Игорь Зарубин

Госпожа следователь

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Понедельник. 6.24–8.37

…Прокурор говорил плохо. В зале начали скучать, зашуршали, заскрипели скамейками, зашептались. Весеннее солнце насквозь пробивало маленькое помещение. Пыль носилась в лучах золотистыми искорками.

Судья внимательно следила за проснувшейся мухой, которая бестолково билась о дребезжащее стекло.

Подсудимый, мальчишка лет восемнадцати, время от времени вскидывал голову, удивленно смотрел на обвинителя, язвительно-жалко улыбался и снова опускал глаза — тогда виден был только его стриженый затылок с двумя макушками.

Дело было пустяковое: нанесение легких телесных повреждений в драке, одним словом — статья 206.

Она сидела в самом углу. Обреченно ожидала страшной развязки, которая была ей известна наперед. Она уже раз сто, не меньше, видела, как прокурор замолкал, начинал рыться в мятых бумажках, как что-то шептала заседателю судья, как конвойный снимал фуражку и утирал рукавом вспотевший лоб, а потом в самом центре зала из редкой толпы поднимался старик…

Каждый раз ей хотелось как-то упредить неминуемо следующую за этим дикую сцену, но каждый раз она пропускала самый важный момент и оказывалось вдруг, что старик уже стоит, уже кричит что-то бессвязное плачущим голосом…

Этого старика мальчишка и избил. Просто шел по улице и заехал ботинком в окно полуподвала. Выскочил хозяин, и мальчишка ударил старика по уху. Он был пьяный, этот мальчишка, он был чем-то обижен, а так — нормальный пацан, любил мать, сестренку…

В этот момент она еще могла все остановить, но почему-то сидела неподвижно и смотрела, как старик медленно вытягивает из-за пазухи недлинный черный предмет, похожий на странную указку, и этой указкой тычет в мальчишку. Из указки вылетают шум и огонь…

И потом еще долго слышно, как бьется о стекло муха.

А люди молчат, люди совсем не двигаются — только старик поворачивает указку к себе и снова нажимает курок…

— Тих-тих-тих, — сквозь сон говорит муж, поглаживая Клаву по руке. — Ляг на другой бочок, успокойся…

Клавдия Васильевна открывает глаза и, стараясь не вскрикнуть, медленно выдыхает воздух.

— Что, опять?.. — спрашивает муж.

Клава не отвечает, снимает с полки будильник и нажимает кнопочку, чтобы не зазвонил. Зачем ему звонить — она и так уже проснулась.

Муж поворачивается на другой «бочок» сам и начинает тихо сопеть.

А Клава лежит еще минутку, ожидая, пока уймется колотящееся сердце, и тихонько выскальзывает из-под одеяла.

Утренняя суета закрутится минут через десять, а в этот тихий час можно постоять у окна, выпить неизменную чашку размороженной воды и еще раз убедиться: мир живет, люди ходят, машины ездят, собаки бегают, дворники… Хотя нет, дворников она не видела уже давно.

Солнце светило вовсю — летний день начинается рано. Клава улыбнулась тихой мудрой улыбкой, сполоснула чашку и включила чайник.

Максим вчера вернулся поздно. (Надо купить зубную пасту, эта кончается.) Клава в полусне слышала, как сын старался не шуметь, решила, что утром поговорит с ним серьезно. (Раскошелиться, что ли, на хваленый «Блендамед»?) Конечно, она понимает, что он уже не ребенок, но хоть позвонить-то мог бы!

Когда-то давно в порыве хозяйственного рвения Федор Иванович заменил в ванной обычный кафель на зеркальную плитку. Клаве с самого начала не понравилась эта выдумка — что-то было в ней ну как бы неловкое. Нет, не перед гостями даже, не перед детьми — хотя и это тоже, — а перед самой собой. Куда ни глянь — везде твое розовое тело. Стыдно, ей-богу. Клава старалась в отражение не смотреть, но как тут удержишься. И отмечала, что тело ее хоть и утратило девичье изящество, оставалось по-прежнему молодым, упругим и даже — от этой мысли Клавдия Васильевна натурально краснела — соблазнительным.

Ленка вчера опять не сделала русский. Не записала, видите ли, домашнее задание. А пишет плохо, как курица лапой, безграмотно. (Пора уже сменить полотенца.) Проследить за ней некому. Федор и сам пишет, как слышит. Максим вечно в собственных делах, а Клаве дай Бог управиться бы в свободное время по хозяйству. (Она протерла кафельный пол сухой тряпкой.)

Чайник уже вскипел, Клава заварила свежего, «Майского», и пошла в Ленкину комнату — будить красавицу.

— Ну ма-а-а! — заныла та, как только Клава открыла дверь, — ну еще минуточку.

Мать присела на краешек кровати и погладила дочку по голове.

— И что ж нам такое хорошее снится? Какие нам сказки привиделись? — нежно запела она. — Какой такой подарок моей Ленуське приснился? Что школу отменили, а?

— Что ты мне штанцы купила. Стрейчи, — пробурчала дочь, поворачиваясь на спину и сладко потягиваясь всем телом.

(Ой, растет, пора уже с ней поговорить по-взрослому. По-женски.)

Клава чмокнула Ленку в лоб.

— Умываться-одеваться, петушок пропел давно…

— Ma, придумала бы что-нибудь новенькое. Достала своими петушками.

Клава одевалась быстро. Это не частое у женщин качество выработала она у себя сама. Жаль было терять время, да и не было его особенно.

Квартира оживала. Ленка с ходу врубила магнитофон, Максим гаркнул из своей комнаты:

— Потише!

Муж сунул голову под подушку…

Одно радовало Клаву по-настоящему: ела Ленка как следует. Что ни поставишь на стол — умнет за милую душу.

— Ma, а можно я сегодня к Сюзанне схожу после школы?

— Ты русский сделала?

— Я перед уроком у Лукаши скатаю.

— Ох, бить тебя некому. А мне некогда, — незло сказала мать. — Ну зайди, только ненадолго.

Максим заглянул на кухню, сказал:

— Привет, ма. — И Ленке: — Если будешь еще свою попсу врубать, заберу магнитофон.

— Ах, извините, — скривилась Ленка. — Ма, а ты знаешь, когда он вчера вернулся?

— Не ябедничай, — сказала Клава. — Знаю.

Ленка понеслась в школу, хлопнув входной дверью, но тут же вернулась — забыла пенал и опять умчалась. Пора было и Клаве поторопиться.

— Макс, я тебя прошу, — заглянула она в ванную, где сын сосредоточенно скреб бритвой подбородок, — ты ведь можешь позвонить. Вот тебе еще жетоны. Просто опусти в автомат, набери номер и скажи: мать, я задержусь.

— Мать, я задержусь, — послушно повторил сын.

— Опять?

— Ну, сегодня ненадолго, — утешил сын, но, подумав, добавил: — Наверно.

— Позвони.

— Заметано. Там на телевизоре я деньги оставил…

— Ты наш добытчик, — улыбнулась Клава. Она бы и поцеловала сына, но, во-первых, он с двенадцати лет этого не терпел, а во-вторых, щеки у него были в пене.

Будить мужа Клава не стала — оставила ему записку, что купить в магазине, деньги, три полиэтиленовых пакета, подхватила свою битком набитую бумагами сумку и вышла из дома.

В троллейбусе ей удалось сесть. Вполне можно было полистать бумаги, но этого ей почему-то совсем не хотелось. Из головы никак не шел утренний сон.

У нее уже была примета: раз опять снится этот ужас — жди нового дела.

И то — пора бы подкинуть ко всем висящим на ней делам еще что-нибудь этакое… кропотливое, а то ведь и трудиться разучится, потеряет квалификацию, перестанет соответствовать гордому званию.

А звание у Клавдии Васильевны Дежкиной было и впрямь гордое, кое-кого кое-где у нас порой даже пугающее — следователь. И работала она в городской прокуратуре. Собственно, туда она сейчас и держала путь.

9.01–10.44

— Клавдия Васильевна, тут человек к Чубаристову, передайте ему, ладно?

Клава сунула в сумку пропуск и мельком взглянула на довольно представительного дядьку, покуривавшего в одном из кресел холла. Дядька поднял подбородок и почесал пальцем щетину на шее.

— Передам, — кивнула она дежурному. — А позвонить?

— Не отвечает, — пожал плечами дежурный. — А человек говорит — из Сибири…

Главная задача следователя Дежкиной в первые минуты рабочего дня какая?

Наметить план работы на день? Справиться у экспертов о результатах последнего исследования? Отнести начальству отчет?

Нет, не угадали. Главная задача — дойти до своего кабинета.

И задача эта только кажется простой в исполнении. Потому что стоит сделать по кривому коридору два шага, как тебя хватает за рукав Семенов и кричит возмущенно:

— Слыхали? Колядного опять в Англию посылают! У меня это дело уже три года, а посылают его!

— Ой, а почему? — возмущается вполне резонно Клавдия Васильевна.

— А он якобы английским языком владеет!

— Так, может, и правда? — несколько теряется Клавдия.

— Ага! Гуд монинг, гуд монинг, гуд монинг ту ю, гуд монинг, гуд монинг, ви а глед ту си ю! — язвительно произносит Семенов и разводит руками. — Я хоть еще мазер, фазер, систер и бразер знаю, а он в английском — ни бум-бум!

Однако лингвистический спор обрывается на этом интересном месте, потому что рядом с Дежкиной оказывается Веня Локшин. Вернее, он здесь уже давно ошивается, пытается обратить внимание Клавдии Васильевны на свою вызывающую персону.

— Здравствуй, Вениамин, — сухо говорит Клавдия Васильевна. — Сделал?

Веня откидывает со лба волосы, поправляет пеструю ленточку — бандано, широким жестом расстегивает блестящий замок кожаной «косухи» и достает из-за пазухи пачку фотографий.

Клавдия вздыхает.

— Вениамин, ты не обижайся…

— Ладно, — все-таки обижается Веня, выхватывает у нее снимки и снова прячет за пазуху. — Переделаю.

— Надо просто снимать то, что есть, без выдумок, — виновато просит Клавдия.

— Скучно, — кривится Веня.

— Так у нас тут не клуб «Арлекино», — очень остроумно говорит Клавдия. — И, Веня, — переходит она на интимный тон, — ну хоть чуть-чуть подстригись, а?

— Мне не мешает, — с вызовом отвечает парень.

— Клавдия Васильевна! — кричит с другого конца коридора Патищева. — Вы не заплатили!

— А! Да-да! — кивает Дежкина и направляется в ее сторону.

— Привет, Дежкина, тебя Самохин ждет! — бросает на ходу Люся-секретарша, делая пометку в своей записной книжке.

Ну вот, как чуяло сердце. Самохин — горпрокурор. Ой, хорошо еще, если всего только новое дело.

— Бегу! — ускоряет шаг Клавдия и прошмыгивает мимо бдительной Патищевой к своему кабинету. — Позже-позже… К Самохину вызывают.

Кабинет открыт, но Чубаристова в нем нет. Только догорает в пепельнице сигарета.

— Клавдия Васильевна, а Чубаристов где? — сунул в дверь голову командированный из Саратова.

— Под стол спрятался, — мрачно шутит Дежкина, бросая на подоконник сумку и энергично пожимая руку Игорю.

— Здравствуйте, Клавдия Васильевна, — широко улыбается тот. — Тут из горсуда звонили…

— Ой, потом, Игорек, потом. Будут спрашивать — я у Самохина.

— Мне с вами пойти?

— Пошли, — сразу соглашается Клавдия. Как-то с Игорем спокойнее. Такой уж он надежный парень.

— Ну вот, наконец! Здрасте, господа, — деловито входит в кабинет маленький человек с большой лысиной. — Будем знакомы — Эдуард Витальевич Лозинский.

В другое время Клавдия бы от неожиданно свалившегося счастья села бы на стул.

Лозинский! Писатель Лозинский! Бывший муж самой Татьяны Порониной. Пьесы пишет, теперь вот историей занялся. Ну, как же — по телевизору часто выступает.

— Здравствуйте, — стремительно жмет протянутую руку Дежкина. — Вы к Чубаристову? Он сейчас вернется. Подождите.

— Да я, собственно… — начинает было писатель, но Клавдия уже вылетает в коридор.

Игорь догоняет ее у самой приемной.

— Я ему чаю предложил.

— Ой, у меня ж пирожки! — запоздало вспоминает Дежкина.

— Пирожки? — широко улыбается Игорь. — С курагой?

— С курагой.

— Ох, отведу душу! — по-детски облизывается парень.

В приемной генпрокурора народу — не продохнуть. Но очередь занимать бессмысленно. Самохин будет вызывать сам и наобум.

Клавдия Васильевна притулилась сразу около двери — Игорю уже места не осталось.

— А может, по Гавендову? — спросил Игорь.

— Нет, Люся сказала бы, не упустила бы случая, — отрицательно помотала головой Клавдия. — Да и я с судьей говорила — дело приняли. Нет, не по Гавендову. Что-нибудь новенькое подкинут.

— Вы боитесь? — спросил Игорь, внимательно глядя на Дежкину.

— Ага, — простодушно созналась та. — Прямо как-то не по себе.

— Это в вас еще от прежних времен, да? — сочувственно улыбнулся Игорь. — Боязнь кабинета начальника.

— Ага, — кивнула Клавдия.

Она, конечно, лукавила. Не кабинета она боялась. И не начальника. Просто с некоторых пор пошли по прокуратуре упорные слухи: будут избавляться от слабых работников. Дескать, уровень преступности таков, что только высокие профессионалы могут спасти ситуацию обуздать, поставить заслон и так далее… По собственному жизненному опыту Клавдия знала, что стоит за этими словами: увольнять будут женщин. И это притом, что работников не хватает, берут чуть не с улицы. А вот с женщинами — ну не любят их мужики. В смысле как коллег.

Она тайком вздохнула, перебрала в памяти последние свои дела — как-то зависла она с «мерседесом», топчутся на месте, копаются в бухгалтерских бумажках…

Из кабинета вышагнул Чубаристов.

На этом человеке остановиться надо подробнее, потому что и Клавдия Васильевна очень внимательно смотрит на следователя по особо важным делам, и светится в ее глазах почти девичье восхищение.

Чубаристов красив. У него плотная высокая фигура, веселое, спокойное лицо с чуть ироничными глазами, уверенная походка и ловкие руки.

Он сильным голосом здоровается со всеми сразу:

— Добрый день, коллеги. Здравствуй, госпожа следователь, — отдельно обращается он к Клавдии.

— Здравствуй, Виктор Сергеевич, — улыбнулась Клавдия. Почему-то ее так и подмывает сказать: ты сегодня отлично выглядишь. Впрочем, ей хочется сказать это каждый день.

— На ковер? — кивнул на дверь Чубаристов. — Расслабься, он сегодня в духе.

— Тебя там кто-то на проходной ожидает, сибиряк какой-то, — вспомнила Дежкина. — И Лозинский пришел.

— Лозинский? Это кто?

— Писатель Эдуард Лозинский, — подсказал Игорь.

— Не читал, — улыбнулся Чубаристов.

— А у тебя что? — спросила Клавдия про посещение Самохина.

— Так, мелочи жизни. По отцу Кириллу дело вернули.

— Ой, что ты говоришь?! — искренне посочувствовала Клавдия.

— Ничего, прорвемся, — опять улыбнулся Чубаристов. — Дожмем.

— Дежкина, заходи, — хрипло сказал селектор.

— Ни пуха ни пера! — дежурно пожелал Чубаристов.

— Поролоновая подушка, — дежурно отшутилась Клавдия.

Пожалуй, Самохина в прокуратуре боялась одна Клавдия Васильевна. Работал он тут без году неделя, никого еще не уволил, все вникал в суть дела. В прокуратуре чаще всего появлялся под ручку с каким-нибудь высоким чиновником, запирался в своем кабинете, никому не мешал работать. А то вообще завеется на весь день куда-нибудь в Кремль или «Белый дом».

Прислали его из ФСБ и, видно, скоро ушлют снова куда-нибудь.

Но вот иногда, чаще всего по понедельникам, устраивал он вот такое столпотворение в своем предбаннике, всем давал какие-то поручения, узнавал о текущих делах, даже чего-то советовал, а в следующий такой понедельник опять давал те же самые поручения, узнавал о тех же делах и советовал то же, что в прошлый раз.

Работники уже приноровились к своему начальнику, внимательно выслушивали его руководящие наставления, кивали серьезно, даже для пущей уважительности восклицали иногда: «Как верно вы заметили! Надо же!» Но, выйдя из кабинета, через пять минут забывали «верные замечания» Самохина и занимались своими делами — надо же когда-нибудь и преступников ловить.

— А! Ага-га. Заходи-заходи, Клавдия Васильевна! — широко повел рукой Самохин. — Вы там садитесь пока, устраивайтесь… Алло, да! Да, Самохин! Да, жду, — не отрываясь от телефона, спросил у нее: — Как там у тебя с Гавендовым? Заканчиваешь?

Клавдия взглянула на Игоря, неужели он и в самом деле оказался прав?

— Дело по Гавендову я уже отправила в суд… — начала было Дежкина. Это был ее козырь, на этом можно было остановиться подробнее.

— Алло! Пал Антоныч, Самохин беспокоит, прокуратура. Я чего звоню, Пал Антоныч, дошел до меня слушок, что Филиппова собираются сместить. Так?.. Я почему спрашиваю: Филиппов же у нас известный западник, так и мы соответственно ему дела строили… А если он теперь… А кто вместо? Лукарин? Лукарин… Лукарин… Лукарин… А! Знаю! Из оборонки? Так это хозяйственник отличный, простых взглядов человек, прямой и русский… Вот видите, Пал Антоныч! Значит, и нам надо чуть поправеть… А? Ну полеветь, я уж тут не разберу, где право, где лево… А? Ага-га… Ну, не буду отрывать, Пал Антоныч, спасибо вам огромное… Всего доброго.

Самохин положил трубку и уставился в окно. Потом вспомнил, что он не один в кабинете:

— Ну так как, Дежкина, у вас с Гавендовым дело продвигается?

— Через неделю суд, — опередил Клавдию Игорь.

— Ну и отлично. Значит, вы сейчас свободны?..

— Если не считать еще четырех дел, — снова вставил Игорь.

— У всех дела, и побольше нашего, — утихомирила парня Клавдия. Может, зря она Игоря взяла?

— Это точно, прокуратура трудится не покладая рук…

Договорить он не успел, нежно запел селектор на столе.

— Всеволод Константинович, — проворковала Люся-секретарша, — Филиппов вас спрашивает.

— А! Ага-га. Соединяй, соединяй! — Самохин схватил трубку. — Здравствуйте, Николай Григорьич. Как раз давеча о вас говорили. Мне тут поют, что вы в отставку собрались, а я говорю — чушь. Правильно?.. Конечно… конечно… А то пришлют какого-нибудь хозяйственника — и снова все праветь начнут… Ну леветь, я уж тут не пойму сейчас, кто правый, кто левый… Ха-ха-ха… Нет-нет, будьте спокойны: курс на правовое государство. Всего доброго, Николай Григорьич.

Он положил трубку и снова уставился в окно.

Вдруг он оторвался от своих мыслей и вдавил кнопку селектора:

— Люсенька, соедини меня с социологами.

Игорь протяжно вздохнул.

— Так как, справляетесь? — поднял Самохин глаза на Клавдию.

— Справляемся, Всеволод Константинович, а как же! — бодро заявила Дежкина. — Мы же — профессионалы.

— Поспокойнее работки не хочется? — улыбнулся Самохин.

У Клавдии сердце упало. Все.

Самохин пристально поглядел на нее. Сейчас скажет.

— Значит, так, Клавдия Васильевна, дело тебе тут хочу подкинуть. Простенькое, но раскрутить его надо быстренько…

— Это мы скоренько, это мы шустренько, — в тон Самохину вставил Игорь. Все-таки зря она его взяла с собой. Думала, поможет отстреляться по задержке с «мерседесом», а он…

— Порогин? — словно только сейчас заметил Игоря Самохин. — Ну, как дела? Как впечатления свежего человека? Ты у нас сколько тут трудишься?

— Год уже, — не разделил энтузиазма начальника Игорь.

— Ого! — тут же подхватил Самохин. — Год! А может, переведешься к нам, у нас людей не хватает.

— Да-да, я и сама ему все время… — с жалкой улыбкой вступила Клавдия.

— Давай так, переведем тебя к «экономистам». У них дела серьезные, им хорошие сыщики нужны, да там и рост, перспективы, понимаешь ли…

— Ой, как здорово, — пролепетала Клавдия, уже просчитывая в уме, успеет ли она за две недели до увольнения найти себе место.

— Так, — сказал Игорь. — А у Клавдии Васильевны, выходит, дела плевые?

— Ну почему так? У всех наших работников…

— Всеволод Константинович, ВЦИОМ на проводе, — сказал селектор.

— А! Ага-га! Семен Борисыч? Самохин, Мосгорпрокуратура. Я чего звоню, Семен Борисыч. Какие там у вас рейтинги по Филиппову и по Лукарину? Хорошо, я подожду… — Обернулся к Игорю: — Так как?

Игорь молча покачал головой.

— А! Ага-га! Слушаю. Понятно… Понятно. Странно. Ну, спасибо, спасибо… А… Ошибки нет? Ну, ясно, ясно… Всего.

Самохин снова уставился в окно.

Клавдия, хотя мысли ее были заняты совсем другим, подумала, что работка у начальника — не приведи Господи.

«А ведь тоже увольнения боится», — посочувствовала.

— Ну ладно, — махнул рукой Самохин своим тяжким мыслям. — Значит, Игорь, к нам не хочешь, остаешься в уголовном розыске?

Игорь кивнул.

— Тогда за работу, товарищи. — Самохин вынул из стола папку и пустил ее по длинному полированному столу к Клавдии Васильевне. Папка катилась ладно, как саночки, но перед самыми Клавдиными руками соскользнула, уже готова была плюхнуться на пол.

У Клавдии опять екнуло сердце — это очень плохая примета, если получаешь дело, а оно падает на пол. Очень плохая примета! Перед-перед-перед-прежний генпрокурор (двадцать лет руководил) только из рук в руки передавал, сам чтил примету. А эти!..

Но дело на пол не успело свалиться, Игорь исхитрился переклониться через Клавдию и поймать папочку на лету.

— Вы там поглядите на досуге, — даже не обратил внимания на секундную панику у подчиненных Самохин. — Но в общих чертах так — надо срочно найти собачку.

Клавдия и Игорь одновременно улыбнулись. Оказывается, начальник у них и пошутить умел.

Клавдия машинально распахнула папку и увидела там — фотографию собачки. Именно собачки. Не собаки даже, а какого-то совершенно непотребного дворового существа без роду-племени.

Игорь тоже заглянул через плечо следователя и тоже уставился на фото.

Но даже если бы там, на этой цветной фотографии, была самая наипородистая, самая расчудеснейшая, самая дорогая в мире собака, Клавдия и Игорь удивились бы ничуть не меньше. Искать пропавших собак? Прокуратуре?! Да прокуратура даже не за все громкие преступления берется, только за особо общественно значимые.

«Садист, — обреченно подумала Клавдия. — Нет, чтоб просто — ищите себе другую работу. Еще издевается…»

— Найти собаку? — заговорил первым Игорь, задав обычный в таких случаях и совершенно бессмысленный вопрос. — Собаку?

— Собаку, — пожал плечами Самохин.

— Найти собаку должна следователь прокуратуры? — еще более бессмысленно спросил Игорь.

— Да, Клавдия Васильевна Дежкина, — как ребенку разъяснил Игорю Самохин.

Игорь приподнялся, чтобы задать самый последний, убийственный, по его мнению, вопрос: а вы, мол, не ошиблись адресом? — но Клавдия удержала его.

— Всеволод Константинович сейчас все нам объяснит. Тут, очевидно, все не так уж просто, да? — с надеждой поглядела она на Самохина.

— Да нет, Клавдия Васильевна, — обманул ее надежды начальник. — Ничего сложного. Ты справишься.

Игорь опять рванулся вскочить, но Клавдия снова его удержала.

— Тогда я сама не понимаю, что вы имеете в виду. — Она уже мысленно попрощалась с работой, поэтому немного осмелела.

— Я имею в виду, что у гражданина России пропала собака. Наш долг, как стоящей на страже закона организации, восстановить справедливость. То есть собаку найти. — Самохин говорил членораздельно, внятно, как бы отметал излишние вопросы.

— Простите, Всеволод Константинович, а что, преступников у нас уже не осталось? — все-таки вставил свое язвительное словцо Игорь. — Их уже ловить не нужно?

— Ну, Дежкина, честно говоря, особых преступников никогда и не ловила, — весело махнул рукой Самохин. — А здесь дело простое, женское… Все, обсуждать нечего. — В голосе Самохина прорезались нотки, которых Клавдия никогда не слышала. — Выполняйте.

— Вы что, товарищ Самохин, с ума сошли? — рубанул вдруг Игорь.

Клавдия от испуга даже зажмурилась.

Но Самохин не разозлился, не стал кричать. Он вдруг вновь обрел вальяжность и снисходительность:

— Завидую — молодость, романтика, максимализм, — улыбнулся он. — Его ни разу не лупили по заднице, — искал он сообщника в Клавдии. — Да, господин Порогин, если мне прикажут, я и с ума сойду…

Телефоны на его столе вдруг залились сразу все. Он хватанул самый голосистый из них и замахал на Клавдию рукой.

— Идите-идите, работайте! А! Ага-га, Самохин слушает… Юрий Михайлович! Привет мэру столицы!..

Как Клавдия вышла из кабинета, она помнила смутно. Главной спасающей ее от обморока мыслью было — не уволили. Пока не уволили…

Чубаристов хохотал так, что из коридора заглядывали.

— Ну, Клавдия, ты даешь! Он тебе скоро коров поручит искать. Ты зачем же позволяешь себе на голову садиться?!

Клавдия и сама сейчас понимала всю абсурдность своего положения. Искать собаку! Животики надорвешь!

Писатель Лозинский, который попивал чаек, закусывал Клавдиными пирожками и беседовал с Чубаристовым, не сразу понял причину смеха, но, когда до него дошло, он не стал ржать, как Чубаристов, а сказал грустно:

— Еще раз убеждаюсь: в России бывает все.

Игорь еще какое-то время метал громы и молнии, а Клавдия уже вроде бы участвовала в общем веселье:

— Ну что делать, буду искать собаку! Никогда этим не занималась…

— А ты дай объявление! — никак не мог успокоиться Чубаристов.

— И хоть бы породистая была! — вставил Игорь. — Вы поглядите — дворняга дворнягой!

— Зато хозяин, поди, голубых кровей, — сказал Лозинский.

— Это точно, — согласился Чубаристов.

— Виктор Сергеевич, только ты — никому, — попросила Клавдия. — Это же стыда не оберешься.

— Могила! Только вот товарищ писатель…

— Нет, я тоже… Только грустно все это.

Последние слова Лозинского были услышаны влетавшим в кабинет Левинсоном.

— А-ага-га! Кому здесь грустно? Сейчас развеселим!

Левинсон был старшим помощником прокурора по работе со средствами массовой информации, или — как он сам любил рекомендоваться — пресс-секретарь. То есть частенько давал интервью журналистам, сам пописывал статейки, но, разумеется, в строго отведенных рамках. Зато уж в кабинетах самой прокуратуры отводил душу.

— История такая — Владимир Ильич Ульянов гоняется за своей голой женой с топором. Она, бедная, визжит, зовет на помощь…

— Анекдот? — спросил Лозинский.

— Нет, правда! — обрадовался Левинсон. — Она зовет на помощь, а никто не идет. С Ульяновым связываться все боятся. Он, как подопьет, буйный и дурной.

— Подождите, — опешил писатель. — Ленин не пил…

— А-ага-га! Ленин не пил, а вот его полный тезка Владимир Ильич Ульянов пил как сапожник. И жену свою зарубил насмерть, — радовался произведенному эффекту Левинсон. — Не верите? Вот дело!

Пока Лозинский листает с некоторым недоверием дело об убийстве Веры Леонидовны Ульяновой ее мужем Владимиром Ильичом, Клавдия перелистывает несколько бумажек из сегодняшнего поручения. Ну, конечно, это ее так проверить хотят. Справится или нет? Она справится. Она обязательно справится. Не может она работу терять — на ней вся семья.

Так, хозяин собаки живет в Переделкине. Номера телефона нет. Придется ехать.

— А! Вот возьмите и напишите! — смеется Левинсон.

— Да, это хоть и не анекдот, но и на правду мало похоже, — виновато улыбается Лозинский. — Нет, не буду. Никто не поверит.

— Ох ты! — хлопает себя по лбу Чубаристов. — Там же свидетель мой из Сибири все так и сидит! Клавдия, ты сейчас уходишь? Не в службу, а в дружбу — передай там на проходной пропуск.

— Передам.

— Поехали? — уже вскочил Игорек, не успев дожевать пирожок.

— Поехали.

— А вы куда? — сунул свой востренький носик Левинсон.

— Да по Гавендову, — отвечает за Клавдию Игорь. — Судья просила приехать. Лично благодарность вынесет.

— Я с вами, — встает и писатель. Он жмет руку Чубаристову, прощается с Левинсоном.

И они втроем выходят в коридор.

— Дежкина! Уплатить! — опять кричит Патищева.

Какая основная задача следователя, выезжающего на задание? Догадались: добраться до проходной.

Дежкина стремительно летит по коридору, оставляя позади Патищеву и все еще жалующегося Семенова. Командированного из Саратова посылает в кабинет. Успевает отдать дежурному пропуск на сибиряка и наконец оказывается на улице.

Да, сон был в руку. Чтоб ему пусто!..

12.03–15.20

Электричка ползла со скоростью хромой улитки, но вскоре за окном показались первые признаки сельской местности — ухоженные квадратики частных участков, россыпь дачных домиков, одинокие козы, привязанные к колышкам, и босоногие мальчишки, беззаботно раскатывающие на великах.

Игорь углубился в чтение сборника анекдотов, купленного им на вокзале, но почему-то ни разу даже не улыбнулся. То ли анекдоты были не смешные, то ли настроение неподходящее. Скорей, второе. Порогин знал, что у Клавдии Васильевны сейчас муторно на душе, а нужных слов утешения не находил.

— Маленький мальчик пришел в тир, попал во все мишени, и за это ему подарили черепаху, — решил он наконец хоть как-то развеселить начальницу. — На следующий день он опять пришел в тир, опять попал во все мишени, но ему дали плюшевого медведя.

— Молодец, — пробормотала Дежкина. — А ты это к чему?

— Ни к чему… Анекдот такой.

— А… Ну, и что дальше?

— Дальше мальчик говорит: «Не нужен мне плюшевый медведь. Дайте лучше, как вчера, пирожок с мясом и хрустящей корочкой».

— Все?

— Все. — По выражению лица Клавдии Васильевны Игорь понял, что она совсем его не слушала, что все его слова благополучно пролетели мимо ее ушей.

Печально вздохнув, Дежкина отвернулась к окну. Сказать, что она была просто расстроена, значит ничего не сказать. Клавдия с трудом сдерживала себя, чтобы не расплакаться. К сожалению (или к счастью), она не могла себе этого позволить при Игоре. Вот если бы на минутку остаться наедине с самой собой, дать волю эмоциям… И она опять пожалела о том, что Игорь был рядом.

«Оставила бы его в прокуратуре, пусть бы «мерседес» раскручивал, — мысленно сокрушалась Дежкина. — Тогда не надо было бы притворяться, что все идет хорошо, что я всем довольна, что жизнь удалась… Спасибо вам большое, товарищ Самохин. Удружили. До конца дней своих буду помнить это задание… Господи, ну чем я провинилась перед тобой? Почему меня постоянно преследуют серость и рутина? В конце концов, чем я хуже Чубаристова? Тот вон в гору и в гору, а я каждой тени шарахаюсь — как бы на улицу не выбросили…»

Клавдия не стеснялась себе в этом признаваться — она завидовала Чубаристову. Виктор всегда был в полном порядке, работал легко и уверенно, но самое главное — его уважали. Даже для горпрокурора Самохина мнение Чубаристова было чуть ли не истиной в последней инстанции. И никто не удивился, когда Виктору поручили расследовать убийство Резо Долишвили.

О, это было громкое дело. Долишвили руководил благотворительным фондом «Олимпиец». Беднягу застрелили на улице, в самом центре города, из винтовки с оптическим прицелом. Пуля прошла прямехонько между глаз. Словом, типичная «заказуха», без улик и следов. Долишвили был (об этом в любой газетенке) чуть ли не крестный отец всей московской мафии. Если уж его смогли убить — значит тщательно готовились.

Начальство посчитало, что с этим делом лучше Чубаристова никто не справится, а некоторые коллеги злорадствовали в душе, что этот безнадежный «висяк» достался именно ему. Пусть, мол, ищет зацепочки, которых в природе нет и никогда не будет. Убийцу наверняка уже убрали, концы в воду, следы замели. Расследование длилось уже третий месяц и постепенно начинало заходить в тупик, ни одна из десятка версий так и не подтвердилась.

«Другой бы уже давно рукой махнул, начал бы филонить, — думала Клавдия, рассеянно рассматривая кем-то старательно выведенное на оконном стекле неприличное слово. — А Виктор, наоборот, копает с еще большим тщанием и ожесточенностью, хоть и осознает, что шансы отыскать убийцу тают с каждым днем. Нет, настоящий сыщик! Бросить все, что ли?.. — вдруг с отчаянием подумала она. — Перейти в уголовный розыск, вон как Игорь, забот поменьше. Хотя…»

— Приехали, станция Переделкино. — Голос Игоря вывел Дежкину из тягостных раздумий.

— А… — Клавдия поднялась со скамейки и перекинула сумку через плечо. — Волк, думая залезть в овчарню, попал на псарню. Там его и убили, бедолагу.

Порогин не совсем понял ход ее мыслей, но переспрашивать не осмелился.

Вроде и поселок был маленький, и адрес был указан точный, но отыскать нужный особняк было совсем не просто. Вдоль главной улицы, по обе ее стороны, тянулся нескончаемый ряд домов. Почему-то хозяева, словно, сговорившись, не дали, своим владениям никаких опознавательных знаков. Ко всем неприятностям добавилась еще одна — полуденное солнце стало палить совсем уж нещадно.

— Дом тринадцать, — промокнув потный лоб носовым платком, проговорил Игорь. — Ч-черт его знает…

— Вот именно, — подхватила Клавдия. — Чертова дюжина… Чертовщина какая-то…

— Да уж… — усмехнулся Порогин. — Невольно поверишь во всякую мистику.

— До сегодняшнего дня я тоже не верила… — Дежкина вдруг резко переменила тему: — Ох, Игорек, какие милые старушки!

Ее внимание привлекла стайка бабулек, сидевших на лавочке у дощатого забора. Раскидистая крона дерева заботливо скрывала их в своей тени. Старушки лузгали семечки и вели громкий бестолковый спор, смысл которого заключался в вечном и неразрешимом вопросе: когда жилось лучше — раньше или сейчас? При этом голоса спорщиц разделились примерно поровну.

— Добрый денечек! — обратилась Клавдия к старушкам.

Те, будто по команде, замолкли на полуслове и посмотрели на незнакомцев с нескрываемым любопытством, смешанным с подозрением. После продолжительной паузы одна из них, самая толстая и краснощекая, ответила за всех:

— Здрасте-мордасте…

— Как у вас тут здорово! Погодка-то разгулялась! — Дежкина посмотрела на безоблачное небо. — Как в Сочи!

— В Сочах не бывали… — буркнула краснощекая.

— Я тоже, — призналась Клавдия. — Но так иногда хочется… Все в Москве да в Москве…

— Да, в Москве нынче совсем худо стало, — вздохнула вторая бабулька. — Вот раньше…

— А что раньше? — встрепенулась третья. — Мало в очередях настоялись?

— Зато по улицам могли спокойно ходить! — вклинилась в дискуссию четвертая. — И не боялись, что какая-нибудь шваль палкой по башке стукнет. И милиция нас охраняла!

— Милиция и сейчас… — без особой уверенности в голосе начал Игорь.

— Да уж прям! — махнула на него рукой краснощекая. — Два дня назад племянника моей невестки так в подворотне отколошматили, да еще часы украли с бумажником! А в милиции говорят: «Это чепуха. У нас серьезных дел навалом…»

— Ну и как? — осведомилась вторая старушка. — Ты-то небось к начальнику пошла…

— Да что толку? Все равно не найдут, — поморщилась краснощекая. — А если и найдут, так эти сволочи все равно откупятся.

— Беспредел, — подвела итог третья бабулька.

Из всего этого Клавдия Васильевна заключила, что представляться работниками прокуратуры им с Игорем крайне неразумно. Впрочем, в этом не было необходимости.

— Мы ищем Черепца Алексея Георгиевича, — сказала она, сверяясь с записями. — Случайно не знаете такого?

— Еще одна… — переглянулись старушки.

— Простите?.. — не поняла Клавдия.

— А вы по какому делу? — полюбопытствовала краснощекая.

— По личному.

— Мы так и подумали, — удовлетворенно крякнула вторая бабка. — К Лешке по общественным делам дамы не приходят, только по личным…

— Кобель, — смачно вставила третья.

— Глаза б мои его не видели, — нахохлилась четвертая.

— А что ж он натворил? — с искренним удивлением спросила Дежкина.

— А вы кем, собственно, ему приходитесь? — вопросом на вопрос хором ответили бабульки.

— Никем.

— Так уж и никем… — на их сморщенных физиономиях появилось выражение недоверия.

— Мы по объявлению, — нашелся Игорь. — Собачку хотим приобрести.

— Ладно врать-то! — лукаво улыбнулась краснощекая. — Нет у него никакой собачки.

Клавдия и Игорь переглянулись. Видно, старушки что-то перепутали.

— Вы о ком говорите? — спросила Дежкина.

— Как — о ком? — настал черед удивляться бабулькам. — О Лешке Черепце!

— А может, их двое у вас в поселке, Черепцов-то? — предположил Порогин.

— Нам и одного вот так! — краснощекая провела ребром ладони по горлу. — Вон он, напротив живет! Вишь, домину себе отгрохал! А забор-то, забор! Танком не прошибить!

— Надули вас с собачкой-то! — хихикнула вторая. — Зря из самой Москвы перлись.

— Разберемся… — пробурчал Игорь и хотел уже было направиться к участку господина Черепца, но Дежкина не тронулась с места.

— Значит, уважением Черепец среди вас не пользуется? — спросила она.

— А за что его уважать-то? — возмущенно квакнула третья бабулька. — Разводит, понимаешь, бордель! Рядом детишки ходют, все видят, все слышат. Какой он дитям пример подает, паразит?

— Вот-вот, — подтвердила четвертая. — Каждый день к Лешке девка приезжает. И каждый день новая. То брюнетка, то блондинка, а то вообще серо-буро-малиновая в крапинку…

— А баб своих он будто по голосу подбирает! — вторила ей третья. — Визжат, как резаные свиньи. А уж какие словечки употребляют, даже стыдно сказать. Хоть бы одна тихой оказалась, так ведь нет! Все орут, все верещат, матюгаются! Да так одинаково! Я как эту машину замечу, так меня аж трясти начинает.

— Какую машину?

— Я в них не разбираюсь, — наморщила лоб бабуля. — Модная такая, на ней все ездют.

— «Волга»?

— Не-е-е… «Волгу» я знаю, зять мой на ней катается. А эта… Остроносая такая. На утюг похожа, только вишневого цвета.

— «Девятка»? — догадался Порогин.

— Может, и «девятка», мне как-то без разницы. Но то, что все Лешкины девки приезжают на ней, — это факт.

— Жуткий тип этот Черепец… — насмешливо проговорила Клавдия.

— Жуткий не жуткий, а с бабами ему явно не везет, — уверенно заявила краснолицая.

— Вот его б твоей Нинке, да? — язвительно хихикнула вторая старушка.

— А и хоть! — взвизгнула краснощекая. — Не твоей же Таньке!

— А чем моя Танька тебе не угодила? Ей Черепец твой и на фиг не нужен!

— А вот не скажи — Черепец жених завидный, — вставила третья. — Когда баб нет, Лешка нормальный. Приветливый такой, вежливый… А как баба — зверь! Эх, раньше люди другими были, не такими, как сейчас…

— Да ла-адно! — вскипела вторая. — И раньше кобелей хватало!.. А уж блядей и подавно!..

Спор разгорелся с прежней силой, и через несколько мгновений бабульки настолько увлеклись, что совсем не заметили исчезновения Клавдии Васильевны и Игоря.

Особняк Черепца был в каких-то метрах от старушечьего «насеста». Добротный двухэтажный домина, сложенный из крепких бревен и обнесенный сплошным бетонным забором. На железных воротах, выкрашенных в светло-зеленый цвет, висела проржавевшая табличка: «Осторожно, злая собака!»

— Ох, уж эти сороки… — пробормотал Игорь, вдавливая кругляшок электрического звонка.

— Ну что ты, Игорек, это народ, уважать надо… — жмурясь от солнца, нежно проговорила Клавдия.

Ждать пришлось довольно долго, прежде чем ворота наконец со скрежетом распахнулись.

Алексей Георгиевич оказался мужчиной лет сорока, невысокого роста, с невыразительным лицом, большими залысинами на яйцевидной голове и двухдневной щетиной на впалых щеках. Одет он был весьма непритязательно, по-дачному — старые спортивные рейтузы пузырились на коленях, а на клетчатой рубашке с длинными рукавами отсутствовало несколько пуговиц.

«На бабника не очень-то и похож, — отметила про себя Дежкина. — И что в нем привлекает молоденьких девиц, да еще в таком количестве?»

Клавдия невольно возненавидела Алексея с первого взгляда. Ведь это именно из-за него над ней будет смеяться вся прокуратура.

— Прошу прощения за внешний вид, — перехватив изучающие взгляды визитеров, смущенно произнес Черепец. — Вы из прокуратуры? Если можно, документики… — вежливо потребовал он и, увидев перед собой «корочки», сделал шаг в сторону: — Сами знаете: в наше время доверяй, но проверяй… Заходите, пожалуйста.

Видно, Алексей Георгиевич не особо любил заниматься земледелием и огородничеством, Если у его соседей тяжелели плодами богатые яблоневые сады и вся пригодная земля была занята овощами и корнеплодами, то на участке Черепца росли разве что одуванчики да лопухи. Впрочем, у самого крыльца была разбита большая клумба, несколько скрашивающая унылую неухоженность.

— Тюльпанчики выращиваете? — Клавдия Васильевна присела на корточки, с удовольствием вдохнув исходящий от клумбы аромат свежести. — Очень миленькие. Продаете?

— Да нет… — замялся Алексей. — Сами проросли, я даже не ожидал.

— Странно, — выпрямляясь во весь рост, вздохнула Дежкина. — Ну, рассказывайте, уважаемый. Что случилось? Когда? Признаюсь, у меня еще сохраняются надежды, что… — она запнулась, размышляя, продолжать или нет.

— Что? — вскинул брови Черепец.

— Ну… Быть может, товарищу Самохину неправильно доложили и дело вовсе не в пропавшей собачке, а в чем-то другом…

— Нет, дело именно в Фоме, — горестно потупился Алексей. — Пса моего звали Фомой…

— Вот как… — еще более грустным голосом вымолвила Дежкина. — Что же такого выдающегося было в вашем Фоме, если на его поиски отряжаются лучшие следователи городской прокуратуры? — грозно выступил Игорь.

Клавдия подумала, что насчет лучших следователей Игорь немножко преувеличил, и даже почувствовала некоторую неловкость, но поправлять не стала.

Алексей подавленно молчал. По его скулам забегали желваки.

— Может, зайдем в помещение? — предложила Клавдия. — На улице так жарко…

— Видите ли… У меня холостяцкий беспорядок… — смущенно произнес Черепец. — Будет лучше, если мы побеседуем на крыльце.

— В прошлом году я получила страшный солнечный удар, — томно пропела Клавдия. Самой же стало противно. Ситуация идиотская — словно они сами напросились собаку искать. — И потом, неплохо было бы осмотреть место преступления.

— Я и сам не знаю, где это место…

— Тем более. Вместе разберемся.

Первый этаж особняка представлял собой светлую и просторную комнату, что-то вроде холла. В ней почти не было мебели, на полу ковер, в дальнем углу вверх уходила винтовая лестница, а в правой стене чернел квадрат камина.

К своему удивлению, Клавдия не заметила беспорядка, так что ей стало непонятно, почему Черепец вдруг начал стесняться.

— Это подстилка Фомы, — Алексей указал на маленький полосатый матрасик, лежавший под массивным дубовым столом. — Фома любил темноту и не переносил шума…

«Такое впечатление, будто он говорит о родном брате или собственном сыне», — подумала Дежкина.

— Я вчера вернулся с работы чуть позже. — Черепец нервно закурил, предложил сигареты Игорю, но тот вежливо отказался. — Открыл дверь, и сердце сразу екнуло… Обычно Фома встречал меня, прыгал от радости, все норовил лизнуть в щеку…

— Но вчера, как я понимаю, вас никто не встретил, — вывела из вышесказанного Клавдия Васильевна.

— Никто… — подтвердил Черепец. — Я сразу бросился на второй этаж. Думал, что, быть может, дверь в спальне от сквозняка захлопнулась.

— В спальне?

— Фома, как и любая другая собака, обожал валяться на хозяйской кровати… Но спальня была пуста.

— А где вы работаете, если не секрет?

— Я заместитель председателя Российской кинологической федерации.

Клавдию смутила интонация Алексея Георгиевича. Смутила какой-то недосказанностью, уклончивостью, что ли.

— Кинологическая?..

— Да, только это не с кино связано. «Кинос» — по-гречески значит «собака».

— И что, есть такая собачья федерация? — наивно спросила Клавдия.

— Есть.

— Надо же, не знала. — Она наклонилась, подняла с пола покрытый шерстяными волосками матрасик и внимательно его рассмотрела, будто стараясь отыскать отпечатки собачьих пальцев. — А почему вы решили, что вашего пса украли? Может, он убежал?

— Это исключено, — твердо ответил Черепец. — Я всегда проверяю перед уходом, чтобы все окна были закрыты. Фома не мог убежать.

— А что в этом особенного? — удивилась Дежкина. — Ну, вышла собака во двор. Не вечно же ей в духоте сидеть.

— Фома никогда не выходил один во двор… Только со мной, на поводке.

— К чему такие строгости? Вокруг же сплошной забор!

— Это уже вопрос методики воспитания, — снисходительно произнес Черепец. — А насчет забора вы правильно подметили. Вряд ли через него слон перемахнет, даже если учует слониху.

— Действительно… — На лбу Клавдии Васильевны появились задумчивые морщинки. Ее первая и самая очевидная версия с треском рухнула, а искать вторую не очень-то хотелось. — Ну а вы сами как-нибудь можете объяснить таинственное исчезновение пса?

— Мог бы — не обращался бы к вам.

— Ну да, ну да… — все еще не выпуская из рук собачью подстилку, пробормотала Дежкина. — Вы постоянно живете в Переделкине?

— Нет, только летом.

— В котором часу вы уезжаете на работу?

— В восемь утра.

— И когда вы обычно возвращаетесь из Москвы?

— Где-то около семи.

— А вчера?

— Около девяти, точно не помню.

— Наверное, это утомительно — каждый день проводить столько времени в электричке?

— Вообще-то раньше у меня была машина…

— И где она сейчас? Сломалась?

