей, заставляя их простираться перед ним. А он освобождает человека. Он оставляет нам возможность верить или не верить. Можно ли заставить примкнуть к остальным силой? Можно ли заставить любить? Каждый должен сам располагать собой, соглашаться на веру, как на любовь. Иисус уважает людей. Он подает нам знак своей историей, но оставляет нам свободу толковать этот знак. Он слишком любит нас, чтобы заставлять. И потому что он нас любит, он дает нам право на сомнение. Этот выбор, который он оставляет за нами, и есть обратная сторона его тайны.

Меня всегда смущают эти речи. Но никогда не убеждают.

Знаки рыбы множатся на песке и в пыли Палестины; паломники рисуют их концом посоха, словно изображая тайный пароль их растущего сообщества. Мои шпионы докладывают мне, что сторонники Иисуса нашли себе имя: христиане, ученики Христа, того, кто был помазан Богом. Отныне они носят как подвеску на груди крест – новый символ их братства.

Я вздрогнул, услышав об этой странности. Что за варварская мысль! Почему не виселица, топор, кинжал? Как они думают собрать верующих вокруг наименее славного и наиболее унизительного эпизода в жизни Иисуса?

Я сказал об этом Клавдии, она сразу задумалась, а потом сказала:

– Их рассуждения логичны. Даже если сам знак ужасен, то именно на кресте Иисус явил нам главное. Если он дал себя распять, то только из любви к людям. А воскрес, чтобы показать, что любовь всегда права. И что надо в любых обстоятельствах, даже если тебе не верят, иметь мужество любить.

Мой дорогой брат, я не хочу долее досаждать тебе своими размышлениями и сомнениями. Вскоре, когда мы высадимся в Риме, у нас будет время обсудить все это. Быть может, во время плавания все мои мысли исчезнут сами собой, и я, ступив на набережную Остии, пойму, что они остались в Палестине? Быть может, христианство, эта еврейская история, растворится в нашем море? Или эти мысли последуют за мной… Кому ведомы пути мыслей?

Храни здоровье.

Постскриптум. Сегодня утром я сказал Клавдии, которая называет себя – тебе надо это знать, – христианкой, что всегда будет лишь одно поколение христиан, тех, кто видел Иисуса воскресшим. Эта вера угаснет вместе с ними, с первым поколением, когда закроют веки последнего старика, в чьей памяти будут храниться лицо и голос живого Иисуса.

– Я никогда не стану христианином, Клавдия. Ибо я ничего не видел, я все упустил, я прибыл слишком поздно. Если бы я хотел верить, то должен был бы поверить свидетельствам других.

– Быть может, поверив им, ты станешь первым истинным христианином?

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Евангелие от Пилата

Пролог Исповедь приговоренного к смерти в вечер ареста

Евангелие от Пилата