— Нет, понадобились деньги, пришлось продать…

И опять какая-то недоговоренность.

— Мой муж заядлый автомобилист. Вечно приносит домой какие-то детали, железяки, вечно у него руки в мазуте или еще в какой-то гадости. Бр-р-р… — Клавдия невольно передернула плечами. — Я никогда в жизни за баранку не сяду. Боюсь… Если сама не врежусь, так в меня обязательно врежутся. А на ремонт столько деньжищ уходит, вы себе представить не можете!

— Почему же? Могу.

— У вас тоже был «Москвич»?

— Боже упаси!.. — поморщился Алексей Георгиевич. — «Лада» девяносто девятая. Хотя и с ней пришлось помучиться.

— Говорила я своему мужу: лучше подкопить еще немножко и купить нормальную машину. А он: «Нет ничего лучше «Москвича»! К нему запчасти дешевые!» И теперь каждый месяц полполучки на эти самые запчасти уходит…

— Понимаю ваши заботы, но мы, кажется, отвлеклись.

— Вы правы, вернемся к нашим баранам, — совсем не весело улыбнулась Дежкина. — Верней, собакам… Вы утверждаете, что в течение вчерашнего дня некто посторонний прокрался в ваш дом и похитил Фому? Но зачем? Такая редкая и дорогая порода?

— Фома был метисом.

— Иными словами — дворняжкой, — подал голос сидевший на подоконнике Игорь.

— Ваш коллега попал в самую точку. — Черепец открыл ящик комода, вынул из него поляроидный снимок и протянул Клавдии. — Чистокровной дворняжкой. Можете сами убедиться.

На фоне какого-то официального здания был запечатлен хозяин рядом с собакой. Ее окрас и в самом деле был чудовищно деревенским — все тело черное, тогда как лапы и грудь белые, да еще с рыжими подпалинами. Вытянутая, похожая на овчарочью морда. Нос — большая черная кнопка. Уши — два лопуха. Хвост — кусочек обгрызенной веревки. Короткие, кривые лапы. Преданные, искренние, доверчивые глаза-пуговки…

Впрочем, в деле снимок был хоть и не цветной, но вполне соответствовал цветному — черное с белым.

— Не понимаю… — проговорила Клавдия Васильевна. — Кому понадобилось красть это беспородное существо?.. Игорь, проверь замок.

Порогин спрыгнул с подоконника и направился к входной двери.

— А может, над вами просто пошутили? — Клавдия посмотрела Алексею в глаза. — Может, кто-то из своих? У вас есть какие-нибудь подозрения?

— Нет, — не раздумывая, замотал головой Черепец. — Я вообще веду довольно замкнутый образ жизни… Друзья редко приезжают сюда. К тому же они знают, что такая шутка вряд ли развеселит меня.

«Ничего себе, замкнутый образ жизни, — ухмыльнулась про себя Дежкина. — Вся улица в курсе его любовных похождений…»

— С замком все в порядке! — послышался голос Игоря. — Взлома не было, это точно!

— У кого еще есть ключ от дома?

— У моей матери… — В глазах Алексея мелькнуло секундное замешательство.

— Только у матери? А как же дама сердца?

— У меня нет дамы сердца, — сдерживая раздражение, сказал Черепец.

— Простите, если я неправильно выразилась… Значит, вы живете здесь совершенно один?

— Верно.

— А ваша мать? Не могла ли она передать кому-нибудь ключи?

— Никому мама ключи не передавала.

— А вдруг?

— Без моего ведома? Глупости…

— Но тем не менее дверь открыли ключом.

— Значит, сделали дубликат…

— А кто мог сделать дубликат?

— Откуда я знаю?

— Коллеги по работе?

— Отпадает, — категорично заявил Черепец. — Ключ всегда лежит в кошельке, а кошелек во внутреннем кармане пиджака.

— А как складываются ваши отношения с соседями?

— Никак. Я ни с кем не общаюсь.

— Может, Фома действовал кому-нибудь из них на нервы? — предположила Клавдия Васильевна. — Громко лаял? Выл на луну по ночам?

— Фома подавал голос только по команде. Он был умным псом.

— Да, дворняжки вообще умней многих породистых собак, — согласилась с ним Дежкина. — Кстати, а почему вы завели именно дворняжку? Наверняка у вас была возможность приобрести что-нибудь подороже…

— Мог. Но вы, сразу видно, не собачница… Это же как родное дитя, — понурил голову Черепец. — Два года назад я подобрал Фому на улице, еще щенком. Жалко стало… Начиналась зима, он бы просто не выжил.

«Вызвать бригаду экспертов, чтобы ребятки поискали отпечатки пальцев? — судорожно соображала Дежкина. — А сличать их с чем? Вряд ли Фому украл урка-рецидивист. Мотивация отсутствует. Получить выкуп за дворняжку?..»

— Вы много зарабатываете?

— А какое это имеет значение?

— Вы в состоянии выплатить большую сумму шантажисту?

— У меня осталось после зарплаты тысяч двести, а сбережений я никогда не делал…

— Но у вас есть прекрасный особняк.

— Вы думаете, это шантаж?

— Вполне возможно. Нужно немного выждать, и злоумышленник обязательно даст о себе знать. Но только в том случае, если вы ничего от меня не скрываете… — Рассудив, что полосатый матрасик может пригодиться в расследовании, Клавдия Васильевна отправила его в свою объемистую сумку. — Я, например, не помню, чтобы розыском дворняжки занималась городская прокуратура.

— Не знаю, не знаю… — Алексей Георгиевич отвел взгляд в сторону. — Я хочу, чтобы Фому нашли. Жив он или мертв… Он мне очень дорог. Дороже любых денег, любых драгоценностей, вы понимаете?

И в этот момент его живот противно запикал. Клавдия даже отшатнулась от Черепца, настолько этот незнакомый звук был неожидан и действовал на нервы.

— Не пугайтесь, это всего-навсего пейджер, — успокоил ее Алексей. Он вынул из кармана рейтуз маленькую черную коробочку и, взглянув на нее, отправил обратно.

— Шантажист объявился?.. — с надеждой в голосе спросила Дежкина.

— Нет, сообщение с работы…

И опять в его интонации что-то смутило Клавдию.

— А почему вам позвонили на пейджер? — поинтересовалась она. — У вас здесь нет телефона? — Клавдия удивилась не на шутку.

— Телефон есть, но вот уже два дня, как не работает. Что-то с кабелем.

— Только у вас? — насторожилась Дежкина.

— У всей улицы.

— Вы не пожалуетесь моему начальнику, если я вам выскажу все, что думаю по этому поводу? Я не могу дать клятвенное обещание, что ваш Дружок отыщется в ближайшее время.

— Фома, — поправил ее Алексей Георгиевич. — Я все понимаю. Не беспокойтесь, у товарища Самохина не будет повода для недовольства. Но… Пообещайте, что вы отнесетесь к этому делу со всей серьезностью и постараетесь найти моего пса, сделаете для этого все возможное.

— Я обещаю вам, — после короткой паузы тихо сказала Дежкина. И тут же пожалела об этом…

До отправления электрички оставалось еще около часа, и Клавдия предложила Игорю сделать небольшой крюк и прогуляться до станции через лес.

— Благодать-то какая!.. — Решительно скинув с ног босоножки, она пошлепала босыми ступнями по мягкой травке. — Игорек, присоединяйся! Поддержи почин!

— Я уж лучше так… — Порогин с удовольствием бы разулся, но боялся, что Клавдия заметит его рваный носок. — Простужусь еще…

— Глупый, это же для здоровья полезно! — Дежкина потянулась всем телом, хрустнув косточками. — Все деревенские жители босиком ходят — оттого и живут долго. А городские… Ой! — Она напоролась на какую-то колючку.

— Городские жители смотрят вперед, — улыбнулся Игорь, — а деревенские себе под ноги. Разный менталитет.

Они шли по узкой извилистой тропинке, все углубляясь и углубляясь в лес. Пышная листва закрывала собой солнце. Здесь было свежо и прохладно, откуда-то издали доносилось тихое журчание ручья.

— Нет, этот Черепец не голубых кровей, — мрачно сказал Игорь.

— Как же я сразу не поняла? — Клавдия хлопнула ладонью по лбу. — Ну, конечно же! Самохин и Черепец — давнишние друзья!

— Вы думаете?..

— А как же иначе? — засмеялась Дежкина. — Поэтому Всеволод Константинович и приказал мне немедленно выехать в Переделкино и «начать расследование».

— А не легче было ему обрисовать вам всю ситуацию? Так, мол, и так, у друга собаку украли.

— Это называется: использование служебного положения в личных целях, — назидательно произнесла Клавдия. — Зачем Самохину подставляться по пустякам? Он и так шарахается от каждой тени. А теперь, заметь, об этом же никто, кроме нас, не узнает!

— Правильный расчет, черт побери, — хмыкнул Игорь. — Ежу понятно, что мы не будем трепаться об этом на каждом углу.

— Но с другой стороны, у нас есть одна-единственная возможность отвертеться от этого дельца…

— Какая?

— Трепаться на каждом углу.

— Опозоримся… — У Порогина аж мурашки по спине побежали, когда он представил себе потешающихся над ним друзей и знакомых.

— Да уж… — развела руками Клавдия. — Но и Всеволоду Константиновичу придется дать кое-какие объяснения… Батюшки! Какой красавец!

Из травы выглядывала серая блестящая шляпка, на которой сверкало несколько капелек росы. Это был настоящий подберезовик, здоровенький, без единой червоточинки. Игорь прошел мимо, чуть не наступив на гриб, но от наметанного взгляда Клавдии Васильевны такая прелесть никак не могла ускользнуть.

— Замечательной свежести продукт! — За неимением ножа, она аккуратно срезала ножку маникюрными ножницами и протянула гриб Порогину. — Да их тут видимо-невидимо, целая грибная семья! Это справедливая награда за все наши мучения.

— Пирожков напечете? — Игорь вынул из кармана пиджака спортивную газету и ловко свернул из нее кулек.

— А как же!.. — И Клавдия Васильевна деловито склонилась в кустах.

Они еле успели на электричку, заскочив в вагон в самый последний момент. Свободных сидений не оказалось, и всю дорогу до Москвы пришлось стоять в прокуренном тамбуре. Но это обстоятельство не могло испортить Дежкиной прекрасного настроения.

— Совместили приятное с полезным, — счастливо улыбаясь, сказала она. — Вот уж неожиданно!

— Я вот все думаю, где искать эту чертову собаку? — В отличие от пылающей здоровым румянцем Клавдии Игорь выглядел несколько изможденным. Он бережно прижимал к груди доверху наполненный подберезовиками бумажный куль, который все время норовил порваться и выскользнуть из рук. — И нужно ли ее искать?..

— Бедный Фома, — вдруг помрачнела Дежкина. — А ведь ему доставалось в последнее время…

— С чего вы взяли? — удивился Порогин.

— Не просто же так он облюбовал себе место под столом. Он будто прятался там…

— От кого?

— Может, от хозяина… — пожала плечами Клавдия. — А может, и от крикливых девиц.

— Бросьте! Эти старухи чего только не придумают…

— Когда четыре человека говорят одно и то же, да еще не противоречат друг другу даже в мелочах…

— Но ведь сам Черепец утверждает… — растерянно пробормотал Порогин. — Да и на бабника он не похож…

— Я тоже об этом подумала в первый момент. Но потом увидела на шее Алексея маленькое такое, едва заметное красное пятнышко… Не улавливаешь, о чем я?

— Если честно — нет, — признался Игорь.

— Как бы поделикатней выразиться? — Дежкина задумалась на мгновение и, понизив голос до шепота, заговорщицки произнесла: — Нынешняя молодежь называет это засосом.

— Клавдия Васильевна!.. — засмущался Порогин.

— Игорек, я точно знаю, что это именно засос! А значит…

— Это значит, что мы сейчас будем копаться в его личной жизни, — буркнул Игорь. — Мне, например, это совсем не интересно.

— Это значит, что старушки не врали! И существование целого выводка разномастных девиц, которые чуть ли не каждый день наведываются к Алексею Георгиевичу, — истинная правда! Вот тебе, Игорек, и дубликатик ключа…

— Думаете, пса могла похитить одна из них?

— А почему бы нет?

— Какого черта тогда Черепец морочил нам голову? Сам же страдает от потери любимой собаки, и сам же скрывает от следствия подозреваемых…

— Ну, на это есть множество причин…

— Назовите хотя бы одну.

— Ради Бога, — Клавдия посмотрела Игорю прямо в глаза. — Первая. Представь себе, что у тебя пропала из дома дорогая твоему сердцу пластинка.

— У меня нет проигрывателя.

— Ну, не знаю, кассета…

— У меня нет магнитофона.

— Игорь, так нельзя, — покачала головой Клавдия. — У следователя должно быть хоть какое-то свое имущество, тогда он будет уважать чужое.

— У меня есть шахматы.

— Вот и представь, что у тебя пропали шахматы. Станешь ли ты подозревать свою любовницу?

Игорь вспыхнул до корней волос.

— У меня нет любовницы.

— Ну, просто девушку?..

— У меня нет девушки. — Он опустил глаза.

— М-да… Жаль. Ну ладно, разовью мысль абстрактно. Черепец не хочет подозревать любовниц, потому что всем им верит. Во-вторых, если не верит, то не знает, которая украла. И в-третьих — это не просто любовницы, но и чьи-то неверные жены…

— Допустим… — Порогин вынужден был согласиться с доводами Клавдии Васильевны. — Но зачем кто-то из этих девиц украл собаку? Это вы можете объяснить?

— Да хотя бы затем, чтобы сделать Черепцу больно…

— …Затаив злобу после очередного громкого скандала, — продолжил ее мысль Игорь. — Но животное здесь при чем? Оно-то ни в чем не виновато…

— А ты думаешь, что все женщины — ангелы с крылышками за спиной? — усмехнулась Дежкина. — Запомни, Игорек… Женщина способна на такую жестокость, на какую не отважится ни один мужчина. Это я тебе как специалист говорю…

— И вы тоже?! — В глазах Порогина появилось недоверие.

— Я не женщина. Я следователь городской прокуратуры.

15.30–18.53

— Алло, Федя, ты в магазин не ходил еще?.. Ну и хорошо. Не ходи никуда, я сама сегодня должна закупки сделать… Я тут грибов насобирала, буду пирожки печь. — Клава то и дело оглядывалась по сторонам, все время боясь, что, пока она будет разговаривать по телефону, у нее стянут из сумки кошелек. Странное дело, вроде следователь, а воров боится. Одно слово — вокзал. — Нет, в прокуратуре грибы выращивать не стали. Я в лесу набрала, ездили тут по делу. Видишь, работа в прокуратуре тоже приносит свои плоды… Вареники? А я обещала? Значит, будут и вареники…

Игорь стоял невдалеке и неловко переминался с ноги на ногу. Почему-то всегда жутко нервничал, когда она разговаривала с мужем.

— Быстро-быстро, поскакали! — Клава схватила Игоря под локоть и потащила ко входу в метро. — Мне еще запрос написать нужно по восьмому продмагу и послать в Кимры.

Все эти запросы как раз касались того самого «мерседеса». Сначала был взрыв в машине — здорово рвануло. И всех, кто в ней сидел, в клочки разнесло. Клавдии это дело поручили, поскольку она по убийствам. Но шумный террористический акт оказался обыкновенной мафиозной разборкой. Концы вывели на колбасных предпринимателей из славного города Кимры. Клавдия и Игорь увязли в бухгалтерских бумагах. Но беда была еще и в том, что Веня Локшин так «художественно» снял взорванный «мерседес», что взрывотехники отказались делать экспертизу. А самое печальное, что «мерседес» этот уже не получалось переснять. Его куда-то свезли. Москва чистоту любит…

— Хотите мороженого, Клавдия Васильевна? — Игорь попытался остановиться у лотка.

— Ну прямо как маленький, — хихикнула она.

— Я большой, — буркнул он и покраснел. — Просто жарко…

Игорь замолчал и уставился в свои анекдоты. Какой-то он странный временами бывает, чудной какой-то.

На Макса немного похож. Уши тоже торчат и словечки те же. Только Макс повиднее будет, девки, наверное, так и вьются, вон домой за полночь является. За Игорем так вряд ли будут виться. Хотя, кто знает, Черепец вон какой шпындик, а бабы к нему летят, как на мед. Клава бы к такому бегать не стала. Лысый, плюгавый, злой. Понятно, если бы еще машина какая шикарная или там в доме всего полно, так ведь нет.

А девицы все на машинах.

— Странно, — как будто подхватил ее мысль Игорь. — Они все на одинаковых тачках к нему ездили. Хотя, может, напутали бабульки.

— Потом, не здесь, — оборвала Клава. Профессиональная привычка — не разговаривать о работе в общественном транспорте.

Хотя это он правильно заметил. У всех одна марка машин. Если только действительно старушки не напутали. Напутали же про собачку. Хотя машина — не собака. Вон у соседей тоже пуделек живет. Веселый такой, приветливый, все в лифте гадил. Как гадить перестал, даже решили, что сдох. А прошлого дня гулял себе во дворе с хозяйкой. Отучили просто. Но машина — не пуделек, ее спутать нельзя, тем более в деревне.

— Выходить. — Игорь вежливо тронул ее за плечо.

— Да-да…

Эх, машина, машина. Скорее бы Федя свою починил. А то все свободные деньги на этот драндулет, колготок лишнюю пару не купишь.

— Который час? — спросила она на улице.

— Без десяти четыре. — Игорь глянул на часы.

— Хоть бы додумались в холодильник заглянуть, а то будут сидеть голодные.

— Дежкина, не рано на работу? — пошутил вахтер.

— А ты чего тут скучаешь? Шел бы себе домой футбол смотреть. Тут воровать нечего. — Она сунула пропуск в сумку.

— Вот и я говорю, что… — обрадовался было вахтер, что хоть с кем-то может перекинуться парой слов, но Клавдия Васильевна уже зашагала по коридору к своему кабинету. Игорь послушно бежал рядом.

— Дежкина, там на втором этаже распродажа! — закричал кто-то ей в спину.

Распродажа. Нет более верного способа сорвать рабочий день в каком-нибудь учреждении, чем устроить в нем пусть даже самую никчемную распродажу. Это будет лихорадить работников с утра до вечера. На таких распродажах покупают даже то, что в магазине никогда не купят, — еще бы, прямо под носом, идти никуда не надо, да еще с двухпроцентной скидкой.

Клава, конечно, резко затормозила и сунула Игорю в руки все пакеты, сумки, папки. Только кошелек выдернула.

— Ты иди, а я скоренько. Только посмотрю, что там.

В голове крутилось: «Феде рубашку бы неплохо, Ленка стрейчи просила. Правда, может подождать. Макс трусы все износил, пары две-три не помешают. Нет, колготки подождут, у меня еще старые не сносились. Что еще?.. Ах да, «Блендамед»…

И Клавдия, забыв о том, что весь день мысль о безработице, а стало быть — безденежье, сжимала ее решимостью жить экономней, помчалась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, — распродажа!

Народу было немного, и то в основном женщины. На трех столах был разложен товар — духи, лак для ногтей и помада. Были еще модные зимние шляпки, но кому они сейчас нужны, летом-то. Ни трусов, ни стрейчей, ни рубашек не было. Были, правда, колготки.

Быстрым наметанным глазом Клава пробежалась по ассортименту.

— Ага, мне один «Блендамед». А это что?

Продавщица, молодая накрашенная девица, ухмыльнулась, смерив взглядом тетку.

— Краска для волос. Всех цветов и оттенков, экологически чистая и совершенно безвредная. Если вы захотите перекрасить волосы, допустим, в черный цвет, то вам всего лишь…

— Нет, спасибо. — Клава сунула пасту в карман и грустно вздохнула. Всегда хотела быть жгучей брюнеткой, но к этому еще неплохо бы годков десять скинуть, ноги подлиннее и талию потоньше. Да и Федя не поймет.

А краски было действительно много, сортов двадцать. И все какие-то естественные, как у людей, не то что родная отечественная хна, от которой волосы красные, как утренняя заря.

— Клавдия Васильевна, они тут все пирожки без нас слопали, только два осталось, — пожаловался Игорь, как только она подошла к кабинету.

— А ты чего тут, в коридоре?

— Да там Чубаристов кого-то принимает. — Игорь пожал плечами. — Просил не мешать.

— Ладно, пойдем в тридцатой посидим.

В тридцатой комнате запросто можно было уединиться и поработать. Это была как бы нейтральная полоса. Что-то тут собирались все время соорудить, но никак руки не доходили.

Клавдия достала термос и пакет с пирожками.

— Ешь, у меня диета. Худеть пора. — Она села за стол и стала рыться в папке: где распечатка по поставкам в продмаг?.. — Вот похудею, выкрашусь в жгучую брюнетку, прическу сделаю. Все бандюги повлюбляются. Представляешь, как легко допросы вести будет.

— А вы и так красивая. И совсем даже не толстая, — пробубнил Игорь с набитым ртом.

— Ага, вот она, родная. — Клава нашла распечатку. — Это ты на мне тренируешься?

— В смысле?

— Комплименты делать? Так, что тут у нас по сосискам? Ага, вот они… — Клавдия углубилась в цифры, только шевелила губами от усердия. — Поел, Игорек?

— Угу, — сыто отозвался тот.

— Сходи-ка распечатай мне на компьютере все поставки по сосискам и отправь это дело в Кимры. — Она протянула Игорю бумагу. — Пусть к завтрашнему утру сделают. Добро?

— Ничего я на вас не тренируюсь, — тихо сказал Игорь. — Вы правда не толстая.

— Ну хорошо, хорошо — тростинка. Давай беги, а то там все уйдут, еще день потеряем.

Игорь кивнул, схватил бумаги и убежал. Ну все, можно идти домой. Еще по магазинам пробежаться надо, стирального порошка купить, мяса. Мясо она Феде покупать не доверяла. Один раз попросила, так он таких костей домой притащил, что только на суп и сгодились.

Дверь неожиданно распахнулась.

— А-ага-га! Кто тут у нас в такой поздний час с преступностью борется?

Это был, конечно, Левинсон. Вкатился в кабинет эдаким калачиком и взгромоздился на стул.

— А ты чего не у себя в кабинете? Сидишь тут, как бедная родственница.

— Там Виктор с кем-то уединился, попросил не мешать.

— Скажите, какой важный. Хохму новую слышала? — потер Левинсон руки от удовольствия.

— Про Ульянова, что ли? Так ты еще утром рассказывал.

— Да нет! — Он вдруг захохотал и замахал на нее руками. — Ульянов твой протух уже давно. У меня свежачок.

— Ну давай, только быстро. А то мне домой пора.

Зазвонил телефон, и Клава схватила трубку.

— Следователь Дежкина. Говорите.

— Алло, Клавдия Васильевна? А ты че тут, не у себя? — Это звонили с вахты. — Клавдия Васильевна, заскочи к Чубаристову. Тут его водитель обыскался.

— Так он уже домой, наверно, смотался. — Дежкина посмотрела на часы.

— Нет, не смотался. Ключи не сдавал, и телефон все время занят. Ну загляни к нему, не в службу.

— Ладно, сейчас. — Она повесила трубку.

— А пирожков не осталось? — понюхал воздух Левинсон.

— Так вы ж их днем и спороли, — развела руками Клавдия.

— Спороли. — Левинсон заулыбался. — Нужно мне тебя у мужа отбить, ты такие пирожки печешь — даже моя бабушка не умела, царство ей небесное.

— Перебьешься. И так весь рабочий день мои пироги трескаешь, вон уже со стула свисаешь! — рассмеялась она и выскочила из комнаты.

Чубаристова в кабинете не оказалось, хотя дверь была не заперта.

— Виктор Сергеевич, ты где? — позвала она, заглянув в соседнюю комнату. — Ой, а вы кто?

В кресле сидела какая-то блондинка и читала журнал.

— Да это я, Дежкина! — блондинка засмеялась. — Ты что, не узнала?

— Тю! Люся…

— Ну как мне? — И секретарша поправила прическу.

— Не знаю, русые больше шли. И такое впечатление что голову высушить не успела.

— Ничего ты не понимаешь, — Люся надула губки и уставилась в журнал. — Это мокрая завивка. Сейчас все так носят.

— А Виктор Сергеевич?..

— Он свидетеля пошел провожать, — ответила секретарша, не отрываясь от «Cosmopolitan».

— А почему телефон занят?

— Не знаю. Я сама только вошла…

Трубка лежала на столе. Видно, Чубаристов снял ее, чтоб не мешали.

Клавдия положила трубку на аппарат и крикнула:

— Его там водитель на вахте ждет!

— Так Виктор Сергеевич туда и пошел! — донеслось из-за стены.

Левинсон никуда не уходил. Когда Клава вошла, они с Игорем как раз покатывались от смеха.

— Отнес? — Клава и сама начала улыбаться, даже не зная почему.

— Отнес, отнес. — Игорь смахнул слезу. — Завтра утром отправят — и копию вам на стол.

— А чего веселитесь?

— Да тут один… — Левинсон звучно высморкался. — Представляешь, приходит в суд мужик, подает заявление на Мосэнерго. Говорит, что его током долбануло и теперь у него в темноте голова светится. Ночью по улице ходить не может — его все боятся. Просит возместить моральный ущерб в размере пяти миллионов долларов.

— Ну и что, возместили?

— Конечно! Завели его в темную комнату и спрашивают: «А почему же сейчас не светится?» А он отвечает: «Потому, что я на резине стою».

— И что?

— Ну его, конечно, выперли, а на следующий день приходит другой мужик и говорит, что хочет подать в суд на Мосэнерго. Его током долбануло, и после этого он не может ничего в руках держать, все тут же загорается. А пришел в резиновых перчатках. Попросил моральный ущерб в три миллиона долларов. Все аж обалдели. Взяли документы, а фамилия та же, что и у предыдущего. Он, оказывается, парик нацепил и усы наклеил. Да так аккуратненько, что и не заметили. Ну его выперли, конечно, а назавтра он опять приходит. Подает в суд на…

— На Мосэнерго? — засмеялась Клава.

— А-ага-га! Мимо! — радостно воскликнул Левинсон. — На городскую АТС.

— А эти что?

— Говорит, что у него телефон по утрам сам разговаривает, за него. Если кто звонит, то телефон просто отвечает, что его нет дома и всех матом кроет. Но, что самое интересное, его опять не узнали. Только когда документы проверили. Он бороду нацепил и лысину накладную, представляешь! Тогда вызвали дежурного милиционера и сказали, чтобы тот его больше на порог не пускал. А этот дед как закричит: «Я на вас в суд подам, прокурору!» Гримером старым оказался с киностудии.

Опять зазвонил телефон.

— Следователь Дежкина. Говорите.

— Клавдия Васильевна, это опять я. Ну где там Чубаристов? — Это опять вахтер.

— Так он же к вам пошел, еще минут десять назад.

— Не было его.

— Странно. — Клава пожала плечами. — Мне Люся сказала, что он пошел свидетеля провожать.

— Не выходил никто.

— Но я в любом случае Люсе сказала, она передаст.

Клава повесила трубку. Уходить из тридцатой теперь не хотелось — разложилась она тут основательно.

— А вот еще случай был, — начал Левинсон, но Клавдия вдруг как-то странно посмотрела на него. Левинсон стушевался. — А впрочем, в другой раз. Пойду…

В комнате после ухода «пресс-секретаря» повисла какая-то странная тишина. В таком случае говорят или «милиционер родился», или «тихий ангел пролетел».

Игорь сортировал и подшивал к папке бумаги по продмагу, а Клава решила еще раз просмотреть дело об этой идиотской собаке. Хотела сделать пометки о беседе с Черепцом, даже достала чистый лист бумаги и ручку, но вдруг поняла, что писать ей нечего. Абсолютно нечего. Все это уже есть в деле, кроме разве что сплетен старушенций.

— Чем больше думаю, тем меньше понимаю, — пробормотала она, скорее даже не Игорю, а себе самой. Просто забыла о его присутствии.

— Вы про собаку?

— Ну да, про нее. Что-то здесь странное.

— А что странного?

— Ну вот представь, ты работаешь в Доме моды, ты там самый главный, а вещи покупаешь в уцененке. Разве не странно?

— А при чем тут уцененка? — не понял Порогин.

— Ну как же. Он ведь какая-то там шишка у собаководов. И мужик вроде не бедный. Мог бы попородистей щенка взять. Ну там сенбернара или бульдога какого-нибудь. Ну я понимаю, четвероногий друг лучше двуногих двух, но все равно ведь дворняжка. И воровать ее незачем. Если эти бабы хотели ему насолить, так просто отравили бы. Хотя черт его знает…

— Вот именно.

— Да и не похож он на бабника…

— А кто похож? — улыбнулся Игорь.

— Тоже — черт знает. Вот ты сам посуди, раз к нему столько женщин бегает, значит, он бабник?

— Ну так получается.

— Так получается. А если он бабник, то почему же ко мне не приставал? Разговаривал, как будто я его за нос укусить хочу.

— Ну-у, может, у него нет вкуса, — тонко польстил Игорь.

— Нет вкуса… — Клава задумалась. — Блондинки, брюнетки, серо-буро-малиновые в крапинку… Что же у него за вкус такой? Может, он их по машине подбирает? По красной «девятке»?

— И чтоб ругаться умели.

— В смысле? — не поняла Клава.

— Ну они же все по-одинаковому ругались. И голос у них одинаковый. Помните, бабки говорили?

— Да-да-да, помню! — воскликнула Клава.

— Ну и что это все значит?

— Что это все значит? А то, что ты сейчас посиди тихонько минут пять, а потом я тебе скажу. Или, если хочешь, можешь вообще домой идти. Утро вечера мудренее.

— Да нет, я посижу. — Игорь затаил дыхание. Он ждал чуда.

А никакого чуда не ожидалось. Что делать, Клава просто не знала. Ей это новое дело не просто досаждало, оно ее жутко раздражало, даже бесило. Ну что это такое, в конце концов?! Ну ладно, поручили следовательнице прокуратуры искать собаку. Но вокруг этого еще и какие-то странные тайны мадридского двора. Самохин объяснять ничего не захотел, Черепец что-то скрывает, да и вообще он какой-то странный. Бабки какую-то ерунду плетут. Из всех фактов за сегодняшний день — только какая-то красная машина и голос. И то — один на всех многочисленных девиц. Ну еще коврик. Кстати, попросить Игоря отдать его на экспертизу, что ли?

Мотивы, мотивы, вот что самое главное. Мало того что тут никаких мотивов нет, но все это и преступлением-то назвать можно только с большой натяжкой.

— А знаешь что, — вдруг сказала она — так неожиданно, что Игорь, который только Клавдиного слова и ждал, все равно вздрогнул, — сколько у нас в городе театров?

— Не знаю, а зачем вам театры? — Игорь удивленно смотрел на начальницу.

— Да, ты прав, театры тут не нужны. Киностудии или салоны красоты…

Игорь решительно ничего не понимал.

— Вот что, узнай, сколько в Москве салонов красоты. Дорогих, хороших салонов, — произнесла она задумчиво.

— Зачем?

— Постой, не сбивай, — Клава замахала руками. — Так, и потом узнай, у скольких парикмахерш, да, скорее всего парикмахерш, ну черт с ним, заодно и массажисток, хотя это вряд ли, есть красные «девятки». Им должно быть лет тридцать или что-то около того.

— Кому, «девяткам»? — Игорь наморщил лоб, стараясь влезть в мысли Клавдии Васильевны.

— Нет, женщинам, — Клава посмотрела на него и улыбнулась. — Не старайся, все равно не поймешь. Я и сама пока не понимаю, только догадываюсь.

— О чем? — Игорь начал нервничать. Неприятно чувствовать себя идиотом.

— Это может быть одна и та же женщина. Голос один, выражения одни, машина одна. Волосы можно перекрасить, прическу поменять. Но так часто этого себе позволить не может ни одна женщина, если только она сама этим не занимается. Понял?

— Теперь понял, — разочарованно вздохнул Игорь. Чуда не произошло. — Можно, конечно, попробовать, но мне кажется, что это глухой номер. Мало ли женщин могут иметь одинаковые тачки и одинаковый голос. Потом, по поводу голоса — это бабки надвое сказали. Ведь они слышали через стены.

— Ну, не знаю, не знаю. — Клавдия встала и начала складывать документы в папку. — Мне просто так кажется.

— Кажется? — Игорь попытался скрыть ухмылку.

— Именно. И не смейся. Слышал о таком понятии — женская интуиция?

19.40–22.10

Оптовый рынок кишмя кишел.

Клавдия с трудом протискивалась сквозь галдящую толпу и на ходу изучала ценники. При этом еще надо было запомнить, в каком киоске или контейнере встретился товар подешевле.

С некоторых пор это занятие стало для Клавдии своеобразной тренировкой памяти. Цифры выстраивались в голове в столбцы, самое главное — вовремя выудить нужную информацию.

К примеру, самые дешевые сосиски из курицы нынче продавали в ларьке номер 1650, а сметану — в угловом, номер 2407.

Это означало, что всего лишь одной ходкой по рынку Клавдия сэкономила себе на теплые импортные колготки.

— Пропустите девушку-инвалида! — гаркнули сзади, и Клава едва успела отскочить в сторону.

Мимо нее промчалась груженная всяческой снедью тележка, причем снеди было — в человеческий рост; толкала же тележку пухленькая старушонка с кудерьками и выдающейся вперед вставной челюстью.

— Пустите девушку-инвалида, кому говорят! — вновь выпалила она, блеснув металлическими зубами, и исчезла в людском водовороте.

Отовсюду струился запах пережаренных шашлыков и масла. Над палатками вдруг разом вспыхнули огни, сумерки разрезал острый электрический свет, и рынок, словно пробудившееся существо, забурлил пуще прежнего.

Пристроившись в небольшую очередь за голландскими куриными окорочками, Клавдия от нечего делать наблюдала за снующими покупателями.

Забавное это было зрелище, если честно. На лицах отпечатался единый общий восторг, и имя этому восторгу было: «Э-эх, сэкономим!»

— …А я вам говорю: это лед! — услыхала Клавдия упрямый голос.

У прилавка с окорочками стоял крепенький дедок в линялой шляпе, и на лице его было написано злое неудовольствие и отчаянная решимость идти до конца во что бы то ни стало.

— А я говорю: заморозка! — отвечала продавщица, прищурив левый глаз.

— А вы пощупайте! — настаивал дедок.

— Я тут вам не щупать поставлена, а торговать товаром, — огрызнулась продавщица.

— Товар у вас, между прочим, дрянненький, — не унимался дедок.

— Не нравится — не берите!

— А я хочу!

У продавщицы выразительно сузились губы, и было видно, что лишь присутствие изрядного числа покупателей мешает ей высказаться по существу.

— Слушай, дед, — сказала она ласково, — шуруй-ка ты отсюда… подобру-поздорову!

— Она мне угрожает! — догадался дедок, и сморщенное личико его озарилось счастливой улыбкой. — Граждане, прислушайтесь: она мне угрожает! Слыхали?! При коммунистах — обижали, при демократах — обижают… где ж правду искать человеку?!..

— А в чем, собственно, дело? — спросила Клавдия, протискиваясь вперед. Вокруг уже галдели, обсуждая происходящее и разделяясь на два непримиримых лагеря.

— В магазинах обвешивают, на рынок придешь — и тут то же самое! — голосила дамочка в легкомысленной шляпке с фиалкой из голубенькой материи.

— Да он же к ней приставал, разве вы не видели? — не соглашался мрачного вида тип с горящими глазами.

— Я закрываюсь! — вдруг озарило продавщицу. — Расступитесь, я закрываюсь!!!

Вдохновленная идеей о столь иезуитской мести, она принялась швырять гири в ящик.

Все на мгновение онемели, а затем завопили с тройной силой. Сторонники продавщицы обвиняли защитников старика, а сам дедок тем временем мертвой хваткой вцепился в обледенелые окорочка и молча сопротивлялся, покуда продавщица пыталась вырвать товар из его сухощавых рук.

— Я тебе покажу — лед! — злорадно приговаривала продавщица, по одной отколупывая синеватые куриные ляжки и отправляя их обратно в корзину. — Ты у меня еще попляшешь!..

— Послушайте, — сказала Клавдия, словно и не заметив закипания страстей, — это не вы на прошлой неделе на этом же самом месте индюшатиной торговали?

— А если и я, то что? — выпалила продавщица. — Купленный товар обратно не принимается!

— Замечательная была индюшатина! — сообщила Клавдия. — Я теперь только у вас индюшатину покупать буду. А окорочка чьи, голландские?

— Ну, — неопределенно откликнулась продавщица, заинтригованная поведением покупательницы.

— Хорошие окорочка, — оценила Клавдия, и дедок, вырвав из рук опешившей торговки добычу, принялся запихивать ее в сумку. — Из таких окорочков отличный плов бы получился.

— На сегодня торговля окончена! — отрезала продавщица.

— Да? — соболезнующе произнесла Дежкина. — И куда ж вы теперь, с эдакими-то коробками?..

Она кивнула в сторону нераспроданного товара.

— А что?

— Я думаю, мы бы смогли разобрать все в два счета. И вам удобно, и нам выгодно. Вот я б, например, килограмма два-три взяла. Семья большая, и всех накормить надо…

— Куда это вы без очереди?! — взвизгнула очкастая девица с иссохшим лицом, по всему видно, студентка. — Мне тоже три кило нужно, а я перед вами стояла!..

Тут все загалдели, выстраиваясь в прежнюю очередь, и продавщица, не успев толком осознать, что произошло, уже швыряла на весы обледенелые куриные ноги, высчитывала сдачу и кричала: «Следующий!»

— Правильно вы с ней, — заговорщицки шепнул дедок, протискиваясь мимо Клавдии и прижимая к груди, как самое ценное, кулек с покупкой, — с ними со всеми так и надо, с торгашами. Я сам тридцать лет в торговле работал, я их как облупленных знаю!..

И, гордый собою, он прошествовал к выходу.

Час спустя, обвешанная авоськами и полиэтиленовыми пакетами с по-пляжному обнаженными грудастыми девицами, Клавдия входила в подъезд своего дома. Как заслуженная награда за урегулированный рыночный конфликт, из тяжеленной сумки стыдливо выглядывали синюшные голландские окорочка.

— Вечер добрый, Клавочка, — приветствовала ее бабулька с балкона второго этажа, имени которой никто не знал, но зато она знала не только всех, но и про всех. — А твои уже все дома. Леночка минут двадцать как пришла, ее до угла кавалер провожал. Симпатичный, но с сигаретой. Зачем молодежь курит, а?..

Клавдия кивнула и поспешно юркнула в дверь. Заговаривать с бабулькой было делом чреватым.

— А, это ты, мать? — полувопросительно-полуутвердительно произнес Федор Иванович, взглянув на жену поверх очков. — Нет, ты подумай, что на белом свете творится!..

Федор Иванович восседал на кухне в своей привычной позе — нога на ногу, спиной опершись о подоконник, и занимался не менее привычным делом: изучал прессу.

Кто-то может решить, что изучать прессу было для Федора Ивановича чем-то вроде хобби. Ничего похожего. С некоторых пор изучение прессы составляло цель и смысл жизни мужа Клавдии Васильевны.

Когда за Федором Ивановичем, слесарем-инструментальщиком высшего разряда, всю сознательную жизнь оттрубившим на родном предприятии, вдруг нежданно-негаданно захлопнулись двери завода и, едва разменяв полтинник, то есть — в самом что ни на есть цветущем мужском возрасте, он оказался человеком без определенного рода занятий, «не пришей кобыле хвост», как однажды он сам в сердцах сказал о себе, Федор Иванович выбрал радикальное средство для обоснования своего нынешнего существования: он начал читать газеты.

Ежеутренне Федор Иванович направлялся к ближнему киоску «Печать». Сухонький киоскер, уже знавший его в лицо и по имени, ни о чем не спрашивая, выдавал Федору Ивановичу его любимые газеты.

Вооружившись очками — да-да, с некоторых пор зрение Федора Ивановича оставляло желать лучшего, и Клавдия заставила-таки мужа приобрести «стариковские», как сам он ворчал, очки, — так вот, вооружившись очками и наточенным карандашом, Дежкин впивался взглядом в газетную страницу, вскрикивал, хлопал себя ладонями по коленям, причмокивал губами в знак крайнего осуждения, а когда становилось совсем уж невмоготу, вскакивал со скрипящего табурета и кругами ходил по кухне, дожидаясь, пока закипит чайник и можно будет хлебнуть приятно-обжигающего и успокаивающего чайку с мятой.

Наблюдая за мужем вечерами, Клавдия тихо вздыхала. Всю жизнь она пыталась противостоять собственной обыкновенности и бабьей заурядности; она ведь и в следователи подалась для того, чтобы изменить предначертанную скучную судьбу, чтобы разомкнуть этот порочный круг: готовка, стирка, пеленки, муж, уткнувшийся в газету. Однако все сложилось именно так, как не желалось.

Федор Иванович потер лысеющую макушку и с видимой неохотой отложил газету в сторону.

— Как дела? — спросила Клавдия.

— Дерьмократы наступают, — сообщил муж. — Но и коммуняки, не будь дурак, не сдаются. — Он с интересом заглянул в набитую до отказа авоську, которую Клавдия плюхнула на стол. — О, — обрадовался Федор Иванович, увидав мокрые пакеты с обезжиренным творогом, — кажись, на ужин варенички будут!..

— Если поможешь тесто раскатать, — охладила его аппетит Клавдия. — Слушай, что там с Ленкой происходит — ухажер у нее, что ли, завелся?

— У кого? — удивился Федор Иванович.

— У дочери твоей.

— Разве?

Клавдия со вздохом опустилась на табурет.

— Горе вы мое. Весь день крутишься как белка в колесе, домой придешь — никто ничего не знает, только от соседей новости про собственную семью и узнаешь…

— Ленка! — крикнул Федор Иванович, сурово насупив брови. — Ну-ка, сюда иди!..

— Ладно, Федя, не надо, — только и успела сказать Клавдия, но муж отмахнулся и упер руки в колени.

Клава отлично разбиралась в позах Федора Ивановича. К примеру, если он читал газету, подавшись вперед и ссутулив спину, можно было безошибочно сказать, что газета эта называется «Правда». Для демократической прессы была уготована другая поза — вразвалочку, донельзя снисходительная. Если Федор Иванович злился, он начинал мелкими движениями пальцев пощипывать виски, время от времени выдирая слабенький волос. Откинутая назад голова и блуждающий по потолку взгляд означали: оставьте меня в покое, как мне все надоело.

Ну и так далее.

Нынешняя же поза на изготовку объяснялась просто: сейчас вы у меня все попляшете!..

Клавдия вздохнула и принялась разгружать авоську.

— Привет, ма, — услыхала она за спиной голос дочери.

Лене не так давно исполнилось тринадцать. Возраст барышни, намекающим тоном говорили соседки.

Из маленькой белобрысой куклы, смышленой и обаятельной, наделенной обезоруживающе открытой улыбкой и длиннющими черными ресницами, Лена за какие-то полтора года превратилась в долговязого подростка с длинным лицом, мальчишечьи худыми плечами и желчной ухмылкой бледных губ. Бедра у девочки оставались узкими, а вот грудь быстро развилась, и такое странное сочетание вызывало в душе Клавдии ей самой непонятный страх. Была в этом какая-то несоразмерность, бестактность юности.

Дочь становилась взрослой. Странное дело, с Максимом все было иначе, и его взросление только радовало Клавдию. В свои двадцать он ей нравился куда больше, чем, скажем, в шестнадцать, и кадык на горле не торчал столь беззащитно-некрасиво.

…Лена тоже вполне успела изучить Федора Ивановича. Подбоченясь, она замерла в дверном проеме, предчувствуя бурю и готовясь к немедленному отражению атаки.

— Ты долго над отцом измываться будешь? — не мудрствуя лукаво, поинтересовался Федор Иванович.

— А что? — Вид у Лены стал демонстративно вызывающим.

— Почему ничего не рассказала?

Дочь пожала плечами.

— Подумаешь, пару схлопотала!.. Тоже мне, трагедия.

— Что-о?! — изумился Федор Иванович, и лицо его пошло бурыми пятнами. — Ты еще и двоечница?..

— А сам как учился? — в свою очередь воскликнула Лена. — Видали мы твой дневник!

— Лена! — встряла Клавдия. — Ты как с отцом разговариваешь?..

— А чего он!.. Тоже мне, золотой медалист!..

Клавдия только покачала головой.

Беда в доме произошла месяц назад, когда в глубине старой антресоли Максим случайно обнаружил школьный дневник родителя. Федор Иванович и сам не догадывался, что где-то хранится столь чудовищный компромат, сбереженный, как видно, его покойной матерью. Ольга Григорьевна была женщина сентиментальная, она умудрилась оставить на память детские рисунки, тетрадки и дневник успеваемости любимого Феденьки, ученика седьмого класса «Б». Так много двоек и «неудов» по поведению Федор Иванович не видал с давних лет. Он залился краской — ничуть не менее яркой, чем чернила его классной руководительницы, испещрившей страницы дневника множеством замечаний и обращений к родителям.

Федор Иванович немедленно реквизировал дневник у ликующих чад, но его репутация была уже безнадежно подмочена.

— Будем мы ужинать в конце-то концов или нет?! — взревел Федор Иванович, и это означало перемену темы семейной ссоры.

— А как же, — подхватила Клавдия и немедленно вручила ему скалку. Мужскую отрицательную энергию, как не раз говаривала покойная Ольга Григорьевна, надо направлять в выгодное русло.

Делать нечего — Федор Иванович вздохнул и покорно принялся раскатывать тесто для вареников.

Когда все четверо — включая и Максима, наконец-то соизволившего покинуть свою, обклеенную плакатами со Шварценеггером комнатку, но так и не снявшего маленьких плейеровских наушничков и теперь дергавшего головой в такт одному ему слышимой мелодии, — так вот когда все четверо уселись за стол и Клавдия взяла в руки дымящееся блюдо с грудой вареников, раздался звонок.

— Вот тебе и привет из Африки, — сердито сказал Федор Иванович.

Клавдия пошла отворять.

На пороге стоял сосед Илья Николаевич.

— О, — обрадовался он, не здороваясь и заглядывая хозяйке через плечо, — вы собрались поужинать? Какая прелесть! А у меня ничего нет…

Илья Николаевич был холостяк, который ужасно не любил готовить, но обладал, на беду свою, отменным нюхом. Клавдия одно время даже считала, что нюх соседа — это своего рода Божий дар… ну, скажем, как редкостной красоты голос или способности к рисованию, — пока не поняла, что их кухонная вытяжка сообщается с вытяжкой Ильи Николаевича.

Впоследствии она тоже, бывало, вздрагивала, учуяв, что сосед жарит яичницу на подсолнечном масле, по запаху больше походившем на машинное.

Ну вот, готовить Илья Николаевич не любил, зато очень любил есть и потому частенько захаживал к соседям по лестничной клетке. «Женила бы ты его, что ли», — ворчал Федор Иванович.

Неожиданно эту идею поддержал и Илья Николаевич.

— Вы б меня, Клавочка, взяли да и обженили, — заявил он однажды. — У вас, наверное, на службе много хорошеньких и молоденьких девочек, а?

— Вот те раз, — удивилась Клавдия. Ведь Илья Николаевич был начальником центра пейджинговой связи, где недостатка в молоденьких и хорошеньких телефонистках, да еще и в коротеньких юбочках, не наблюдалось.

— Молоденькие-то они молоденькие, — горестно вздохнул сосед, — но ду-у-уры!..

— Не будьте привередой, Илюша, — сказала Клавдия, покачав головой.

Впрочем, мысль о том, чтобы подыскать соседу подходящую партию, накрепко засела в ее мозгу, и дело оставалось за сущей малостью — не было достойной кандидатки.

— Ну, что вам сказать, робяты, — пробасил Илья Николаевич, поудобнее усаживаясь за стол и запихивая в рот дымящийся вареник, — это никакая не пейджинговая связь, а форменный дурдом!..

Лена и Максим понимающе переглянулись, наперед зная, какую байку заведет сосед.

— Я вот думаю: а может, книжку мне издать, — продолжал между тем тот, — и назвать «Подслушанные анекдоты»? Деньжищ загребу-у!..

— Что, опять клиенты балуются? — подхватила Клавдия.

— Не то слово. Сегодня позвонил один и потребовал, чтобы мы передавали на такой-то номер сообщение. Знаете какое? — Илья Николаевич помолчал, держа выразительную паузу, и выпалил: — «Киска, любишь ли ты своего миску?» Как вам это нравится?..

— Какого еще миску? — буркнул Федор Иванович.

— А это вы у него спросите! — порекомендовал сосед. — Или вот приятный женский голос передает информацию… дети, закройте уши! «Ося, пошел в жопу!»

— Куда? — поразился Федор Иванович, а Клава покраснела.

— В жопу, в жопу, вы не ослышались, — подтвердил Илья Николаевич.

— Зажрались, дерьмократы, — процедил Федор Иванович.

— А тридцать пять — шестнадцать, — спросила Клавдия, чтобы хоть как-то переменить тему, — все развлекается?..

Прежде чем ответить, сосед отправил в рот очередной вареник и лишь затем сообщил:

— Позавчера ему передали: «Все поезда — синонимы напастей». Вчера: «Мне самолет милее и родней». Я поражаюсь, — подытожил Илья Николаевич, — такие сумасшедшие деньги народ платит за эти самые пейджеры и такую ересь передает!..

— Это не народ! — помотал в воздухе вилкой Федор Иванович. — Это недобитые буржуи.

— Возможно, — не стал спорить сосед.

— А мне сегодня дело подкинули, — невпопад сказала Клавдия, — о пропавшей собаке…

— Ой, ма, вечно тебе ерунду какую-то поручают, — ехидно посочувствовала Лена.

— А что, по поводу собаки можно идти в прокуратуру? — удивился Илья Николаевич, а Максим скорчил рожу и посоветовал:

— Лучше — к психиатру.

— Максим!..

Клавдия рассеянно слушала застольную болтовню и все более и более утверждалась в мысли, что необходимо вновь переговорить с Черепцом, чтобы разрешить вопрос: зачем кинологу дворняга?

А Илья Николаевич размахивал руками, сыпал анекдотами, и вид у него был какой-то нездорово-возбужденный.

Может, и впрямь человек с ума сходит от холостячества, размышляла Клавдия, наблюдая за ним, — ой, надо ему поскорее жену подыскать, правда!..

У каждой женщины — свой резон в подобных умозаключениях.

Впрочем, обдумать эту мысль она не успела — пирожки с грибами уже были готовы. И удались на славу!..

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Вторник. 6.28–8.40

— …Как бешеных собак!! — закричал старик, и обрез оглушительно грохнул.

В голове мальчишки, как раз в том месте, где было две макушки, возникла черная дырочка.

— Вот так, чтоб знал! — сказал старик испуганно и выстрелил в свое сердце.

— Тих-тих-тих, — тронул Клаву муж. — На бочок повернись…

Утро опять начиналось с этого страшного сна.

Клавдия пила свою размороженную воду, глядя на двор, но двора самого не видела.

«Да сколько ж можно этих дел на меня вешать? — думала она, уже однозначно трактуя сон как предвестник новых забот. — И если опять что-нибудь подобное — поругаюсь! (И ничего особенного в этом «Блендамеде», паста как паста.) Ну, не поругаюсь, но кое-что выскажу».

В ванной из зеркальных стен теперь смотрела на Клавдию озабоченная женщина, отчаянно трущая жесткой мочалкой свое тело.

«Все это неспроста, — думала уже о «собачьем деле» Клавдия. — Черепец этот хитрит зачем-то, словно это я навязалась искать его Фому. Но самое главное — с какой стати прокуратура за этот пустяк взялась? Или это не пустяк?»

— Ленуська, вставать пора, — запела Клавдия, тихонько входя к дочери.

— Ну ма-а… — привычно заныла та.

— А что это у нас такое? — игриво потянулась Клавдия к толстому фолианту, выглядывающему из-под уголка подушки.

Ленка вдруг встрепенулась, ухватилась за подушку и накрыла ее своим животом:

— Все, встаю, встаю! Успокойся, — зашипела дочь.

Клавдия отметила это моментальное просыпание, но настаивать не стала.

— Вставай, Ленуська, вставай, петушок…

— Ма-а-а! — вскричала дочь.

— Прости. Соловей пропел давно!

И только тут спохватилась — ночью она не слышала, чтобы вернулся сын. Он исчез почти сразу после ухода Ильи Николаевича и — до сих пор…

Она метнулась к комнате Максима — так и есть: там было пусто.

— Федя, Федь! — растолкала она мужа. — Максим не вернулся! Он тебе говорил, куда пошел?

— О-о-а-а-о… — сладко зевнул муж и протер глаза. — Не-a, а чего?

— Ну нет же его, говорю!

— Нет, так будет, — снова зевнул муж.

— Господи, мог бы и позвонить!

— Так он звонил, — сказал муж равнодушно. — Сказал, что задержится.

— Когда звонил?! — опешила Клавдия.

— Да вечером. Я не сказал?

Клавдия наклонилась над мужем, уперев руки в бока.

— Ты не сказал, Федя, ты забыл! — сказала она угрожающе. — Я тут с ума схожу…

— Прости.

Клавдия махнула рукой. С мужем спорить бесполезно. Он изобрел прекрасный способ — на все Клавдины возражения и возмущения отвечать широченной улыбкой и извинениями. Клавдия не могла на него злиться.

— А Макса нет? — сунула нос Ленка.

— Максим задержался на работе, — сказала Клавдия.

Ленка тут же врубила на полную катушку магнитофон и помчалась в ванную.

Клавдии не пришлось долго искать. Книгу Ленка засунула в диван.

И книга эта называлась — «Сто двадцать способов вызвать оргазм у вас и вашего партнера».

Клавдия даже села.

Да, упустила, ведь хотела же сама с дочкой поговорить по-взрослому, по-женски. Нет, не про оргазм, конечно, а про чувства, про любовь, про нежность…

Опоздала…

На обороте обложки было написано взрослой рукой: «Дорогой нашей доченьке Сюзанне от мамы и папы в день тринадцатилетия».

Сюзанна училась с Ленкой в одном классе.

«Ничего себе — современные родители! — с ужасом подумала Клавдия. — Интересно, что они подарят доченьке на четырнадцатилетие? Вибратор?»

— Это очень некультурно — рыться в чужих вещах! — Ленка стояла на пороге, поджав обиженные губки и сложив руки на груди.

Клавдия положила книгу на стол, шагнула к дочери, схватила ее поперек тела, согнула пополам, задрала ночнушку и так влепила по розовой попке!

— Мать, ты что, ты вообще?! — вдруг низким голосом пролепетала Ленка, отпрыгивая от Клавдии.

— И еще получишь…

— За что?!! — Глаза у Ленки стали как блюдца. — Ты никогда меня не била…

— И зря! Надо было тебе влепить хорошенько!

— Из-за этого? Из-за книжки? — На глазах у Ленки появились слезы. — Да у нас ее весь класс перечитал. Ты вообще какая-то допотопная! Ты еще скажи, что детей в капусте находят! — И Ленка разревелась в голос.

Конечно, надо было сейчас усадить дочь рядом с собой, обнять ее за плечи, успокоить и повести неспешную беседу. Надо было рассказать ей, как влюбилась Клавдия в первый раз… как потом повстречала отца, как полюбила его… Нет, ничего не скрывать, все честно. Ей и стесняться-то нечего. У нее была любовь!

Надо, надо было поговорить с дочерью хоть сейчас. Ведь подоспело уже — мальчишки ее провожают…

— Собирайся, опоздаешь, — сказала Клавдия. — А книгу я сама отдам Сюзанниным родителям.

Когда Клавдия уходила, муж опять спал. Ох, хорошо, что не он нашел книгу.

В троллейбусе почти никого не было. Клавдии повезло. Она огляделась воровато по сторонам и открыла фолиант.

Любовь-то у Клавдии действительно была. А вот оргазма…

10.38–12.07

Добраться до кабинета в это утро так и не удалось.

Патищева стояла возле самого вахтера и вылавливала нерадивых плательщиков.

— Дежкина! За два месяца!

— Да-да, — сразу согласилась Клавдия и полезла в сумку за деньгами.

— Вы слыхали, Чубаристов в Израиль едет! — подлетел сбоку Семенов.

— Ой, правда?! — обрадовалась Клавдия. Она всегда была рада успехам Чубаристова.

— Представьте себе, — не разделил восторгов Клавдии Семенов. — Я Гольфмана веду с восемьдесят девятого, а посылают Чубаристова.

— Так он же ведет дело Шальнова, — напомнила Клавдия.

— Ну и что? Шальнова убили, а Гольфман жив. И мне надо было ехать в Израиль!

— Ду ю спик идиш? — шутливо спросила Клавдия.

Семенов не успел ей ответить — Лина Волконская замахала Клавдии рукой и заулыбалась так, что пробегавший мимо нее командированный из Саратова застыл с открытым ртом.

Лина была красавица, что называется, без упрека. Стройная, высокая, в меру округлые упругие формы, пышные волосы — мечта любой женщины, тонкое, немного ироничное лицо восточного типа и широченная, ослепительная улыбка.

Тем не менее в ее облике сразу угадывалось что-то мальчишеское, резковатое, сильное и непослушное. И именно это придавало ей тот самый шарм, ту самую изюминку, которая заставляет женщиной не просто любоваться — любить ее.

— Ой, Линочка! Здравствуй! — обрадовалась и Клавдия, невольно залюбовавшись девушкой. — Какими судьбами? Так рада тебя видеть.

— Клавдия Васильевна, милая вы моя, да что ж вы все меня опережаете? Это я рада вас видеть! — засмеялась Лина. — Нет, в доброте и любезности вам равных нет.

— Ну, рассказывай, что у тебя, как? — смутилась Клавдия.

— За этим и пришла. Есть у вас жилетка? Плакаться буду…

— Дежкина, к Самохину зайди, — на ходу бросила Клавдии Люся-секретарша, стараясь побыстрее прошмыгнуть мимо Лины, с черной завистью молоденькой простушки осознавая, что даже мимолетное соседство рядом с такой красавицей явно не в ее пользу. — И побыстрее, — добавила она уже с безопасного расстояния, давая тем не менее понять, кто здесь хозяйка положения.

— Так я и знала! — с досадой охнула Клавдия. — Подождешь?

— Конечно.

— Я мигом. А ты можешь пока чайку попить, у меня сегодня пирожки с грибами — пальчики оближешь! Как-то удалось тесто в этот раз…

— Здравствуйте, Клавдия Васильевна, — выскочил навстречу из их кабинета Игорь.

— Здравствуй, Игорек. — Клавдия передала ему сумку. — Меня к Самохину…

— Пойти с вами? — привычно предложил Игорь.

И Клавдия уже хотела кивнуть, но вспомнила вчерашнее и сказала:

— Нет, Игорек, спасибо, я сама. А ты вот даму развлекай.

— Здравствуйте, Лина, — потухшим голосом сказал Игорь.

— Здравствуйте…

— А Чубаристова не видели? — сунулся в кабинет командированный из Саратова.

— Под стол спрятался, — одновременно сказали Игорь и Клавдия.

— Ну что, Дежкина, особенно хвалить тебя не буду — Зазнаешься, — игривым тоном начал Самохин, усадив Клавдию поближе к себе. — Звонили из Верховного суда — в пример тебя ставили.

— Меня? — удивилась Клавдия. — За что?

— За дело Гавендова. Вот так, сказали, все бы дела. Не подкопаешься, адвокаты только руками разводят. Ни одного прокола.

— Спасибо, — смутилась Клавдия. — Я не одна работала…

От сердца у нее отлегло — значит, пока не уволят.

— И я говорю — у нас вся прокуратура неплохо работает. Да и дельце-то было пустяковое, правда? — заговорщицки подмигнул Самохин.

— Всеволод Константинович, Лукарин на проводе, — сказал селектор голосом Люси.

— А-ага-га! — Самохин схватил трубку. — Добрый день, Петр Иваныч, как обживаетесь на новом месте?.. Понятно… Да-да-да… Ну и слава Богу… Слушаю вас… Разумеется, конечно… Ну, Филиппов был просто дилетант. Знаете, эти закидоны идеалистические — правовое государство, суд присяжных, адвокат на предварительном следствии… Ну конечно, это ж смешно. У нас же никаких традиций… И вообще — Россия не Америка, правильно? Я как раз сейчас с товарищами говорил — все дела доводить до суда, во что бы то ни стало… Правильно, правильно… Нет, честное слово, как я рад, что вся эта свистопляска кончилась… Обязательно. Доложу завтра же… Всего наилучшего, Петр Иваныч. Всего доброго…

Самохин осторожно положил трубку и уставился в окно.

— Хм-хм, — тихонько прокашлялась Клавдия, напоминая о своем присутствии.

— Да-да, я помню, — не поворачиваясь к ней, сказал Самохин. — Я все помню… Люсенька, с Пал Антонычем соедини меня.

Клавдии было жаль Самохина. Видный, неглупый мужчина суетился в своем кресле, как невеста на выданье. Нет, не позавидуешь.

— Вот так, — сказал наконец ей Самохин. — Во что бы то ни стало! Как у тебя там с Гавендо… А, да… — Самохин сунулся в стол, чтобы смазать свою неловкость. — Так вот, Клавдия Васильевна, подкинем тебе еще дельце. Хитрое такое дельце. Справишься?

— Еще одно?.. — растерянно пролепетала Клавдия. Оказывается, сон был все-таки в руку.

— Знаю-знаю, дел у тебя — завались, но у всех так. Держи, — и он снова пустил по столу папку. Хорошо, что Клавдия сидела рядом, сразу ухватила ее, не дала упасть на пол. — Хитрое дельце. Ну, там сама увидишь.

Клавдия глянула на обложку и ахнула:

— Так это Гаспаряна?..

— Ну, Гаспаряна, Гаспаряна, — раздраженно сказал Самохин. — Вернули на доследование. Вот так, понимаешь… Уже сколько тянется… А что у тебя с собачкой?..

— Всеволод Константинович, Павел Антонович.

— А! Ага-га! — Самохин схватил трубку и махнул Клавдии рукой — мол, иди-иди.

Хотела Клавдия остаться, надо было хоть о чем-то расспросить Самохина, но тот так подобострастно прилип к трубке, что неловко стало ей; не могла она смотреть, как мужики унижаются.

Вот ведь над ней — тоже увольнение висит, а унижаться она не станет, ни за что!

…Тогда об этом написали все газеты. Это действительно было громкое убийство. Шальнова знали все. Он возник на сереньком фоне эстрадного сладкоголосия, как кровавая комета, не пел, а исповедовался, надрывая голос хриплым наивным покаянием. Конечно, это был все-таки поп-певец, с не очень оригинальными мелодиями и часто банальными рифмами, но что-то настоящее, искреннее, живое прорывалось в его песнях, и Шальнова любили.

Наэлектризованная политикой страна хотела видеть в певце нового пророка, подобного Высоцкому, нового глашатая свободы, совесть народа. Шальнов ожиданий не обманул. У него была бешеная популярность.

Что там случилось в тот смертельный для певца день, разбирать пришлось долго-долго. Вкратце так: вышла какая-то ссора с певицей Хафизой, дошло сначала до скандала, а потом и до рукоприкладства. В запале шумной свары охранники Шальнова и Хафизы подоставали свои газовые пистолеты и стали палить друг в друга почем зря. Но среди неопасных выстрелов был один смертельный. И этот выстрел достался как раз Шальнову.

Дело раскручивали так подробно, что на это ушли годы. Оказалось в конце концов, что убил Шальнова (наверняка случайно) его же администратор Гольфман.

Но сам Гольфман, очевидно, свою невольную вину знал, потому что через какое-то время предусмотрительно уехал на постоянное место жительства в Израиль.

Следственные группы менялись раз пять. До Чубаристова дело дошло только сейчас, и он довольно быстро ухватил все ниточки, свел воедино свидетельские показания и доказал однозначно — надо арестовывать Гольфмана…

— Ну, госпожа следователь, что тебе привезти из земли обетованной?

Чубаристов действительно отправлялся в командировку в Израиль, а сейчас наскоро собирался, делал какие-то срочные звонки, выписывал нужные бумаги, но при этом ухитрялся оставаться веселым, даже немного вальяжным и чертовски симпатичным.

Клавдия, вернувшаяся от Самохина не в лучшем расположении духа, как-то приободрилась, заулыбалась, даже невольно поправила прическу.

— Да не надо, Виктор Сергеевич, занимайся там своими делами.

— Служба службой, а дружба дружбой. Я тебе привезу такую шапочку, знаешь, черненькую, маленькую, ермолку. Хотя, кажется, ее надевают только мужчины. Впрочем, у тебя профессия мужская, верно? А тебе, Игорек, что?

— Анекдоты, — тут же ответил Порогин.

— Ну! Это добро от нас надо везти. Хотя, знаете, никто лучше евреев еврейские анекдоты не рассказывает. Вот, кстати, свеженький. Старый еврей на таможне. Его спрашивают: наркотики, оружие, валюта? Нет-нет, спасибо, мне только чашечку кофе.

Клавдия рассмеялась, обернувшись к Лине, и вдруг увидела, что та не участвует в общем веселье, а как бы вообще отсутствует, смотрит в окно, а глаза грустные-грустные.

— Тебе, Игорек, я лучше привезу наборчик для обрезания, — вставил в общий хохот Чубаристов.

Игорь вспыхнул, стрельнув глазами по Клавдии.

— А ты что там делать собираешься? — побыстрее увела от скользкой темы Клавдия.

— Ну, поначалу я этого Гольфмана допрошу, а потом, если понадобится, арестую.

Клавдия секунду соображала.

— А тебе позволят? — удивилась она.

— Что значит — позволят? Он — преступник, я — следователь.

— Но он гражданин Израиля, а ты следователь России.

— Ай, брось, Дежкина! — отмахнулся Чубаристов. — Кого это волнует?

Клавдия пожала плечами. Перед авторитетом Чубаристова она, конечно, пасовала.

— Ну так, — поднялся Чубаристов. — Будем целоваться, обниматься и вообще говорить друг другу — гуд бай!

Чубаристов крепко пожал руку Игорю, чмокнул Клавдию в щеку, обернулся было к Лине, но тут в дверь влетел Левинсон.

— А-ага-га! Нет, я сейчас помру со смеху!.. — сразу затарахтел он.

— К сожалению, это случается редко, — язвительно вставил Чубаристов.

Левинсон не обиделся:

— Виктор Сергеевич, послушайте! Значит, так — сейчас бабка пробилась к Самохину (как удалось — загадка), требует у него, чтобы он подписал прошение. Знаете какое? Причислить Гайдара к лику святых.

— И что тут смешного? — строго спросил Чубаристов.

— А Ельцина предать анафеме! — с восторгом закончил Левинсон. — Представляете, как Самохин ее шуганул?!

— Представляю, — сказал Чубаристов, — потому что точно так же сейчас шугану тебя. Я уезжаю. Левинсон, дай нам попрощаться по-человечески.

— А-ага-га! Пардон, пардон, исчезаю…

— До свидания, — сказал Лине Чубаристов, когда Левинсон действительно исчез за дверью.

Клавдия успела заметить, как мелькнули в глазах Лины растерянные искорки, как тут же снова покрылись грустным налетом.

— Всего доброго, Виктор Сергеевич, — ровным голосом ответила Лина.

А когда Чубаристов уже дошел до двери, Клавдия вдруг вспомнила:

— Виктор, что там у тебя с этим свидетелем?

— С каким? — тут же остановился Чубаристов.

— Из Сибири, кажется.

— Да нет, ничего, пусто, — пожал плечами Чубаристов. — Ну, бывайте!

— Ой, Игорек, не сочти за труд, — сказала Клавдия, как только за Чубаристовым закрылась дверь, — я в приемной, кажется, свою папку забыла. Принеси, пожалуйста.

— Какую папку?

— Да синяя такая… Ну у Люси спроси…

— Но я хотел вам про салоны красоты…

— Потом-потом…

Игорь нехотя поднялся и вышел.

— Возьми себя в руки, Линочка, — без перехода начала Клавдия. — Ну нельзя же так! Ты красавица, умница, душа-человек…

— Господи, Клавдия Васильевна, ну что я могу с собой поделать! — чуть не застонала Лина. — И он же все знает, чувствует! Вот со всеми попрощался, кому что привезти спросил — а на меня ноль внимания.

— Ну… Он просто с тобой мало знаком… С нами он по-дружески…

— Он со мной мало знаком?! Он?! Со мной?! — Лина саркастически засмеялась.

— Ну, значит, не смог разобраться в своих чувствах. — Клавдия понимала, что говорит какие-то банальности, что утешить Лину у нее никак не получается. А ведь девушка именно за этим пришла. К ней! — Ой, Линочка, — приобняла девушку Клавдия. — Я и сама тебе поплакаться могу. На мои слезы никакой жилетки не хватит.

Лина внимательно посмотрела на Клавдию:

— Что? Тоже влюбились?

— Ох, если бы, — светло улыбнулась Клавдия. — У меня проблемы похуже. Сегодня нашла у Ленки под подушкой книгу — «Сто двадцать способов вызвать оргазм».

— У Ленки? — рассмеялась Лина, но тут же осеклась.

— Так это еще полбеды. А вчера ее уже пацан какой-то провожает. Это в тринадцать лет! Вот ты грустишь, что нет любви, а тут ее — завались. Не разгребешься.

— И что вы?..

— А что я? Надо, конечно, с Ленкой поговорить по душам, а времени все не хватает. Вот опять дело подкинули. — Клавдия подняла со стола и хлопнула папкой.

— А что там? — Лина уже улыбалась, снова была самой собой — ироничной и смешливой.

— Да вот некий гражданин Гаспарян, инженер-технолог по образованию. Знаешь, что учудил? Целый год положил на то, чтобы тещу прикончить. И не просто — утюгом по башке. А с инженерной выдумкой.

— Интересно…

— Что ты! Он целые агрегаты придумывал, чтобы теще на голову что-нибудь свалить; электроника, часовые механизмы, химические реакции…

— Ну и?..

— Прикончил-таки. — Клавдия махнула рукой. — Вот я и думаю — приведет Ленка мужа, а он меня…

Лина в голос расхохоталась.

— Вас?! Да никогда! Вы же мухи не обидите!

— Мух-то я как раз не люблю, — совсем загрустила Клавдия. — У Чубари… — начала она, запнулась, но все же продолжила: — У Чубаристова — семнадцать смертных приговоров. А у меня — ни одного.

— Вы жалеете?

— Да нет… Я даже, по секрету тебе скажу, горжусь этим. Только вот теперь собачек ищу… И если кого увольнять будут — я первая в очереди…

Лина крепко обняла Клавдию и чмокнула ее в щеку:

— Милая вы моя Клавдия Васильевна, спасибо вам за все. Что я без вас делала бы? Как вы мне помогли!

— Здрасте-пожалуйста, да чем же?

— Просто тем, что вы есть на свете.

— А знаешь что, Лина, — всплеснула вдруг руками Клавдия. — Я тебя с таким человеком познакомлю — чудо. Клин клином вышибают. А?

— Знакомьте! — залихватски махнула рукой Лина.

— Какая ж ты красавица, — искренне восхитилась Клавдия. — Дураки мужики.

12.12–12.31

Как только дверь за Линой закрылась, в кабинет вернулся Игорь.

— Ну, поговорили? — спросил он. — Можно было так и сказать, а то — «папку забыли»…

— Прости, Игорек, — смутилась Клавдия. — Так что там у тебя с салонами?

— А то! — победоносно надкусил пирожок Игорь. — Вы как в воду глядели — точно, есть такая.

— Кто? — опешила Клавдия.

— Любовница Черепца! — самодовольно рассмеялся Игорь.

— Нашел? — ахнула Клавдия.

— И очень даже быстро. Зовут Ирина. Фамилия Журавлева. Работает в салоне красоты «Шик». Имеет вишневую «девятку». Сама в Москве прописана временно. Квартиру снимает. Приехала из Рязани. Не раз видели ее с Черепцом.

— Столько подробностей! Игорек, ты волшебник!

— Нет, я только учусь.

— Когда же успел?

— Вчера и сегодня. Эти салоны работают с утра до ночи. Обзвонил всего семь. Повезло. Прямо на директора наткнулся.

— Ой, Игорек, дай я тебя поцелую.

Клавдия обняла напарника и чмокнула его в щеку.

Такой реакции она не ожидала. Игорь стал хватать ртом воздух, словно задыхался. Потом строго взглянул на Клавдию и прошептал:

— Не надо…

— Чайку? — извиняющимся тоном спросила Клавдия.

Игорь кивнул. Несколько минут, пока Клавдия заваривала чай, он молчал, только тяжело сопел.

— Ну-ну, продолжай, — подала ему стакан Клавдия.

— Значит, так, эта Ирина не появлялась на работе уже неделю. Куда могла подеваться, директор не знает, — говорил он мертвым голосом. — Что будем делать? Может, слежку за квартирой установим? Санкция нужна. В розыск объявлять вроде пока рановато, да и оснований нет. — Лицо Порогина покрылось мелкими капельками пота.

А Клавдия чувствовала себя прекрасно. Какой-то веселый задор появился в ее глазах.

— Значит, нужен обыск. — Дежкина пожала плечами и невинно улыбнулась.

— Обыск? — Игорь округлил глаза. — На это дело санкцию точно не дадут. Раз она знает Черепца, это еще не основание для того, чтобы обыскивать ее квартиру. Как, почему, зачем? Вас ведь за это в порошок сотрут.

— Волков бояться… — Клава встала и потянулась. — Пойдем хоть проедемся туда, посмотрим, что и как. На месте разберемся. А оснований сделать обыск всегда предостаточно.

— Каких?

— О Господи, Игорек! — Клавдия рассмеялась. — Позвонили и сказали, что там произошло убийство. Или из этой квартиры всю ночь слышали крик ребенка. Или протекают трубы. Видели, как в дом зашел преступник. Предположительно забрался именно туда. Достаточно?

Игорь восхищенно кивнул.

— Ладно, поехали. Только машины нет.

— Значит, придется опять на метро. Терпеть не могу метро.

13.03–15.54

Она сама не знала, зачем туда ехать. Но ее как будто что-то тянуло. С таким же успехом Клава могла подозревать в краже никому не нужной собаки, скажем, Леонида Якубовича, постового милиционера, да хоть собственного мужа. Проще говоря, оснований — ноль. Голая бабская интуиция, которая чаще всего (об этом Дежкина Игорю не сказала) до добра не доводит. В результате — всему находится самое простое и банальное объяснение, а ты начинаешь выглядеть полной дурой, дав мужикам еще один повод сказать, что женщина — существо глупое и упрямое.

— Ну и пусть, — возразила она своим мыслям, когда вышли на улицу.

— Что, ну и пусть? — переспросил Игорь.

— Ничего. Это я так. Куда дальше?

Дальше ехали в метро, потом на троллейбусе, потом еще немного прошлись пешком.

— Вот. Второй подъезд, пятый этаж, квартира пятьдесят восемь. — Игорь остановился у подъезда. — Что дальше?

— Не знаю, — честно призналась Клавдия. — Давай хоть поднимемся, раз пришли.

Лифт не работал, только гудел где-то между седьмым и восьмым этажами. Пришлось подниматься пешком.

— Странно. — Клавдия шла и смотрела на стены. — Моя Ленка в английском ни бум-бум. Да и все ее одноклассники наверняка тоже. А все стены иностранными словами исписаны. Когда я была маленькой, больше матом писали, а теперь вообще не поймешь.

— Теперь рок-группы пишут, а не матом, — улыбнулся Игорь.

— Да? А вот «Fuck you», это что за группа?

— Нет, это как раз матом, только по-английски, — покраснел Игорь.

— Господи, куда катимся, куда катимся?.. Что за запах? — Она остановилась и принюхалась. — Не чувствуешь?

— Наверно, кошка сдохла в мусоропроводе. — Игорь пожал плечами.

— Или собака. — И Клавдия бросилась наверх. — Какая, говоришь, квартира?

— Пятьдесят восьмая!

На пятом этаже Клавдия остановилась и стала обнюхивать двери на площадке. Про себя отметила — увидел бы кто, решил — из дурдома.

— Кажется, тут. Ни в каком не в мусоропроводе.

Она позвонила, но ей никто не ответил.

— Нет никого, я же говорил. — Игорь зажал нос пальцами.

Клавдия позвонила соседям.

— Кто там? — спросил старческий голос.

— Это с восьмого этажа, — ответила Клава. — Что тут у вас воняет?

Загремел замок, и дверь слегка приоткрылась. Из щели выглянул маленький бородатый старикашка. Смерил Клаву с головы до ног и настороженно поинтересовался:

— Так это вы новые жильцы?

— Да.

— Из шестьдесят девятой?

— Да-да. Чем так несет? — возмущенно спросила она. — Аж в моей квартире слышно. Ко мне гости должны прийти, а тут как будто кошка сдохла. Не у вас?

— Не-a, у соседей. — Старик покачал головой. — У меня гайморит, я не чувствую ничего. — И он засопел огромным пупырчатым, как губка, носом. — Это, наверно, в пятьдесят восьмой собака сдохла.

— Собака? — Клавдия и Игорь переглянулись.

— Ну да, — дед часто закивал головой. — А вы разве не слышали? Орала тут. А потом перестала.

— Вы хотите сказать?.. — вмешался было Игорь, но Клавдия мягко оттеснила его.

— Так это у них орала? А я думала, что у меня кошмары, всю ночь уснуть не могла. А что ж вы хозяйке не скажете? Пусть выкинет ее или закопает, раз так любит.

— Ирке-то? А она и не хозяйка. Снимает…

— И что? Все равно…

— Ну да, скажешь ей, пожалуй. Ее тут уже дня четыре и не было. Собака-то небось от голода и подохла. В милицию звонить надо, — сказал он и закрыл дверь.

— Что теперь? — вежливо поинтересовался Игорь.

— Для начала спустимся, а то меня тут, извини, стошнит. — И Клавдия побежала вниз.

На улице, выскочив из подъезда, долго глотала свежий воздух. И только отдышавшись, повернулась к Игорю:

— Значит, так, у тебя удостоверение с собой?

— Конечно. — Игорь достал книжечку. — Я же на работе.

— Вот и молодец. Дуй в райотдел и тащи сюда участкового. Свети «корочкой», пугай всех подряд, но притащи обязательно. Заодно позвони в прокуратуру и вызови Берковича. Он ведь у нас прокурор-криминалист? Вот пусть и займется официально. А я пока тут посторожу, понял?

— А что мне участковому сказать? Что собака подохла?

— А почему собака? — вопросом на вопрос ответила Клавдия. — Мы же не видели. Скажи, что запах разлагающегося трупа, возможно — убийство.

Игорь топтался на месте и никуда не уходил.

— Ну что еще? — раздраженно простонала Клавдия.

— А если спросят…

— Игорек, миленький, — перебила Клавдия, — дорогой ты мой, тебе на бумажке написать все предполагаемые вопросы и ответы или сам по ходу сообразишь? Ты же, как-никак, работник уголовного розыска! Дерзай!

— Да-да, конечно. Ну я пошел?

— Побежал!

Игорь действительно убежал, и Клава осталась одна. Ходила вокруг подъезда, как часовой, пока вдруг не поймала себя на одной страшной мысли: ей очень хочется, чтобы в той квартире действительно оказался не труп собаки, а труп человека. Тогда дело хоть немного начнет походить на то, чем должен заниматься следователь прокуратуры. А то просто стыдоба!

— Господи, прости! Что это я?! — Она даже перекрестилась от стыда. — Тоже мне, придумала.

Участковый с Игорем пришли минут через двадцать.

— Так, гражданочка, а вы чего тут ищете? — милиционер сразу подошел к Клаве. — Ваша квартира?

— Я из прокуратуры. — Клава полезла за документами.

— Тоже из прокуратуры? — Участковый хмыкнул. — Что, помощница его?

— Нет, это скорее я ее. — Игорь покраснел.

— Извиняюсь. — Участковый взял под козырек. — Младший лейтенант Тарасов. Так, говорите, запашок тута трупный? Ну ладно, пойдем посмотрим.

Это был большой толстый дядька, которому рекламировать бы бульонные кубики «Кнорр». Уже между первым и вторым этажами его начала мучить одышка, и через каждые пять ступеней он вынужден был останавливаться и переводить дыхание, громко свистя носом.

— А может, это на третьем? До пятого я не доберуся.

— Нет, на пятом. Квартира пятьдесят восемь.

— Ла-адно, полезли на пятый. И правда, че-то пованивает, — с каким-то непонятным наслаждением отметил он. — …Какая квартира? — спросил участковый, когда наконец влезли на пятый этаж.

— Пятьдесят восемь, — в сотый раз повторил Игорь. — Только там никого нет.

— Щас глянем. — И он долго давил на пупок звонка толстым, как сосиска, пальцем. — А тут никого нету.

— Что вы говорите? — съязвил Игорь. — Может, еще позвонить?

Тарасов повернулся, посмотрел на Игоря как можно серьезнее и ответил:

— Вот ты, парнишка, хоть и из уголовного розыска, а закона не знаешь. Мне, к примеру, эту вот квартиру щас взламывать придется, а вдруг там просто все упились и спят? Что мне тогда прикажешь в протоколе писать? Я что, держиморда какой-нибудь или кто? Я представитель закона, можно сказать. А ты меня тута дурному учишь.

— Простите его, — вежливо улыбнулась Клава. — Но надо же что-то делать!

Это было безнадежно, Тарасова на кривой кобыле не объедешь. Будь Клавдия с Игорем простыми жэковцами, участковый давно бы надавил мощным плечом на дверь и не задумался. Но Клавдия была из прокуратуры. А значит, участковый должен был строго блюсти закон. Так блюсти, чтоб потом никто не подкопался.

— Ну так, нужно хозяйку дождаться и выписать ей штраф по полной программе. А если тама жмурик, то протокол по форме, ордер, а уже тода под микитки ее — и в кутузку. Вас как зовут, товарищ следователь?

— Клавдия Васильевна.

— Вот так-то, Клавочка. — Тарасов развел руками и направился к лестнице.

— Вы куда? — удивился Игорь.

— Как — куда, домой.

— Но ведь…

Дежкина тихонько толкнула Игоря в бок, и он замолчал.

— Нет, мы останемся здесь и будем сторожить.

— А чего мне тут сторожить? — Тарасов задумчиво почесал затылок под фуражкой.

— Хозяйку. Вдруг она вернется, когда мы уйдем, возьмет этого самого жмурика, вывезет его за город и закопает где-нибудь?

— Это не страшно! — Тарасов хитро улыбнулся. — Это не мой участок будет.

— Хорошо, а если не появится? Труп провоняет еще дня три, пока жильцам не надоест, они заявят в милицию, дело до вас дойдет, а вы тут уже были. По головке не погладят.

— Не погладят, — машинально повторил он. — Но и не стухнут. Без бумажки никак нельзя.

— Я вам выпишу, — сказала Клавдия. — Сегодняшним числом.

— Выпишешь? — снова почесал затылок толстяк. — А ну-ка покажи еще раз «корочку».

Клавдия дала удостоверение.

Тарасов разве что не попробовал его на вкус. А так — изучил вдоль и поперек.

— Ладно, только для тебя, Клавочка. Бумага есть?

Игорь подал участковому бумагу, и тот быстренько составил заявление на собственное же имя о том, что из квартиры номер 58 доносится трупный запах, а жильцов в квартире давно нет.

Потом они спустились на четвертый этаж, Тарасов позвонил, дверь приоткрылась, и из нее выглянул молодой парень в одних трусах. Увидел Тарасова и громко застонал.

— Да нет тут у меня никакого наркоманского притона!

— Это, Пивораков, не тебе решать, а мне, есть у тебя тута притон или нету, — строго сказал Тарасов. — Валька дома?

— Спит. — Пивораков подозрительно покосился на Клавдию и на Игоря.

— А Толян?

— И Толян спит. А это кто?

— Значит, так, Пивораков, ну-ка распишися.

И сунул под нос парню заявление.

Тот прочитал и несмело поставил свою подпись. Тарасов аккуратно сложил бумажку и сунул в карман.

— Теперь так — поднимай своих предков и на выход.

— Зачем, куда? — заныл парень. — А ордер у тебя есть? Я требую адвоката. Без адвоката нельзя.

— Тьфу, блин, бюрократ! — Тарасов смачно сплюнул на пол. — Адвоката ему подавай. Да кому ты нужен, тебя арестовывать? Понятым будешь.

— Кем? — удивился Пивораков.

— Понятым. Живо, а то у меня других дел полно, чтобы тут с тобой разговаривать.

— А что случилось?

— Там узнаешь.

Парень исчез за дверью и через пять минут вытащил за собой еще двух человек. Один, судя по всему, был мужчина, а второй, скорее всего, женщина. У всех троих были так помяты лица, что трудно было сразу разобрать. К тому же все были в шлепанцах и старых махровых халатах.

— Тут запашок не лучше, чем наверху, — шепнула Клавдия Игорю на ухо.

— Чую, чую, русским духом пахнет!

Клава обернулась. На лестнице стоял Беркович и азартно тянул воздух носом. За его спиной стояли Лина и Веня Локшин. Веня уже достал фотоаппарат и готовился снять троицу понятых.

— Э нет-нет-нет, снимков не надо. За снимки отдельная плата. — Пивораков закрыл лицо руками.

— Линочка? — Клава улыбнулась. — Вот дела!

— Да я сама напросилась, — улыбнулась девушка виновато.

— Вениамин, я умоляю, — сложила руки на груди Дежкина.

— Клавдия Васильевна, все будет о’кей! — Глаза у Вени горели азартным блеском.

— А это кто? — поинтересовался Тарасов, которого хипповый вид фотографа слегка озадачил.

— Это следственная бригада, — ответил Беркович. — Я прокурор-криминалист. Это — товарищ из отдела криминалистики, медэксперт, все как положено. У кого-нибудь ломик есть?

— Щас принесу! — Понятой бросился в квартиру.

— Ладно, пошли наверх, — сказала Клавдия.

Все двинулись на пятый этаж.

Беркович сначала внимательно осмотрел дверь, только потом позволил подступить Тарасову.

— Только бы расчлененка, только бы расчлененка, — бормотал Веня, пока Тарасов взламывал ломиком входную дверь. — А то все одни застреленные попадаются.

— Дурачок, — вздохнула Лина, которая уже сейчас была вся бледная, как простыня. — Потом месяц спать спокойно не сможешь.

— Это еще что, — пыхтел участковый, борясь с дверным косяком. — Вот у нас старушку машина сбила в прошлом месяце, так ее всю по дороге размазало, просто жуть.

— Я вас прошу! — взмолилась Лина.

Тарасов отбросил ломик.

— Нет, мы лучше по старинке. А ну, посторонись.

Он разбежался и грохнул в дверь плечом. Клавдия подумала, что, в общем, она это предвидела. Дверь затрещала и, сорвавшись с петель, упала в прихожую.

— Вот, милости просим. — Широким жестом Тарасов приглашал всех в квартиру. — Что ж так воняет?

Запах действительно был ужасный. Спертый воздух вырвался из квартиры и обдал волной тошнотворного смрада.

— И нам что, надо туда идти? — неуверенно спросил понятой неизвестного пола. — Может, мы вас тут подождем?

— Нет, не получится. Пошли, — приказал Тарасов.

Труп был в гостиной. Лежал на ковре посреди комнаты. Уже успел раздуться. Вокруг с мерным жужжанием кружились огромные зеленобрюхие мухи.

Только это был не труп человека. Это был труп собаки.

«Она?» — глазами спросил Игорь у Клавдии Васильевны.

«Нет, не она», — покачала головой та.

— Да откройте же наконец окно! — взмолилась Лина.

Это был чудный, стройный, с великолепным окрасом далматин.

— Ну гадина, ну сволочь! — заревел участковый, сжав кулаки. — Пусть мне лучше на глаза не попадается. Ладно, если бы мужа там пришила или любовника какого-нибудь. Так ведь нет, животину замучила…

— Отойдите, пожалуйста, вы мне свет загораживаете. — Веня начал фотографировать.

— Приступай. — Клава повернулась к Лине.

— Я? А что мне делать? — девушка стояла в проходе и не могла пошевелиться, с ужасом глядя на мертвую собаку.

— Ну, Линочка, успокойся, — взяла ее за руку Клавдия. — У тебя тут труп. Можешь определить, от чего наступила смерть?

— У кого? У нее?

— Не у меня же, деточка, — хихикнул Беркович, расхаживая по комнате. Он был зеленоглазым, с пышной шевелюрой, белозубым, но довольно потасканным, а когда-то, очевидно, довольно красивым сердцеедом. Его улыбка и манеры выдавали в нем мелкого ловеласа. И крупного склочника. — Только, может, госпожа Дежкина нам объяснит, что все это значит? Теперь мы будем собаками заниматься?

— Придется, — Клава развела руками. — Или вы предпочли бы, чтобы здесь был труп человека? — строго спросила она. — Вон, смотрите, Веня уже работает.

— А? Что? — Веня как раз выстраивал высокохудожественный кадр, повязав шею платком, как ковбой.

— Я говорю… Веня, ну зачем ты ей ошейник надеваешь, где ты его взял?! — закричала Клавдия. — И убери с пола вазу, ее там не было.

— Но так ведь красивее, — заныл Веня, наводя фокус.

— Я сказала, убери!

— Сейчас… уже. Сию секунду… — В глаза ударил свет вспышки. — Это мне для конкурса…

Клава махнула рукой и прошлась по комнате, заглядывая в каждый угол. Это была обычная гостиная, мало чем отличающаяся от сотен таких же. Ковер на полу, телевизор, диван, два кресла, журнальный столик, полка с книгами.

— Ну, что там у тебя? — спросила Клава у Игоря, который вернулся из другой комнаты.

— Спальня, — коротко ответил тот.

— Пойдем посмотрим.

Здесь стояла большая кровать, платяной шкаф и туалетный столик.

— В шкафу смотрел? — Клава открыла дверцу и выдвинула ящик с бельем.

— Ну так, мельком, — Игорь отвел взгляд. — А что искать-то?

— Пока не знаю… — Клава выудила из ящика черные кружевные трусики. В другой раз она бы побыстрее запихнула их на место, но сегодня ее не покидало игривое настроение. Особенно после утреннего поцелуя в щечку. — Ты смотри, какая прелесть. Это ж сколько такие стоят?

— Не интересовался, — пробубнил Игорь, стараясь не смотреть на пикантные детали женского туалета.

— А вот это ты зря. Ты же не мальчишка какой-нибудь, а розыскник. И потом, такую прелесть редко где увидишь. Господи, а это на что надевается?.. A-а, это, наверно… Хотя нет, вряд ли. На лифчик похоже, только он же ничего не прикроет.

— Может, я пойду, Клавдия Васильевна? — Игорь прятал глаза. — Там все протоколировать нужно, фиксировать…

— Нет, постой-постой. — Клавдия рассматривала какую-то невообразимую грацию, всю прозрачную и с огромными золотыми розами на интимных местах. — Посмотри пока, что тут у нас из одежды.

Игорь открыл соседнее отделение и стал перечислять, двигая вешалками.

— Так, куртка замшевая осенняя, шуба лисья, джинсы две пары. Теперь еще юбка длинная кашемировая. Пиджак, нет, два. Свитер черный. И белый.

— Ты посмотри, там какие-нибудь блузки легонькие есть?.. Ух ты, какой пеньюарчик забавненький.

— Да, есть. — Игорь вынул две белые блузки. — Вот.

— Что, и все?

— Ну да. — Он еще раз посмотрел в шкафу. — А нет, вот еще одна, майка.

— Ясненько, ясненько. — Клава задвинула ящик с бельем и перешла к туалетному столику. — А теперь посмотри, что у нее из обуви есть.

— Так что мы ищем? — Игорь выдвинул обувной ящик.

— Счастья в жизни мы с тобой ищем… Нет, эта помада мне не-подошла бы. И тени какие-то сельские, яркие, как у цыган.

— Тут две пары зимних сапог, ботинки, туфли модельные и босоножки старые.

— А в чемодане у нее ничего нет? — поинтересовалась Клавдия, пшикнув себе на запястье дезодорантом. — Ничего не чувствую. Тут все провонять успело.

Игорь пошарил по шкафу, открыл антресоли, но там было только постельное белье.

— Нет тут никакого чемодана.

— А это что такое? Игорек, ты только посмотри, какая прелесть.

С потолка над изголовьем свисала необыкновенная гирлянда. К ниточкам и проволочкам были прицеплены картонные елочки. Зеленые, оранжевые, желтые. Елочки висели замысловатыми рядами, создавая причудливую композицию, которая вся шевелилась от малейшего движения воздуха.

— Это что такое? — Клавдия Васильевна сняла одну и повертела в руках.

— Это ароматизатор, — улыбнулся Порогин.

— Никогда не видела.

— Для машины. Вешают в салоне, чтобы бензином не пахло.

— Никогда не видела. До чего додумались! Ароматизатор для машины. Надо будет посоветовать мужу купить такой же. Только эти тоже ничем не пахнут.

— Выветрились, наверное, старые, — предположил Игорь.

— Ну, что тут у вас интересного? — в спальню заглянул Беркович.

— Да так, ничего особенного. — Клавдия еще раз обнюхала картонную елочку. — А где Лина?

— Где же быть медэксперту во время обыска? — Евгений Борисович язвительно ухмыльнулся. — В ванной, в порядок себя приводит. Плохо ей стало. Укачало, наверное, в машине.

— Ладно, тут все ясно. Пошли в гостиную.

Веня уже закончил фотографировать и паковал аппаратуру. Тарасов курил на балконе, а понятые скучали, выстроившись у стеночки.

— Нашли что-нибудь? — спросила Клава.

— Так, по мелочам. — Беркович показал на свой чемодан. — На кухне миска была с остатками еды, ребята возьмут на пробу. Скорее всего, отравили. По-моему, мышьяк. Но нужно, конечно, проверить.

— Шерсть возьмете на анализ?

— Взяли уже.

— Кстати, я еще коврик дам, тоже нужно проверить… А это что? — Клавдия подошла к столу. На нем россыпью лежали упаковки каких-то таблеток.

— В шкафу нашли, — сказал Беркович. — Я думал — наркотики.

— А оказалось?..

— А вы не знаете? — На пороге появилась Лина. Ее немного пошатывало.

— Нет. — Клавдия взяла одну упаковку и повертела ее в руках.

— Это противозачаточные, — объяснила девушка. — Только они все какие-то старые. Теперь таких уже не выпускают, вредно.

— Это что, она их пила? — удивилась Дежкина.

— Может, когда-то и пила…

— Все, я готов. — Веня застегнул кофр. — Буду ждать вас на улице.

— Интересно. Линочка, можно устроить анализ крови собаки?

— Зачем?! — с ужасом в голосе воскликнула девушка.

— Золотце мое, а как же?

— Да-да, конечно, я понимаю. — Лина стала заворачивать собаку в простыню. — Ладно, попробую, есть кое-какой блат…

— Ну, пожалуй, все. Можно ехать отсюда. — Клава огляделась по сторонам. — Товарищ участковый, вы тут дальше сами разберетесь?!

Тарасов вошел с балкона. Клавдия даже испугалась: глаза участкового были полны слез.

— Уж я разберусь… — сказал он дрожащими губами. — Уж я с этой паскудой разберусь. Я за собак что хочешь сделаю. Я эту прошмандовку из-под земли достану, под дверью у нее ночевать буду, пока не придет.

— Лучше вам, Тарасов, дома ночевать. Она не вернется.

— Это почему?! — воскликнул он.

Все удивленно уставились на следовательницу. Клавдия Васильевна улыбнулась.

— Вот скажите, Беркович, у вас дома сколько трусов?

— Что? Трусов? — Эксперт открыл рот от удивления.

— Трусов у вас сколько? — простодушно повторила Клавдия свой вопрос.

— Ну шесть пар, или больше. Не считал.

— Вот видите. А женщине трусов сколько нужно?

Беркович пригладил шевелюру.

— Женщине лучше вообще без трусов, — хихикнул он.

— Пóшло, Беркович, — жестко сказал Клавдия. — Женщинам трусов нужно в два раза больше, чем мужчинам. Это физиология. А у Журавлевой в шкафу только четыре пары, и то все какие-то эротические. И блузок летних нету. Про обувь вообще не говорю. А теперь посудите сами — чемоданов нет. У каждого человека есть чемодан или дорожная сумка, а тут ни одной нету. Значит, она просто упаковалась быстренько и смоталась.

— И что? — Беркович улыбнулся. — Если человек едет, к примеру, на юга, то он берет с собой и чемоданы, и летние вещи, и трусов побольше.

— Да, конечно, — улыбнулась Клавдия Васильевна. — И еще отпуск на работе берет, и собачку дохлую посреди квартиры не оставляет. Игорек, поди на кухню, посмотри, у нее холодильник включен?

— Сейчас посмотрю. — Игорь побежала на кухню. — Да, выключен!

— Ну вот видите, — Дежкина развела руками. — На юга, не на юга, а Журавлева смоталась. Игорек! Посмотри, у нее в холодильнике молоко есть?! Если есть, то какого числа выпущено?

— Нету молока!

— Жаль. Ну ладно. И этого достаточно.

Клавдия лукавила. Ничего «достаточно» не было. Все стало еще запутаннее и глупее.

«Вот так и жизнь, — философски подумала Клавдия. — Волк, думая залезть в овчарню, попал на псарню…»

15.59–16.11

— Так, Игорек, я пешком, а ты бери машину и быстро езжай в этот салон. Как бишь его там?

— «Шик».

— Езжай в этот «Пшик», — велела ему Клавдия. — Расспроси всех и вся. Связи, родные, знакомые, кто, где, когда…

Глаза у Игоря загорелись.

— Думаете?.. — начал было он.

— Уверена, — махнула кулачком Клавдия. — Так просто квартиру не бросают. А я в прокуратуру, полистаю дело Гаспаряна.

— Клавдия Васильевна, вы что-то знаете? Вы о чем-то догадались? — как на фею смотрел на следовательницу Порогин.

— Может быть, да. — Дежкина крепко сжала его плечо. — Я не могу сейчас этого объяснить, но очень тебя прошу… Не сбивай, не расхолаживай меня. Я чувствую, здесь что-то наклевывается.

— Но что именно?

— Не знаю, милый. Я могу только ощущать. Из всех пород собак самый низкий интеллект у борзых, но это не мешает им загонять зверя. Даже, напротив, помогает.

— Как это?..

— Их несет, они не могут остановиться, пока не настигнут добычу или не выбьются из сил. Поняв, что зверя не догнать, какая-нибудь овчарка остановится, а борзая — никогда. Если на ее пути стоит дерево — она насмерть разбивается о него. Не может иначе…

— Вы намекаете на то, что… — На губах Игоря появилась лукавая улыбка.

— Такое бывает со мной крайне редко, — торопливо и как бы оправдываясь, проговорила Дежкина. — Я ощущаю обман, и во мне начинает раскручиваться некий маховик. Не успокоюсь до тех пор, пока…

— Не налетите на дерево?

— Или не догоню зверя… — серьезно произнесла Клавдия Васильевна. — Нам необходимо отыскать Ирину. Я очень надеюсь на тебя, Игорек…

— Погодите, а откуда вы про собак знаете? — уже из машины спросил Игорь.

— Почитала вчера кой-какую литературу. Дело-то у нас собачье.

Вторник. 16.22–17.04

Салон красоты «Шик» находился в одном из арбатских переулков, занимая полуподвальное помещение старого трехэтажного особняка. В тихом, безлюдном дворе, перед самым входом в заведение, было припарковано несколько автомобилей. Вишневой «девятки» среди них, конечно, не оказалось.

Толкнув зеркальную дверь, Игорь шагнул в прохладный полумрак. По небольшому холлу разносились отзвуки медленной успокаивающей мелодии, слышался приятный специфический аромат косметических средств.

— Прошу прощения, но не могли бы вы немного подождать? — Ему навстречу вышла длинноногая блондиночка. По ее ангельскому личику блуждала «фирменная» заискивающая улыбка. — Все мастера работают с клиентами.

— А Ирина Журавлева сегодня работает? — спросил Игорь.

— К несчастью, Ира заболела, — фирменная улыбка сменилась фальшивым состраданием.

— Что-нибудь серьезное?

— Воспаление легких.

— Ох, какая неудача… И давно?

— Восьмой день.

— Надо же… А я отложил все свои дела, ведь Ирина назначила мне время… Так, проводите к директору.

— Вас может обслужить другой мастер! — с трепетом в голосе заверила его девица. — А директор уже ушел.

— А качество гарантируете?

— «Лицо нашего салона — ваше лицо», — отрепетированно произнесла девушка рекламный лозунг. — Все мастера прошли практику в Париже, Нью-Йорке и Лондоне. Грех сомневаться в их квалификации.

— Ладно врать-то, — усмехнулся Игорь.

— Не верите?! — удивленно оскорбилась девица. — Я могу показать вам сертификаты…

— Знаю я, что это за сертификаты — скопировали на ксероксе пустой бланк, а потом фамилии вписали, — на ходу придумывал Порогин. — И не надо делать такое лицо, будто вы впервые об этом слышите. Мне все Ирина рассказала.

— Тут какая-то ошибка… — девушку аж бросило в жар от негодования. — Она не могла… Это неправда… В нашем салоне работают только специалисты, настоящие профессионалы своего дела, мы пользуемся косметикой самых известных зарубежных фирм, а аппаратура…

— Вас как зовут?

— Аня…

— Вот что, Анечка, — Игорь погрузился в глубокое кожаное кресло, вытянул ноги и полюбовался кончиками своих ботинок, — сварганьте-ка мне чашечку кофе. В вашем салоне предусмотрен такой вид сервиса?

— А вы?.. — она вопросительно уставилась на Порогина.

— Я остаюсь.

— В таком случае, не скучайте. Я скоро. — И Аня скрылась за стеклянной дверцей, оставив посетителя в одиночестве. По радостной улыбке девицы Игорь заключил, что, вероятнее всего, ее заработок напрямую зависел от количества клиентов, посетивших заведение.

Рядом с креслом уютно примостился низкий столик, на котором лежала красивая папка с полным перечнем услуг, предоставляемых салоном «Шик». Услуг было много, а о существовании некоторых из них Порогин никогда и не слышал. Оказалось, что любой желающий мог здесь сделать маникюр, педикюр, модельную стрижку и химическую завивку, покрасить волосы в любой цвет, избавиться от угрей, прыщей и мозолей, получить целебный массаж, принять лечебную ванну, покрыть лицо косметической маской и удалить волосы с ног, подмышек и интимных частей тела.

— У богатых свои причуды… Интересненько, сколько же стоит это удовольствие? — бормотал себе под нос Игорь, тщетно стараясь отыскать прейскурант. — Вот и первое нарушеньице. Знала бы об этом налоговая инспекция…

Через минуту Аня поставила на столик поднос с дымящимся кофейником, чашкой и плиткой шоколада, после чего уселась за невысокой конторкой и принялась искоса рассматривать Порогина. Немного смутившись, он улыбнулся в ответ.

— А вас как зовут? — полюбопытствовала девица.

— Игорь.

— Моего мужа тоже звали Игорем…

— Звали? — переспросил Порогин.

— Я в разводе…

— Примите мои соболезнования.

— Вот еще, — кокетливо фыркнула Аня. — Не поверите, но я сейчас самый счастливый человек на свете. Куда хочу, туда и иду, с кем хочу, с тем и встречаюсь.

Игорь услышал в ее интонациях нескрываемый намек, но это никак не отразилось на его поведении и выражении лица.

— В чем состоит ваша работа? — спросил он.

— Вообще-то я массажист, но в последнее время выполняю функции администратора.

— Наверное, много получаете?

— Это коммерческая тайна, — томно закатила глаза Аня. — Но вам я скажу. Семьсот «баксов» в месяц. Так что я считаю себя вполне самостоятельной и обеспеченной девушкой. Любого мужика могу в ресторан сводить!

Игорь с тоской вспомнил, какую сумму ему выплатили в день аванса. На эти деньги он мог бы повести девушку разве что в пельменную.

И вдруг Порогина будто осенило, в его голову впорхнула любопытная идейка. Он подался вперед и, понизив голос до шепота, проникновенно произнес:

— Анечка, я могу быть с вами откровенен? Только честно. Да или нет?

— Да… — после небольшой паузы, растерянно кивнула девушка.

— Понимаете, Ирина не назначала мне никакой встречи. Я пришел сам. Думал, что она сегодня работает… Вот уже целую неделю я звоню ей, но никто не поднимает трубку. Она избегает меня.

В глазах Ани появилась нескрываемая заинтересованность, а ее колеблющаяся при движении высокая грудь величественно застыла.

— Похоже на нее, фирменный стиль, — тихо сказала девушка и запнулась, сообразив, что сболтнула лишнее.

— Продолжайте, — взмолился Порогин. — Вы что-нибудь знаете?

— Так… — неопределенно сказала Аня. — В общих чертах…

— Другой мужчина? — Порогин попытался выдавить из себя хотя бы одну слезинку, но это у него не получилось.

— Вполне возможно… — сочувственно согласилась девица. — Приходил вчера тут один. — Аня перешла на шепот. — Такой неинтересный, плюгавенький. И фамилия какая-то смешная — Чебрец, Чефурец… Неожиданность для вас?

Игорь закрыл лицо рукой, чтобы не выдать своего разочарования:

— У нас так все хорошо складывалось… Прогулки под звездным небом, бесконечные разговоры. Мне казалось, что мы начали понимать друг друга, и вдруг… — Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Губы его задрожали. От еле сдерживаемого смеха. Девушка же подумала, что Игорь вот-вот разрыдается. — Как это могло произойти?.. Чебрец! Не уследил… Выпустил из рук птицу счастья…

«Мама родная, что я несу? — с какой-то залихватской удалью подумал Игорь. — Клавдия Васильевна меня бы на смех подняла. Или похвалила?..»

— Не отчаивайтесь, — робко успокаивала его Аня. — Через это должен пройти каждый. Сейчас вам тяжело, но через какое-то время вы…

— Кто он? — Игорь вскричал так громко, что девица невольно отшатнулась. — Умоляю, назовите мне имя этого подонка!

— Да не знаю я!.. Этот тоже все допытывался — кто да что? И с чего вы взяли, что я должна быть в курсе Иркиных любовных похождений? Она мужиков меняет чаще, чем нижнее белье! Не удивлюсь, если эта рязанская красавица сейчас в Сочи прыгает на волнах вместе со своим очередным хахалем.

— Она просила, чтобы я свозил ее на море, — закрыв лицо руками и раскачиваясь из стороны в сторону, трагически простонал Игорь. — Но я не мог отлучиться с работы. Идиот!

— Вот вам пожалуйста, — с ехидством сказала Аня. — Журавлева всегда достигает своей цели, любыми средствами. Было бы из-за кого слезы проливать. Не вы у нее первый, не вы последний.

— Нет! Я жить без нее не могу! — твердо заявил Порогин.

«А интересно, вот Клавдия Васильевна, — весело подумал он, — как бы она оценила мои актерские способности?»

— Оставьте свой телефон, — предложила девица, — и я сразу же вам сообщу, когда Ирка объявится. Здесь вы ее и накроете.

И опять в ее словах проскользнул ненавязчивый намек. Насчет телефона.

— Я должен найти ее сейчас, сию же минуту! Наверняка вы знаете какую-нибудь зацепочку! Общие знакомые там, приятели, знакомые приятелей. Не может же человек бесследно исчезнуть! — отталкиваясь от пола ногами, Игорь подъехал на кресле к конторке и с мольбой посмотрел Ане в глаза. — Я схожу с ума… Спасите…

В этот момент из массажного кабинета выкатилась тетенька необъятных размеров. Распаренная, расслабленная, вся какая-то желеобразная, она долго рылась в сумочке из крокодиловой кожи, прежде чем положила перед администратором зеленую бумажку. Это была купюра в сто американских долларов.

— Спасибо вам, родные мои! — громовым голосом поблагодарила она застывших в низком поклоне молоденьких девочек-массажисток. — Чувствую чертовски приятную расслабленность, будто заново родилась. Завтра в это же время! — И, тяжело перебирая тумбообразными окорочками, она заковыляла к выходу. Через несколько секунд с улицы послышался мягкий визг отъезжающей иномарки.

— Это жена директора банка, — сообщила Аня. — Приходит сюда каждый день и платит по сто долларов, хоть массаж стоит всего пятнадцать.

— И много у вас таких посетительниц?

— Порядочно. В основном жены банкиров, бизнесменов, директоров крупных предприятий. Мужья целыми днями на работе торчат, а их любимые супруги со скуки дохнут, не знают, чем себя занять. Ну скажите, зачем этой старой калоше массаж?

— А мужчины к вам заходят?

— Намного реже, но все они такие привереды! Хуже баб! Особенно если богатые. Придет какой-нибудь толстосум и попросит выкрасить его в блондина, а у него на башке и волос-то совсем нет, с лупой надо искать.

— И постоянные клиенты есть?

— Сколько угодно!

— А у Ирины были постоянные клиенты?

— Ах, вот вы на что намекаете… — догадалась Аня. — Да, были. Много. Крутые мужики, насколько мне известно. Сама я их не видела, но, если верить Журавлевой…

— Что значит — «не видели»? — удивился Игорь.

— Ирка к ним по вызову ездила. Ну, к ним домой, понимаете? Отожрались настолько, что жопу лень от стула оторвать! Ой, простите… — девушка прикрыла ладошкой рот. — Вырвалось.

— Это у вас в порядке вещей — выезжать на дом?

— Ну… — Аня на минутку задумалась. — Скорей, большая честь. Потому многие Ирке и завидовали, что каждый день ее буквально заваливали вызовами. Понимаете, это же чистая прибыль…

— И кто обычно принимает заказы?

— Когда как. Бывает, что и я. Но чаще всего клиенты просят подозвать мастера к телефону и договариваются о встрече лично с ним.

— А у вас есть список этих клиентов? — оживился Порогин.

— Есть, — оглянувшись на дверь в кабинет, тихо произнесла Аня. — Но там одни телефонные номера. Нет ни фамилий, ни адресов. Одни имена. Ирка их всех по именам помнила.

— А можно взглянуть?

— Не вижу смысла, — пожала плечами администратор. — Там целая тетрадь. Не будете же вы набирать подряд все телефоны и спрашивать у тех, кто снимет трубку, не он ли отбил у вас Ирину?

— Вы меня не знаете! — обиженно произнес Игорь. — Я, когда разозлюсь, горы могу свернуть! Да, шансы практически равны нулю. Но я нутром чувствую, что это должен быть один из них!.. Попытка не пытка!..

— Даже не знаю… — замялась Аня. — Если узнает начальство, меня за это по головке не погладят… Из-за вас я даже работу потерять могу.

— Анечка, миленькая… — Порогин обхватил ее тоненькое запястье своими ладонями. — Это вопрос жизни и смерти!..

— Что, такая любовь? — разочарованно скривила губки девица.

— Вы даже себе не представляете!..

— Эх, вашу бы энергию да пустить в нужное русло… — улыбнулась Аня, и взгляд ее вдруг сделался каким-то наметанно-профессиональным. — А вы когда в последний раз ходили в парикмахерскую?

— Не помню даже…

— Да уж, вижу, — девушка поднялась из-за конторки и решительно распахнула ведущую в мужской зал дверь. — Прошу вас!..

— Зачем? Куда?

— Я из тебя такого человека сделаю, — Аня и не заметила, как перешла с посетителем на «ты», — что ни одна баба не устоит.

17.30–18.17

Клавдия Васильевна не узнала Игоря, решив, что в ее кабинет без спроса вошел какой-то новенький незнакомый сотрудник. Она рассеянно посмотрела на него исподлобья и, пробормотав «здрасте», вновь углубилась в чтение дела Артура Гаспаряна.

Анечка постаралась на славу. Теперь голову парня украшала суперсовременная молодежная и на редкость асимметричная прическа — затылок был выстрижен замысловатым каре, которому позавидовал бы любой рэпер, височки были тщательно выбриты, а с левой стороны торчал взбитый хохолок.

Наверное, это произведение современного парикмахерского искусства стоило бешеных денег, но девица не взяла с Игоря ни копейки, ей было достаточно и номера его домашнего телефона.

— Боже!.. — всплеснула руками Клавдия Васильевна, когда, наконец, немного отошла от пережитого шока, связанного с переменой во внешнем облике инспектора уголовного розыска. — Что с тобой случилось?

— Совместил приятное с полезным, — Игорь положил на стол пухленькую тетрадочку. — Вот все, что удалось откопать. Тут клиенты Журавлевой, она выезжала к ним на дом. Не исключено, что с кем-нибудь из них она завела бурный роман.

— На работе ее, конечно, нет?

— Она звонила в салон восемь дней назад. Сказала, что сильно заболела, взяла больничный. Думаю, что врала, если, конечно, она не отлеживается где-нибудь в другом месте. Но еще одна новость: ее искал Черепец.

— Ага, — улыбнулась Клавдия и раскрыла тетрадь. — Ух ты, целый каталог…

— Это лишь те, с кем Ирина не смогла договориться о встрече лично, и заказ принимал администратор. — Порогин уселся на краешек стола.

— Ни одной фамилии, да и имена будто зашифрованы, — задумчиво произнесла Клавдия. — Вот, например… «Арк. Вл. 18.30» и «Л. Д. 15». Предположим, что это Аркадий Владимирович и Леонид Дмитриевич. Или Любовь…

— Или Людмила…

— Почему бы администратору не записать их данные полностью?

— У них так принято, в целях конспирации. Человек со средним достатком вряд ли может позволить себе вызвать на дом косметолога, ведь так? А богатенькие могут. Но в наше время они боятся даже собственной тени, особенно если у них есть враги. Так зачем же лишний раз засвечиваться? Мало ли кто заглянет в эту тетрадочку и будет знать, что Ирина Журавлева должна быть у «Арк. Вл.» в восемнадцать тридцать.

— Разумно, — согласилась Дежкина. — Ровно в восемнадцать тридцать звонок в дверь. «Кто там?». — «Это я, Ирина».

— А на самом деле дяденька с большим пистолетом, — улыбнулся Порогин. — Пиф-паф!.. Уважаемая Клавдия Васильевна, получите еще одно дельце!.. Так что излишние предосторожности никогда не помешают.

— «Миш. из рос. уг.» Кто это может быть? — Дежкина вопросительно посмотрела на Игоря. — Миша из Российского уголовного розыска?

— Сейчас узнаем, — придерживая плечом телефонную трубку, Игорь набрал номер. — Вроде телефон не наш… Алло…

— Приемная совета директоров банка «Росугольинвест», — ответили с другого конца провода.

— Будьте добры, можно Мишу попросить?

— Михаила Сергеевича?

— Да-да!.. Точно, Михаила Сергеевича!..

— У него совещание. Оставьте свой номер, вам перезвонят.

— Спасибо, я сам перезвоню. — Порогин опустил трубку на рычаг. — Вот вам и Миша из уголовного розыска… А я уж испугался…

— А как насчет Черепца?

— Я в машине просмотрел тетрадь от начала до конца. Нет ничего похожего.

— Значит, Ирина договаривалась с Алексеем сама. Кстати, попробуй узнать номер его автомобиля, того самого, что он недавно кому-то продал. И я уже начинаю догадываться кому.

— Ирине?

— Нам нужна оперативная информация, — не подтвердила догадку Порогина Клавдия, — которая поможет найти Ирину в ближайшие дни. Но чтобы установить личность всех клиентов, а тем более расспросить их о Журавлевой, не хватит и целого года… Если только, — в глазах Клавдии Васильевны появилась решительность, — нам не поможет сам товарищ Самохин.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Среда. 9.23–10.07

С утра Дежкина была настроена решительно. Это случалось с ней довольно часто, но длилось недолго — вся ее решительность тонула в мелких будничных проблемах, потихоньку слабела…

Впрочем, она успела в этом порыве поторопить следственную бригаду с отчетами и отправить Игоря к гаишникам, чтобы узнал номер проданной Черепцом машины.

Явился Беркович. Веню разыскать не удалось. Клавдия даже обрадовалась этому обстоятельству, потому что очередные фотографии Вени Локшина никогда ей настроение не улучшали. («Художественные» снимки «мерседеса» все еще тихо точили червем.)

В последний момент заглянула в кабинет Лина. Ей-таки удалось устроить анализы крови далматина и даже патологоанатомию.

— Итак… — начала Клавдия Васильевна, но в этот момент дверь кабинета распахнулась.

— А-ага-га! — провозгласил Левинсон, не успев переступить порог. — Всем внимание! Специально для вас — свеженькие новости.

Клавдия вздохнула и приготовилась выслушать очередную байку.

Останавливать Левинсона — дело безнадежное.

— Итак, одна интересная дамочка на днях устраивала прием. Ожидались высокие гости, и дамочка потрудилась на славу, накрывая стол. А живет эта дамочка в высотке на проспекте Вернадского, на девятом, что ли, или одиннадцатом этаже. И пригласила она в числе прочих Шурика Шумячера! Да ну, бросьте, вы что, Шурика Шумячера не знаете, из адвокатской конторы?! — возмутился Левинсон, не уловив одобрительной реакции аудитории.

Клава и Лина одновременно закивали: мол, знаем, знаем, а как же!.. Беркович хмыкнул.

— Ну вот, — обрадовался Левинсон, — если вы Шурика знаете, то должны понимать, что с ним шутки плохи. Этот фрукт — еще тот овощ!.. Собрались, значит, гости, как говорится, «уж полночь близится…» — а Шурика все нет! Дамочка в панике — усаживать публику за стол или дальше дожидаться? Гости нервничают. Ну, короче, решили: раз так, двери не открываем, проучим Шурика, чтоб неповадно было. Расселись, все чин по чину, только опрокинули по первой, — звонок в дверь. А они и ухом не ведут. Шурик в дверь ломится, кричит, мол, братцы, это я, отворяйте, — они ноль внимания. Ладно. Ушел Шурик. А через пять минут — снова стук…

— Ну и что? — спросила Лина, так как концертная пауза, выдерживаемая рассказчиком, явно затянулась.

Левинсон победно крякнул и возопил:

— Да то, что стучали… в окно! Гости повернулись, а за окном торчит улыбающийся Шурик Шумячер с букетом цветов и размахивает шампанским: ура, ребята, я пришел!.. Ну, у хозяйки, ясное дело, истерика, гости в нокауте, кто котлетой подавился, а кто с перепугу даже диван обмочил… — Левинсон потер ладони от удовольствия, представив себе сию живописную картину, и лишь затем объяснил фокус: — А ларчик-то просто открывался. Поблизости чинили фонари; Шурик, не будь дурак, подошел к работягам и за долларовый полтинник попросил поднять его в люльке к окну. Вжжик, и готово! Дамочка в больнице, а Шурик — в отделении милиции. За нарушение общественного порядка.

— Бедный Шурик, — сказала Лина.

— Что-то вы сегодня мне не нравитесь, — признался Левинсон. — Не улыбаетесь, унылые какие-то. Хотите, я вам еще байку расскажу?..

— Ой, не надо, пожалейте, — взмолилась Клавдия. — У меня летучка! Мы торопимся.

— Исчезаю! — пропел Левинсон и действительно словно в воздухе растаял.

— Итак, — снова сказала Дежкина, — что у тебя, Лина?

— В крови — мышьяк и… — начала Лина.

— Значит, собака все-таки была отравлена! — воздел кверху брови Беркович. По всему было видно, что он доволен собственной проницательностью: ведь он утверждал это еще в квартире.

— Вот именно, — сказала Лина, — и мне пришлось самой копаться в ней весь вчерашний день. — Она скорчила выразительную мину. — До сих пор ни есть, ни пить не могу… бррр! Но я хотела побыстрее.

— Ты сказала — «мышьяк и…». И что? — спросила Клавдия.

— Представьте, Клавдия Васильевна, — прибавила Лина, — что в качестве яда использовалась… что бы вы думали? Огромная доза противозачаточных средств.

— Ого! — удивился эксперт.

— Так, Евгений Борисович, а что у вас?

— Мышьяк, как и было сказано. Его в каше — на целую роту.

Клавдия уставилась в окно.

— Во-первых, соседи утверждают, что у Журавлевой собака появилась недавно. Сами знаете наши дома-муравейники: шила в мешке не утаишь, не то что такого мастодонта!.. Во-вторых, собака погибла не от голодухи. Или вы хотите сказать, что она решила прогуляться без хозяйки и приняла противозачаточное, не рассчитав дозу?..

Беркович с готовностью хихикнул.

— Значит, собаку завели, чтобы отравить?

— Совершенно очевидно, что собаке давали таблетки целенаправленно, с умыслом, — продолжала Клавдия, словно не заметив его веселья. — Для чего?.. Ничего не понимаю, — пожала плечами она, откидываясь на спинку стула.

Клавдия вопросительно поглядела на собеседников, будто Лина и Беркович могли подсказать ей верную мысль.

Но те молчали, озадаченные не меньше, чем следователь.

— Клавдия Васильевна, — наконец подал голос Беркович, — и все-таки я опять скажу: а может, вы перегружаете корзинку? В конце концов, цель у вас одна: найти собачку какой-то крупной шишки. Ну понятно, у каждого свои причуды. Вот и занимайтесь шишкой, а не Журавлевой с ее просроченным противозачаточным. Впрочем, одно мне интересно, зачем ей столько таблеток? Она что, сексуальная маньячка?.. — оживился Беркович.

Дежкина словно бы не услышала последних слов.

— А что, если предположить связь между… — Она задумалась, не окончив фразу. — Когда, говоришь, собака сдохла? — обратилась Клавдия к Лине.

— Точно утверждать нельзя, но, думаю, двадцать второго… максимум — двадцать третьего утром…

— Иными словами — через день после того, как пропал пес у Черепца, — заключила Дежкина.

Она рассеянно покусывала карандаш.

— Железная логика, — сказал Беркович, — а я двадцать четвертого мучился несварением желудка. Может, это тоже имеет смысл включить в цепь ваших доказательств?..

10.20–11.00

Клавдия не спеша поднялась на третий этаж. В руке она сжимала неизменную свою продуктовую сумку, но вместо продуктов в сумке лежал один-единственный предмет — тетрадь.

Это был список телефонов клиентов Ирины Журавлевой, раздобытый Игорем.

— Занят-занят! — замахала на Клавдию руками секретарша Люся, впрочем, вполне дружелюбно. — Занят, и даже не проси меня, Дежкина, и даже не уговаривай. Все равно не пущу!

— Сердитая ты, Люся, — усмехнулась Клавдия и опустилась, не спрашивая позволения, на стул. — Уф-ф! Ну и лестница у вас. Три пота сойдет, пока на этаж, взберешься!..

Люся сокрушенно закивала:

— Ой, и не говори! А каково мне приходится: весь день туда-сюда, вверх-вниз бегаю, просто все силы на беготню уходят по этой лестнице!.. — Она в сердцах хлопнула о стол толстенной папкой с бумагами.

— Ну, ты молодая еще, — сказала Клавдия. — Я в твоем возрасте готова была сутками бегать, хоть по лестнице, хоть с пистолетом за преступниками…

— Хи-хи, — мелко засмеялась секретарша, глянув на собеседницу лукавым глазом, — Клавдия Васильевна, а ты пистолет-то держать умеешь?..

— Пистолет — дело нехитрое, — спокойно ответила Дежкина, будто не услыхав иронии. — У меня вот новое дело — страх и ужас, уж лучше бы из пистолета палить куда попало!

— А что за дело? — хитро спросила Люся. Уж она-то все знала.

— Собачка пропала. Дворняга. И вдруг — на тебе: такие шишки переполошились!.. Достань, говорят, собачку эту хоть из-под земли, и все тут!..

— А ты объявления на столбах повесь, — посоветовала Люся, — многие так делают, и, слышала я, помогает. — Она изобразила на лице детскую невинность.

Клавдия вспомнила, что то же самое ей советовал Чубаристов. Ну да связь тут очевидная.

— Я б повесила — начальство не разрешает. Прямо совершенно секретная собачка какая-то. Может, шпионская?

Люся захрюкала, давя смех, и смилостивилась:

— Ладно уж, Клавдия Васильевна, один — ноль в твою пользу. Так и быть, попробую упросить шефа, чтобы принял. Только чтоб недолго!

— Три минуты! — с готовностью откликнулась Дежкина. — В крайнем случае — три с половиной.

— А-ага-га! Ну, как дела с Фомой! — от порога приветствовал ее Самохин, откладывая в сторону карандаш.

— Всеволод Константинович, скажите честно: насколько дорога вашему сердцу эта собачка? — спросила Клавдия, усаживаясь.

— Скажу честно, — в тон отвечал Самохин. — Мое сердце занято несколько иными проблемами.

— А вот тут-то я вас и огорчу, — заявила Дежкина, и, порывшись в сумке, выудила на свет Божий список с фамилиями. — Дело принимает нешуточный оборот. Пропала, вслед за собачкой, и подружка Черепца, некая Ирина Журавлева…

— Кто такая?

— Личность, насколько я понимаю, весьма сомнительная. Трудится в салоне красоты. Клиентура у нее — высший класс, сплошь бизнесмены и чиновники из верхних эшелонов.

— Куда же она могла деваться?

— Этот вопрос и мне не дает покоя, — простодушно откликнулась Клавдия. — Я успела побывать в ее квартире, и что вы думаете?..

Самохин прищурился, всем своим видом выражая обостренное внимание.

— Там нашлась дохлая псина! — закончила следователь.

— Не понял…

— Здоровущая псина, которая успела провонять всю квартиру, полуразложившаяся…

— А Фома? — спросил Самохин.

— Никакого Фомы!

— Постой-постой, — раздраженно остановил ее прокурор, нервно перелистнув бумаги на столе, — при чем тут псина?..

— Если б я могла объяснить!.. — всплеснула руками Клавдия. — У меня пока имеются лишь разрозненные факты. Первое: Черепец требует раздобыть потерянного Фому хоть из-под земли, но отказывается предоставить сколько-нибудь внятную информацию — что за собака такая ценная, зачем ему дворняга, если при своих связях он может весь Птичий рынок с потрохами иметь?.. Второе: любовница Черепца Ирина Журавлева… — то есть я не могу утверждать, что Журавлева именно любовница, но простое женское чутье подсказывает, она недаром столь часто захаживала к холостому мужчине, да-да! — вспыхнула Клавдия, заметив выразительную ухмылку на губах Самохина. — Так вот, она исчезла — неделю не объявлялась на работе, и соседи по дому ее не видели. Зато все слышали собачий вой и лай, доносившийся из квартиры Журавлевой. Как я уже сказала, вскрыв дверь, мы обнаружили издохшую огромную псину…

— Ну и что?

— Ну и то, что никакой собаки у Журавлевой отродясь не было, и все утверждают, что она домашнюю живность терпеть не могла. Откуда же в таком случае взялась эта собака?

Самохин пожал плечами, все еще не улавливая, куда клонит Дежкина.

— Кстати, ее отравили, — невинно прибавила Клавдия.

— То есть? — удивился прокурор.

— То есть: отравили! Экспертиза показала, что животное скончалось от мышьяка и передозировки противозачаточных таблеток…

— Чего-о? — остолбенел Самохин и хлопнул ладонями о стол. — У вас там цирк, что ли? Какие противозачаточные?..

— «Регивидон», — невозмутимо сообщила Дежкина. — Ужасная гадость. Давно снят с производства. Вносит гормональные нарушения в организм. Впрочем, вы не женщина, вам не понять…

— Дежкина, — вкрадчиво произнес прокурор, — скажите мне честно…

— Да?

— Что ты задумала, а?

Самохин в упор поглядел на собеседницу, но она выдержала взгляд, лишь улыбнулась:

— Ах, Всеволод Константинович, вас не проведешь… Ладно! Вот! — Тетрадь с сановными телефонами легла на стол перед прокурором.

Самохин извлек из аккуратного кожаного футляра очки в тонкой оправе и, прищурясь, начал читать. По мере чтения на лице его возникало выражение крайнего удивления, время от времени сменявшееся откровенным испугом.

— А! Ага-га… — произнес он, наконец отложив очки в сторону. — Надеюсь, ты не потребуешь, чтобы я выписал ордера на арест? — Он попытался засмеяться, что, впрочем, не слишком получилось.

В глазах Самохина накрепко засел испуг. Многие номера телефонов он знал как таблицу умножения.

— Эти люди — клиенты Журавлевой, — сказала Клавдия и, помолчав, прибавила для весомости: — Постоянные клиенты. Журавлева неоднократно выезжала к ним на дом и проводила с ними чуть ли не по нескольку часов…

— И что?

— Я должна поговорить с каждым, — твердо заявила Дежкина.

— А-ага-га! — сказал Самохин, откидываясь на спинку кресла, и на губах его появилась широкая улыбка, столь не сочетающаяся с испугом в глазах. — Да здесь у вас разве что телефона президента нету, — остальные все налицо. И как ты хочешь с ними разговаривать, позволь спросить? Вызовешь на допрос?..

— Всеволод Константинович, без их показаний дело застопорится, — возразила Клавдия. — Слишком много недоговоренностей… Все молчат. Черепец — молчит. Журавлевой и след простыл. Теперь вот выясняется, что и ее клиенты — вне зоны досягаемости!..

— Ерунда! — отрезал Самохин. — Ты ищешь собачку по кличке Фома, у тебя конкретное задание, ясно? И незачем взбираться на правительственные верха. Что ты им скажешь: что Журавлева травила живность старым противозачаточным?..

— Гораздо важнее, что они мне скажут!

— Нет. Нет и нет. Даже не вздумай. Забудь. Возьми этот свой список… нет, лучше оставь его мне, так надежней. И чтобы я даже не слышал…

— Список оставлю, так уж и быть, — кивнула Клавдия, — только у меня дубликат есть, сами понимаете…

Самохин тяжело вздохнул.

— Ну кто, скажите на милость, придумал, чтобы женщине быть следователем? — проворчал он, недружелюбно поглядев на собеседницу. — В жизни не встречал более несговорчивого существа…

— Спасибо на добром слове.

— Ладно. Так и быть, Журавлеву можешь раскручивать. — Прокурор помолчал, собираясь с силами, и брови его сами собою грозно сошлись на переносице. — А вот чтоб с этими разговаривать, — он помахал перед носом Клавдии злополучной тетрадью с телефонами, — даже и думать забудь!

Самохин уткнулся взглядом в бумаги, будто Клавдии больше не существовало в природе.

Дежкина поглядела на него грустно, вздохнула и покинула кабинет, тихонько прикрыв за собой дверь.

13.02–13.33

Спустя два часа знакомая продуктовая сумка Дежкиной мелькнула у подъезда высотного, стоящего чуть в глубине двора дома.

Окажись при этом Всеволод Константинович Самохин, он остался бы крайне недоволен, — уж кому, если не ему, знать, что в этой скромной на вид многоэтажке обитали высокопоставленные чины.

Задрав голову вверх, Клавдия оглядела аккуратные балкончики, выкрашенные белой краской, успевшей чуть потускнеть от сырости и городских выхлопных газов. Ничем не примечательные балкончики, если не считать, что на каждом втором была выставлена круглая, направленная в небо тарелка спутниковой антенны.

У входа ее уже встречал человек с непроницаемым лицом.

— Я из горпрокуратуры. Следователь Дежкина, — не дожидаясь вопросов, представилась Клавдия и для пущей убедительности продемонстрировала удостоверение.

Человек недоверчиво заглянул в книжицу и вновь поднял на Клавдию прозрачные рыбьи глаза.

— Мне бы хотелось переговорить с… — она помедлила, выбирая фамилию из списка, — ну, скажем, с Ольгой Викторовной Бубновой. Из четырнадцатой квартиры.

— Договоренность имеется?

— Нет.

— Ольга Викторовна никого не принимает без предуведомительного звонка.

Клавдия поглядела на охранника с невольным уважением. Ишь, как вышивает: без предуведомительного звонка.

— Красиво излагаете, — вырвалось у нее.

— Не понял, — воздел бровь охранник.

«Никто меня сегодня не понимает», — сокрушенно подумала Клавдия, а вслух произнесла:

— Может быть, Павлихина из седьмой захочет со мной побеседовать?

— В данный момент нет дома, — был ответ.

Дежкина вздохнула.

— Хорошо. А Иванес из двадцатой квартиры дома? А Земченко Алла Емельяновна из семнадцатой? Или у них сегодня тоже неприемный день?..

— Извините, я пропустить вас не смогу. Служба. Договоритесь сначала, тогда — другое дело!.. Кстати, а вот и Олег Николаевич, с ним и разговаривайте, — буркнул охранник, а на вопросительный взгляд Клавдии прибавил: — Олег Николаевич — муж Натальи Иванес из двадцатой квартиры… сами же спрашивали!..

Дежкина увидела, как отворились двери лифта, из кабины вышел высокий молодцеватый мужчина, — совсем еще молодой мужчина, не старше тридцати пяти. Его темные густые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. Он двигался походкой человека, хорошо знающего себе цену, как и то, что цена эта весьма высока.

Охранник поспешно отворил перед ним стеклянную дверь подъезда.

— Здравствуй, Сергей, — приветливо произнес Олег Николаевич, и на губах его возникла широкая улыбка, впрочем тут же слетевшая, как только он отвернулся.

Широким, решительным шагом он прошел мимо Клавдии.

— Олег Николаевич… минуточку! — окликнула Дежкина.

Он дернулся, словно от испуга, но тут же оправился, и улыбка вновь выскочила на губах.

Ни дать ни взять, классический высокопоставленный чиновник, смертельно боящийся непредвиденных ситуаций, даже если вся непредвиденность — в оклике случайного прохожего.

— Я из прокуратуры, следователь Дежкина, — поспешно представилась Клавдия.

— О! — сказал Олег Николаевич, округлив губы. — Мною заинтересовались органы?..

— Не вами, — но ваша помощь мне все-таки нужна…

Он посмотрел на часы, а потом поднял на собеседницу взгляд, исполненный искреннего сожаления:

— Извините, тороплюсь. Давайте условимся так: среда и пятница, с пятнадцати до восемнадцати, в мои приемные часы, — милости прошу. Но не теперь.

— Олег Николаевич, а у меня нет к вам вопросов…

— Вот как?..

— Но есть вопросы к вашей супруге.

— Что-что? — удивился он. — В каком смысле?

— Я знаю, что Наталью Иосифовну обслуживает сотрудница салона красоты «Шик» Журавлева…

— Ну? Разве в этом есть криминал?

— Разумеется, нет, — улыбнулась Клавдия, краем глаза увидев, как из-за угла дома вырулил и стал приближаться черно-лаковый «мерседес». — Однако дело в том, что Журавлева пропала… просто-таки бесследно растворилась, и я пытаюсь ее найти. Возможно, я смогу получить у вашей супруги нужную информацию…

Машина, едва слышно прошелестев, остановилась перед ними. Олег Николаевич взялся за дверную ручку.

— Не понимаю, — произнес он, и Клавдия усмехнулась: уже третий мужчина за сегодняшний день говорит, что не понимает ее. — Неужели вы думаете, что у моей жены могут быть какие-то отношения с парикмахершей. Да они едва знакомы!..

— И все-таки женщины иногда способны поделиться друг с дружкой кое-какими секретами…

— Невозможно, — отрезал Олег Николаевич. — Наталья сейчас отдыхает. Да и вообще… Я не вижу никакого смысла в этом допросе…

— Это не допрос! — возразила Клавдия.

— Послушайте, да я сам больше общался с вашей Журавлевой, чем Наталья. Я даже успокаивал ее однажды, когда Наталья была… ну, немножко не в духе… знаете, маленькие женские слабости, и накричала на парикмахершу ни за что ни про что…

— В таком случае, может быть, вы согласитесь поговорить со мной? — предложила Дежкина.

— Я же сказал: тороплюсь по делам. О Боже! — воскликнул Олег Николаевич, вновь поглядев на часы. — Я уже опоздал из-за вас!.. Давайте в пятницу.

— Мне нужно срочно…

— Ладно, черт с вами. Садитесь в машину. По пути поговорим.

Он был не слишком-то вежлив. Но Клавдия сделала вид, что пропустила все мимо ушей. Она прижала к груди свою продуктовую сумку и плюхнулась на заднее сиденье «мерседеса».

— Тяжела ты, шапка супрефекта!.. — пожаловался Олег Николаевич, покуда машина, набирая ход, выруливала со двора. — Ни днем, ни ночью покоя нет. И ведь, заметьте, никто спасибо не говорит, а все норовят укусить побольнее…

— Я не кусаюсь, — сообщила Клавдия.

— Рассказывайте, — усмехнулся Олег Николаевич. — Сами-то уже небось осуждаете: езжу на «мерседесе», у жены — приходящая парикмахерша…

— С чего вы взяли? Я бы тоже хотела «мерседес» иметь. И от дорогой парикмахерши бы не отказалась. Были бы деньги.

— Да, — вздохнул супрефект, — презренный металл, но без него — ни шагу.

Машина уже мчалась по оживленной городской магистрали как птица, и Клавдия, глянув в окно, подумала, что надо поторопиться с вопросами, не то путешествие подойдет к концу, а она так ничего и не узнает.

— Насчет Журавлевой, — напомнила она, подавшись вперед, — вы обещали рассказать…

— А что вас интересует? — рассеянно откликнулся собеседник.

— Все. Если вы, как говорите, с ней общались, она могла сообщить вам что-то интересное…

— Хм, — усмехнулся Олег Николаевич, — скажите, а вы когда-нибудь встречались с парикмахершами? Вы разговаривали с ними?.. — Он обернулся и одарил Клавдию лукавым взглядом. — Этих фифочек ничего, кроме французской парфюмерии и дорогих шмоток, не интересует.

— Плохо вы знаете парикмахерш, — заступилась Дежкина.

— Может быть. Но эта… как ее? Журавлева, да? — она как раз и есть чистопородная дура с зычным голосом и манерами полуинтеллигентки в первом колене. Все, чему ее жизнь научила, — держать кофейную чашечку, отставив пальчик, и не стряхивать сигаретный пепел на ковер.

— А вы злой!..

— Я? Что вы! Просто я смотрю на людей без розовых очков. Вот про вас бы я подобное никогда в жизни не сказал.

— Неужели?..

— Зря смеетесь. Хотите, назову ваш возраст, семейное положение, количество домочадцев… Хотите?

— Нет, — сказала Клавдия. В этот момент она вдруг подумала, что он не шутит. Он все это знает.

У него пронизывающий взгляд.

В газетах чиновников выставляют дураками, а он умен. По-настоящему, по-мужски. И в нем есть такая сила — натуральная, непритворная, и упрямство, и уверенность молодости, и здоровый цинизм. Новая генерация.

На мгновение Клавдия почувствовала нечто, вроде завистливого укола и сама удивилась этому. Она завидовала неведомой Иванес, у которой такой надежный и сильный муж, и завидовала всем молодым, у которых такие азартные и умные спутники.

Олег Николаевич улыбнулся и широким движением руки поправил ниспадающую прядь волос.

Машина затормозила на светофоре, и внимание Клавдии внезапно привлекла одна деталь, маятником закачавшаяся у зеркала заднего обзора.

Это была зеленая ароматическая елочка, — точно такая, как десятки других, найденных в квартире Журавлевой.

Клавдия следила глазами за раскачивавшейся елочкой и никак не могла ухватить мысль, стучавшуюся в мозг, игравшую с нею в прятки.

— Что? — спросил супрефект, увидав наморщенный лоб собеседницы, и она поспешила покачать головой: мол, нет-нет, все в порядке.

— Приятно было познакомиться, — сказал Олег Николаевич. — Я приехал, а вы… вас довезут, куда прикажете!

Он кивнул водителю, парню в клетчатой кепке и с тяжелым взглядом маленьких глаз, и захлопнул дверь «мерседеса».

14.15–16.04

— Сумку на досмотр… Что у вас в папке?

— Документы.

— Откройте, будьте добры… Спасибо. Табельное оружие при себе имеете?

— Нет.

Дежурный долго и внимательно изучал пропуск и наконец протянул его владелице.

— Ну, привет, Клавдия. Как жизнь?

— Живу помаленьку. — Клава спрятала удостоверение и улыбнулась.

— Все жуликов ловишь?

— Ловлю, Симыч, ловлю. А ты все сторожишь?

— Как видишь. Ладно, проходи. На этот раз пропускаю. Зато в следующий точно не пропущу.

— Ох, ты все обещаешь, обещаешь… — Она схватила сумку и пошла по длинному гулкому коридору тюрьмы.

Адвокат уже была на месте. Довольно молодая дама, простоватая на вид, даже как-то подчеркнуто простоватая. И от этого сразу располагающая к себе.

Они представились друг другу. У адвоката был такой неизъяснимый победный тон и в то же время — настороженный. Клавдия все хорошо понимала; как же Алукина — а так звали простоватую женщину — сумела убедить суд в несостоятельности обвинительного заключения. Это победа. Это большая победа. И Клавдии она теперь не спустит. Ни малейшего промаха.

Ну что ж, Клавдия будет предельно корректна.

В кабинете, пока не привели Гаспаряна, Дежкина быстренько разложила на столе документы, открыла маленькую форточку, чтобы проветрить помещение, и еще успела накрасить губы. Перед бандитами нужно быть во всеоружии. Хотя этот Гаспарян в общем-то и не бандит никакой. Так, мелкий, паскудный человечишко.

Пожалуй, не так уж мало на земле мужчин, которые не хотели бы уложить свою тещу в гроб. Но кому-то мешает страх, кому-то не хватает решимости, а кто-то просто знает такое слово — грех. А этот вот решился. И решился-то как-то по-трусливому, как крыса. Интересно, как он выглядит, что он за человек. Клава всегда испытывала какую-то робость перед каждым новым знакомством такого рода. Нет, это не страх, а довольно странная смесь интереса и гадливости, как в зоологическом музее, когда идешь в серпентарий смотреть на пресмыкающихся. Вроде и интересно, а в руки взять побоишься.

Наконец открылась дверь и Гаспаряна ввели в кабинет.

Он действительно оказался похож на крысу. Клава даже удивилась. Фамилия обязывала его выглядеть совсем по-другому, а он оказался низеньким плешивым человечком с длинным острым носом и маленькими бегающими глазками.

— Ну, здравствуйте, Гаспарян. Проходите, садитесь, — сказала она, когда вошедший обменялся рукопожатием со своим адвокатом.

Он часто закивал и сел на стул.

Клава, делая вид, что изучает бумаги, пристально поглядывала на подследственного из-за папки. А Гаспарян отсутствующим взглядом рассматривал собственные руки. Такое впечатление, что пришел не к следователю на допрос, а на прием к врачу.

— Давайте знакомиться. Я ваш новый следователь. Звать меня Клавдия Васильевна Дежкина.

— Ну не убивал я ее, товарищ следователь! — заныл вдруг он. — Простите, гражданин… гражданка. Нет, гражданин. Не знаю, как лучше. — Он махнул рукой и замолчал.

— Давайте лучше — госпожа. Теперь у нас все господа. Я госпожа следовательница, а вы господин заключенный. Как вас зовут? Полное имя, пожалуйста.

— Артур. Артур Кивович Гаспарян, — механически ответил он.

— Ну вот что, Артур Кивович. — Она захлопнула папку. — Я тут пыталась ваше дело изучить, но так и не смогла. Тут все так напутано, сам черт ногу сломает. — Клавдия мельком улыбнулась обезоруживающе Алукиной. — Так что давайте, вы мне все просто расскажете, хорошо? Медленно, подробно, по порядку, ничего не пропуская.

— Хорошо. — Он вздохнул. — Только, если по порядку, много времени займет.

— А я не спешу. — Она достала из сумочки диктофон и поставила на стол. — Если вы не против, я буду производить запись нашего разговора на магнитофон?

Адвокат кивнула. Гаспарян, поглядев на нее, безразлично пожал плечами.

— Сегодня у меня времени мало, всего час, но я и завтра приду, если потребуется, и послезавтра. Так что вы не спешите. Можете начинать. — И нажала на кнопку записи.

Он откашлялся, как будто собирался декламировать стихи, и зачем-то пригладил остатки волосяного покрова на голове.

— Ну не убивал я, честное слово, не убивал.

— Хорошо, хорошо, не убивали. — Клава опять улыбнулась Алукиной. — Но это не единственное, что я хотела бы от вас слышать. Вы лучше мне все попроще объясните, что тут у вас в деле написано, а там мы все вместе разберемся, убивали вы или нет.

— Ну это, у нас с ней отношения были очень плохие, — начал он.

— В смысле?

— Ну плохие, и все. Проще говоря, ненавидела она меня. Ну и я ее, конечно. — Он вздохнул. — Это с самой нашей свадьбы началось. Вы представляете, она от нас еду прятала.

— Как это?

— Да очень просто. — Он пожал плечами. — Мы тогда мало зарабатывали. Я только на работу устроился, а жена еще в институте училась. Ну нам, конечно, не хватало. А она в ВЦСПС секретаршей была. Зарплата, премиальные, прогрессивка, паек в распределителе. И все сама лопала. Маленькая, худая, и куда в нее столько влезало? Нет, мы, конечно, ее еду не трогали. Но я раз масла попросил, у нас кончилось, так она такое закатила… С тех пор и не трогали. А однажды она скандал устроила, что мы ее курицу украли. А мы уже с неделю одними картофельными котлетами питались. Помните, раньше продавали?

— Помню, помню. — Клавдия кивнула. — По рубль пятнадцать. Хорошие были котлеты. Их, знаете, с тушеными бараньими ребрышками хорошо, только ребрышки нужно сначала… — Она запнулась. — Вы продолжайте.

Гаспарян улыбнулся.

— Ну с тех пор я ее и возненавидел.

— И за это решили убить? — спросила Дежкина.

— Нет, не за это.

— А за что?

— За квартиру, там же все написано.

— Я знаю, что написано. Но вы мне все равно расскажите. Мы же договорились — по порядку.

— Артур Кивович, вам скрывать нечего, — тихо сказала Алукина. — Говорите спокойно.

— Да-да, конечно. — Гаспарян грустно улыбнулся. — Просто вспоминать противно.

— Я понимаю. Мне эти ваши признания слушать тоже не больно приятно. Так что давайте друг другу поможем.

— Хорошо… Она меня прописывать не хотела. Я же не москвич, родом из Подольска. Сначала меня это не очень волновало. Хотя и были проблемы. А потом, как стали лиц кавказской национальности гонять, тут у меня и началось. Это ведь не моя фамилия, Гаспарян, я фамилию жены после свадьбы взял.

— Зачем? — удивилась Клава.

— Да у меня смешная фамилия была. Весь Подольск смеялся.

— Ну и какая же фамилия?

Артур покраснел.

— Зайчишко. Представляете, Артур Кивович Зайчишко. Разве можно жить с такой фамилией? Да еще грузин по паспорту. Грузин Артур Зайчишко. У меня мать была наполовину грузинка, вот и решила меня грузином сделать. Тогда в Подольске мода на грузинов была.

— Это к делу не относится, — вставила адвокат.

— Ладно, дальше, — Клава старалась придать лицу серьезное выражение.

— А что дальше, — он махнул рукой, — ловят менты чуть ли не каждый день и штрафы дерут. У меня, дескать, временной прописки нет. Я им паспорт показываю, что у меня тут жена, а они только смеются. «Ты себе фиктивный брак сварганил. Если бы настоящая жена была, давно бы прописала». Я им про тещу, а они еще больше смеются. «У всех теща!» Три раза в обезьяннике ночевал.

— Это что, в зоопарке? — удивилась Клава.

— Нет, в отделении. Так у них камера для задержанных называется. Мы уже с женой хотели самовольно меня прописать, это можно. Но эта зараза… Простите, моя теща, она как-то без нашего ведома квартиру ухитрилась приватизировать. И как ей это только удалось? И вообще заявила, что завещание на своего племянника составит, который в Сыктывкаре живет, мы его в глаза не видели, и мы вообще без квартиры останемся. Вот тогда я и решил ее укокошить, пока она этого сделать не успела.

— Да-а, дела… — Клавдия Васильевна улыбнулась и покачала головой. — А жена знала?

— Ну что вы?! — испуганно воскликнул он. — Нет, конечно! Она бы меня отговаривать начала, испугалась бы.

— А вы, значит, не испугались?.. Ну и как же вы это сделать собирались?

— Как?.. Известно, как — телевизором.

— Чем-чем? — Клава даже открыла рот от удивления.

Алукина гордо поджала губы.

— Телевизором, — спокойно повторил он.

— А как это?

— Да очень просто. Я же инженер-технолог.

— Ну и что?

— Ну как это вам попроще объяснить? — Глазки у него вдруг заблестели, он заерзал на стуле. — Я гениальную конструкцию придумал. Очень сложную и гениальную. Если бы получилось, то никто бы не докопался.

— Ну и в чем же она состояла, эта ваша конструкция?

— Понимаете, — Гаспарян даже руки потирал от удовольствия, — я высчитал у телевизора в динамике определенную громкость, при которой начинает резонировать стена напротив. Там у нас книжная полка висит, как раз у нее над головой. И стоило ей сесть смотреть свою долбаную «Санта-Барбару», через полчаса от этого резонанса дюбеля бы не выдержали и полка бы громыхнулась ей на голову.

— Да, вы правы, — Клава вздохнула. — Нудный сериал. И тянут, и тянут, уже четвертый год.

— Вот-вот. Я целый месяц, как идиот, звук настраивал, частоту определенную подбирал, и все в лабораторных условиях. Чтобы и резонанс был, и эту мымру громкость бы устроила. Потом угол подбирал, куда этот динамик направить, полку расшатывал до определенного состояния, при котором эти дюбеля выскочат, и все насмарку.

— Почему? — удивилась Клава. — Ошиблись в расчетах?

— Зайчишко никогда не ошибается! — вскипел Артур. — Просто у этой дуры кошечка на кресле уснула, она ее, видите ли, будить не хотела. Меня она, видите ли, в два часа ночи разбудить может, чтобы я ей воды кипяченой принес, снотворное запить, а кошечку будить не хотела. Принесла табуретку из кухни и совсем в другом месте пристроилась. Вот полка на эту кошечку и грохнулась.

— И что, убила? — испугалась Клавдия Васильевна.

— Как же, держи карман. Ее убьешь, пожалуй. Подлокотники помешали. Киска с перепугу только с ума сошла, вот и все.

— Как это, с ума сошла? — не поняла Клава. — Разве это возможно?

— Еще как! Глаза косые, ходит все время боком и гадит где ни попадя, вонь по всей квартире.

— Ну хорошо, а потом?

— А что потом, потом она скандал закатила, что я полку прибить нормально не могу, ее милую кисочку калекой сделал.

— Нет, я не про это. — Клава посмотрела на часы. Время еще есть. — Вы рассказывайте, что дальше было.

— А дальше я стал что-нибудь новое придумывать, — ответил Гаспарян.

— Ну и как, придумали?

— Конечно. Я же инженер-технолог, а не какой-нибудь там слесарь.

— И что же вы придумали? — Клава ухмыльнулась.

— Потрясающую конструкцию. — Гаспарян даже придвинулся поближе к столу. — Если бы она сработала как надо, я бы сейчас тут не сидел, а утешал бы жену, похоронившую свою любимую мамулечку. И намного раньше похоронившую, чем это произошло на самом деле. Вот так-то.

— И что же это была за конструкция?

— Пылесос, — сказал он почти шепотом.

— Пылесос?

— Ну да. Просто до невозможности, правда? — Он захихикал.

— Ну я пока не совсем понимаю… — Клава пожала плечами. — И как он действовал?

— Элементарно. Не сложнее детского конструктора. Под диван кладется клубок ниток, так, чтобы его не было видно. Когда эта… моя теща начнет пылесосить свою комнату, заметьте, только свою, а она это делает регулярно, она конечно же высосет клубок из-под дивана. Естественно, захочет его поднять. Потянет за ниточку, а ниточка эта привязана к швабре. Еле-еле привязана, как раз настолько, чтобы швабра эта упала, и упала как раз на дверцу шкафа, которая чуть-чуть, совсем незаметно, приоткрыта, буквально на пять миллиметров. Но от удара швабры она закрывается и сверху летит целая куча старых тяжеленных ваз, которые теща там хранит. Хоть одна, да обязательно долбанула бы по башке. А если бы долбанула, то точно насмерть. Я сам каждую взвесил. Самая легкая пять килограмм весила. Помните, они раньше модные были, из разноцветного стекла, с пузырьками внутри.

— Помню, конечно. — Клава кивнула. — У меня у самой такая есть. Сослуживцы на день рождения подарили.

— Вот-вот, я и говорю, все они такие, сослуживцы — никакой фантазии. Ей тоже каждый год по штуке дарили, у нее целая коллекция была на шкафу. Теперь уже нет, слава Богу. Штуки две уцелело.

— А почему же тогда не получилось? — спросила Клава.

— Опять кошка. — Гаспарян тяжело вздохнул. — Всю жизнь мне эта кошка испортила. Кого я больше всех ненавижу, так это тещу и кошку, пусть земля будет пухом им обеим.

— Что, тогда убило кошку? — опять испугалась Клавдия Васильевна.

— Это к делу не относится, — снова вставила Алукина.

— Нет, в тот раз не убило, — все-таки сказал Артур. — Она тогда выудила этот моток из-под стола и вздумала с ним поиграть. А теща как раз на кухне была. Ну, вся моя конструкция, конечно, сработала, вазы посыпались вниз, ногу этой твари сломали и кусок хвоста отсекли. Месяц в гипсе проковыляла, а от хвоста только половина осталась. Такие-то вот дела.

Гаспарян как-то вдруг загрустил, даже глаза увлажнились. Клавдия подумала, что в последние дни у нее что-то много домашних животных под ногами крутится. Фома, дохлый далматин, теперь вот еще кошка…

Она вдруг выключила диктофон и стала собирать вещи.

— Что, допрос закончен? — испугался Гаспарян.

— Да, мне, к сожалению, пора, меня свидетель ждет, — сказала Дежкина. — Но вы не волнуйтесь, я через пару деньков заскочу, еще поболтаем.

— А я вам еще про мой самый грандиозный проект не рассказал, — умоляющим голосом заныл он.

— Артур Кивович! — одернула подзащитного Алукина.

«Наверное, его не очень-то любят сокамерники, — подумала Клавдия. — Бьют, наверное…»

— Вот в следующий раз и расскажете.

Она вдруг поймала себя на том, что не испытывает никакой злобы к Артуру. Просто брезгливость. Как будто смотришь на этих самых пресмыкающихся. Они противные, скользкие, копошатся там, за стеклом, а тебе их жалко, что они такие гадкие.

Вот и он. Маленький, злой, закомплексованный человечишко. Хотел хоть один поступок в жизни совершить, да и то не получилось. Он из тех людей, которые, если захотят повеситься, то напишут завещание, а в самый последний момент у них веревка оборвется.

— Скажите, госпожа следователь, а может, мне все-таки разрешат свидание с женой? За примерное поведение, — спросил он как-то развязно. — За чистосердечное признание и помощь следствию.

— Вы же знаете, Гаспарян, во время следствия не положено. — Она развела руками и нажала на кнопку вызова караульного.

— Но почему? Я ведь чистосердечно во всем признаюсь. Чистосердечно. И не буду я с ней ни о чем сговариваться. Просто поговорить, утешить. — Он опустил голову. — Ей ведь трудно сейчас, она мать потеряла. А тут еще со мной такая катавасия.

— Я же говорю — не положено, — сухо ответила Клава. — Рада бы помочь, но не положено.

— Жаль. Очень жаль…

Дверь открылась.

— Уведите, — попросила Клавдия выводного.

Гаспарян встал и медленно побрел к двери.

— Он не виноват, — сказала Алукина. — Понимаете?

— Увидим, — ответила Клавдия.

— Сумку на досмотр… Что у вас в папке?

— Документы.

— Покажите.

Клава расстегнула папку.

— Табельное оружие сдавали?

— Нет.

Симыч долго изучал удостоверение и наконец протянул его Дежкиной.

— Ну что, Клавдия, выбила признание?

— Да пока нет.

— Ну, приходи еще. Хорошим людям всегда рады.

16.27–17.00

Даже озарившая Клавдию в СИЗО мысль не помогла ей сразу добраться до кабинета.

— Ой, Дежкина, видела в магазине напротив?

Это была Люся-секретарша.

— Нет, а что там?

— Пальто зимнее. Такая прелесть. — Люся даже хлопнула в ладоши. — Правда, не молодежное, но тебе просто как на заказ. Такое синее, кашемировое, с капюшоном. Прямо чудо.

— А цена?

— Не помню. — Люся пожала плечами.

— Ну, до зимы еще…

— Так потом таких не будет. — Люся развела руками.

Остатки решительности растаяли снежинкой на солнцепеке.

— Нужно будет посмотреть, — пробормотала Клавдия. — А то моя куртка совсем уже…

И Клавдия развернулась, чтобы тут же идти в магазин напротив. Да, пальто ей нужно. Денег, правда, нет, но посмотреть-то она может?

— Клавдия Васильевна! — Это был Порогин. — Там фотографии пришли, с обыска. Здравствуйте.

— Ну и как? — Клавдия ухватилась за Игоря как утопающий хватается за соломинку.

— Ничего, красивые.

— Вот-вот, опять…

— Точно.

Просмотрев фотографии, она швырнула всю стопку на стол.

— Ну сколько я его просила? Тоже мне, художник! Ответ по сосискам еще не пришел?

— Нет еще. — Игорь взял фотографии и стал рассматривать. — А по-моему, ничего… Вот эта, например. И вот эта.

— А что в ГАИ? — вспомнила Клавдия.

— Запрос оставил. Ищут.

Клава села за стол и начала перечитывать протокол осмотра и результаты «блатных» судебно-химических исследований крови.

Поразившая мысль куда-то исчезла.

Дохлая собака породы далматин, сука, отравлена. Смерть наступила… Большое количество противозачаточных таблеток, просроченные… Документов не обнаружено, оружия не обнаружено, наркотических веществ не обнаружено… не обнаружено, не обнаружено…

«Ага! Вот она!»

— Странно, откуда у нее столько елочек? — пробормотала Клавдия, боясь вспугнуть мысль.

— У кого? — не понял Игорь. — Каких елочек?

— Да у этой Ирины. Помнишь, в спальне?

— A-а, вы про эти ароматизаторы. — Порогин улыбнулся. — И на кой нам эта собака? У нас вон продмаг на шее, теперь еще Гаспарян этот. Как он вообще?

— Да никак. — Клава пожала плечами. — Смешной дядька.

— Он же убийца. — Игорь удивился. — Какой же он смешной?

— Ну, убийство еще не доказано…

— Но это же только дело времени.

— Я на секундочку! — влетел в кабинет Левинсон. — Новость слышали? Обхохочетесь!

Свалился на стул и захихикал.

— Какая новость? — улыбнулась Клава.

— А-ага-га! Интересно? Баба одна в суд пришла, иск на Горбачева подавать.

— Какой иск?

— Что он алименты не платит.

— Кто, Горбачев? — Игорь засмеялся.

— Ну да, он самый. — Левинсон многозначительно закивал. — Принесла ребенка и утверждает, что это его дочь. Даже в метрике написано — Галина Михайловна. Только фамилия матери. И знаете, что самое смешное в этой истории?

— Что?

— У девочки на голове родимое пятно. По форме абсолютно идентичное. Сначала думали, что она нарисовала, так нет. Оказалось, настоящее.

— Ну и что теперь? — спросил Игорь, смеясь.

— Что, что… Вынуждены были принять к рассмотрению.

— Что ты говоришь? — удивилась Клава. — А Горбачев что?

— Пока не знает.

— Извини, нам пора, — встала Клавдия.

— Куда собрались?

— Да вот на свалку старых автомашин, — вдруг сказала Клавдия.

— Куда? — спросил Левинсон.

— Куда? — как эхо повторил Порогин.

17.11–17.20

Дежурной машины, конечно, не было, пришлось на своих двоих.

— Помнишь, в нашем «мерседесе» тоже такая елочка висела? — поясняла Клавдия, прокладывая себе путь в толпе.

— Да, ну и что? — Игорь еле поспевал за ней.

— Они ведь для машин, правильно? Простите… Ну, чтоб бензином не воняло. Извините…

— Так. — Игорь ничего не понимал. — Ну а при чем тут свалка?

— Как это, при чем? — Клавдия озабоченно оглядывалась по сторонам. — Наш «мерседес» на свалке наверняка. И потом — хотя это уже лирическое отступление: эти самые елочки знаешь какие деньжищи стоят. Я такую только в «мерседесе» и у супрефекта видела. Позвольте… А у Ирины их штук сто было, не меньше. Если бы каждая из них была новая, эта Ира бы просто задохнулась. Они ведь у нее в спальне над кроватью висели. Значит, елочки были старые. А теперь скажи, где можно взять сразу такое количество старых елочек? Разрешите… Только на свалке. Правильно?

— Ну вроде да, — вынужден был согласиться Игорь.

— Прости, Игорек, я позвоню. Забыла… — Дежкина протиснулась к телефонным скворечникам и ухватила трубку, к которой уже тянулась рука какого-то юнца. — Алло, Федь, это я. Ну вы как там?

— Нормально. Ленка гуляет, а Макс опять тараканов травить пошел. Ты когда вернешься?

— Не знаю. Я чего и звоню. Вы без меня ешьте, а то мне еще на свалку машин поехать надо.

— Куда?! — закричал муж так громко, что Клава даже отдернула трубку. — И ты мне не сказала?

— А зачем тебе?

— Ну как, ну как?! — возмущенно запыхтел муж. — Мне трамблер нужен, потом стеклоподъемник на правой двери не фурычит, может, коврики поновее подыщу. Да и вообще.

— Федь, мы же по работе едем. — Клава улыбнулась.

— Ну и работайте себе на здоровье. А я пока так похожу. Ну ты даешь, Клавдия, это же надо. Сама ругаешься, что я столько денег на машину гроблю, а сама… Я ж своими руками все делаю… Ну ты даешь, вообще…

— Ладно, давай, Самоделкин, приезжай. Кстати, а где эта свалка-то?..

18.32–19.20

В стареньком добром «москвичике» стало вдруг до ужаса неуютно. Клава спиной и левым боком словно бы ощущала это колючее напряжение свары, готовой сейчас разразиться в салоне. Спиной, потому что сзади сидел Игорек, а боком — потому что машину вел муж Федя.

Свалка оказалась так далеко за городом, что без машины добирались бы до ночи. Федя подкатил очень быстро, но за эти несколько минут, пока они ждали «Москвич», с Игорем произошла разительная перемена. Он сначала набычился, тяжко замолчал, стал как-то саркастически похихикивать, от чего обаятельная молодость инспектора уголовного розыска как бы испарилась, а на свет Божий вылез злобный, циничный старикашка.

— Ну-ну, значит, муж? Хе-хе… — приговаривал он, делая многозначительное лицо. — Муж, значится, ну-ну…

Клава, конечно, догадывалась о не совсем профессиональном, не совсем дружеском отношении к себе Порогина, но даже предположить не могла, что тут все зашло так далеко.

— И кто же ваш муж, Клавдия Васильевна? — иронично спрашивал Игорь.

— Мой муж — просто очень хороший человек, — отвечала Клавдия и чувствовала, что она как будто оправдывается перед парнем.

Федя, не подозревавший о готовившемся ему испытании, широко улыбнулся Игорю и простодушно протянул руку:

— Федор!

— Федор? — язвительно скривил губы Игорь. — Нет, товарищ Дежкин, вы уже не так молоды, мне неловко будет вас звать только по имени. Вам ведь лет… сколько? Пятьдесят восемь, девять?

— Пятьдесят один, — не успел обидеться Федор.

— М-да… потрепала жизнь, — с иезуитским сочувствием отозвался Игорь.

До Федора наконец стало доходить.

— Этот в бригаде твоей? — спросил он громко, выруливая на оживленное шоссе.

— Да, Игорь Порогин, — кивнула Клавдия.

— Э-хе-хе… — протяжно вздохнул Федор. — Ну и времена пошли…

— А вам, простите, не нравятся наши времена? — провокационно спросил Игорь.

Ну а дальше уже ничего особенно делать не надо было. Спор перешел на политику, а там и на личности. Ситуация вышла у Клавдий из-под контроля, она только успевала вставить:

— Федя, красный!! — когда муж не замечал светофоров. Или: — Куда ты так гонишь?! — когда их старенький «Москвич», натужно гудя, обходил «феррари» и «форды».

Но если уж быть честным до конца, Клавдии в глубине души чуть-чуть нравилась эта электрическая ситуация.

Ах, не верьте в женщину-миротворицу. Вспомните, как загорались глаза школьных красоток, когда один недоросль говорил другому: «Пойдем выйдем, стыкнемся?» Или когда ваша студенческая подруга, вместо того чтобы звать милицию, кричала: «Дай ему! Вмажь!» Или когда ваша жена говорила уничижительно: «Ты не мужчина! Надо было двинуть ему разок!»

Впрочем, Клавдия, конечно, до драки бы не допустила. Но бестолковая перепалка мужа и Игоря ложилась на ее душу приятным елеем.

«Ну не все же дела, — думала Клавдия, — надо когда-нибудь и развлечься…»

…Они стояли угрюмой толпой у самого входа на свалку и смотрели на вышедших из машины Клавдию, Федю и Игоря с холодным, как стальной клинок, равнодушием.

Теперь неуютность «москвичика» показалась Клавдии милой домашней обстановкой, хотелось побыстрее вернуться, захлопнуть дверь и нажать пупочку замка, чтобы не открыли снаружи.

По мере приближения с толпой происходили странные метаморфозы. Она как бы становилась больше и одновременно компактнее, группируясь прямо на пути приезжих.

Клавдия почему-то была уверена, что на территорию свалки они просто не войдут. Почему их не пустят эти угрюмые люди, можно было только догадываться — запчасти! Эти жучки неплохо наживались здесь. Неужели они допустят конкурентов?

Был, конечно, другой выход — выдернуть из сумки «корочку», напустить серьезу и гаркнуть:

— Разойдись! Прокуратура Москвы!

Но Клавдия не была уверена, что тут же не прогремит из толпы бухающий звук стреляющего обреза. То есть, проще говоря, Клавдия растерялась и замедлила шаг.

К сожалению, она не учла не угаснувшего единоборства мужа и сослуживца. А они как раз сейчас были в том взведенном состоянии, которое заставляет мужика переть на танк, не говоря уж о кучке мрачных лиц с засунутыми глубоко в карманы руками.

Правда, она вовремя заметила, как Игорь сунулся за пазуху, чтобы вытащить удостоверение, успела уцепиться за его рукав и, с незнакомыми ей самой, визгливыми нотками в голосе прокричать:

— Федь, ты че-то перепутал, это не рынок, кажись! Мальчики, а тута рынок далеко?

Толпа снова подверглась странным метаморфозам: она рассыпалась и стала меньше.

Ответа, впрочем, не последовало.

— А че это такое тута? — продолжала изображать темную клушу Клавдия. — Мальчики, это че такое тута?

— Вали отсюда, тетка, — зычно сказал кто-то из толпы. — Рынок в другую сторону.

— Ой, Федь, я ж тебе говорила, а ты глаза вечно зальешь и токо знаешь ругаться.

Угрюмость толпы сменилась снисходительным посмеиванием.

— А ты тоже остолоп, — напустилась на Игоря Клавдия, — нет, чтоб унять отца, так сам с ним бухаешь.

Муж и Игорь, опешив от напора Клавдии, неумело кивали и страшно неорганично разводили руками.

— Давай-давай, коза, ввали им! — посмеивался крепкий мужчина в коже, как бы позволяя тем самым и другим потешаться над дурой теткой. Толпа позволению вняла. Хохот начался дикий.

«Маленько переиграла, — подумала Клавдия. — Ну, комедия — трудный жанр…»

— Может, хоть воды тут дадут, а то ведь закипит радиатор.

Почему Клавдия так легко вспоминала эти чисто мужские слова — загадка.

— Ребята, тут водичкой не разживемся? Нам токо полведерка, да, Федь?

— Иди, тетка, — снова позволил тот самый кожаный крепыш.

Толпа расступилась, и Клавдия с мужем и Игорем оказались у запертых ворот.

— Ой, а тута закрыто, — обернулась к кожаному Клавдия.

— Да ты что?! — расхохотался тот. — Закрыто?!

Клавдия уже окончательно выделила кожаного как главаря, интимно приобняла его за шею и что-то жарко шепнула в ухо.

И Федя, и Игорь онемели. А крепыш расхохотался пуще прежнего:

— Ну ты даешь, тетка!

И открыл хозяйским жестом железную дверь в воротах.

— А не проводишь, милок? — захихикала Клавдия.

Кожаный шагнул за ними, закрыл аккуратно за собой дверь и широким шагом тронулся к голубому вагончику. Да, это он был здесь главным.

Клавдия присела на секундочку к земле, подняла какую-то железяку, быстренько догнала крепыша и, ткнув железякой ему в спину, прошипела:

— Следователь прокуратуры Дежкина! Тихо, козел. Быстро: фамилия, имя, отчество, адрес. Игорь, обыщи.

Ни инспектор, ни муж, ни уж конечно сам крепыш не ожидали такого мгновенного поворота, главарь обернул еще улыбавшееся лицо и наткнулся взглядом прямо на удостоверение.

Игорь сообразил довольно быстро. Он мотанул опешившего крепыша к капоту проржавевшего «ЗИЛа» и обхлопал его карманы.

Оружия у крепыша не было. Но было водительское удостоверение с именем и фамилией.

Крепыш засопел угрожающе, стоило ему крикнуть, как ввалилась бы помощь, и тогда Клавдии со спутниками пришлось бы ой как туго.

— Игорь, омоновцы подъехали? — громко спросила Клавдия.

— Ждут, — сразу подхватил тот.

— Давай вызывай их.

Вот исполнить эту команду у Игоря фантазии не хватило. Он замялся, весь блеф сейчас мог бы раскрыться и рухнуть, но тут наконец пришел в себя Федор.

— «Первый», «Первый», я «Ласточка», — заговорил он в кулак. — Приступаем к захвату!

Клавдия предусмотрительно отшагнула от крепыша и оттянула Игоря.

Крепыш рванулся от них с такой скоростью, словно в нем самом внутри был двигатель с турбонаддувом. Высоченный забор он преодолел как птица.

— Атас!!! — кричала птица. — Омоновцы!

— Что за «Ласточка»? — спросила Клавдия Федора. — Это ты, что ли, «Ласточка»?

— Ты, — смутившись, как мальчишка, ответил муж.

— Молодцы, — похвалила Клавдия и инспектора и Федора. — Документик нам этот очень пригодится. — И она сунула в сумку водительское удостоверение крепыша. — Можно считать, не зря съездили…

— Как это? — чуть не задохнулся от возмущения Федор. — А запчасти? Я чего сюда пилил?

— Запчасти… — вспомнила Клавдия. — Ладно. Пойдем в сторожку, спросим разрешения.

Примиренные общим успехом, мужчины стали друг к другу несколько дружелюбнее.

— Мне трамблер бы хороший приискать, — сказал Игорю Федор.

— Понятно, — кивнул тот с видом знатока. — Трамблер…

Игорь остановился у кучи покрышек, которая вырастала чуть не до неба, тронул ее рукой на предмет определения устойчивости.

— А ты что там этому гаду на ушко говорила? — вспомнил вдруг Федор.

— Что писать хочу, — нимало не смутившись, ответила Клавдия.

19.21–23.59

Дверь вагончика раскрылась сама.

Озабоченный молодой человек в джинсовой спецовке выдвинулся из темного нутра спиной. В руках он держал какую-то коробку, скорее всего тяжелую. Но, увидев Клавдию и мужчин, даже забыл поставить ее на землю.

— Здравствуйте, мы к вам с просьбой, — начала Клавдия, мысленно умоляя молодого человека отказать однозначно и бесповоротно. — Вы не позволите моему мужу покопаться тут?

— А? Что?.. Покопаться? Ну конечно, пусть копается, — почти радушно вдруг ответил молодой человек. — А что нужно-то?

— О, мне много чего нужно! — совершенно обнаглел Федор. — Мне нужно трамблер… У меня «москвичок» четыреста одиннадцатый…

— По маркам не сортируем, — виновато улыбнулся молодой человек. — Только по годам. Вон там таблички есть. С восемьдесят шестого.

— Ага! — радостно потер руки Федор.

К этому моменту Клавдия уже была рада, что молодой человек сразу не послал странную троицу подальше. Потому что за спиной хозяина, в глубине вагончика, увидела необычное сооружение: к потолку были подвешены на ниточках и проволочках разноцветные елочки, которые от дуновения ветерка причудливо танцевали.

Внутренне Клавдия ахнула. И это был далеко не радостный «ах». Дежкина испугалась. Вся ее теория с елочками была, конечно, чистой воды туфта. Действительно, бабская интуиция. Она даже сейчас не считала ее зацепкой. Это была блажь, действительно лирическое отступление. Ведь она даже не была уверена, что именно на эту свалку отвезли взорванный «мерседес». И только халявные посягания Федора делали поездку на свалку более или менее оправданной.

Но что ее блажь вдруг сбылась с такой стопроцентной точностью — именно этого Клавдия и испугалась.

«Нет, так не может везти хорошим людям, — панически думала она. — Это не к добру…»

Но елочная причуда была настолько похожа на ту, что нашли рядом с дохлой собакой, что Клавдии ничего другого не оставалось, как сказать молодому человеку:

— Ой, какая прелесть! Сами делали?

— Сам, — почему-то с вызовом сказал молодой человек.

— Надо же! И сами придумали?

— Сам придумал.

— А можно посмотреть?

— Смотрите.

Клавдия, прежде чем войти в вагончик, оглянулась — Федора уже и след простыл, его гобсековские стоны были слышны уже откуда-то из-за горы покореженного металла.

А Игорь смотрел на Клавдию так, словно она сейчас взмахнет руками и взлетит.

«Действительно, произошло чудо, — трезво думал Игорь. — И это чудо Клавдия Васильевна предсказала. Я бы на эти елочки никогда внимания не обратил…»

Пока молодой хозяин свалки относил куда-то свою тяжелую коробку, Клавдия и Игорь оставались в сторожке одни.

— Будем брать? — лихорадочно прошептал Игорь.

— Кого? — не поняла Клавдия.

«Действительно, кого? — подумал Игорь. — Того главаря или этого хозяина?»

— Может, всю толпу жучков? — словно продолжила его мысль Клавдия. — Нет, Игорек, нам сейчас надо тихонько, на бреющем полете… Не спугнуть…

Клавдия быстро перелистывала на столе бумажки, толстые тетради, кося глазом на дверь, пока не появился хозяин.

— Вы присаживайтесь, — сказал он. — Чайку?

Клавдия понимала, почему хозяин так радушен. На территорию попадали, конечно, только те, кого пропустили жучки. А жучки пропускали или за большую плату — что редко, или по большому блату. Не мог же знать хозяин, что Клавдию пропустили по физиологическим причинам. Вот и рассыпался в любезностях.

— Давно тут работаете? — начала издали Клавдия.

— Да года четыре уже. — Парень то и дело поправлял на руке дорогие часы с замысловатым браслетом. Так делают или от волнения, или когда часы только-только куплены.

Клавдия внутренне восхитилась. Удержаться на таком прибыльном месте целых четыре года, не сесть, не получить пулю в лоб — это большое мастерство…

«Мастерство в чем? — сама себя спросила Клавдия. — Задницу лизать или других заставлять этим заниматься?»

— Тяжело? Кстати, меня Клавдия Васильевна зовут. Это Игорь.

— А я Денис, — улыбнулся хозяин. — Да как вам сказать? Не люблю хвастаться, но до меня тут такой бардак был. Вы же знаете, Солнцево — район не очень благоприятный. Прямо проходной двор из свалки устроили. Какие-то бомжи здесь жили. Два раза убили кого-то. А пожаров было — не сосчитать.

Денис говорил с легким волжским оканием. Это въедается в человека. То ли сам с берегов великой русской реки, то ли от родителей передалось.

— Ну и как же вы? — продолжала нейтральный разговор Клавдия.

— Пришлось с милицией связываться, дежурство тут было круглосуточное…

«Так, значит, с местными милиционерами дела иметь не стоит, — подумала Клавдия. — И этого Дениса, и того крепыша надо будет крутить через МУР. А то, что здесь есть чего раскрутить, — ежу понятно, как говорит Макс».

— Ключика на семнадцать не найдете?! — влетел в вагончик Федор. Глаза его блестели как новенькие гайки. — Открутить надо.

— Пожалуйста, — полез в ящик Денис. — Что-то нашли?

— Да так, пустяк… Я потом покажу…

— Вы направо идите, там машины посвежее. Хотя, что тут особенно искать — все растаскивают еще на дорогах.

Федор схватил ключ и умчался. Игорь поднялся и вышел за ним.

«Молодец, — отметила про себя Клавдия. — Пусть и «мерседес» заодно поищет».

— У меня тут одни корпуса в основном, — продолжал разговор хозяин. — И вот так копятся, копятся годами. Раньше хоть вывозили на переплавку, а теперь — дорого.

— Но тут ведь железо, — вникла в заботы Дениса Клавдия.

— Железо, — мрачно согласился хозяин. — Была бы медь или алюминий — сразу бы нашлись желающие… железо… Наше железо очень плохое. Копейки стоит. Возиться с ним дороже.

«И чего ж ты тогда здесь торчишь? — иронично подумала Клавдия. — Такой сознательный?»

— Мне друзья давно работу предлагают. Фирму организовали, брось, говорят, свою ржавчину, — невольно отвечал на вопрос Клавдии Денис. — А я не могу. Знаете, с детства всю эту машинерию обожаю. Мы с отцом две «Победы» своими руками собрали. И из такого хлама! А я тут порядок навел.

— Мгм, — сказала Клавдия просто, чтобы что-то сказать.

Но Денис мигом ухватился.

— Вы, наверное, про тех жучков на входе подумали? Дескать, знаем, имеет Денис Харитонов тут на хлеб с икрой. — Хозяин искренне огорчился. — Все так думают. Они с вас, поди, плату взяли? Или как?

— Плату, — быстро сказал Клавдия.

— Вот то-то и оно. А я к ним никакого отношения. Хотите верьте, хотите нет.

— У вас и жена есть? — спросила Клавдия.

Такой вопрос в устах женщины всегда почему-то звучит сочувственно.

— Нет жены, — в тон вопросу вздохнул Денис.

— Как это? Машина есть, а жены нет? — как можно простодушнее сказала Клавдия.

— И машины нет.

— Никогда не поверю, — рассмеялась Дежкина.

— Можете себе представить…

— Клав! Товарищ! Я умоляю… — кричал еще издали Федор. — Игорь, неси из машины трос… Вот ключи… — Он появился на пороге вагончика с таким видом, словно только сейчас ему явился инопланетянин.

— Трос? — не понял Игорь, заглядывая на Клавдию из-за спины взбудораженного мужа.

— Товарищ, умоляю… Я заплачу, сколько скажете…

— А что?.. В чем дело-то?..

— Я у вас тут машину нашел. Просто целую машину. Можно я ее увезу?

— Машину? — улыбнулся Денис. — Да вы ее не довезете, развалится через километр… Тут такое старье…

— Нет, не развалится, довезу, — прижал руки к груди Федор. — Умоляю, товарищ!

— Федь, ты что? Ты с ума сошел?! Какую машину?! — Клавдия только всплеснула руками. — Вот! Пусти козла в огород…

— Клавдия! — зычно ухнул муж. — Я тебя умоляю!!

— Это я тебя умоляю!!! — закричала Клавдия. — Ты соображаешь вообще?! Какую машину?! Мало тебе барахла?! Мало мне твоих железяк?!!

— А у меня нет денег на новую!!! — перевел разговор в скользкое русло Федор.

— Да где вы нашли новую? — перебил его Денис.

— Там! Там! — замахал левой рукой Федор, правой выуживая из кармана ключи от «Москвича».

— Ну… Так там совсем старье, — пожал плечами Денис.

— Не старье, — упрямо повторил муж. — Новье!

Игорь, получивший от Федора ключи, теперь был в нерешительности. Ведь пока Клавдия Васильевна не одобряла действий мужа.

— Игорек, тащи трос! — взмолился Федор.

— Нет, — решительно сказал Клавдия. — Покажи, что ты там сыскал, Самоделкин!

— Пошли! Сама увидишь! Товарищ, я вас прошу!

— Ну пошли, — нехотя согласился Денис.

Федор летел впереди всех, словно боялся, что его находка за недолгие секунды испарится бесследно.

— Куда? — спросил Денис.

— Туда, туда… Девяносто второй…

— Да ведь старье же, Федя, — уговаривала Клавдия. — Мало тебе…

Игорь нехотя плелся сзади, глядя под ноги. О чем он думал, Клавдия даже не догадывалась.

— Только это придется много документов заполнять, — начал скучным голосом Денис. — У вас знакомые в ГАИ имеются?

— Имеются-имеются, — махнул рукой Федор, — все оформим. Будьте мне уверочки!

Лавируя между железных груд, Федор вывел компанию к площадке, на которой стояли одна на другой четыре допотопные «Волги». Клавдия закатила глаза. Конечно, ее Федор рехнулся.

— Вот это? — спросила она. — Вот эти танки? На них еще, поди, Дмитрий Донской свои войска объезжал.

— Помогите, — попросил Федор, руками упершись в нижнюю рухлядь. — Ну помогите же!

— Федя, остановись! — умоляла Клавдия.

Но Федор слова женщины пропускал мимо ушей. Невольно Игорь и Денис заразились его энтузиазмом, подналегли на нижнюю машину, и вдруг вся гора пошатнулась и с грохотом рухнула. Федор уже почти без помощи откатил нижнюю и сделал рукой некий магический жест:

— А?!? Старье?!! Гляди!!!

В узкой щели между двух холмов ржавчины умостилась здорово побитая, но действительно довольно свежая, не проржавевшая нигде и даже не очень пыльная машина. Как только муж ухитрился там ее углядеть?

— А?! Как? Товарищ? Можно? — Федор говорил теперь односложно и умоляюще.

— А почему… Можно… Берите.

Тон Федора тут же сменился на снисходительно-панибратский.

— А! Признайся честно, обидно самому, что не заметил? Оби-идно! Я вижу! Ха-ха-ха!!! Игорек, тащи трос… или нет… Тут надо машину подгонять. Какой трос? — засуетился Федор. — Я прям сейчас сюда заеду. А? Товарищ? Можно?

— Ну конечно, что ж делать-то.

— А ты мне ворота открой, ладно? Клав, мы сейчас!

Федор и Денис удалились, а Игорь и Клавдия остались возле побитой машины в начавших уже сгущаться сумерках.

— Углядел-таки, — хохотнула Клавдия. — А, Игорек, что думаешь, можно из нее что-нибудь сделать?

— Вообще-то машина новая, — сказал Игорь. — Так, капот, передок отрихтовать. А что с мотором, я не знаю. Но сделать можно.

— Он у меня рукастый, — нежно проговорила Клавдия. — Смешной только, — уточнила она, увидев, как Игорь снова помрачнел.

Влезть в машину не было возможности — с двух сторон она была почти вплотную прижата к другим ржавым бортам.

— Только цвет мне не нравится, — сказала Клавдия по-хозяйски. — Как на помидоре ездишь.

— Это не красный, — поправил Игорь. — Скорее — вишневый.

— Все равно. Я больше синий люблю. А этот вишневый… Я вишневый не…

Клавдия не договорила, потому что вместе с Порогиным вдруг замерла, как ударенная током.

— Как называется? — спросила она наконец сдавленным голосом, уже почему-то зная наперед ответ на свой вопрос.

— «Жигули» девятой модели, — таким же голосом ответил Игорь и бросился, обдирая пальцы, открывать капот.

«Так не может везти хорошим людям, — повторяла свою мысль Клавдия. — Так не может везти…»

Наконец Игорю удалось приподнять помятое железо и заглянуть внутрь.

— Девяносто пятого года выпуска, — сказал он.

— А чего ж она тут делает? — зашептала Клавдия. — Тут же, кажется, девяносто второй?.. А?

— А? — шепотом же ответил Игорь.

— Беги в сторожку, звони в ГАИ. Пусть номера скажут.

— Ага!

Игорь рванулся туда, где он предполагал выход, но там был тупик. Клавдия сейчас и сама не помнила, как они сюда вошли. Игорь же проявил чудеса тренированного тела: мигом взлетел на крышу «девятки» и стал карабкаться на самый верх кучи покореженных машин. Только оттуда ему удалось определить направление.

— Я сейчас, — сообщил он, спрыгнув сверху.

— А номер запомнил?

— Назубок!

«Это не к добру! — лихорадочно соображала Клавдия. — И дернул же меня черт!..»

Уже опустились сумерки, уже стало так тихо, что было, кажется, слышно, как проржавевшие кузова скрипят, стремясь под собственным весом упасть на землю.

Федор вынырнул на своем «Москвиче» откуда-то из того самого тупика, который испугал Игоря.

— Ага! — победоносно кричал он. — Ну, мы ее сейчас!

Клава позволила мужу зацепить машину тросом и вытащить на свободное пространство. Ей не хотелось так сразу лишать Федора очаровательной сказки.

Но как только муж распахнул дверцу и приказал: «Садись», — Клавдия, влезла в «девятку» и стала обследовать ее, словно потеряла там булавку.

— Ты что? — подошел поинтересоваться Федор. — Не бойся, я все исправлю.

Крови не было. Только хрустело под ногами битое в крошку стекло. Здесь тоже висела ароматизированная елочка, но эта в отличие от других — пахла хвоей.

— Клавдия Васильевна! Клавдия Васильевна! — метался где-то за грудами железа голос Игоря.

— Федя, приведи его, — сказала Клавдия, и Федор вдруг сразу понял: случилось что-то важное, что-то серьезное и, увы, для него безрадостное.

— Она! Она, Клавдия Васильевна! — с детским смехом выпалил Игорь. — Перерегистрирована гражданкой Журавлевой на основании акта о купле-продаже-дарении от такого-то такого-то.

— Дарении или продаже?

— Это они не отмечают. Перемена собственника, и все.

— И все?

— И все.

— А когда разбита?

— Что? — не понял Игорь, поэтому улыбка сползла с лица.

— Ну, она же попала в аварию, пришла в полную негодность, отправлена на свалку. ГАИ должна была зафиксировать аварию, снятие номеров…

— Нет, — сказал Игорь. — Ничего такого.

— Отлично, — почему-то обрадовалась Клавдия. — Так, Игорек, пошуруй тут. А я пойду с Денисом поговорю, с хозяином этим. Как могла машина, разбитая в этом году, попасть аж в девяносто второй… Он где?

— Я думал, он здесь, — ответил Игорь уже из салона.

— Он в сторожку пошел, — подсказал Федор. — Открыл мне ворота и пошел в сторожку.

Игорь удивленно выглянул из машины.

Клавдии уже ничего не надо было выяснять.

— Ладно, — сказал она. — Я вызову следственную бригаду. Извини, Федя, не видать тебе этой машины.

— Я понял, — сухо сказал муж.

Слезы стояли у него в глазах.

Уже вечером, когда она уложила спать Ленку, когда и Федор, весь вечер мрачно молчавший, засопел тихонько, не дочитав газету, позвонил Беркович:

— Клавдия Васильевна, поздравляю. На заднем сиденье ребята нашли волоски. Кажется, собачья шерсть.

— Далматин? — с замирающим сердцем спросила Клавдия.

— Нет, — ответил Беркович. — Скорее — Фома.

«Хорошим людям так везти не может, — снова подумала Клавдия счастливо, уже засыпая. — Это не к добру…»

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Четверг. 8.56–10.36

Это было просто чудо.

Клава увидела его еще издали, как только вошла. Сразу бросилось в глаза. Такого она никогда не видела. Бывает так — увидишь что-нибудь, и как будто не ты это что-то выбрала, а оно тебя.

И все.

И любовь навеки.

Клава подошла к прилавку тихо, на цыпочках, боясь спугнуть и в немом восторге глядя на это произведение искусства. А оно висело, плавно струясь складками и поблескивая пуговицами, как будто говорило: «Вот оно я. Купи меня, купи».

Оторвать глаз было почти невозможно. Не говоря уж о том, чтобы сдвинуться с места. Оно гипнотизировало, притягивало к себе. Нет, нельзя просто так уйти и оставить его здесь. Без нее оно просто пропадет, погибнет в руках кого-нибудь другого, сгинет навеки. Она просто не переживет. И как страшный приговор, вынесенный и напечатанный на всех углах, как приговор к смертной казни, к чему-то в сто, в тысячу раз более страшному, чем смертная казнь, внизу висела маленькая бирочка с нахальной надписью: «180 у. е.»

Эта маленькая бирка не оставляла никакой надежды, как бирка на большом пальце ноги у трупа в морге.

Продавщица, молоденькая крашеная брюнетка, долго, минут пять, смотрела на тетку, застывшую перед прилавком в немом восторге, смешанном с полным отчаянием. Наконец их взгляды встретились. Взгляд продавца, который никак не может продать, и взгляд покупателя, который никогда не сможет купить.

— Пальто? — тихо спросила продавщица, понимающе улыбнувшись.

— Пальто… — ответила Клава и жалко скривила губы.

Девушка развела руками и вздохнула.

— Цена?

— Цена… — почти простонала Клава и медленно побрела прочь. Наверно, примерно так чувствует себя побитая собака…

— Нет, вы слыхали?! — Семенов схватил ее за руку, как только она переступила порог прокуратуры.

— А что случилось? — вяло поинтересовалась она.

— Как — что! Чубаристов вернулся!

— Так быстро? Клава пожала плечами.

— Ну как же, ну как?.. — Он надул щеки и захлопал себя по бокам. — Не могли придумать чего-нибудь получше! Рука руку моет. Это же просто хамство какое-то. А мы смотрим, а мы все спокойно кушаем, а мы и глазом не моргнем. Нет, только не говорите мне, что это случайно…

— Да-да, конечно. — Она вздохнула и с тоской посмотрела в сторону своего кабинета.

— Да ничего не случилось. Ни-че-го. Он просто так, за здорово живешь, прокатился в Израиль, посидел там на солнышке, у стены небось поплакал и вернулся. Ничего не сделал, Гольфмана даже в глаза не видел и всем врет, что ему израильские власти не разрешили. Эдак и я могу съездить. Небось Самохину привез презент, и все с рук сошло.

— Ужас какой! — Клава вежливо улыбнулась и быстро зашагала по коридору, стараясь проскочить мимо Патищевой, которая как раз в этот момент облагала данью кого-то из уборщиц.

— Нет, ты представляешь, ужас какой! — воскликнул Чубаристов, как только Дежкина вошла в кабинет.

— Привет, Виктор. — Она чмокнула его в щеку. — Знала бы, что ты сегодня будешь, пирожков бы напекла.

— Ай, перестань. У меня самого такие пироги!..

Левинсон все покатывался от хохота, не переставая повторять:

— А-ага-га, вот так! Знай наших. Вот так.

— А что случилось?

— Да такое позорище, что я чуть не провалился сквозь их обетованную землю. — Чубаристов махнул рукой и вдруг сам рассмеялся:

— А-ага-га, вот так. Знай наших…

— Ты представляешь, как только я прошел через таможню, подваливают ко мне двое полицейских и просят пройти с ними. Это мне, представляешь?

— Как это? За что? — не поняла Клава. Но возбуждение окружающих уже передалось и ей. Даже пальто как-то забылось на некоторое время.

— А вот спроси! — Он развел руками. — Я им говорю, что я сам следователь, представитель Московской прокуратуры, а они мне: «Вот именно поэтому и просим вас пройти с нами». Посадили меня в тачку и повезли в полицию.

— За то, что ты следователь? — недоуменно переспросила она.

— Ну да. Стали меня спрашивать о цели моего визита. Я им: так, мол, и так, приехал допросить Гольфмана, он обвиняется в убийстве Шальнова, у меня есть санкция прокурора на его арест.

— А они?

— А они говорят, что по закону на территории Израиля никто не имеет права вести расследование, кроме их правоохранительных органов. Когда Гольфман вздумает посетить Россию, тогда мы и сможем его допросить. Если он сам пожелает. Я стою как идиот, глазами хлопаю. Нет, ты представляешь: только с самолета, у них там жара, потею, чемоданы в обеих руках…

— Знай наших, — не унимался Левинсон.

— А дальше? — Клава и сама начала улыбаться.

— А что дальше? Дальше ничего. Я им говорю, что у меня ведь задание, мне ведь перед руководством отчитываться. А они мне отвечают, что у меня своя работа, а у них — своя. Вызвали консула, я ему все рассказал, а он только руками разводит. «Ничем помочь не могу».

— А с Самохиным связывался?

Левинсон, как только услышал про Самохина, расхохотался так, что чуть не свалился с кресла.

— Видишь веселый детский смех? — Виктор кивнул на него. — Еще смешнее вышло.

— Да говори ты толком.

Виктор вздохнул и тряхнул головой.

— Мне дали телефон, а сами слушают по параллельному. Я, конечно, Самохину объясняю, говорю, что у меня ничего не получится, потому что меня задержали прямо в аэропорту и предупредили, что я нарушаю закон. А он мне знаешь что говорит?.. «Виктор Сергеевич, ну уж вы там как-нибудь неофициально, по-тихому, чтобы они не узнали. А-ага-га?» А они за стеклянной перегородкой стоят, слушают и хохочут.

— А-ага-га, вот так, знай наших! — Левинсон был уже весь красный от удушья смехом.

— Такие вот дела, Клавдия. Выперли меня из страны, как преступника какого-нибудь. Просидел в гостинице полдня. Куда выйду — за мной двое полицейских. Ни на минуту не оставляли. Махнул я рукой. И в тот же день — обратно. Так даже до трапа проводили и подождали, пока самолет в небо поднимется.

— Вить, а как же они узнали, что ты прилетел за Гольфманом?

— Откуда я знаю?! — Чубаристов поморщился. — Но ждали прямо у стойки, двух шагов сделать не дали.

— Ага, знай наших.

Чубаристов не выдержал и повернулся к Левинсону:

— Признавайся, пресс-секретарь, ты настучал?

— Ага, я, конечно, я. — Тот расхохотался еще больше. — Я же агент Моссада. У меня и справка есть. Показать?

— Здравствуйте, все! — В кабинет вошел Игорь. — Ой, Виктор Сергеевич, вы уже вернулись? Ну как съездили?

— Да плохо съездил! Плохо! — Чубаристов опять вскочил со стула и бросился к не посвященному в его историю. — Это просто ужас какой-то!

— Ой, только не надо! — закричал Левинсон. — Третьего раза я не переживу. Пожалей меня, я старый человек.

— Ладно, молчу. — Виктор вздохнул.

— Так что же все-таки случилось? — Игорь недоуменно обвел взглядом всех присутствующих. — Ну вот, так всегда. Опять я что-то пропустил?

— Тебе Клавдия потом расскажет. Ах да, чуть не забыл! — Чубаристов бросился к портфелю. — Я же вам сувениры привез. Левинсон, на, держи, это тебе. — Он бросил заму полиэтиленовый пакет.

— А что это? Там не бомба? — Левинсон полез в кулек. — Там же «Хамаз» бушует…

— Клава, специально для тебя искал. А то как-то несолидно. Пишешь всякой дрянью. — И он протянул ей дорогую ручку. Красивую, позолоченную, перьевую.

— Ой, спасибо, Витенька. Ой, спасибо… — Она чмокнула его в щеку и сразу стала искать бумажку, чтобы испробовать, как пишет.

— Ну уважил, Сергеич, ну уважил. — На Левинсоне красовалась вышитая золотом ермолка, а в руках он держал пакет мацы. — Теперь хоть в синагогу.

— Игорь, держи. — Чубаристов протянул ему солнцезащитные очки. — Это, правда, не «Рейбан», но в них вся израильская полиция ходит, и армия заодно.

— Спасибо, Виктор Сергеевич. — Игорь бросился к окну, стараясь увидеть в нем свое отражение. — Клавдия Васильевна, ну как? Мне идет?

— Идет, идет. Вылитый Джеймс Бонд. — Клава исписывала своей росписью второй лист бумаги. Ручка писала просто отлично. Ленка, конечно, пристанет, чтобы подарила, но обойдется.

— А как у вас дела? — поинтересовался Виктор Сергеевич, сев за стол и проверяя его содержимое.

— Слушай, ты же еще последнюю новость не знаешь! — хлопнул себя по лбу Левинсон. — Приходит баба в суд подавать иск на Горбачева…

— Алименты? — Чубаристов улыбнулся. — Родимое пятно у дочки.

— Да. А откуда ты знаешь? — Левинсон опешил.

— Так по телевизору показывали.

— Где, в Израиле?!

— Ну да! — Чубаристов засмеялся. — В новостях. Даже фотографию дочки и родимое пятно крупным планом.

— Но откуда они узнали? — Левинсон удивленно посмотрел на Клаву, как будто она знает ответ на этот вопрос. — Мы же не печатали и не заявляли нигде.

— Нет, он точно шпион. — Чубаристов расхохотался. — И к тому же с дырявой памятью. Колись, Левинсон, за сколько дезу толкнул. Клава, может, его арестовать?

— Ну дают, ну дают. Знай наших… — забормотал Левинсон, гордо оглядываясь по сторонам.

— Игорь, данные по Денису этому самому проверил? — спросила Клава, убирая ручку в сумку. Хоть какое-то утешение после пальто.

— Нет, еще не успел. — Игорь все не мог успокоиться и примерял очки. — За ответом по сосискам ходил.

— Да сними ты их, — Клавдия Васильевна улыбнулась. — Тут же солнца никакого нет. Лоб разобьешь.

— Ничего, в них видно. — Игорь спрятал очки в карман. — Так я пойду в картотеку?

— Ладно, потом сходишь. — Клава вздохнула. — Когда поменьше народу будет. И вот еще этого проверь, забыл? — Она подала Игорю водительское удостоверение крепыша. — И гони ответ по сосискам.

Игорь достал из сумки папку и протянул ей.

— Ну, что там у вас с собачкой? — Чубаристов улыбнулся. — Небось целый преступный синдикат раскопала, пока меня тут не было?

— Да, что-то в этом роде. — Клава достала из ящика стола банку и кипятильник. — Чаю хочешь? Игорек, не сходишь в буфет за булочками? Я сегодня без пирожков.

— Конечно, схожу. — Порогин направился к двери.

— Постой. — Клавдия полезла за кошельком. — Деньги возьми.

— Не надо, у меня есть. Вы нас все время угощаете, можно теперь я? — И парень выскочил из кабинета.

— Ладно, ребята, и я пойду, пожалуй. — Левинсон встал. — Съем свою мацу по-еврейски.

— Как это? С молитвами?

— Нет. В полном одиночестве, — рассмеялся Левинсон и испарился.

— Понимаешь, странная история. — Клава сразу стала серьезной. — Я сначала думала — ерунда…

— И что же ты раскопала? — Чубаристов внимательно слушал. — Нашла собаку-то?

— Нет, не нашла. Но каким-то боком вышла на одну девицу… я даже не уверена была, имеет ли она отношение к этой собаке, но с этой девицей, Ирина ее зовут, странные дела происходят. У нее дома мы нашли мертвую суку далматина, отравленную. А сама Ирина пропала. Тут я вычислила, что она имеет какое-то отношение к автомобильной свалке. Даже не вычислила, а, скорее, предположила — наобум, пальцем в небо, что называется. Ну поехали мы на эту свалку, так, без санкции, просто разведать…

— На какую? — перебил ее Чубаристов.

— На солнцевскую.

— A-а… Ну, дальше.

— И на этой свалке, совершенно случайно, мы откопали машину этой девицы. И тут вообще пошла какая-то мистика. Машину эту ей продал Черепец. Или подарил. Вишневая «девятка». Раскурочена была до невозможности. Несколько дней назад ездила по Москве, а на свалке — как будто уже три года стоит. Стало быть, скрыть хотели. На заднем сиденье нашли собачью шерсть, отправила в лабораторию. Сейчас жду результатов — может, это как раз с Фомы шерсть.

— Кто такой Фома? — спросил Чубаристов.

— Пес, который пропал. Я его шерсть с подстилки взяла, в доме Черепца.

— Так, интересно. — Чубаристов потер ладони. — А дальше что?

— А дальше мы связались с ГАИ, и выяснилось, что красная «девятка» с такими номерами в сводках дорожно-транспортных происшествий за последние три года не фигурирует. Не фигурирует, представляешь? Мы сразу к хозяину свалки, а он как в воду канул. Вот сейчас в картотеку пойдем, может, данные на него какие-нибудь есть.

— Интересно. — Чубаристов покачал головой. — Закрутилось… А кто там хозяин-то?

— Некий Денис Харитонов, — ответила Клава.

Чубаристов вдруг заулыбался.

— Ну, мать, с тебя пол-литра.

— За что? — удивилась Клава.

— А то, что я этого Харитонова знаю. Он у меня по делу о торговле ворованными машинами проходил, правда, как свидетель. Помнишь, «Глобус», фирма по торговле подержанными иномарками?

— А может, ты и адрес его скажешь? — Клава аж на стуле подпрыгнула от радости.

— Чего ж не сказать? — Он полез в стол и достал общую тетрадь. — Сейчас поищем. — И принялся листать страницы. — Слушай, Клав, меня никто не искал, пока я ездил? А то я и предупредить не успел.

— Нет, не искал. — Клавдия не стала говорить о Лине. Сейчас не время. Вот наступит какой-нибудь подходящий момент, она обязательно Виктору удочку закинет. — Слушай, а как там у тебя с делом Долишвили? — спросила она. — Мне так интересно.

— Тайна следствия. — Чубаристов улыбнулся, продолжая рыться в тетради. — Да никак, если серьезно. Стопроцентный «висяк».

— Ну уж! — Дежкина улыбнулась. — Чтоб на тебе — и «висяк». Вон аж до Новосибирска докопался.

— До какого Новосибирска? — Чубаристов мельком взглянул на нее. — Ты что-то путаешь.

— Ну не Новосибирска… Из Сибири кто-то. Как же? — Клава удивилась. — Ты же свидетеля вызывал, чуть ли не допрос проводил. Что за свидетель? Ну расскажи, не жадничай.

— Куда же он запропастился?.. — Чубаристов сосредоточенно переворачивал страницу за страницей. — Ну был же, точно помню.

— Давай, давай, не отвертишься, — не отставала Клавдия.

— Да не свидетель это никакой, — пробормотал он, глядя в тетрадь. — Вернее, свидетель, но не по этому делу. Он как раз по Гольфману. Был тогда на концерте, когда Шальнова застрелили, говорил, что видел все, а что на самом деле оказалось — ничего не видел. Не больше чем остальные.

— А че ж так долго с ним толковал?

— Ага, вот, нашел! — воскликнул Чубаристов радостно. — Записывай: Харитонов Денис Захарович, год рождения шестьдесят второй, проживает…

— Подожди, — остановила Клавдия. — Слушай, а родился он где? — она решила проверить свою вчерашнюю догадку.

— Родился? Та-ак… Верхневолжск.

Клавдия опять улыбнулась. Угадала-таки.

— Игорьку продиктуешь, ладно?

— Ладно. — Он спрятал тетрадь в стол. — Как дома, как дети?

— Да никак, все нормально. — Клава вздохнула. — Ой, слушай, Витек, я сегодня такое пальто видела…

— Чего ж не купишь?

— Дорого. — Она вздохнула. — Двести долларов почти. Это мне месяц пахать и не есть ничего.

— Так, может, тебе занять? У меня сейчас вроде ничего не предвидится.

— Нет, не надо. Терпеть не могу быть кому-то должна.

— Как знаешь. — Он пожал плечами. — А то скажи, я дам.

— А вот и пирожки! — В кабинет вошел Игорь с полным пакетом. — Гулять так гулять. Со сливовым повидлом. Еще тепленькие.

Зазвонил телефон, и Виктор схватил трубку.

— Алло, Чубаристов… Хорошо, передам.

— Кто там? — спросила Дежкина, рассыпая заварку по стаканам.

— Это тебя. Там на вахте кто-то пришел. Просили спуститься.

— Ну вот, и чаю попить не дают. — Клава встала.

— А ты его сразу в тюрьму, — пошутил Чубаристов.

— Хорошо, так и сделаю…

10.40–11.23

— Здравствуйте, это вы Клавдия Васильевна Дежкина? — Ей навстречу встала довольно красивая женщина, вежливо улыбнулась. Даже не просто вежливо, а как-то слишком… приторно, что ли.

— Да, я.

— А я Лидия Гаспарян, жена… Вы его дело…

— Да. — Клавдия кивнула. — Вы со мной поговорить хотели?

— Если можно, — снова заискивающе улыбнулась женщина.

Клавдия села. Женщина, словно провинившаяся школьница, стояла рядом.

— Я вас слушаю. — Клавдия кивнула на стул. Очень трудно оставаться и вежливой и сухой одновременно.

Жена Гаспаряна молчала.

Клавдия понимала это молчание. Ведь явно же пришла эта женщина уговорить следователя: мол, уж вы дайте этому ублюдку побольше! К смертной казни его приговорите! Как я раньше такого негодяя не разглядела?! Я бы сейчас сама его, своими руками…

Но так сразу не начнешь. Тут надо доверительный тон взять. Тут надо понять, с кем имеешь дело. Можно с этой следовательницей по-свойски, по-бабьи: поплакаться — мол, к моему берегу что ни щепка, то дерьмо, или как-то иначе, идейно: и как, мол, таких людей земля носит?

Кажется, жена Гаспаряна сочла, что поняла Клавдию, потому что вздохнула протяжно и сказала:

— Он ее не убивал.

Клавдия, которая до этого внимательно рассматривала собственные ногти, с интересом подняла на нее глаза.

— Я знаю, вы не поверите, — уловила этот интерес жена Гаспаряна. — Да еще после того, как он три раза пытался. Но это не Артур убил, я правду говорю, — выпалила она на одном дыхании.

Клавдия молчала. Да, это был совсем другой случай. Эта сейчас начнет все валить на собственную мать. Уж не она ли подговорила своего технолога как-нибудь безболезненно отправить на тот свет мамочку?

— У нас с мамой в последнее время не очень ладилось, это правда, — словно подтвердила Клавдины мысли посетительница. — Может, Артур иногда и думал в ярости о том, чтобы ее убить, но только так, гипотетически. Какой муж не ненавидит тещу? — с обезоруживающей наивностью спросила жена Гаспаряна, явно надеясь на сочувствие.

— Да-да, я слушаю, — сухо ответила Клавдия.

— И все свои механизмы он просто так придумывал, как бы в сослагательном наклонении. Мол, дескать, если бы я захотел, то интересно, получилось бы или нет? А если бы захотел, то уж наверняка получилось бы… Понимаете… Такая игра ума… Но это точно не он.

Она замолчала. На глазах у нее появились слезы.

Ну, слезы Клавдия видела разные. Такие видела — душа разрывается. Когда-то поняла раз и навсегда — Москва слезам не верит.

— Успокойтесь, — твердо сказала она. — У вас очень хороший адвокат. И потом, я во всем постараюсь разобраться. Для этого мне дело и отдали на доследование. И если он не виноват, то никто его не посадит. За одно желание у нас не судят. За это в другом месте с него спросится.

— Правда? — Слезы у Гаспарян моментально высохли. — Вы действительно не собираетесь его сажать?

— Я вообще не имею права сажать или оправдывать. Я веду следствие, — вяло отвечала Клавдия. Как же это скучно: все одинаковы.

— Спасибо вам, большое спасибо! — Гаспарян вдруг в каком-то неуместном порыве приобняла Клавдию, и та почувствовала, как в руках у нее оказался конверт.

— Что это? — попыталась отпрянуть Клавдия.

— Это вам. В знак благодарности, — зашептала Лидия, не отпуская Клавдию. — Тут мало, очень мало, я понимаю. Всего двести долларов. Но это все, что я смогла собрать, поверьте. Золото сейчас продать почти невозможно, вещи тоже. Комиссионок нет. А тут похороны были, все деньги на памятник ушли…

Между ними происходила какая-то неловкая, абсурдная борьба. Клавдия все пыталась высвободиться из цепких объятий Лидии Гаспарян, ей почему-то очень хотелось взглянуть на конверт. И даже лезло постороннее: какой он, белый и чистый или почтовый с рисунком?

— Отпустите, — пыхтела Клавдия, оглядываясь по сторонам. — Уберите немедленно! Вы что, сами в тюрьму захотели?

Гаспарян отпрянула так быстро, что Клавдия так и не успела разглядеть конверт. И это ее даже обрадовало.

Клавдия вскочила, словно сидела на кнопке.

— Простите… Простите меня, ради Бога, — быстро забормотала Гаспарян дрожащими губами, уцепившись в Клавдии рукав. — Я дура, дура, сама не знаю, что делаю!.. Просто с ума схожу… Вы не представляете, как трудно… Сначала мама, а потом все вот это… Только не подумайте, что я вас подкупить хотела… Я просто не знала, что мне делать…

— Отпустите меня, — как ребенку втолковывала Клавдия. — На нас смотрят.

— Он ведь не убивал, точно не убивал, я знаю, — не слушала ее Гаспарян. — Я просто хотела, чтобы вы разобрались внимательно, не так, как прошлый следователь.

— Я постараюсь разобраться, — чуть не по слогам сказала Клавдия. — Я постараюсь.

— Простите… Я прошу вас… Я дура! Умоляю — это никак не отразится на вашем отношении к Артуру?

Клава посмотрела на эту женщину, одернула жакет, поправила прическу, вздохнула и тихо ответила:

— Никак не отразится. — И двинулась к лестнице.

— Постойте! — почти крикнула женщина. — Скажите хоть, как он там? Ну пожалуйста!.. Он не мерзнет?.. Можно я передам ему пальто?..

Пальто…

И не двести, а всего сто восемьдесят, быстро уточнил в Клавдином уме какой-то мелкий циник.

«Цыц ты! — шуганула она. — Пошел вон».

Сказать, что сделала это Клавдия легко и просто, было бы неправдой.

Она обернулась к жене Гаспаряна и, чуть улыбнувшись, бросила:

— Пальто? Ладно, передайте…

13.02–18.10

Этот безлюдный да, кажется, и не для людей построенный микрорайон странным образом настраивал на философский лад.

— По-моему, мы заблудились, — нетвердо произнесла Клавдия, стараясь не глядеть на Игоря.

Он покраснел, но ничего не ответил и продолжал решительно шагать вперед, оглядывая окрестные дома.

Вот уже битых полчаса они вдвоем блуждали по микрорайону, но искомой пятиэтажки обнаружить не могли.

— Игорь, ты меня не слышишь? — наконец не выдержала Дежкина.

Он остановился и исподлобья, как молодой упрямый бычок, посмотрел на нее.

— Упрекаете, да, Клавдия Васильевна?..

Она пожала плечами. Вот еще.

— Упрекаете… — настаивал Игорь. Понятно — чувствовал себя виноватым.

Он записывал, как добраться до квартиры Харитонова. Чубаристов, как всегда, объяснял обстоятельно, но Игорю не терпелось поскорее отправиться в путь.

«Да-да», — рассеянно приговаривал он, отчеркивая в блокнотике маршрут, но слушая вполуха и больше наблюдая за Клавдией.

Из-за этого теперь и бродили они, будто в трех соснах, однако длинный дом с облупившейся бордовой краской и зелеными балконами как сквозь землю провалился.

— Надо звонить Чубаристову, — распорядилась Клавдия.

— Мы где-то рядом, я чувствую! — огрызнулся Игорь.

— Хватит, — сказала Клавдия; впрочем, прозвучало это мягко, почти успокаивающе, — не знаю, как у тебя, а у меня времени в обрез…

Навстречу по тротуару неслась сухощавая тетка в домашних тапочках, сжимая в руках у груди, как самое дорогое, пачку газет.

— Вы случайно не почтальон? — окликнул ее Игорь, и фраза его прозвучала не как вопрос, а, скорее, как утверждение.

— А в чем дело? — И без того вытянутое лицо тетки стало похоже на лисью мордочку, глаза забегали. — Я на другом участке, так что претензии — не ко мне…

— Мы заблудились, — успокоила ее Клавдия. — Может, поможете?..

Порогин извлек из кармана блокнот и начал пересказывать информацию Чубаристова.

— Тю-ю! — воскликнула почтальонша, довольная тем, что выступает не в качестве ответчика, но проводника — даже подбоченилась от важности. — Что ж вы сразу не сказали! Вам Дениска-Хорек нужен, а?

— Во-во, — подтвердил Игорь. — Хорек, он самый.

— Так вон его дом, во дворе… я как раз в соседнюю квартиру иду, так что пошли вместе, я покажу. А вы чего, приятели его будете?..

— Много у него приятелей бывает? — не ответив, поинтересовалась Клавдия.

— Так порядочно! — просияла почтальонша, довольная, что получила возможность промыть чужие косточки.

— Выходит, вы с ним знакомы?

— А то! Кто ж Хорька не знает. У него нынче краля завелась — всем кралям краля. Расфуфыренная ходит, а к дому на машине подъезжает. То рыжая, а то вовсе черная, как цыганка. Я ее уж сколько раз видела!..

— Журавлева! — воскликнул Игорь, не сдержавшись, а Клавдия только головой покачала и глянула на него недовольно.

— Что вы говорите? — мгновенно среагировала почтальонша.

— Не помните, когда она тут в последний раз появлялась? — спросила Дежкина, будто не услыхав вопроса.

— Кто?

— Девушка эта… подружка Дениса.

— Хи, девушка! — мелко захихикала почтальонша. — Скажете тоже. Какая она девушка!.. Ну, смотрится она, конечно, ничего, но для девушки старовата. У меня глаз алмаз, тридцать годов ей, никак не меньше. Тоже мне, девушка!.. — И она вновь рассыпалась в ехидном смешке.

— Вижу! — воскликнул Порогин, едва они завернули в низкую, доверху исписанную мелом подворотню. — Вон он, дом, — и стены бордовые. Точно как Чубаристов говорил.

— Не, — отмахнулась почтальонша. — Здесь все дома такие, а тот, что вы ищете, — напротив.

Они пересекли уютный дворик.

Почтальонша сделала знак рукой, и следователи вслед за ней направились к подъезду со сбитыми ступенями.

— Паразиты, каждый день лифт ломают, — кряхтела почтальонша, одолевая лестничные марши. — Все ноги собьешь, покуда доберешься. Эй, Валентина, отворяй, это я пришла!.. — гаркнула она на весь подъезд, едва поднявшись на площадку третьего этажа.

— Странно, — прошептала Клавдия, двигаясь следом. — Чем это пахнет?

Снова запах! Да так и впрямь сама собакой станешь!

— Чем-чем — мочой, конечно! — с готовностью отозвалась почтальонша. — Чем тут еще может вонять, спрашивается. А все из-за Валерки с пятого этажа. Как упьется, так все дела в подъезде справляет. Валентина, отворяй, говорят!..

— Нет, — озабоченно пробормотала Клавдия. — Игорь, ты чувствуешь?..

В подъезде стояла такая вонь, что разобраться в ее составляющих было непросто. Однако Порогин, потянув носом, тоже различил какой-то странный, приторно-металлический запах.

Он кивнул. Нет, это была на сей раз не трупная вонь, что-то другое.

— Да не, — хмыкнула почтальонша. — Это вы с непривычки. Обыкновенно пахнет. — Она преодолевала последние ступени перед площадкой третьего этажа. — Вот походили б здесь с мое, я бы посмотрела, что бы вы унюхали…

Она не успела закончить фразу.

Клавдия, шедшая на четыре ступени ниже почтальонши, вдруг увидала, как обшарпанная квартирная дверь в глубине площадки вылетела из косяка и плашмя ударилась в противоположную стену.

Из проема рванула, завихряясь, струя пламени.

Это был настоящий взрыв.

Почтальонша покатилась по лестнице, суча ногами и мелко вереща. Клавдия подхватила ее и вдвоем с Порогиным оттащила вниз, к площадке второго этажа.

Почтальонша от болевого шока часто моргала, и казалось, что она весело гримасничает, подмигивает спасителям, только что не высовывая наружу язык.

Из квартир высыпали перепуганные жильцы. Они в растерянности задирали головы и глядели на бушующее пламя.

— Звоните в пожарную! — закричала Клавдия на молодого еще мужика в пижамных штанах, обалдело заглядывающего в проем лестницы. — Не стойте, звоните в пожарную и «Скорую»!..

Мужик посмотрел на Дежкину и вдруг вприпрыжку помчался вниз по ступеням, проявив неожиданное для своей тучной комплекции проворство.

Это послужило сигналом — следом понеслись остальные жильцы дома, не обращая внимания на тщетные призывы.

Пожилая дама волокла два чемодана, из которых свисало впопыхах запихнутое белье. А прихрамывающий старичок в старом армейском кителе зачем-то прихватил с собой скособоченный торшер.

— На улицу, — приказала Дежкина Игорю. — Неси ее на улицу!.. — И, оставив почтальоншу на попечении напарника, метнулась к двери ближайшей квартиры.

К счастью, в панике хозяева забыли запереть ее. Телефон стоял в прихожей, на тумбочке. Накручивая «01», Клавдия ощущала, как нехорошо начинает кружиться голова и в груди не хватает воздуха.

Едкий дым полз сверху, оттуда, где гудел жадный, всепожирающий огонь.

Надсадно кашляя, Клавдия успела сообщить о пожаре тонкоголосой диспетчерше.

— Адрес? — вопила диспетчерша. — Назовите свой адрес!..

Адреса Клавдия не знала. Листочек с чубаристовскими инструкциями остался у Игоря.

На негнущихся ногах она подошла к двери, отворила — но тут же отпрянула. Жар ударил в лицо. Отовсюду летели искры, будто рой огненных пчел. Сверху доносились крики — там, наверху, были люди, чей путь к отступлению оказался отрезан пламенем.

— Э-э-эй! — услыхала Клавдия совсем близко, и из дыма и искр вдруг вынырнула нахохлившаяся фигура Игоря. — Вы тут? — крикнул он. — Слава Богу!..

На нем тлела рубашка. Он влетел в прихожую и бросился к ванной. Клавдия увидала, как он плюхнулся в замоченное белье, выплеснув воду на кафель, и поднялся — мокрый, с мучительной белозубой улыбкой на покрытом копотью лице.

— Скорее, — прокричал Игорь, — идите сюда!

— Я не знаю адреса, — сообщила Клавдия, будто не услыхав его. — До пожарной дозвонилась, а адрес не назвала.

Игорь схватил ее за руку и, оставляя за собой мокрую дорожку, поволок в ванную. Не успела Клавдия и рта раскрыть, он включил холодный душ и обдал ее водой с головы до ног, а потом развернул за плечи и, заглянув в глаза, сказал:

— Все будет в порядке. Главное — доверьтесь мне.

— Нет, — по-женски плаксиво воскликнула она, когда он распахнул входную дверь.

Огонь успел спуститься на второй этаж. Горели перила. Клавдия видела, как на стенах вздувалась ядовито-синяя краска, шла мелкими пупырышками и темнела.

— Нет, — повторила Клавдия, но Игорь вытолкнул ее за порог, в сплошное месиво огня и дыма, и, не разбирая дороги, они понеслись вниз. Она подворачивала ноги на ступенях и едва не падала, но он подхватывал ее и направлял дальше.

Они миновали всего-то три пролета, прежде чем оказались на улице, — но Клавдии показалось, что прошла целая вечность.

Лицо и руки ныли от жара.

Она опустилась на землю, тяжело переводя дух. Рядом тихонько поскуливала, окруженная старушками, спасенная Игорем почтальонша.

Лопались и со звоном осыпались стекла. Пламя, вздымаясь из окон третьего этажа, лизало стены.

А на балконе соседней с горящей квартиры метались в дыму люди.

Их было трое — двое молодых парней и девушка; языки пламени уже плясали за их спинами.

— Прыгайте! — сложив руки рупором, крикнул мужик в пижамных штанах. — Им прыгать надо, а то живьем зажарятся, — пояснил он окружающим.

— Разобьются, — с сомнением в голосе сказала старушка с мальчиковой стрижкой.

Остальные молчали.

— Где же ваши пожарники? — осуждающе проговорил мужик, поглядев на Клавдию. — Тут люди живьем жарятся, а пожарники не едут, безобразие. Вы им позвонили?.. Прыгайте, чего ж вы! — вновь проорал он несчастным.

— А может, лучше на крышу вылезти, — предложил кто-то. — На крышу лезть безопаснее.

— Разобьются, — повторила старушка с мальчиковой стрижкой. — Поскользнутся и разобьются.

— Ой-е-е-ей! — завыла почтальонша.

Между тем пламя рвалось кверху. Четвертый этаж уже был полностью поглощен огнем.

Клавдия огляделась. Под окнами росли молодые березки, успевшие раздаться в кроне, но еще сохраняющие гибкость стана. Игорь перехватил ее взгляд и кивнул.

Вдвоем они подскочили к деревцу, находившемуся под самым балконом.

— Батюшки, — рявкнул старик в армейском кителе, все еще сжимавший в руках, как самое ценное, свой кривоногий торшер, — а лесопосадку зачем ломать?.. Уйдите сейчас же!

Но Игорь с Клавдией уже наклоняли березку к земле. Выгибаясь, крона ее становилась чем-то вроде естественного батута.

— Помогите! — вопили сверху парни, а девушка страшно, по-животному истошно визжала, чуя приближение смерти.

— Прыгай! — крикнула Клавдия.

— Не-е-ет! — донеслось сверху.

— Прыгай, я сказала!

— Бою-ю-у-усь!..

— Ребята! — проорал Игорь. — Давайте, кто посмелей! Мы страхуем!..

— Убьются! — взвизгнула старушка.

Клавдия видела, как, переступив через перила, высокий худой парень в джинсах, балансируя на одной ноге, примеривался к прыжку. Она слышала его тяжелый, задыхающийся кашель.

— Ну, — прошептала она моляще, — давай, родной… смелее!..

И парень будто услыхал.

Он взмахнул руками и, оторвавшись от перил, на мгновение словно завис в воздухе, а затем рухнул вниз.

Многоголосый невольный вопль ужаса вырвался у столпившихся снизу.

По дуге пролетев сквозь гудевшее пламя, парень плашмя упал на изогнутую крону березы.

Он скатился на землю, как тяжелый куль с песком, но тут же вскочил и оглядел всех диким взглядом, точно не веря в реальность происшедшего, и вдруг засмеялся.

Этот хриплый смех звучал страшнее, чем рыдание.

— Я живой! — крикнул он. — Ребята… Витя, Таня! Я живой!..

Второй прыгала девушка.

Точнее, ее просто-таки скрутил и сбросил с балкона второй парень, Виктор.

Она так жутко, так отчаянно визжала, пока приятель сталкивал ее с перил в неизвестность, но визг вдруг оборвался, когда она отделилась от балкона и полетела вниз.

Она падала, как тряпичная кукла, не сгруппировавшись, и спружинившее деревце треснуло, не выдержав ее тяжести.

Девушка тихо стонала, подвернув под себя ногу. Казалось, она не понимала, что очутилась на твердой земле.

— Как она? — крикнул парень.

— Жива, — отвечал снизу его приятель. — Теперь твоя очередь!..

Но прыгать теперь было некуда. Спасительное деревце было сломано, а до ближайших — изрядное расстояние.

— Ива, — сказала Клавдия.

Огромное разлапистое дерево стояло чуть поодаль, но, если хорошенько оттолкнуться, до него вполне можно было долететь.

Парень в джинсах, который прыгал первым, с суеверным страхом поглядел на Дежкину.

— Это единственная возможность спастись, — ответила она на немой вопрос. — Пусть попробует на лету ухватиться за ветви.

— Он не сможет…

— Он должен попробовать…

Парень поднял глаза вверх. Балкон уже был полускрыт огненными языками. Снопы искр вздымались высоко в небо.

— Витек! — крикнул парень деланно бодрым голосом. — Есть идея!..

— Я не допрыгну, — выслушав приятеля, прохрипел Витек из-за пламени.

— Мы подстрахуем! — подбодрил Игорь.

— Быстрее! — подхватила Клавдия.

Зеваки с жадностью наблюдали за происходящим. Старушки, даже не понижая голоса, спорили меж собой, убьется или не убьется несчастный парень.

Клавдия обернулась на них, и старушки как по команде смолкли.

— Считаю до трех, — вновь обратилась к Витьку Клавдия. — На счет «три» прыгай!

— Не-ет!

— Раз! Два!.. Три!!!

«Ах!» — вырвалось у толпы.

Раскинув в воздухе руки и ноги, как белка-летяга, Витек плашмя пролетел к иве и, уже падая, уцепился за длинные тугие ветви.

Раздался треск; ива вздрогнула, будто живое существо. Обламывая ветви, Витек покатился вниз, — но ива сдержала падение.

Он шмякнулся на землю — и тут же приподнялся и оглядел окружающих; на лице его было написано удивление.

— Надо же, — сказал Витек, ощупывая руки.

Где-то наверху сильно хлопнуло, и столб огня рванулся вверх, сметая все на пути. Горящие обломки, точно причудливый фейерверк, полетели в стороны.

Взрыв был настолько силен, что показалось, будто вдруг вздыбилась крыша здания, словно лопнувшая консервная банка.

— Е-мое, — пробормотал Витек, подняв глаза. — Как я вовремя…

Через минуту двор огласил вой пожарной сирены, и красная машина с цифрами «01» по бортам въехала в ворота.

Блистая касками, пожарники раскатали брезентовые шланги, и струи воды и пены ударили вверх, метя в самую сердцевину огненного месива.

Клочья пены, перемешиваясь с пеплом, падали на землю будто грязный снег.

Огонь рычал и шипел, как раненый зверь, но отступать не хотел. Уже укрощенный, он вдруг прорывал глухую оборону и бил навстречу воде и пене, будто из ракетного сопла.

Чтобы погасить его, понадобилось около трех часов…

Клавдия, дуя на обожженные ладони, наблюдала за действиями пожарной команды.

Вокруг суетились жильцы соседних домов, обсуждая происходящее, а погорельцы громко и плаксиво рассказывали, что потеряли в огне.

У старушки с мальчиковой стрижкой было написано на лице выражение соучастия и плохо скрываемого азарта.

— Кто мне теперь выплатит компенсацию, спрашивается? — обиженно восклицал мужик в пижамных штанах. — Всю жизнь вот этими руками на хлеб зарабатывал, и что теперь, а? Только на прошлой неделе новую стереосистему купил, и что теперь?..

Карета «скорой» между тем увезла тихонько постанывавшую девушку. Тучная врачиха объясняла парням-приятелям, что у девушки — множественный перелом ноги, а также, возможно, ребер, но это не страшно. Главное, говорила врачиха, задирая вверх мясистый указательный палец, что цел позвоночник.

Парни слушали и кивали, но, кажется, мало что понимали.

— А? — каждый раз переспрашивал Витек, когда врачиха обращалась именно к нему. По всему видно, он прокручивал в памяти перипетии своего чудесного спасения и время от времени с суеверным страхом поглядывал то на ивовое дерево с обломанными ветвями, то на черную от копоти балконную плиту над головой.

— Это я во всем виноват, — тоскливо прошептал Игорь, подсев к Клавдии.

В эту минуту он был похож на нашкодившего первоклассника, по собственной воле явившегося на ковер к директору школы.

Клавдия поглядела на него удивленно.

— Да-да, — упрямо повторил Порогин, — все из-за меня. Если бы я правильно записал адрес, мы пришли бы раньше и ничего бы не случилось.

Дежкина пожала плечами.

— Какой смысл говорить о том, что могло бы быть, если бы… Кто знает, окажись мы в квартире, не взлетели бы мы на воздух вместе с ее обитателями?..

— Вы думаете, Хорек оставался внутри?

— По крайней мере, так говорили соседки на лавочке. Они видели фигуру в окне. Знаешь, — усмехнулась Клавдия, — по собственному опыту могу сказать, что нет никого наблюдательней этих самых старушек на лавочке. Они всегда самые лучшие осведомители, тем более ценные, что никогда сами не представляют, насколько важную информацию дают.

Игорь посмотрел на выгоревшие глазницы окон квартиры Харитонова.

— Выходит, Хорек погиб, — пробормотал он.

— Скоро узнаем, — отвечала Клавдия.

Во дворе появилось новое действующее лицо. Об этом легко было догадаться уже по оживлению, внезапно всколыхнувшему дружные старушечьи ряды.

— Ой, Александр Борисыч, ну скажите, вы видали? — галдели старушки, заглядывая в лицо высокому худому участковому с длинными рыжими бакенбардами, расползающимися по щекам, будто замысловатые кляксы.

Рыжий Александр Борисович нервно поправлял фуражку и обводил своих подопечных белесым взглядом. Его круглые, навыкате глаза вращались, будто кукольные, и придавали лицу сходство с игрушечным детским пупсом.

Почтальонша, ухватив участкового за рукав, оттащила его в сторонку и принялась нашептывать на ухо, изредка поглядывая на Клавдию с напарником.

Участковый, наклонившись к почтальонше и сложившись для этого чуть не пополам, внимательно-сердито слушал.

Клавдия вздохнула и полезла в сумку за удостоверением. Нетрудно предположить, что случится дальше.

И верно, Александр Борисович журавлиным шагом, высоко вскидывая ноги, направился к ней.

— Городская прокуратура, следователь Дежкина, — представилась Клавдия, раскрыв перед участковым красную книжицу.

— Интересные дела, — озадаченно произнес участковый.

— Я действительно направлялась к Харитонову. Кстати, знакомьтесь, Игорь Порогин, инспектор уголовного розыска.

— Жаль, что вы не сообщили об этом мне, — сказал Александр Борисович. — Никак не хочет прокуратура сотрудничать с милицией на местах. И вот результат…

— Простите? — удивилась Клавдия.

— Я так понимаю, что Хорек вовсе не мечтал об этой встрече! — участковый выразительно посмотрел на выгоревшие окна третьего этажа.

— Ничего себе! — воскликнула Дежкина. — Неужели одним своим видом мы могли так напугать молодого сильного мужчину?.. Насколько мне известно, Харитонов — личность не из пугливых…

Александр Борисович почесал в затылке.

— Ну да, вообще-то… По крайней мере, при виде меня он в обморок не падал, это точно. Не в пример многим другим. — На лице участкового мелькнула мрачная улыбка. Александр Борисович явно гордился тем впечатлением — надо думать, ужаса и страха, — которое производил на местную шантрапу.

— Что же тогда случилось? — пробормотал участковый. — Это ведь был взрыв, да?

— Определенно, — согласилась Клавдия.

— Мы уже были у самых дверей квартиры, — прибавил Игорь, — когда вдруг все ухнуло… Сами чудом живы остались.

— Это газ, — сказала Дежкина.

— Газ? — в один голос переспросили Порогин и Александр Борисович.

— Именно, — подтвердила Клавдия. — Вспомни, Игорь, когда мы поднимались по лестнице…

— Да-да, такой странный запах!.. — подхватил тот. — Запах с металлическим привкусом…

— Ничего не понимаю, — пробормотал участковый. — Газ взорвать не так-то просто. Нужно краны открыть, а потом дожидаться, пока газ заполнит квартиру, и лишь затем…

— Я представляю себе, как взрывается газ, — кивнула Клавдия.

— Но ведь на это нужно время! — Александр Борисович повращал в задумчивости своими шарообразными глазами. — Вы что, ходили вокруг дома, чтобы дать ему возможность все это проделать?..

— Ну положим, не вокруг дома, — протянула Дежкина, а Игорь опустил голову и покраснел.

Старушки напряженно прислушивались к ходу разговора, стоя чуть поодаль, и тянули морщинистые шеи. Они старались не пропустить ни единого слова.

Одна лишь почтальонша не изображала равнодушия.

— Я сама их сюда привела, — сообщила почтальонша, и ее сухонькое личико сморщилось, как печеное яблоко. — Они блуждали во-он там, за гастрономом, а я их привела. Вот и веди после этого всяких…

Она осуждающе цыкнула сквозь зубы.

— Вот что, Петровна. Будь-ка ты осторожней. Эти люди — из прокуратуры.

— Ой! — перепугалась почтальонша и даже сделалась меньше ростом. — Ой, — повторила она и поспешила укрыться за спинами жильцов.

— Выходит, — вернулся к прежней теме участковый, — Харитонов открыл газ раньше, чем вы появились, так?..

— Это мог быть несчастный случай, — предположил Игорь.

— Мог и несчастный… — согласился Александр Борисович, но в голосе его сквозило сомнение.

— Что касается Харитонова, — начала Клавдия, но в этот момент сверху раздался свист, и все дружно задрали головы.

Молоденький пожарный, высунувшись из окна третьего этажа, призывно махал рукой участковому.

Он явно что-то обнаружил.

— Я с вами, — даже не попросила, а словно бы приказала Дежкина, и они направились к подъезду. — А ты, — обратилась она к Порогину, — дуй в соседний дом и срочно вызови бригаду. Я так понимаю, нам тут предстоит масса работы.

Игорь подчинился с неохотой.

Подъезд выглядел как черное чрево исполинского животного. Он и прежде не казался уютным, — но теперь огонь и вовсе сделал его непохожим на человеческое жилище.

По покрытым угольной копотью стенам струились бурая вода и пена, перила скрутились штопором. Выбитые пожарными, обуглившиеся двери открывали вид в выгоревшие прихожие с черными остовами абажуров и осколками зеркал.

В опустевшем здании гулко звучали голоса пожарных, и даже шаги вверх по ступеням отзывались стократным эхом.

— Сюда, — позвал молоденький пожарный участкового и Клавдию, свесившись с площадки третьего этажа.

Они прошли в квартиру Харитонова.

Клавдия с невольной оторопью переступила обгорелый порожек и осмотрелась.

Теперь это были лишь стены из бетонных плит — и больше ничего. Ветер вздымал и носил по комнатам — если эти голые, мрачные отсеки можно было теперь называть комнатами, — черные хлопья. Под ногами чавкала грязно-пористая жижа.

— Первый взрыв был здесь, — докладывал тучный пожарный неожиданно высоким, почти мальчишечьим голосом. — Он и стал причиной пожара. А взрыв на пятом — это другое… Там, наверху, у кого-то бензин на балконе хранился.

— Пострадавшие? — спросил участковый.

— Есть и пострадавшие, — вздохнул пожарный. — Вася, проведи, — обернулся он к молоденькому коллеге.

— Идемте, — откликнулся тот. — Это рядом, на кухне…

Они миновали узенький коридорчик и очутились в помещении с вывороченными плитами и торчащими вверх изуродованными трубами.

Пожарный взглядом указал в угол, где, раскинувшись, лежало на полу нечто отдаленно напоминающее человеческое тело.

— Ой, — сказал Александр Борисович, закатив свои кукольные глаза, — а я только из-за стола…

Было видно, что он с трудом удерживает приступ рвоты.

Клавдия бесшумно приблизилась к телу и склонилась над ним.

— Странно, — пробормотала она, — мне казалось, что после такого взрыва и кухня, и тело должны быть…

— А взорвалось не на кухне, — неожиданно объявил пожарный. — На кухне вентиль был открыт, это точно. А взорвалось сначала в дальней комнате, и потом уж огонь сюда дошел…

— Вот как?

— Ну да. Может, там спичкой чиркнули или свет включили…

— Так ведь день…

— Ну, не знаю…

— В дальней комнате… где случился взрыв… там никого нет? — спросила Клавдия тихо.

Пожарный раздумчиво потер рукой щетинистую щеку.

— В дальней комнате — нет. А вот в ванной…

— Труп?

Он кивнул.

— Еще один труп? — переспросила Клавдия. — Что ж вы молчали!..

— Да я не успел еще ничего сказать, — попытался оправдаться пожарный. — А этот труп вы уже осмотрели?..

Клавдия выпрямилась и поглядела прямо перед собою.

— Вы давно служите? — вдруг спросила она, не оборачиваясь.

— Седьмой месяц, а что?

— Значит, успели уже побывать во всяких передрягах, верно?

Молоденький пожарный незаметно выпятил грудь.

— Приходилось, — баском ответил он.

— И трупы обгорелых на пожаре тоже видели?

— А как же!..

— Тогда скажите, — наконец, взглянула на него Дежкина, — часто ли вы находили тела в углах помещений, противоположных как выходу, так и окнам?..

Пожарник удивленно вскинул брови. Он явно не понял хода мысли этой странной женщины с продуктовой сумкой в руках.

— Я хочу спросить, — терпеливо объяснила Клавдия, — если предположить, что причиной взрыва была случайность… мог ли этот человек — даже если на нем загорелась одежда — корчиться в углу кухни и даже не попытаться выбраться наружу. Здесь ведь есть балкончик…

Парень озадаченно почесал пальцем переносицу.

— Может, он сразу потерял сознание, — предположил Александр Борисович, все еще пытаясь справиться с тошнотой.

Клавдия с сомнением покачала головой.

— Посмотрите на его позу. Он пытался укрыться от огня и мучился…

— Жильцы говорят, что с третьего этажа крики не доносились, — сообщил участковый.

— Действительно, я ничего не слышала, — согласилась Клавдия. — Ладно, пойдемте, покажете нам второго…

— Ой, — заторопился Александр Борисович, — мне нужно с начальством переговорить, так что уж вы лучше сами, да?

И он поспешно удалился прочь по коридорчику.

Второй труп лежал на полу узенькой ванной комнаты. Поза не оставляла сомнений в том, что и этот человек умирал в муках, не сразу.

— Он не пытался выбежать из ванной? — спросила Клавдия.

Пожарник пожал плечами:

— Кажется, когда мы пришли, дверь обгорела… сгорела почти полностью. Но она была закрыта.

— Заперта? — поспешно переспросила Дежкина.

— Нет, просто притворена…

— Ага.

Клавдия медленно опустилась на корточки, разглядывая распростертое тело. Вернее сказать, не тело, а то, что от него осталось.

Некая обуглившаяся масса — вот что это было.

Нельзя даже сказать, кому принадлежал труп — мужчине или женщине.

Внезапно внимание Дежкиной приковал некий браслетообразный предмет на обгорелой конечности.

— У вас не найдется кисточки? — через плечо поинтересовалась Клавдия.

— В каком смысле? — удивился пожарник.

Она не стала объяснять, а быстро порылась в сумке и извлекла на свет пудреницу.

Вооружившись пуховкой, Клавдия аккуратно потерла закопченный браслет. Она нарушала инструкцию, но до инструкций ли теперь!..

Тускло блеснул оплавленный металл.

Дежкина тяжело вздохнула.

Ошибиться невозможно — это были часы Дениса Харитонова.

Клавдия отчетливо помнила замысловатый узор на браслете и то, как поверчивал его на запястье Хорек, она помнила слепивший глаза солнечный зайчик от циферблата и богатую позолоту корпуса.

— Он, — сказала Дежкина. — Это он.

Пять минут спустя появилась бригада криминалистов.

Клавдия узнала об этом по знакомому бульканью, которое сопровождало ознакомление судмедэксперта Лины с трупом.

Клавдия, беседовавшая в дальней комнате со старшим пожарником о возможных причинах возникновения огня в квартире, поспешила в кухню.

Она увидела скрючившуюся у окна Лину, отплевывающуюся и жалобно постанывающую.

— Здрась, Клавдия Васильевна! — бодро приветствовал Дежкину Веня Локшин. — Комнаты я уже снял с разных ракурсов, а вот как лучше тела снять? Я думаю, вертикально сверху…

Порогин перетаптывался с ноги на ногу и заглядывал в глаза Клавдии, как верный пес.

— Скажи-ка, Игорек, — отозвала его в сторону Дежкина, — если припомнишь… ты ничего странного, кроме запаха, не заметил?

— В смысле — еще до взрыва?

— Да.

— Вроде нет. Музыка играла на четвертом, кажется, этаже… Все.

— Так, — Клавдия задумчиво покачала головой. — А во время пожара?..

Игорь наморщил лоб, но ничего странного припомнить не смог.

— Да вроде вы все видели, как и я. Горело, прыгали…

— Ну да, — кивнула нетерпеливо Дежкина. — Но, может, что-то еще, чего я не заметила… не успела… Ты ведь возвращался за мной в квартиру!

— Возвращался, — согласился Порогин, преданно поглядев на начальницу.

— Никто навстречу не бежал?..

— Жильцы? Не-ет! Они еще при вас рванули, как тараканы. Вот, сидят теперь на улице, убытки подсчитывают… Мы с вами последние из подъезда выходили, точно!

— Не понимаю… — начала было Клавдия, но смолкла.

Напрасно Игорь дожидался, надеясь узнать, чего именно не понимает следователь Дежкина.

Глаза ее знакомо затуманились, и это был верный знак, что своих теперешних мыслей она не выдаст никому.

По крайней мере, до того, как утвердится во внезапной догадке.

«Вот так и в жизни, — подумала вдруг Клавдия. — Жил-жил человек и… умер».

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Пятница. 9.17–10.37

— Здравствуйте, Клавдия Васильевна, здравствуйте… — Но тут Лина заметила, что рабочее место Чубаристова пусто, и осеклась.

— Привет, Линочка. — Клавдия понимающе улыбнулась. — Он еще не пришел.

Лина села на стул, понуро опустив голову.

— Вот так всегда, — побормотала глухо. — Ну что мне делать?

— Милая моя, да кто ж тебе в таком деле советовать станет? — вздохнула Клава. — А если и станет, то гони этих советчиков ко всем чертям. Хотя вот видишь, уже и я тебе советую.

— Вам можно. — Лина постаралась улыбнуться, но вышло довольно вяло. — Вам я верю. Я даже сама в бригаду напрашиваюсь, чтоб вы мне советовали…

— Помогает? — улыбнулась Клавдия.

Лина помотала головой.

— Ладно, рассказывай, как дела? — Клавдия предпочла сразу перейти к делу. К не любимому Линой делу. Тем более, это хороший для нее раздражитель. От меланхолии здорово уводит. — Результаты вскрытия уже есть?

— Да, есть, предварительные, правда… — Лина вздохнула и полезла в сумку. — Пришлось поупрашивать, поторопить… Ой. А вы знаете, я, кажется, папку в лаборатории забыла. Ну вот, надо же, перлась через весь город.

— Ну, придется ехать обратно! — засмеялась Клава. — Шучу. Своими словами сказать можешь?

— Своими словами могу. — Девушка виновато улыбнулась. — Трупы предположительно принадлежат мужчине и женщине. Рост мужчины — метр семьдесят девять. Женщины — метр семьдесят. Ей предположительно лет тридцать, а ему около тридцати пяти.

«На Хорька похоже, — отметила Клавдия. — А Журавлеву я не видела».

— Мужчина был убит ударом в грудь острым предметом. А женщина погибла в результате многочисленных ожогов…

— Понятно, — после паузы сказала Клавдия. — А идентифицировать можно? Ну вот по описанию?

— Очень приблизительно. Если бы были медицинские карты…

— Но карт у нас пока нет. — Клава задумалась. — Это все?

— Мало? — сочувственно спросила Лина.

— Прошу пардону, Клавдия Васильевна, Линочка, привет. Такие, знаете ли, пробки на дорогах…

Беркович тут же сунул нос в хозяйственный уголок, нечем ли там поживиться.

— Сейчас сделаем чаю, — встала было Клавдия.

— Я сама, — опередила ее Лина. — Хотя как вы можете чай пить? — слабо удивилась она.

— Вот только этого не надо, Линочка! — строго сказал Беркович. — Я вам не зверюга какой-то. Вы еще зверей не видели. Приторин, знаете такого? Криминалист?..

Клавдия кивнула.

— Тот вообще бутерброды с собой носит. И ест, собака, так аппетитно. Причмокивает, пальцы облизывает, а кругом кровища, трупы…

— Ой, я умоляю… — застонала Лина.

— Так вот он — зверюга, — все-таки закончил свою мысль Беркович. — А я просто чаю хочу.

Он достал из портфеля папку, вынул из нее сколотые листки бумаги и протянул Клавдии.

— Быстро, ты, Евгений Борисович, — похвалила Клавдия.

Обычно экспертизы бывают готовы через месяц, не меньше.

— Не имей сто рублей, а имей сто друзей, — скромно ответил Беркович.

Клавдия впилась в текст глазами, пропуская предварительную часть и переходя к сути. Беркович сосредоточенно сопел, наблюдая за тем, как Клавдия пробирается по тексту.

— Это что? — наконец подняла глаза Клавдия.

Беркович заглянул в бумаги через ее плечо.

— Проще говоря, — пояснил он, — на голове женщины были обнаружены остатки синтетической основы.

— Какой еще основы? — снова не поняла Клавдия.

— Ну, не знаю. Может быть, у нее платочек был синтетический. Или такая повязочка… Нет, все-таки платочек. Потому что по всему черепу…

— Или парик? — тихо спросила Клавдия.

— Точно! — обрадовался Беркович. — Как же они не додумались. И я все ломал голову. Синтетика весьма специфичная. По-моему, из нее платков не делают…

— Это Журавлева? — осторожно спросила Лина. — Игорь, кажется, говорил, что она обожала парики.

— Обожала, — согласилась Клавдия.

— Значит, это точно она?

— Значит, это точно не она, — твердо сказала Клавдия.

— Как это? Почему? — удивился Беркович.

Клавдия улыбнулась.

— Скажите мне, Евгений Борисович и Лина, вы в школе дрались?

— Я дралась, — почему-то похвасталась Лина. — С мальчишками.

— А я — нет, — тоже похвастался Беркович. — Я женщин всегда уважал.

Клавдия тут же потеряла к нему интерес.

— Лина, а вот мальчишки тебя за волосы таскали?

— А как же! Таскали. — Она засмеялась. — Мне один раз даже…

— Постой, — перебила ее Клава. — Если она сопротивлялась, то за волосы ее обязательно должны были схватить, ну хоть разок.

— Должны были…

— Ну и как, был бы на ней после этого парик? — Клава улыбнулась. — Галантные такие убийцы. Девушке надевают парик, прежде чем взорвать все к «чертовой матери».

— Подождите-подождите… А откуда убийцы? Может, она сама?.. — спросила Лина.

— Ну да, сама, а потом привязала себя проволокой к батарее. — Клавдия посмотрела в листки. — Ее привязали? — обернулась к Берковичу.

— Да-да, проволока была, — подтвердил Беркович. — Но тут с этим париком… Вы говорите — галантно надели. А если напялили издевательски?

— Может быть, — кивнула Клавдия. — Все равно не сходится. У этой Ирины голос громкий был. Но на помощь она не звала, не кричала. А я, когда там, в квартире, была, слышала даже, как, извини, Лина, ты себя «в порядок приводила».

Лина покраснела.

— Дом-то — хрущоба, звукоизоляция плохая. У женщины во рту кляпа не было?

— Нет.

— Значит, она могла кричать. Журавлева бы так орала, что вся улица сбежалась бы.

— Ну хорошо, а если ее оглушили и она потеряла сознание? — спросил Беркович.

— Нет, — сказала Лина. — Никаких ударов.

— Слушайте, вы себя сами в тупик завели! — почему-то вдруг обрадовался Беркович. — Не знаю, кто там Ирина, не Ирина, но любая женщина орала бы! Любая!

— А он прав, — развела руками Клавдия и уставилась на Лину.

Лина прикусила губу. Руки ее нервно забегали по блузке.

— На все сто процентов сказать невозможно… Но ни отравления, ни ударов… Это ребята точно установили… Я…

Клавдия достала записную книжку, быстро перелистнула несколько страничек.

— Это только буддийские монахи, — сказал Беркович, — когда сами себя сжигают… Да и то — не верю. А любой нормальный человек…

Клавдия решительно набрала номер.

— Алло, Александра Борисовича можно к телефону? Скажите, что из прокуратуры звонят… Алло, Александр Борисович? Дежкина беспокоит. Помните еще?.. Нет, по личному вопросу я вам после шести бы позвонила, если бы муж позволил… Нет, мой муж — стенка, его не отодвинешь… Александр Борисович, я чего звоню. Вы, пожалуйста, проверьте, не пропадали ли у вас на участке какие-нибудь люди… Да, мужчина и женщина… Подробнее? — Она задумчиво поглядела в окно. — Скорее всего — бомжи.

12.11–14.00

Черепец открыл сразу.

— Простите, там телефон. Вы проходите.

Клавдия вошла. Черепец стоял у стола и возбужденно кричал в трубку:

— Нет, с Эльзой не надо, ты лучше попробуй с Лаймой… Да-да, потомство очень хорошее получилось. Почти сразу всех распродали… Нет, с Викой уже давно никто дела не имел после того, как она кавалеру мошонку прокусила… Да она сумасшедшая какая-то, на всех бросается, с ней лучше не связываться…

Клава слушала и не могла поверить собственным ушам.

— …Да, да… отличная была. Грудь хорошая, все при ней. Правда, прикус неправильный, но это не так страшно. Но она при родах сдохла. Кесарево неправильно сделали. Жаль, конечно, жаль…

«Что он несет? — запаниковала Дежкина. — Что за бред?»

— Хорошо-хорошо, через три дня. Да, время еще есть. Ну ладно, пока. — Он повесил трубку и повернулся к Клавдии. — Простите, дела…

— В прошлый раз вы говорили, что у вас сломан телефон… — Голос Клавдии звучал напряженно.

Большая летняя муха билась в окно.

Черепец уловил в голосе Клавдии какую-то угрозу. С минуту смотрел на следовательницу, что-то соображая, даже губами шевелил от напряжения и вдруг… рассмеялся. Расхохотался до слез, до колик. Стоял перед ней и откровенно ржал, хлопая себя по бокам.

— Ой, не могу!.. Вы подумали… Ой, держите меня, а то упаду! — он чуть не рыдал от хохота. — Так вы подумали, что это я про людей?!

До Клавдии начало доходить.

— Да это же я про собак! Мой приятель кобеля повязать хочет, алиментного щенка получить, вот и советовался, с какой сукой лучше. А вы подумали…

— Ой, простите, ради Бога, какая же я дура! — Клавдия хлопнула себя по лбу. Она бы и сама сейчас с удовольствием рассмеялась, если бы не было так стыдно. — Я просто забыла… Родила, и сразу всех продали… Согласитесь, странно звучит…

Черепец еще долго не мог успокоиться, все хихикал и прыскал.

— Ой, простите, вы ведь, наверно, по делу?

— По делу, — строго кивнула Клавдия.

— Ну по делу так по делу. Я вас внимательно слушаю.

Но слушал он невнимательно. Улыбка то и дело выползала на его лицо.

— И вам не стыдно? — спросила вдруг Клавдия, зло поджав губы.

— Простите, — постарался унять улыбку Черепец. — Но это действительно…

— А я не про это, — перебила его Клавдия.

Она полезла в сумку и достала фотоснимок. Но не отдала его Черепцу, а положила на стол, лицом вниз.

Муха затихла, собираясь с силами.

— Вот, например, почему следователю прокуратуры поручают поиск беспородной собаки? И не кто-нибудь, а сам горпрокурор. Вот еще — зачем кому-то понадобилось похищать у вас этого беспородного пса? Разве тут, в доме, нет более дорогих вещей?

— Подождите, я вам сразу хочу…

— Нет, это вы подождите, — жестко сказала Клавдия. — Разве я похожа на Иванушку-дурачка, которому приказывают пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что…

— Я вас не совсем понимаю… — Черепец покраснел.

— Слушайте, вы все еще в игры играете, Алексей Георгиевич? Вы не забылись часом? Так кончились игры, дорогой! Уже трупы начались. Жизни человеческие, понимаете? Не собачьи даже!

Черепец побледнел. Только улыбка, забытая и ненужная, жалко искривила лицо.

Клавдия взяла со стола фотографию и протянула ее Алексею Георгиевичу.

— Вы знаете эту женщину?

Он взял снимок, долго смотрел на него, потом со злостью швырнул на стол.

— Сука… — Губы у него задрожали. — Дрянь паршивая… Знаю, конечно, знаю. Это Ирина Журавлева, моя… знакомая.

— Которой все-таки вы продали машину, да?

— Не продал… Подарил. — Черепец отвернулся, чтобы Клавдия не увидела его лица.

Она взяла фотографию и спрятала обратно в сумку.

— Подождите, вы сказали — трупы? Ее что, убили? — испугался хозяин.

— Вполне возможно, — кивнула Клавдия. — Скажите, а вам ничего не говорит имя Денис Харитонов?

Мужчина задумался.

— Нет, — сказал наконец. — Ничего. По крайней мере, не припоминаю. Может, кто-нибудь из собачников?

— Ну хорошо. — Клавдия вздохнула. — А теперь говорите правду.

— В смысле? — не понял Черепец.

— В смысле — не ложь. Не полуправду, а всю правду, — язвительно пояснила Клавдия.

— Но вы сами знаете больше меня… У меня пропала собака…

— Пропала собака! — восторженно подхватила Клавдия. — Просто пропала собака! Милый друг Фома! Услада сердца! И вдруг начинаются какие-то странные дела! Отравили породистого далматина, разбили подаренную вами машину и пытались спрятать на свалке — в этой машине, кстати, вашего Фому перевозили. А потом сожгли в квартире двух человек. И из-за чего? Из-за дворняги?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — глухо пробормотал Черепец.

— Значит, вам все-таки не стыдно, — резюмировала Клавдия. — Ну, тогда всего хорошего. А по поводу пропажи вашей собаки повесьте объявление. Прокуратура такими делами не занимается. — Клавдия встала и медленно пошла к двери.

— Но постойте! — жалобно закричал ей в спину Алексей Георгиевич. — Вам же Самохин приказал!

— Что за солдафонский подход к делу, Алексей Георгиевич? Я же не в армии. У нас приказы обсуждаются. И со всякими оргвыводами, заметьте. Демократия… Так что — всего хорошего.

Что там за внутренняя борьба происходила в Черепце, Клавдия могла только догадываться. В ней самой такое творилось! Но Черепец наконец вскочил, догнал Клавдию и схватил ее за руку.

— Ладно, я вам все расскажу, — сказал он почти с угрозой.

— Вот так-то лучше. — Клавдия вернулась на прежнее место. — А то прямо какие-то жмурки получаются.

— Да уж, глупо, согласен. Но я дал подписку, вы понимаете?

— Пока не совсем.

— Ну хорошо. — Он набрал побольше воздуху, собираясь с духом. — Дело в том, что Фома — необычный пес. Он обучен распознавать наркотики.

Муха забилась в окно с новой силой.

— Та-ак, — протянула Клавдия после паузы. — Хорошенькое дельце. Наркотики…

— Наркотики, — кивнул Черепец плешивой своей головой.

Ах, с каким наслаждением Клавдия шарахнула бы сейчас по этой голове чем-нибудь увесистым.

— Я не понимаю, — сказала она. — Таких собак, насколько я знаю, — много. Их что, всех украли?

— Фома очень редкий. В смысле — обучен специально. Мы с ним два года в Америке были.

— В Америке?

— Да. Он выдрессирован на редкие наркотики. Он в России, пожалуй, один такой. Сто двадцать девять типов редких наркотиков.

— Сто двадцать девять?

— Ну да. Хотели, чтобы никто об этом не знал. Поэтому и не взяли собаку из питомника, а решили держать на стороне. У нас ведь, сами знаете… Если захотеть, чтобы такая собака вышла из строя, ничего нет проще. Подсыпали в пищу какой-нибудь дряни, и животное нюх потеряло. Даже травить не нужно.

Клава задумалась.

— Ну хорошо, а почему тогда не обучили несколько собак? Десять, двадцать? Всех ведь не перетравишь.

— Ну конечно! — Он рассмеялся. — А вы знаете, сколько это денег будет стоить? За дрессировку одного животного сорок тысяч долларов. Да мы и на одну-то еле наскребли, а вы говорите — двадцать.

— Но ведь и вашего Фому можно было точно так же испортить. Даже легче, — возразила Клава. — В питомнике охрана, ветеринары, служащие. А к вам в гости пришли, дали косточку, и все.

— Не скажите. — Черепец улыбнулся. — Во-первых, он из чужих рук ничего не берет без моего разрешения, и еду я ему сам готовлю, а во-вторых, никто же не знает, что собака рабочая.

— Выходит, узнали. — Клавдия развела руками.

— Вот именно! — воскликнул Черепец. — Понимаете, где-то в близких службах случилась утечка. Потому и передали вам. Интересно, от кого Ирина узнала?

— Это мы у нее должны спросить. — Клавдия Васильевна улыбнулась. — Меня больше другой вопрос волнует. Почему они просто не отравили Фому, если он им так поперек горла был. Зачем понадобилось его похищать? Они что, сами потеряли свои наркотики и хотят, чтоб он их нашел?

— Это вряд ли, — самодовольно улыбнулся Черепец. — Он же специальный знак подает, который только я знаю. Другим он просто незаметен.

— А зачем это?

— Очень просто — чтобы преступник со злости в собаку не пальнул, скажем. У них там, в Штатах, вообще целая система разработана. Даже не полицейский идет с собакой, а, допустим, слепой или ребенок. Преступник и не заподозрит ничего.

— Ну хорошо, а зачем тогда кому-то понадобилось собаку воровать?

— Не знаю. — Черепец пожал плечами. — Может, они хотели ему насильно что-то скормить, а потом быстро подкинуть назад, пока я не вернулся?

— Но для этого не обязательно было его увозить. Они могли это сделать прямо в доме. Ведь так?

Черепец задумался. От этого процесса у него некрасиво собирались морщины на лысине.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Я тоже. — Клавдия улыбнулась. — А теперь вот какой вопрос. Вы ведь, насколько понимаю, с Журавлевой знакомы месяцев…

— Три, — подсказал Черепец.

— Вот. А собаку она украла только сейчас. Почему.

— Не знаю… — опустил голову Черепец.

— Так у нас ничего не получится, — снова жестко сказала Клавдия. — Мы же договаривались — всю правду.

— Это уже получается служебная тайна.

— А у меня есть допуск, — успокоила Клавдия.

— Покажите, — потребовал Черепец.

Клавдия вспомнила пузатого участкового в доме Журавлевой. Ох, бюрократы!

— Вам бумажка нужна или собака?

Черепец вскочил и забегал по комнате.

— Ну, в общем, поступила информация, что будет забрасываться в Россию рэйдж.

— Что? Что это?

— Это такой синтетический наркотик. Очень дешевый и очень сильный. Фома его распознаёт.

— Господи, ваш Фома прямо-таки палочка выручалочка какая-то, — улыбнулась Клавдия.

— Так получилось, — развел руками Черепец. — Информация была очень неточной. Приблизительной. То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет… Даже неизвестно, по каким каналам — поездом, самолетом, кораблем… Когда, сколько?.. Нам с Фомой предстояло мотаться по всем таможням…

— Рэйдж… Это английское слово?

— Да. Значит — гнев, ярость, разбушеваться… Много значений… В общем, страсти-мордасти…

— «То ли будет, то ли нет»? — Клавдия закрыла тетрадочку. Нет, приятно этой ручкой писать. — Теперь все? Вся правда?

— Даже больше, чем нужно.

— Не так уж. Но это, по крайней мере, уже лучше, чем ничего. Теперь хоть есть мотив. А раз есть мотив, значит, можно вычислить и направление поиска. Наверняка раз они похитили собаку, значит, не собирались ее убивать. Это пока все, что я могу сказать хоть с какой-то долей уверенности.

Клавдия встала, взяла со стола газетку, свернула ее и громко хлопнула по окну. Муха наконец затихла.

— Простите, терпеть их не могу, — виновато улыбнулась Клавдия. — Прямо рэйдж против них.

15.22–17.10

Кабинет был закрыт, значит, Игорь еще не вернулся. Вот и хорошо. Можно будет посидеть, спокойно во всем разобраться, обо всем хорошенько поразмыслить.

А подумать было над чем.

«Стало быть, так. Если занять у Чубаристова двести долларов, то пальто можно будет, конечно, купить. Он мужик хороший, месяца два-три подождет. Федю нужно будет упросить, чтобы он хоть вечерков десять покалымил на машине. Это уже долларов семьдесят получится, если не больше. Через неделю получка. Из нее можно будет отложить еще долларов двадцать, не больше. Потом, еще за квартиру деньги можно попридержать… — Клавдия даже не сразу услышала, что звонит телефон. — Ну вот, следователю спокойно подумать не дадут!»

— Клавдия Васильевна, это Игорь Порогин. У меня тут распечатка по сосискам. Нести?

— Неси, Игорек, неси. А что по Журавлевой и Харитонову?

— Пока ничего. А вы думаете?..

— Я всегда думаю, — наставительно сказала Клавдия. — Ну давай, жду.

Пальто опять растаяло в суетных делах. Дежкина сделала несколько звонков, дописала отчеты. И уже хотела сделать заметки по Гаспаряну, как чернила в ручке кончились. Клавдия могла бы, конечно, продолжить отчет своей старой, шариковой, но не сдаваться же так сразу… Уж очень приятно писать чубаристовским подарком…

Она принялась рыскать по кабинету, в котором, конечно, никаких чернил для авторучек отродясь не было. Но в таких случаях человек думает: а вдруг!

И это «вдруг» случилось. Клавдия заглянула в ящики Чубаристова и увидела там бутылочку замечательных чернил «Pelikan».

А рядом был том дела об убийстве Долишвили. Конечно, Клавдия не удержалась и раскрыла его.

И тут же наткнулась на запись: «Новосибирск».

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Суббота. 7.59–13.27

По субботам, воскресеньям и праздничным дням вся страна отдыхает. Следователи прокуратуры тоже отдыхают. Иногда.

И все-таки в ту субботу Клавдия Васильевна дала себе слово, что весь день она проведет как нормальная женщина, мать двоих детей и образцовая хозяйка. Трудно было позабыть о бешеной череде событий, случившихся за последнюю неделю, о Черепце и его собаке, о двух смертях, не думать о «мерседесе», о последнем допросе «злого Зайчишки» Артура Гаспаряна, но нужно постараться выкинуть все это из головы. Хотя бы на двадцать четыре часа.

Дежкина вышла из дома, когда вся ее семья еще спала. Оптовый продовольственный рынок открывался в восемь, и Клавдия оказалась одной из первых его посетительниц, так что обошлось без людской давки. Потратилась до последней копеечки, зато с умом — много вкусненького, но без излишеств, чтобы до следующей получки дотянуть. Тень увольнения вроде бы отступила. Можно было рассчитывать на следующую получку.

Дежкина действительно ухитрилась забыть о своем собачьем деле и даже о Гаспаряне и продмаге с сосисками. Но чужое дело, казалось бы совсем ее не касающееся, в последнее время все чаще тревожило Клавдию.

Она думала о Викторе Сергеевиче Чубаристове…

— Физический труд вреден для женщин, — вдруг послышалось за ее спиной, — особенно для следовательниц.

Этот хриповатый голос показался Клавдии знакомым. Она обернулась и долго рассматривала долговязого мужчину в хорошо сшитом костюме, прежде чем признала его. Когда-то давным-давно она спасла мальчишку от тюрьмы. Пожалела, не стала передавать дело в суд, хоть он и влип сильно, года на три, не меньше. Он так рыдал, клялся исправиться, начать новую жизнь…

— Ты изменился… — Дежкина силилась припомнить его имя. — Столько лет прошло… Надо же, совсем другой человек.

— Саша, — подсказал парень. — Меня зовут Саша. Можно я вам помогу?

— Можно… — смущенно произнесла Клавдия.

— Вы куда сейчас?

— Домой. Я живу неподалеку.

— Показывайте. — Парень подхватил тяжеленные сумки и быстро направился в противоположную автобусной остановке сторону. — Я на машине, прокачу с ветерком!

За те несколько минут, что они ехали в шикарном «ауди», Саша не умолкал. Казалось, он только и ждал этого момента, готовился к нему, прокручивал в мозгу десятки раз свою исповедь, страстно желая выговориться, поделиться всеми своими радостями и бедами с человеком, которому он был обязан по гроб жизни.

— …на окраине, но трехкомнатную, — тараторил он. — Телефон скоро поставят. Из Штатов только что приехал. По делам ездил, хочу совместный бизнес устроить. Трудно пока, терпение нужно иметь адское. Что еще?.. Сын в четвертый класс перешел, большой уже совсем, на компьютере играет… Сам заочно институт заканчиваю, факультет международной экономики, вот… Экономистом буду…

— Ты еще в детстве экономистом был, — улыбнулась Клавдия Васильевна. — Первый поворот направо и до конца…

«Да, это опять бабская интуиция. Но что-то у Чубаристова происходит, воля ваша, странное…»

— Только тогда это называлось по-другому — фарцовкой.

— Помню.

— Как же не помнить? — резко, но без злобы в голосе выдохнул парень. — И статья в уголовном кодексе была. А теперь это — бизнес, предпринимательство, уважаемая всеми профессия. Смешно даже. Получается, что половину населения можно было бы за решетку бросить.

— С тех пор ни разу не привлекался?

— Да что вы! — Саша поплевал через плечо. — Я свою камеру на всю жизнь запомнил, пять шагов вдоль и два поперек! Даже сейчас иногда снится, с криком просыпаюсь. Я же ребенком был, а детские впечатления самые сильные…

— Значит, тебя должно трясти от одного только вида доллара?

— А вот этого почему-то не происходит, — на полном серьезе ответил парень. — Наверное, для меня доллар как первая любовь, которая с годами не умирает, а только усиливается. — Он помолчал немного, после чего как-то сдавленно произнес: — Спасибо вам, Клавдия Васильевна. Спасибо… Если бы не вы…

— Не надо, Саш… — жестом оборвала его Дежкина. — Кто старое помянет… Я искренне рада за тебя, за то, что все так хорошо сложилось в твоей жизни. Я даже немножко горжусь…

— Клавдия Васильевна, если вы в чем-нибудь нуждаетесь… — превозмогая неловкость, проговорил Саша. — Там деньги нужны или еще что…

— Прекрати, слышать ничего не хочу! — вскричала Дежкина. — Как тебе не стыдно?

«Господи, они что, сговорились, искушать меня? — подумала Клавдия. — Каждый второй…»

— Так я ведь от чистого сердца… — Парень покрылся стыдливыми багровыми пятнами. — Простите, если обидел…

— Прощаю.

— Сами-то как живете? Все допрашиваете, выискиваете, изобличаете?

— …и пишу нескончаемые отчеты, — вздохнула Клавдия.

— А сейчас какое дело ведете?

— Я много дел веду.

— А самое интересное? Ну, в смысле сложное, запутанное…

— Пытаюсь найти собаку…

— Какую еще собаку?

— Трехлетнего кобеля, дворняжку. В холке тридцать сантиметров, неопределенного окраса. Кличка — Фома.

— А-а-а, понятненько, — засмеялся Саша. — Тайна следствия? Говорить не хотите? И правильно, мне-то это ни к чему, любопытства ради.

Он занес продукты в парадное, вызвал лифт и, порывшись во внутреннем кармане пиджака, протянул Клавдии визитную карточку.

— Здесь мой телефон. — В его глазах появилась неподдельная печаль. — Прошу вас, позвоните как-нибудь. Я буду ждать…

— Позвоню, — пообещала Дежкина. — Удачи тебе, Александр. И не забывай о том, что статью о незаконных валютных операциях еще никто не отменял.

«И вся эта история со свидетелем из Сибири получается вовсе не странной, а просто подозрительной. Вызывал человека по делу Долишвили. Беседовал с ним часа два. Потом говорит: по делу Шальнова — Гольфмана. И ни одного протокола… И эта запись в деле — «Новосибирск»…»

К тому моменту, когда Клавдия вошла в квартиру, Федор уже продрал глаза, наспех позавтракал и теперь корячился в углу кухни, стараясь просунуть мокрую тряпку в щель между стеной и холодильником. Каждую субботу глава семьи проводил генеральную уборку, и это мероприятие стало для него чем-то вроде священного долга. Впрочем, он вполне мог бы выбрать для уборки любой другой день, благо свободного времени у него было более чем достаточно.

— С ума сошла? — увидев огромные, наполненные доверху сумки, набросился он на жену. — Надорваться захотела? В конце концов, кто в доме мужик? Я или ты?

— Ты так сладко спал… — оправдывалась Клавдия. — К нам сегодня Лина Волконская в гости придет, а в холодильнике шаром покати…

— Не, так не пойдет… Я ж только безработный, но не безрукий, — возмутился Федор.

Дежкина воспринимала слова мужа спокойно и даже с некоторым равнодушием. Тирады примерно такого же содержания ей приходилось выслушивать неоднократно, вот только на рынок по-прежнему ездила именно она.

— Газету мне купила? «Московский комсомолец»? — тем же возмущенным тоном спросил Федор.

— Ой, вылетело…

— Вот блин, так и знал! Так и знал! — Он в сердцах швырнул тряпку. — На тебя же нельзя положиться! Что ни попросишь — будто в песок уходит! — Федор выбежал в прихожую и начал обувать сандалии.

«И ведь как он замялся тогда, когда я спросила про этого, из Новосибирска… Всегда сам наперед расскажет, а тут — молчок…»

Дежкина прекрасно понимала причину мужниной ворчливости. Он все никак не мог забыть вишневую «девятку». А если уж Федор начинает ворчать с самого утра, то к вечеру жди бури. Так и получилось, правда, несколько раньше положенного.

В первом часу дня, когда Клавдия увлеченно копошилась на кухне, делая всевозможные закусочки, салатики и конечно же свои фирменные пирожки с курагой, Федор, так нигде и не отыскав вожделенный «Московский комсомолец», с присущим ему ожесточением драил пол в ванной. При этом он тихо разговаривал сам с собой и сам же себе что-то возмущенно доказывал. Поначалу он даже не обратил внимания на три маленьких стеклянных пузырька, которые притаились в укромном уголке, за унитазом. Но когда обратил, глаза его непроизвольно полезли на лоб.

На каждый пузырек была приклеена бумажка, а на бумажке чьей-то умелой рукой был выведен рисунок, знакомый каждому ребенку, — страшный человеческий череп с перекрещенными костями, этакий пиратский «веселый Роджер». Над рисунком отчетливо значилось: «Токсично. Беречь от детей. Не распылять вблизи огня. Долбанет так — свои не узнают».

Федор осторожно свинтил крышечку с горлышка самого маленького пузырька и принюхался. В нос ударил едкий, противный запашок, из глаз моментально хлынули слезы. Как нарочно, прошлым вечером по телевизору показывали актуальную передачу про детскую токсикоманию.

— Мать твою… — ошарашенно пробормотал он. — В дурную компанию попал… Втравили…

Через минуту он уже нависал над ничего не понимающим Максимом, теребил его за шиворот и требовательно вопрошал:

— Признавайся, откуда эта дрянь? Что ты с ней делаешь? Какая паскудина тебе ее подсунула? В глаза смотреть!

Мотая головой, Максим пищал что-то жалобное и нечленораздельное. Отец с такой силой стиснул ему загривок, что парень от боли не мог произнести ни слова. В такой позе сын не мог посмотреть отцу в глаза даже при большом желании.

— Я тебе эту дурь из головы выбью! — продолжал экзекуцию Федор. — Я тебя породил, я тебя и убью! В роду Дежкиных уродов никогда не было и не будет!..

— Что ты делаешь?! — На этот шум из кухни прибежала Клавдия. — Немедленно отпусти ребенка!

— Вот, смотри! — Федор тыкал сыну в грудь пальцем. — Смотри, кого ты воспитала! Выродка!

— Ma, чего он от меня хочет? — хныкал Максим. — Чего он привязался? Идиот бешеный!

— Поговори у меня! — рычал Дежкин. — Ух, недоносок!

— Федор, успокойся! — закричала Клавдия. — Я приказываю тебе! Я представитель закона!

Как ни странно, но последняя фраза подействовала на Федора самым положительным образом. Он отпустил Максима и удивленно посмотрел на жену.

— Ну и голосина у тебя… — тихо сказал сын. — И впрямь, почудилось, будто менты пришли…

— В чем дело? — строго спросила Клавдия. — Отвечайте по очереди. Сначала ты, Федор.

— Твой сын — токсикоман! — патетически воскликнул Дежкин.

— Да гонит он! — возмутился Максим. — Чего ты врешь-то?!

— Это я вру? — Брови Федора воинственно сошлись на переносице. — Это ты кого во вранье обвиняешь? Собственного отца?

— Я же сказала — по очереди! Не перебивайте друг друга! — Эти слова вырывались у Клавдии сами собой. Именно так она утихомиривала разбушевавшиеся стороны при очных ставках.

А Федор, когда Максим делал что-то не так, почему-то сразу отрекался от него и повторял: «Это твой сын, Клавдия». Подобное случилось и на этот раз:

— Твой сын прячет за унитазом наркотики! Три стеклянных пузырька, наполненных какой-то вонючей жидкостью. Спроси у своего сына, Клава, каким образом он ее употребляет? Нюхает, нацепив на голову полиэтиленовый пакет? А может, колет в вены? Ты спроси, спроси!

Дежкина вдруг почувствовала, что пол резко пошатнулся и начал стремительно уходить из-под ног. Ей даже пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.

— Макс, — заплетающимся языком произнесла она, — на этот раз отец говорит правду?..

— Да глупость какая! — обиженно прогундосил сын.

— А что это? — поинтересовался Федор.

— Ну нужно мне, — замялся Максим.

— Ты конкретно объясни, — потребовал отец. — Зачем эта дрянь? Для каких таких целей?

— Тараканов морить.

— Я серьезно тебя спрашиваю!

— А я серьезно отвечаю!

— Но у нас же нет тараканов… — рассеянно пробормотала Клавдия Васильевна. — Макс, скажи маме правду… Ты что-то скрываешь от меня? Что-то страшное?

— Ничего я не скрываю. — Максим виновато опустил голову.

— Да не морит он, — из детской комнаты выглянула Ленка. — Гоняет тараканов из квартиры в квартиру, а жильцы радуются и ему за это деньги платят.

— Молчи, дура!.. — парень пригрозил сестре кулаком.

— Сам дурак!.. — И, показав брату язык, Ленка опять скрылась в своей комнате.

— Как это — гонять тараканов из квартиры в квартиру? — удивилась Клавдия. — Какой в этом смысл? И как это тебе удается?

Максиму ничего не оставалось, как раскрыть свою тайну.

— Я формулу этой смеси сам придумал, сам ее составил из разных реактивов… От нее тараканы не дохнут, а бегут куда подальше, у них паника начинается. А куда им бежать?

— В соседнюю квартиру, — подсказал Федор.

— Правильно. И так до тех пор, пока не пройдут все квартиры. Тогда перебираются в соседний дом.

— Не понимаю… — сказала Клавдия.

— А чего тут понимать? Квартир много, а тараканов не хватает!

— Получается, что ты обманываешь людей? — ахнула мать.

— Мамуля, ты что! — нервно расхохотался Максим. — Да разве это обман? Это же хай-текнолоджи! Изобретение! Так, небольшая мистификация.

— И тебе платят за это деньги? — Федор удивленно посмотрел на сына.

— А как же? Каждая работа должна оплачиваться, коммунизм еще не наступил, слава Богу.

— И сколько ты получаешь? — заинтересовался, на свою беду, отец.

— Уж побольше, чем ты!..

На это у Федора не нашлось что сказать. Он насупился, запыхтел, лицо его покрылось красными пятнами, по скулам забегали желваки. Только сейчас Максим понял, что нанес удар ниже пояса.

— Батяня, ты это… не обижайся, — примирительным тоном произнес он.

— Да идите вы все!.. — И, закусив нижнюю губу, Федор скрылся на кухне.

Там он долго стоял у окна и, посасывая незажженную «беломорину», с тоской глядел на детскую площадку, по которой бегала дворовая поросль. Клавдия молчаливо резала пышное тесто на кусочки и раскатывала скалкой. Она знала, что в такие минуты мужа лучше не трогать, и ждала, когда Федор сам заговорит. Впрочем, ждать долго не пришлось.

— Клав, а Клав… — не оборачиваясь, сказал он. — Я же не виноват, что так получается… Ну, не могу я переступить через себя… Не могу вкалывать на барина… Не за тем мой дед проливал кровь…

Клавдия продолжала хранить молчание.

«Нет, Чубаристов — следователь классный. Только я сама часто видела, как мои лучшие коллеги безнадежно путали черное с белым».

— Вот уже и собственный сын укоряет… — продолжал монолог Федор. — Я понимаю, что в чем-то не прав, что сейчас время такое — хочешь жить, умей вертеться… Но в какую сторону вертеться-то?

— А ты попробуй в какую-нибудь, — предложила Дежкина. — А потом разберешься, что к чему.

— А помнишь, как мы с тобой раньше жили? — Федор шмыгнул носом. — Помнишь? И льготные путевки в пансионат, и праздничные заказы, и Новый год в Доме культуры… Тогда о деньгах даже не думали… А чего о них было думать, когда каждый месяц — аванс с получкой, да еще премиальные?.. Я ведь гордился своей профессией, Клавка. Честно, гордился. И что теперь? Шиш с маслом. Никаких жизненных ориентиров…

— Под лежачий камень вода не течет.

— Лучше народ дурить, как Макс?! — пробурчал муж.

— Он просто не хочет сидеть на моей шее… — тихо сказала Дежкина.

— А я?.. — Губы Федора задрожали. — Получается, что я сижу на твоей шее?

— Не говори глупостей…

— Да, черт побери! — Он вцепился в свою жидкую шевелюру. — Давай называть вещи своими именами! Я сижу на твоей шее! И мне стыдно! Ты даже представить себе не можешь, как мне!..

— Жизнь состоит из белых и черных полос. — Клава приблизилась к Федору, положила голову на его широкую грудь. — Сейчас у нас с тобой маленькая черная полосочка. Раньше ты был кормильцем, теперь я… Так что в этом страшного? Мы же одна дружная семья.

«Нет, что-то я перемудрила. Ну подумаешь, чего-то там у него со свидетелем не заладилось. И что? Что из этого? Окстись, Клава! Просто завидуешь Чубаристову!»

— Я же мужик, Клавка… — По щеке Федора катилась крупная слеза.

— Ты не привык бездельничать… И это хорошо, это правильно. Но… Ты всегда как бы плыл по течению. Не обижайся. А решения приходилось принимать мне… — Клавдия почувствовала, как все тело ее мужа начало сотрясаться мелкой дрожью. — Тебе очень трудно, я понимаю… Но попробуй сделать первый шаг, и ты поймешь, что положение не так трагично. Вспомни, ты же как-то заработал деньги на флакончик французских духов к моему дню рождения?

— Я калымил… — сдавленным голосом произнес Федор. — Целую неделю калымил…

— Вот видишь… Значит, можешь, если сильно захочешь.

— Легко сказать, — по-детски всхлипывал Дежкин. — Но я попробую, Клавка… Клянусь, попробую… Завтра же устроюсь на работу. На любую… Куда возьмут, туда и пойду. Хоть к Максу, тараканов морить.

«А вот у Чубаристова всегда есть деньги, — снова подумала Клавдия. — Интересно откуда?»

— Давай отправим детей в кино, — жарко шепнул на ухо муж.

— Зачем?

— Пусть они хотя бы на часик оставят нас одних, — Федор нежно провел шершавой ладонью по ее щеке.

— К нам скоро гости… — Дежкина не успела договорить, как Федор жадно впился в ее губы своими.

17.30–20.42

«Это я на Чубаристове потому и зациклилась, — думала Клавдия, — что Лина должна прийти. Это я просто так свою перед ним вину замазываю. Свое предательство…»

Накрыть стол успели за пять минут до срока. Хотя Илья Николаевич заявился раньше на целых полчаса. Он с аппетитом глотал слюну и смотрел на заливную рыбу такими жалкими глазами, что Клавдии пришлось увести его на кухню, чтоб был все время под присмотром.

Илья надушился так, что и на кухне представлял угрозу — казалось, все блюда пропитались запахом «Босса».

Лина получила хорошее воспитание, а потому пришла в гости вовремя и не с пустыми руками, вручив Клавдии огромную коробку с тортом «Птичье молоко».

Выглядела девушка просто превосходно. Она надела темное строгое платье, скрывающее от постороннего взгляда пикантные выпуклости владелицы, но в этом сокрытии и была вся прелесть, загадка, которая делает красивую женщину еще более красивой. Вот только глаза у нее были как-то лихорадочно веселы, слишком бесшабашны и даже отчаянны.

Причину застолья и Лина, и Илья, конечно, знали. Легкости это знание не добавляло, а веселья — тем более.

— Как у вас чистенько и уютно, — Лина сделала небольшую экскурсию по квартире. — А где же дети?

— По компаниям своим побежали, — ответила Клавдия. — Сегодня не учатся — пусть развлекаются.

Тут гостья заглянула в ванную и чуть не потеряла дара речи, увидев зеркальные стены.

— Федор мой придумал, — не без гордости произнесла Дежкина.

— Надо же… — Лина потрясенно качала головой. — Это же сумасшедшие деньжищи!..

— Ни копейки не потратили. Все своими руками.

— Покажите мне эти золотые руки! — воскликнула Лина.

— Да вот они… — смутился Федор. — А что тут такого? Слесарь-инструментальщик высокого класса, как-никак.

Илья, в свою очередь, тоже испытал настоящее потрясение. Он был потрясен Линой. Все обещания Клавдии Васильевны познакомить его с замечательной, умной, красивой девушкой, он, разумеется, делил на два. Ну кто захочет знакомиться с закоренелым и далеко уже не молодым холостяком? Не иначе — мымра какая-то.

Но оказалось, что надо было не делить, а умножать и не на два, в на двести. Илья Николаевич даже не нашел в себе силы поздороваться с Линой толком — открыл рот, но ничего внятного так и не произнес.

Только перед тем, как все сели за стол, он отозвал Клавдию в сторонку и возбужденным шепотом спросил:

— А она кто такая?

— Вместе работаем, я ж говорила, — уклончиво ответила Клавдия. Она уловила во взгляде Ильи крайнюю заинтересованность. У бедняги даже руки тряслись, как у алкоголика с большим стажем. Значит, первая часть плана сработала удачно. Поэтому пусть пока не знает, что Лина медэксперт. — Нравится?

— А то! — развел руками сосед. — Замужем?

— Нет.

— А ухажер имеется?

— Теперь, возможно, появится, — улыбнулась Клавдия, но строго предупредила: — Ведите себя прилично, никаких там штучек-дрючек.

— Обижаете, гражданин начальник, — захихикал сосед.

Илья Николаевич по природе был крайне застенчивым и стеснительным человеком, совершенно лишенным романтического начала. Он не умел легко сходиться с женщинами. Наверно, из-за того, что в его жизни было больше поражений на любовном фронте, нежели побед. Можно даже предположить, что побед у него не было вовсе.

— За знакомство!.. — поднял он первый тост и залпом опрокинул в себя вместительную рюмку домашней смородиновой настойки. — Линочка, а вы кем работаете, если не секрет?

Клавдия не успела отвести опасный вопрос. Лина ответила сразу:

— Медицинским экспертом.

— Это как? — Илья вне очереди выпил вторую рюмку.

— Ну как… — рассеянно ответила Лина.

— Долго объяснять, — вступила-таки Дежкина. — Вы кушайте, гости дорогие. И прошу вас, ни слова о работе!..

— За медицинских экспертов!.. — Тосты Ильи не отличались многословием и большой смысловой нагрузкой. — Хотите, анекдот расскажу?

— Только приличный! — погрозила ему пальчиком Клавдия.

— А я других и не знаю, — сладко улыбнулся сосед. Даже удивительно, как быстро на него подействовал алкоголь. — Значит, так. Приводит молодая мамаша трехлетнего сынишку к врачу…

— Уже смешно, — хохотнул Федор, отправляя в рот пирожок.

— Посмотрите, говорит, моего мальчика. У него что-то случилось с… — Тут Илья умолк на полуслове и с испугом посмотрел на Клавдию.

— Ну чего? — нетерпеливо спросил Федор. — Чего там с мальчиком случилось?

— Дальше все-таки неприлично… Простите… — пробормотал Илья, вперившись осоловелым взглядом в соусницу.

«Нет, если Лина не совсем слепая, она этого пентюха разглядит, — почти с отчаянием подумала Клавдия. — С ним ей спокойно будет. А вот с Чубаристовым…»

— Чего бы еще такого вспомнить?.. — забормотал Илья. — А-а-а, вот! Помните, я вам рассказывал про одного чудилу, который получает на свой пейджер немыслимые послания? Ну! Тридцать пять — шестнадцать!

— Это про поезда и самолеты? — улыбнулась Дежкина.

— Вчера вообще цирк! Звонит человек и на этот номер просит передать следующее… — Он прочистил горло и, приняв свойственную поэтам романтическую позу, произнес нараспев: — «Тебе, мой друг, я шлю щепотку страсти…» Ха, каково, а? Щепотку страсти он шлет! Щепотку! Ну слыхали когда-нибудь такое? — Илья визгливо рассмеялся, отчего плечи его затряслись. — Хорошенькое измереньице, не правда ли? Но и это не все. Просит слово «страсти» передать вразбивку.

— Как это? — спросил Федор.

— Ну как, знаете, важные слова в книге печатают. Между буквами большое расстояние. Операторша отвечает — нельзя. Ну, скандал, шум, гам! Потом этот придумал-таки. Между буквами — ноли поставьте, говорит. С-ноль-Т-ноль-Р-ноль-А-ноль-С-ноль-Т-ноль…

— Ноль страсти, — сказала Лина.

— Нет, щепотка страсти с нулями!

Праздника не получалось.

И в этом, безусловно, была вина Лины. С каждой минутой ее настроение портилось все сильнее и сильнее. От девушки буквально исходило ощущение всепоглощающей хандры. На лице Волконской было такое кислое выражение, что веселиться в ее присутствии было неловко, как у гроба покойника…

— Виктор Сергеевич уже вернулся? — спросила вдруг Лина.

— Кто такой Виктор Сергеевич? — наигранно обиделся Илья.

— Да следователь один, — отмахнулась Клавдия. — Вернулся. Мне вот ручку привез, — добавила она и сразу пожалела.

Лина дернула головой, словно вытряхивая из нее страшные мысли.

— Откуда вернулся? — не к месту спросил опять Илья.

— А давайте устроим танцы! — нашлась Клавдия. Она бойко вскочила, поставила на проигрыватель пластинку своего любимого Джо Дассена, после чего вытянула на середину комнаты отчаянно сопротивляющегося мужа и шепнула ему на ухо:

— Танцуй, Федя. Надо.

Вполне естественно, что вторую пару составили гости. Илья неумело обхватил Лину за талию и начал, притоптывая непослушными ногами, раскачиваться из стороны в сторону, но у него никак не получалось попасть в такт музыке. Спустя некоторое время он набрался храбрости и чуть прижался к партнерше. Волконская не отстранилась.

— Сколько вам лет? — окончательно освободившись от робости, спросил он.

— Двадцать три…

— А мне тридцать два. Улавливаете связь?

— Если честно, нет, — пыталась улыбнуться Лина.

— Цифры одинаковые, только наоборот.

— А-а-а… В этом смысле… Да, смешно…

— А почему вы такая грустная?

— Я не грустная. С чего вы взяли?

— Вас кто-то обидел?

— Да не обижал меня никто!.. — громче, чем это было необходимо, возразила Лина.

Илья снова терял остатки своей храбрости.

— Вы так и не объяснили, в чем состоит суть вашей профессии, — скучным голосом спросил он.

— Я осматриваю трупы.

— Вы шутите?.. — растерянно улыбнулся Илья.

— Если бы… Каждый день я имею дело с мертвыми людьми, с покойниками. У некоторых из них прострелена голова, у некоторых вспорот живот, кого-то задушили бельевой веревкой, кого-то сожгли…

— Как это, наверное… трудно, — скривился Илья. — А я коллекционирую марки. Хотите взглянуть?

— На что?

— На коллекцию.

— Вы ее носите с собой?

— Ну, почему же? Она у меня дома…

— Вы приглашаете меня к себе домой? — усмехнулась Волконская. — И где же вы живете?

— Тут.

— Тут?

— Ну, это… Рядышком… В соседней квартире…

Только сейчас девушка заметила, что, кроме нее и пьяненького Ильи, в комнате никого не было. Уловив подходящий момент, Клавдия и Федор тихонечко испарились, оставив гостей наедине.

— Простите меня, — сказала Лина Илье. — Вы, наверное, очень добрый, хороший человек…

— Да… — потухшим голосом согласился Илья. Эти вступления он уже слышал. Сейчас последует что-то вроде «но я другому отдана и буду век ему верна…».

— Вы женились бы на мне? — спросила Лина.

— Я? На вас? Д-да… К-к-конечно…

— Значит, вы меня любите?

На это ответить у Ильи уже не было сил, он только закивал часто головой.

— А я вас не люблю, — грустно сказала Лина. — Если для вас это имеет значение…

— Не имеет, не имеет! — заторопился Илья. — Будьте моей женой!

О таком развитии событий он и не мечтал. Если бы Лина сейчас приказала ему прыгнуть из окна, съесть стакан или даже поцеловать ее, он бы согласился, не раздумывая.

— Тогда… Тогда… — Лина набрала полную грудь воздуха. — Тогда не торопите меня, — попросила она жалобно.

…Клавдия и Федор притаились на кухне и были несколько растеряны, когда входная дверь хлопнула, а на кухню заглянула Лина.

— Что случилось? — кинулась к ней Дежкина. — Илья ушел?

Федор тактично испарился в свою комнату.

Лина ткнулась лбом в оконное стекло.

— Ничего не случилось… Ничего не получилось…

— Что не получилось?

— Ничего. Он хороший, мне с ним было бы легко, спокойно… А с Виктором наоборот… Только я не могу. Понимаете, милая вы моя Клавдия Васильевна, не получается…

Клавдия приобняла ее за плечо.

— Я по утрам, пока молоко пью, люблю в окно смотреть, — сказала вдруг Лина. — Как люди на работу идут. Как детишки бегут в школу, как машины отъезжают…

— Ой, Лина, перестань, — попросила Клавдия, — я сейчас разревусь…

«Нет, не нужен нам этот Илья, — подумала Клавдия. — Но и Чубаристов ни к чему…»

21.31–22.56

Так получилось, что в последние дни мысли Клавдии пересекались где-то в ноосфере с чужими, как пересекаются в ночи трассирующие пули из враждующих окопов. О Дежкиной думал Виктор Сергеевич Чубаристов.

Он действительно знал Клавдию давно. Еще с университета. Она рано выскочила замуж, хотя до этого был у них мимолетный роман. Так, ничего серьезного. Пару раз переспали. Для Виктора подобные романы пролетали незамеченно. Любовниц он ухитрялся быстренько перевести в разряд подруг. Они потом писали за него рефераты, конспекты, даже готовили ему и обстирывали, надеясь, видно, вернуть расположение его мужественного сердца. Но Виктор, принимая заботу как должное, никогда не возвращался к прежним отношениям, и женщины постепенно или отходили от него, или действительно на всю жизнь оставались друзьями.

Клавдия никогда даже намеком не дала понять Виктору, не говоря уж об окружающих, что питает к нему что-то большее, чем профессиональное уважение. После их негромкого расставания — как отрубило. Она была с ним ровна, приветлива, уважительна, но не более. Виктора это вполне устраивало.

По карьерной лестнице поднимались вместе. Виктору подъем давался легче, хотя Клавдия не уступала ему ни в профессионализме, ни в дотошности, но — женщина! И с некоторых пор Виктор решил, что да, все правильно — он лучше, мудрее, опытнее, — и стал на Клавдию смотреть чуть свысока. И так было до последних дней.

Первый раз она задела его, когда точно предсказала результат кавалерийского налета на Израиль. Виктор по привычке не внял ее предостережениям, а оказалось — как в воду глядела. Шутками-прибаутками он тогда как-то отвел так и готовое соскочить с Клавдиных уст напоминание: а помнишь, я говорила?

Во второй раз — серьезнее. Этот чертов сибиряк… Нет, Виктор не испугался. Чего ему бояться? Просто Клавдино любопытство становилось чреватым. Конечно, ей не помешать делу, силенок не хватит, но ведь нервов попортит, дура…

Лучшим средством от хандры Виктор считал веселое любовное приключение. Благо недостатка в них не было. Но иногда вдруг просыпались какие-то совсем уж ненасытные потребности.

И тогда он изменял правилам — звонил старым своим подружкам. Многие сразу же вспоминали его, были рады встрече. Но кое-кто уже успел выскочить замуж или обзавестись новыми кавалерами. Это Виктора не смущало. Он легко вычеркивал из своего блокнота ставшие ненужными телефонные номера и тут же набирал новые.

Еще давно, когда он только учился на юрфаке, был у него дружок Валерка Бобков. Парень был красив и богат. И как-то так случилось, что с Чубаристовым они задружились. Собственно, это Валерка разбудил в совсем молодом тогда Витьке Чубаристове азарт ходока.

Он появлялся под вечер в общаге, деловой, симпатичный, и кричал с порога: «Витька, девчонки мерзнут! Пожалей их».

Чубаристов опрометью собирался, они садились в Валеркин белый «москвичок» и отправлялись «на охоту».

О! Это был целый ритуал. Охота на девчонок! Это был пир авантюры, смелости, изобретательности, обаяния и психологии…

Как-то Валерка сказал:

— На кой черт мы учимся? Если за пять лет не придумаем какого-нибудь безотказного выстрела, чтобы уложить девчонку. На хрен нам такая учеба?!

И они напрягли свои молодые веселые мозги и придумали фразу, которая срабатывала в девяносто девяти случаях из ста.

На первый взгляд фраза звучала довольно просто: «Барышня, а что, если я попробую пригласить вас на студенческую вечеринку?»

Примитив, скажет кто-то? Не торопитесь, вслушайтесь, оцените всю тонкую игру.

Во-первых, обращение — «барышня». Этакое старомодное словечко, в котором московская фифочка сразу уловит и оценит юмор. А лимитчица юмор не уловит, зато она зауважает себя и галантных кавалеров, называющих ее так красиво. Первым же словом сделано не так уж мало.

Дальше. «А что, если я попробую пригласить вас?..»

Слышите, я не нахал. Я скромный человек. Я еще немного и раздумываю даже, не очень-то для меня привычно знакомиться на улице. Да я еще с вами и советуюсь! Доверительности ищу.

Опять в десятку.

И дальше — «на студенческую вечеринку».

Студенческая вечеринка… Что это такое? Что-то ужасно романтическое, веселое, молодое, задорное, передовое. А с другой стороны — и переспать можно. Словом, студенческая вечеринка — понятие притягательное и завораживающее.

Все?

Нет, не все. Сама фраза: «Барышня, а что, если я попробую пригласить вас на студенческую вечеринку?» — предполагает «остроумный» ответ барышни: «Попробуйте…»

Вот теперь скажите — правда, отличная фраза?

Даже если вы не согласитесь, это не имеет никакого значения: опыт показал — отличная.

Конечно, одна только фраза сама по себе никакой роли не сыграет. Ее надо подать. Все зависит он первого движения. Проходящую мимо девушку, делающую вид, что до вас ей нет никакого дела, надо остановить не рукой, перегородить ей дорогу не своим телом. Надо зачаровать ее первым же словом: «Барышня…»

Оно должно прозвучать в меру деловито, в меру нежно, в меру властно (да-да, обязательно властно!), в меру обещающе.

Если после первого вашего слова девушка не остановилась — все, плюньте, не пытайтесь снова. Не догоняйте, не повторяйте, не теряйте лица.

Но если она остановилась — не торопитесь. Посмотрите ей прямо в глаза. Красиво посмотрите. Чуть отрешенно, чуть устало… Теперь вам надо закрепиться. Надо привязать к себе ее внимание. Начав говорить, делайте длинные, многозначительные паузы. Самое главное вы скажете ими.

Вы будете видеть, как лицо девушки из недоуменного и даже чуть-чуть раздраженного — чего привязался? — становится поначалу просто внимательным, потом заинтересованным, потом загадочным, снисходительным и, наконец, умиленным.

«Ну, попробуйте», — говорит она.

Говорит! Говорит!

А дальше — дальше уже дело простое. Девушку «добивает» машина, веселые ваши разговоры, симпатичный друг…

Да, здесь тоже важно ничего не испортить. Не переусердствовать. В какой-то момент вдруг забудьте о вашей спутнице и обсудите с другом какие-то важные дела — скажем, поездку в Академгородок или участие в первенстве города по вольной борьбе. А потом снова — не жалейте комплиментов.

Высшим пилотажем считалось у Чубаристова и его друга уложить девчонку в постель без выпивки. На одном обаянии, на одном юморе, на одной любовной игре.

Кстати, надо заметить, что психологически это намного проще. Как только девушка видит на столе батарею бутылок, она настораживается, замыкается, с ней труднее «работать». А в трезвой компании она расслабляется. И все происходит естественно.

Для Виктора с некоторых пор это превратилось в некое подобие наркотика. Он уже вечера не мог прожить без «охоты». Если у Валерки появлялись какие-то дела, Виктор один выходил к метро — самое людное место — и «стрелял».

За пять лет учебы, может быть, набрался бы только месяц, когда Чубаристов ночевал один.

Вы спросите — что, неужели ни одна из девчонок не понравилась ему настолько, чтоб он остановился?

Почему же? Пару-тройку таких Виктор встретил. Он брал у них телефон, он звонил им, они назначали встречу. Но все теряло уже радость легкости и моментальности. Начинались выяснения отношений, любовные муки, ревность, ограничение свободы, а Виктор этого не любил. Тратить себя на эту скуку надоедало.

Проверка девушек на сопротивляемость стала для Чубаристова и его друга своеобразным исследованием, этакими лабораторными опытами. Уж чего они только не придумывали. Просто уложить девушку в постель казалось им уже неинтересным. Надо было искать новые рискованные приключения. Ну, рискованные, понятно, до определенного предела: ни разу они не заманили малолеток, никого не насиловали. Этого и не нужно было. Удивлялись даже — как это насиловать, если можно уговорить.

Но студенческие годы закончились. Работа затянула так, что не продохнешь, на вечерние приключения времени не осталось, да и не солидно это было теперь.

Виктор стал вести более уравновешенную жизнь. Но страсть к «охоте» не пропала. Теперь он искал другие пути и находил их довольно просто.

Как он относился к женщинам?

Нет, нельзя сказать, что он их презирал. Презирать можно кого-либо достойного презрения. Чубаристов женщин держал скорее за предметы. Красивые, изящные, дорогие, изысканные предметы. Он отказывал им в одушевленности. Он относился к ним просто и по-хозяйски, как относятся к любимому креслу. Даже если это кресло вдруг сломалось, ты же не станешь рубить его топором, жечь и пилить. Ты не станешь с ним ругаться и выяснять отношения. Ты его просто выкинешь.

Сегодня Чубаристов отправился к давней своей знакомой. Мужа этой женщины он когда-то подвел под расстрел. Дело было довольно шумное — хищение в особо крупных размерах. Там еще и валюта была, золотишко, бриллианты… Словом, шлепнули хлопца. А покровители у него были — ого-го! Имена Гейдар, Галина, даже Леонид Ильич только и мелькали на каждой странице дела. Виктор Сергеевич понимал, чем ему это все грозит. Но нашелся вдруг какой-то неизвестный покровитель, следователя перестали таскать на разные ковры к разным начальникам, он благополучно завершил дело и только потом понял: под Брежнева в то время копал Андропов. Скорее всего, он Чубаристова и покрывал.

А жена главного подследственного стала любовницей Виктора. Нет, он ее не заставлял. Не шантажировал, не пугал. Она действительно была чиста.

Но странной она была. Очень странной. Пожалуй, это была единственная женщина, которую Чубаристов побаивался, не говоря уж о том, что ее он, конечно, за предмет не держал.

Она Виктора Сергеевича откровенно ненавидела. Называла цепным псом, ментовским ублюдком, заплечных дел мастером, чернью, плебеем, высмеивала и его костюм, и его прическу, и его словечки, и образ его мыслей.

Таким холодным, просто-таки ледяным душем она встречала его каждый раз. И Чубаристов зарекался встречаться с ней снова, но проходило какое-то время, и он набирал ее номер телефона. Редко когда она снисходила до встречи с ним, но все-таки снисходила. Сегодня как раз был такой случай.

— Ну входи, чего стоишь. Да не разувайся, что за деревенские привычки! Да у тебя, наверное, и носки три дня не стираны.

— Нет, почему? Свежие, — оправдывался Чубаристов.

— Есть хочешь?

— Нет. Сыт по горло.

— Ты еще рыгни для убедительности, — подсказала она. — Ну чего пришел?

— Так, повидаться. Давно не виделись…

— Всего два месяца. Думаешь, у меня за это время хвост вырос?

— Тебе бы очень пошел пушистый котячий хвост, — мягко улыбнулся Чубаристов.

— Пошляк, — сказала она. — Во-первых, кошачий, а во-вторых — пошляк.

Чубаристов сел на краешек стула.

Что влекло его к этой женщине? Что заставляло с настойчивостью мазохиста приходить сюда еще и еще? Ведь остальных, куда более красивых и молодых, Чубаристов забывал легко.

И что ее заставляло принимать убийцу собственного мужа?

— Ну, сколько черепов обглодал за это время?

— Ни одного.

— Вегетарианец. А скольких в яму посадил?

— Тоже — ни одного.

— Дай-ка гляну, у тебя крылышки не проросли? Чем же ты свою душеньку тешил все это время?

— Я в Израиль вот ездил, — почему-то виновато сказал Виктор Сергеевич.

— Грехи отмаливал?

— Нет, так, по делу…

— «По делу»… — передразнила она. — Неужто про баб забыл?

— Не забыл, — честно сознался Чубаристов.

— Так-то лучше. Знаешь, хиппи, которых ты ненавидишь всей своей ублюдочной душонкой, как раз и говорят: любите, спаривайтесь, в это время вы хоть никого не убиваете. Ты у нас хиппи становишься?

— Может быть… — улыбнулся Виктор.

— Кофе хочешь?

— Кофейку — с удовольствием!

— Слушай, ты эти свои «кофейки», «водочки», «колбаски» оставь для своих мордатых князьков. Как их там — горпрокуроров, генералов, депутатов… Что это вы все к еде такие ласковые? А к людям — грубые. Пей. Только в блюдце не наливай. А то меня стошнит.

Чубаристов стал отхлебывать из тонкой чашки пахучий напиток.

— А ты как живешь?

— Я живу хорошо. Я здорова, весела, бодра.

— Как на работе?

— Сорок девять.

— Что — сорок девять?

— А что — как? Тебя интересует моя работа? Я клерк. Дебет-кредит, как говорят наши лимитчицы. Тебе рассказать про дебет?

— Нет, я просто так.

— Слушай, Чубаристов, я всегда удивлялась твоей способности разговаривать ни о чем. Как ты там своих бедных уголовников раскручиваешь? Тоже про пустяки спрашиваешь? Ты же небось четкие вопросы им задаешь — когда, кого, сколько раз, за что?

— Но ты не уголовница.

— Правда? Ну, я надеюсь, ты лучше знаешь, Порфирий Петрович.

Кто такой этот Порфирий Петрович, Чубаристов не знал. Достоевского он когда-то проходил в школе, но уже, конечно, все перезабыл.

— Впрочем, тот был тонкий человек, — язвительно заметила она.

Потом наступило молчание. Чубаристов знал, что оно обязательно наступит. Знала и она. Разговор их рано или поздно прекращался. Повисала страшная, мучительная пауза, тишина. Именно в этой тишине что-то происходило в ней непонятное для Виктора, что-то непонятное и пугающее происходило и в нем самом.

Он протягивал к ней руку. Трогал ее грудь. Залезал под юбку. Она словно не чувствовала его настойчивых и даже грубоватых прикосновений. Она застывала.

Чубаристов наливался кровью. Начинал тяжело дышать, лез к ней с поцелуями, но она только отворачивалась.

Обычно он просто задирал ей юбку, срывал трусы, разворачивал спиной к себе и брутально овладевал ею. Это был момент какого-то мгновенного помешательства обоих. Она кричала, она стонала, прижималась к нему сильнее. Потом опускалась на колени и начинала целовать его руки, ноги, всего…

Она доводила Чубаристова до бешеного волчьего оскала, до воя…

Ей как будто доставляло удовольствие собственное унижение.

Иногда это могло произойти прямо в коридорчике у входа, на кухне, в гостиной… Они редко добирались до спальни. Она была податлива и безоглядна.

Но, странное дело, Чубаристов никогда не чувствовал своего превосходства над ней. Более того, каким-то непостижимым образом она именно его унижала. Он вдруг понимал, что становится жалким лакеем, которого перебесившаяся барыня вдруг допустила до себя, а потом отправит на конюшню, где ему всыплют розог. Чувствовал себя прыщавым подростком, с которым сонная кузина побалуется да и расскажет мужу, а тот потащит его в нужник — и головой в дерьмо…

После бурного соития она уходила в ванную, бросив на ходу:

— Дверь захлопнешь.

И Чубаристов, выпотрошенный, измочаленный, помятый и униженный, поспешно собирал свои пожитки и уходил. В этот момент он ненавидел себя, ее, весь мир. Будь у него при себе пистолет, он с удовольствием всадил бы в нее всю обойму.

На улице было прохладно. Чубаристов, пошатываясь, дошел до машины, посидел в ней, приходя в себя, а потом поехал домой.

«Она просто извращенка, — зло думал Виктор о своей любовнице. — И я тоже. Какая-то невозможная грязь есть в этих любовных играх над могилой. И ее это волнует. А меня она просто использует. Наверное, если бы она смогла узнать, кто пустил пулю в затылок ее муженьку, спала бы с ним. Нет, никогда больше я к ней ни ногой! Это все Клавка меня довела…»

22.12 — 8.00

В одиннадцатом часу вернулся Максим.

— А где Лена? — обеспокоенно спросила Дежкина.

— А разве не дома? — вопросом на вопрос ответил Максим.

— Нет…

— Значит, все еще у Сюзанны сидит, треплется. Это называется «заскочить на минутку». — Макс встряхнул свою сумку, и сумка отозвалась мелодичным звоном стеклянных пузырьков. — Я за это время успел полподъезда обработать. Устал, как черт.

Клавдия метнулась к телефону, набрала номер закадычной подружки дочери, но Сюзанна ответила, что Лена давно от нее ушла.

На улице уже была ночь. Охваченные беспокойством, стремительно перераставшим в панику, Клавдия, Федор и Максим прочесывали близлежащие дворы, кидались с расспросами к редким прохожим, но тщетно — никто не встречал стройную девчушку с длинными косичками в джинсовой юбке и светлой блузке.

— Я больше не могу… — Тяжело дыша, Дежкина прислонилась к покосившемуся фонарному столбу. — Все, вызываю милицию. Может, ищейки возьмут след.

— Да погоди ты кипятиться!.. — Федор старался сохранять самообладание, что, впрочем, давалось ему с превеликим трудом. — Никуда она не денется…

— Я всех обзвонила!.. — закричала Клавдия. — Всех подруг и одноклассников на ноги подняла! Феденька, ее украли!

— Вечно ты в крайности бросаешься! Прекрати истерику! Слезами горю не поможешь… — Федор вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Черт побери… Скорей бежим к бабке!

— Какой бабке?

— Да этой, со второго… Как ее?

Клавдия сжала кулаки. Надо же! Имени всезнающей бабки не знал никто.

К счастью, Федор оказался прав. Бабке со второго этажа позавидовал бы любой дозорный. Она действительно провела весь вечер на балконе, оглядывая окрестности.

— Видела я вашу Ленку. — Старуха почему-то не захотела открывать дверь, и Дежкиным пришлось нетерпеливо переминаться с ноги на ногу на лестничной клетке, вслушиваясь в приглушенный голос, доносившийся из квартиры. — Она с пацанами сидела в песочнице, бренчали на гитаре и пели песни.

— Когда это было? — Клавдия чувствовала, что еще немного, и она упадет в обморок.

— С девятнадцати тридцати двух до двадцати сорока четырех.

— С ума сойти, — пробормотал Федор. — Она что, секундомером засекала?

— А в двадцать сорок шесть они спустились в подвал пятиэтажки, что напротив.

— Лена? В подвал? — Клавдия не могла поверить услышанному. — Вы ничего не путаете? Это точно была именно Лена, а не какая-нибудь другая девочка?

— У меня стопроцентное зрение, — обиженно засопела старушка. — Знаете, как я в молодости стреляла из малокалиберной винтовки? На Всесоюзной спартакиаде первое место заняла!.. У меня значок есть «Ворошиловский стрелок». Где же он? Сейчас покажу…

— Мы верим, верим!!! — панически в один голос закричали Федор и Клавдия…

Тусклый луч карманного фонарика, скользнув по грязным, выщербленным ступеням, пробежался по серым, увитым проводами стенам и остановился на чем-то живом, взъерошенном, пугливом, забившемся в угол.

— Крыса! — вскрикнула Клавдия, но Федор, зажав ее рот своей ладонью, громко шепнул:

— Хрен с ней, не ори!.. Слышишь? Будто голоса…

Откуда-то издалека пробивался слабый свет. Клавдия и Федор, осторожно ступая по скользкому полу, начали продвигаться в глубь подвала и вскоре явственно различили звонкий и такой родной голос Ленки.

— Господи, это она… — выдохнула Клавдия. — Она здесь.

— Ну, я ей сейчас покажу… — воинственно прохрипел Федор.

Дружная компания пацанов и девчонок тинэйджерского возраста, среди которых была и Лена, уютно расположилась на картонных коробках вокруг маленького костерка и о чем-то вела оживленный спор. Языки пламени отбрасывали желтые блики на ребячьи лица, от чего они становились какими-то зловещими. Здесь было душно, воняло чем-то приторным и тухлым.

Появление Дежкиных явилось для подростков полнейшей неожиданностью. Они одновременно смолкли, словно по команде, уставившись на Клавдию и Федора.

— Ой, предки… — растерянно произнесла Лена. — Мне хана…

— Это точно, — согласился с дочерью Федор. — Вставай, разговор есть.

— Сумасшедшая, ты знаешь который час? — Клавдия чуть ли не с кулаками набросилась на Лену. — Половина первого!..

— Правда? — наивно удивилась девчонка. — Надо же, как быстро время летит. Вот засиделась…

— Что ты тут делаешь? Кто эти ребята?

— Мои друзья… — после короткой паузы ответила Лена.

— А почему я их впервые вижу? Почему я вообще не знала об их существовании?

— Теперь знаешь… Мам, ну че ты?.. Все же нормально…

— Нормально?! — Клавдия обвела взглядом мрачную подвальную нишу. — Ты это называешь нормальным?

— Ладно… — Федор схватил дочь за руку и буквально поволок ее к выходу. — Дома разберемся…

Дома решено было, что на месяц отменяются Ленкины походы в кино, на школьные вечеринки, на встречи с подругами. («Особенно с Сюзанной!» — вставила Клавдия.) Что о стрейчах, которые ей вот-вот собирались купить, Ленка теперь может и не мечтать. Потом Ленку заставили поклясться больше не связываться с дурной дворовой компанией.

— Сурово, — сказал Максим. — Но справедливо.

Уже засыпая, Клавдия вспомнила о ее случайной встрече с Александром, бывшим мальчишкой-фарцовщиком, а теперь преуспевающим бизнесменом, обеспеченным и уважаемым человеком.

«Неужели именно я изменила его судьбу? — удивилась Дежкина. — Не Бог, не общество, а я… Странно…»

По квартире разлилась противная трель телефонного звонка. Клавдия невольно вздрогнула. Она боялась поздних звонков. В такое время ее обычно беспокоили с работы. Но, услышав в трубке тихий голос Лины Волконской, Дежкина издала вздох облегчения.

— Клавдия Васильевна, еще не спите? Можно мне с вами поболтать?

— Подожди минуточку, не клади трубку. — Клавдия Васильевна принесла из комнаты стул, села на него и уже мысленно приготовилась к долгому и терпеливому разговору. Почти до самого утра она выслушивала исповедь страдающего сердца. Утешать она не собиралась, советов давать — тоже. Если бы Лина знала, что саму Клавдию ранит каждое ее слово о Викторе! Но наши боли нам кажутся всемирными, чужие мы не замечаем. Поэтому Лина говорила подробно, страстно и горько.

Клавдия так и уснула в прихожей с телефонной трубкой в руке, уронив голову на тумбочку. А через полчаса прозвенел будильник.

Начиналось воскресенье — еще один выходной день.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Понедельник. 09.02–10.07

День начался с новостей.

Не успела Клавдия отворить дверь в кабинет и сбросить легкий плащик, раздался телефонный звонок.

— Алло?

— Мне Дежкину, — прозвучал глухой мужской голос в трубке.

— Я у телефона.

— Это Храпицкий. Ну что, могу обрадовать: пропали двое — алкаш, нигде не работающий, и бомжиха Верка. Эй, вы меня слышите?..

Клавдия недоуменно пожала плечами. После спешки и толкотни в троллейбусе она никак не могла, войти в рабочий ритм. Голос показался знакомым, — но вот где она сталкивалась с его обладателем, Дежкина вспомнить не могла, хоть убей.

— Эй! — нетерпеливо повторил голос. — Вы куда делись?

— А кто такая Верка? — уклончиво поинтересовалась Клавдия, преследуя сразу две цели: первая — дать понять загадочному Храпицкому, что она внимает его информации, вторая — окольными путями выяснить, кто же он такой, черт возьми. — Верка-бомжиха, вы сказали?

— Ага, — подтвердил голос. — Ошивалась у меня на участке, ничего не мог поделать. Соседи на нее жаловались, жильцы, — мол, одним своим видом детей пугает… А после случая с пожаром ее никто не видел.

Клавдия вспыхнула. Хорошо хоть, она была в кабинете одна.

В памяти тут же всплыло лицо участкового Александра Борисовича, его старомодные рыжие бакенбарды и вращающиеся, будто на шарнирах, глазные яблоки.

— Я тут, по вашей просьбе, огромную изыскательскую работу провел, — между тем продолжал участковый. — Опросил всех старух на предмет подозрительных личностей, не ошивался ли кто? Нет, говорят, подозрительных не было. А вот Верку уже дня три-четыре никто не видел, и Генка как под землю провалился. То возле каждого пивного ларька его встретишь, а тут — нету Генки, и все!

Клавдия нервным, почти автоматическим движением пролистнула высокохудожественные фотоснимки Вени, сделанные на месте происшествия.

— Скажите, Александр Борисович, не могли бы вы припомнить, были ли у этих ваших пропавших подопечных какие-нибудь особые приметы?

На другом конце провода озадаченно зачмокали губами.

— Вроде ничего такого, — наконец произнес участковый. — Верка была роста среднего, худая… одевалась как попало. Бомжиха, она и есть бомжиха. Часто пила вместе с Генкой. Не просыхали, можно сказать. Ну а Генка — около метра восьмидесяти, сутулый, тридцать пять лет… залысины большие…

Клавдия рассматривала обуглившиеся тела на фотографиях, заботливо обрисованные контровым светом, — так, что и вовсе не понять, что именно изображено в кадре.

— А зубы? — тоскливо поинтересовалась Клавдия. — Может, с зубами у них не все в порядке было?.. По зубам мы попытались бы идентифицировать трупы.

— Я участковый, а не дантист, — буркнул Александр Борисович.

— Ясно. В таком случае, не припомните, рассказывали ли они вам что-нибудь такое… — Дежкина замолчала, будто сама не понимала, что именно «такое» могли сообщить о себе участковому милиционеру двое забубенных алкоголиков.

— Ну, с Генкой не особо поговоришь. У него одна тема: «Больше не буду, гражданин начальник». Бесстыжий, когда завяжешь с выпивкой? — «Больше не буду, гражданин начальник». Когда перестанешь пугать своим видом жильцов? — «Не буду, гражданин начальник». Когда на работу пойдешь? — «Больше не буду…» Заладит, как испорченный патефон, свое «не буду», — просто противно становится. А с Веркой чего разговаривать — она ведь немая!..

Клавдия даже вскочила от неожиданности.

— Как — немая?

— Очень просто. Мычала себе что-то под нос, и все дела. Одно слово, убогая. Я ее и не трогал. Ну, думаю, пусть уж ночует по подвалам, раз деваться ей некуда. Вреда от нее не было, и ладно… Алле, вы меня слышите?.. Вы куда-то пропали, алле!..

Дежкина застыла, направив взгляд немигающих глаз на серую стену напротив.

Стена была абсолютно гладкая и чистая, ровно выкрашенная масляной краской.

«Алле!., алле!..» — возбужденно журчала трубка, но следователь не реагировала.

Она вспомнила скорчившуюся обгорелую фигуру в углу кухонного помещения. Бомжиха Верка умирала в мучениях, но она не закричала. Она была немая!

Вот какая странность не давала покоя Клавдии все это время. Голосистая Ирина Журавлева, любовница Черепца, должна была орать так, что звенели бы стекла соседних домов, а из пылающей квартиры Харитонова не донеслось ни звука.

Итак, картина преступления сразу обрела ясность и законченность.

Обгорелые трупы должны были засвидетельствовать, что дело чисто и имел место всего лишь трагический случай.

Хозяин с подружкой сгинули в пламени, и кто усомнится, что тела принадлежали другим!..

На руке мужчины обнаружился оплавленный браслет часов, которыми так любил похваляться Хорек.

На голове женского трупа запеклись остатки синтетического парика, непременной принадлежности туалета Журавлевой.

Бомжихи в париках не ходят, а у хронических, беспробудных алкоголиков нет дорогих браслетов.

Взрыв, происшедший в квартире, казалось, уничтожал последние улики.

«Что мы имеем в итоге?» — задавала себе вопрос Дежкина.

Харитонов и Журавлева, разыскиваемые по смехотворному делу о пропаже дворняжки, поджигают дом и организуют двойное убийство, дабы замести следы.

Конец с итогом не сходится, как сказала бы бухгалтерша Симочка, выдающая зарплату всему составу прокуратуры.

Что может замкнуть цепь, на полюсах которой — убийства и похищенная собачка по кличке Фома?..

Рэйдж?

Клавдия медленно опустилась на стул.

Черепец сказал, что Фома обучен редкостному делу: он способен обнаружить среди сотен запахов единственный искомый.

Похищенная собачка… пропавшая Журавлева, обслуживающая чуть не весь столичный хай-класс… взрыв и пожар на квартире ее любовника — и, надо думать, сообщника — Дениса Харитонова… трупы мужчины и женщины, которые должны были, по мысли преступников, сбить следствие со следа…

Из-за чего случились все эти события, временами комические, а после трагические, если не из-за рэйджа!..

— Спасибо, — сказала Дежкина в трубку, — я вам перезвоню.

Вероятно, участковый Александр Борисович был весьма изумлен подобным исходом разговора и еще долго сжимал в руках коротко попискивающую трубку, вращая в недоумении своими огромными глазами-шарами.

А Клавдия уже направлялась на третий этаж, к кабинету горпрокурора.

10.09–12.17

Слесарь Митя возился у дверей приемной, снимая прежнюю табличку и водружая на ее место новую.

Рядом охала и вздыхала Люся.

Одного взгляда на секретаршу было достаточно, чтобы понять: случилось наконец то, что и должно было случиться.

Власть сменилась.

Всеволод Константинович Самохин, управлявший коллективом городской прокуратуры, оставил грозный пост.

«Стасюк Роман Тарасович», — гласила новая табличка.

Люся закатила глаза и всхлипнула.

— Ничего, — сказала Клавдия, — не переживай. Цари уходят, а свита остается.

— Хорошо тебе говорить! — запричитала секретарша, направляясь к столу, на котором царил непривычный беспорядок — в полном соответствии с настроением хозяйки. — Тебе-то что! — прибавила она, наливая из графина воды и запивая таблетку. — А мне Всеволод Константинович был как отец родной, и что я теперь без него буду делать!..

Она повалилась в кресло, горестно закрыв лицо ладонями.

Клавдия терпеливо пережидала.

Уж кому-кому, а ей — как, впрочем, и всем остальным сотрудникам прокуратуры — было отлично известно, как воевали меж собой Самохин и его верноподданная Люся.

Нередко даже в дальних закоулках здания отражался зычный глас прокурора, мечущего громы и молнии, и Люся вылетала из приемной как ошпаренная, и выла на бегу, и вопила, правда полушепотом, что такого деспота и самодура еще свет не видывал, и пусть он поищет себе какую-нибудь бестолковую дуреху в секретарши, и она посмеется, когда дуреха даст Самохину отлуп по полной программе.

— Я не я буду, — тараторила Люся, изливая душу очередному сослуживцу и жалостливо заглядывая при этом в глаза, — если она не даст оторваться этому старперу, и тогда он все поймет!..

Выходит, не судьба была понять бывшему начальнику, какая редкостно замечательная работница ходила у него в секретаршах.

— Ну и как тебе новый? — поинтересовалась наконец Клавдия.

Люся заскулила, точно от зубной боли.

— Лысый, — сообщила она, как припечатала, — и в очках. Мне не понравился.

— Он на месте?

— А? Да. Бумаги разбирает. — Глаза секретарши вдруг сузились. Профессиональным чутьем Люся почувствовала подвох. — Не пущу, — объявила она, выпятив грудь и позабыв о прежнем упадническом настроении. — Роман Тарасович занят. Дайте хоть человеку обосноваться на новом месте, ей-богу!

Клавдия усмехнулась.

— Люсенька, ты никогда не задумывалась, что у нового начальства и методы могут быть иными?

— В каком смысле? — насторожилась Люся.

— По-моему, мне говорили, что Стасюк не любит проволочек. У меня срочное дело, а ты пытаешься его притормозить. Представь, что через два часа прокурор сам вызовет меня и спросит, почему я не явилась к нему раньше… а я скажу: «Люся не пустила…» А?..

Секретарша помолчала, лихорадочно осмысляя ситуацию.

Если честно, Клавдия ни с кем и никогда не общалась по поводу привычек Стасюка, но это «по-моему» делало маленькую вынужденную ложь и вовсе невинной.

— Ладно, — решилась Люся, — я доложу. Но только…

— Три минуты, как обычно! — с готовностью подхватила Дежкина, для убедительности вскинув вверх три пальца. — Я не задержусь.

— А то префект приехать собирался, — проворчала секретарша, направляясь к прокурорской двери. — Если приедет, а ты у Романа Тарасовича, я прям не знаю, что сделаю!..

Через несколько мгновений она растворила тяжелую дверь и, надев на лицо маску сугубой официальности, объявила:

— Прошу, Клавдия Васильевна, Роман Тарасович ждет.

Новый прокурор города оказался человеком неопределенных лет и столь же неопределенной наружности. На мясистом носу восседали тяжелые очки в старомодной оправе. За стеклами поблескивали маленькие стального цвета глазки. Одутловатые щеки были тщательно, до голубизны выбриты. Что касается лысины, то, подумала Дежкина, секретарша Люся несколько перестаралась, выделяя ее как основную примечательность нового начальника. Лысина как лысина; вокруг — густой венчик седоватых вьющихся волос.

— Ну-ну-ну! Рад познакомиться, — начал Роман Тарасович, галантно подымаясь с места и дожидаясь, покуда Клавдия займет кресло напротив. — Впереди предстоит большая работа, и, надеюсь, мы сможем найти общий язык.

«Общие слова, по крайней мере, вы уже нашли», — про себя отметила Дежкина; вслух же она произнесла, как и новый начальник, нечто расплывчатое и необязательное.

— Итак, — заключил прокурор, подводя черту под вступительной частью, — итак, чем могу?..

— У меня дело, не терпящее отлагательств, — сообщила Клавдия. — Слышали ли вы о том, что такое рэйдж?..

Прокурор расплылся в улыбке, что одинаково могло означать и положительный ответ, и отрицательный.

— Рэйдж — новейший и весьма эффективный наркотик, — сказала Дежкина, — к тому же его розничная цена относительно невысока. Следовательно, мы должны обращать внимание на распространение рэйджа ничуть не меньше, чем на распространение, скажем, героина.

— Ну-ну-ну!.. Насколько мне известно, слухи о начале вторжения нового наркотика несколько преувеличены, — негромко произнес Стасюк.

— А у меня другие данные, — возразила Клавдия. — Информация, попавшая мне в руки, позволяет предположить, что в ближайшее время Москва будет буквально наводнена рэйджем. Это как эпидемия.

— Проблемами эпидемий, насколько мне известно, занимается прокуратура, — попытался обратить разговор в шутку Роман Тарасович. На губах его запорхала ласковая улыбка.

Клавдия против воли нахмурилась.

— Я вас понимаю, — сухо произнесла она. — Не хочется начинать работу на новом месте с таких неприятных дел. Однако ситуация не терпит отлагательств… Сами понимаете, Роман Тарасович, все шишки полетят на нас. Мне что — я человек маленький, а вот начальству придется несладко, это точно. Наркотики — не шутка. Представляете, какой вой поднимет пресса!..

Горпрокурор заерзал в кресле, с трудом подавляя неудовольствие.

— Хорошо, — он сменил легкий полуигривый тон на начальственный, солидный, — изложите факты по делу. Только кратко.

— Факты таковы, — начала Дежкина. — Не так давно мне поручили расследовать историю с пропажей собаки некоего господина Черепца…

— Собаки? — удивленно переспросил Стасюк.

— Именно, — подтвердила Клавдия. — Собака как собака, даже без родословной. Беспородная. Но! — Она подняла вверх указательный палец. — Но Фома прошел специальный курс дрессировки и обучен различать редкие наркотики.

— Фома — это хозяин? — уточнил прокурор.

— Фома — это кличка собаки, — ответила Дежкина. — А хозяина зовут Алексей Георгиевич… впрочем, это не имеет отношения к делу.

— Ну-ну-ну, — как-то неопределенно произнес Стасюк.

Клавдия пропустила мимо ушей скрытую в этом «ну-ну-ну» издевку.

— В ходе поиска мы вышли на подозреваемую в краже собаки. Ею оказалась любовница Черепца Журавлева, которая работает в салоне красоты и обслуживает едва ли не весь столичный бомонд…

— И что?

— Журавлева пропала!.. Мы вышли на след ее приятеля Харитонова… личность, как оказалось, с весьма темным прошлым. Так вот, в квартире Харитонова, буквально у меня на глазах, происходит пожар, мы обнаруживаем два обгоревших трупа… но это не Харитонов с Журавлевой, хотя, судя по всему, приложены все силы, чтобы мы думали, что погибли именно они. Понимаете, какая картина вырисовывается!..

Стасюк горестно вздохнул и покрутил в пальцах незаточенный карандаш.

— Пропажа собачки-дворняжки обставляется двойным убийством! — продолжала Клавдия, не давая прокурору времени опомниться. — Ради чего, спрашивается?.. Ответ один: рэйдж! В Москву должна поступить крупная партия наркотика, и собаку убрали, чтобы не возникло осложнений и наркотик беспрепятственно проник через все заслоны…

— Послушайте, — произнес наконец Роман Тарасович, — мне, конечно, импонирует направление ваших мыслей, желание за мелким хищением увидеть нечто более крупное и масштабное… но не до такой же степени!.. — Он поднялся из кресла и тяжелыми шагами принялся крестить кабинет из угла в угол. — Мы поставлены блюсти закон, а не придумывать какие-то мифические заговоры, чтобы затем их победно раскрывать. Не надо усложнять!.. У нас и без того хватает сложностей. Криминогенная обстановка в столице такова, что на ее фоне разговоры о какой-то дворняжке, павшей жертвою наркомафии, выглядят по меньшей мере… — Прокурор помялся, подыскивая нужное, наиболее выразительное словцо, и, как видно, решил остановиться на общедоступном варианте: — …По меньшей мере идиотскими.

Зависло молчание. Стасюк буравил Клавдию немигающим взглядом своих маленьких стальных глаз. Тень увольнения опять нависла над Клавдией.

— Уважаемый Роман Тарасович, — приторно заговорила она, но в голосе читалось скорее раздражение, чем лесть, — уважаемый Роман Тарасович, если два трупа вам видятся чем-то не заслуживающим внимания, то…

— Ну-ну-ну! Я так не сказал, — возразил Стасюк, — вы меня неправильно услышали!.. Просто-напросто в цепи ваших рассуждений имеются явные несоответствия… Собачка, трупы… наркотики!.. Давайте договоримся так: по поводу гибели двоих человек в квартире… как вы назвали?..

— В квартире Харитонова, — подсказала Клавдия.

— Да-да, именно. Я запрошу все документы, внимательно изучу дело… Возможно, это несчастный случай, который вы истолковали к своей выгоде…

— Какая же у меня может быть выгода?! — удивилась Дежкина. — Гибнут двое, их трупы пытаются выдать за чужие. На руке мужчины — часы Харитонова, на голове женщины — парик Журавлевой. Погибшие — бомжи, так что расчет точен — их долго не хватятся… если вообще кто-нибудь заметит пропажу…

— Хорошо, — сказал Стасюк, а теперь давайте посмотрим с другой стороны. В квартиру… этого…

— Харитонова, — вновь подсказала Дежкина.

— Именно, — кивнул Роман Тарасович. — В его квартиру проникают двое бомжей, крадут часы и парик… По оплошности происходит возгорание… воришки гибнут в огне. А вы говорите — убийство!..

Роман Тарасович вновь взял в руки карандаш, как видно давая понять, что аудиенция подходит к концу.

— И все-таки… — произнесла было Клавдия, но взвизгнул селектор, и искаженный Люсин голос доложил:

— Роман Тарасович, к вам префект!..

Стасюк развел руками и поглядел на посетительницу.

Дежкина поднялась. Да, Люся права — лысый, в очках и не понравился.

Дверь отворилась, и двое мужчин в стильных, с иголочки костюмах ступили на красный прокурорский ковер.

Роман Тарасович, как гостеприимный хозяин, двинулся навстречу.

— Следователь прокуратуры, — представил Стасюк Клавдию, когда обмен рукопожатиями подошел к концу.

— Дежкина, — сказала она.

— Мы, кажется, знакомы, — приветливо улыбнулся Клавдии второй мужчина, который все время на полшага почтительно отставал от первого. — Как продвигается расследование?..

Это был супрефект Олег Николаевич.

— Превосходно, — ответила Клавдия и покинула кабинет.

Ее никто не задерживал.

… — Ну как? Как новый?.. — остановили ее возгласы на выходе из приемной.

Дежкина сделала неопределенное лицо и пожала плечами.

Сотрудники прокуратуры были не сильно озабочены сменой власти, но любопытство — пуще неволи.

Клавдия торопливо миновала группы оживленно беседующих коллег и направилась восвояси.

— Говорят, он зять Филиппова, — звучали перешептывания в коридоре, — а Филиппов — это, сами понимаете, что такое…

— Мне говорили, он принципиальный… Жуткий дока. Всю районную прокуратуру извел… ну о-о-очень требовательный!..

— Требовательный — это хорошо. Не был бы придирчивым…

— Наверное, станет тащить свою команду… своих людей…

— Кто знает!..

— Слыхали? — вдруг ухватили Клавдию за локоть. — Стасюк!

Это был Семенов.

В другой раз Клавдия бы едва приостановилась из вежливости. Но сегодня ей вдруг захотелось поболтать ни о чем.

У Семенова в шкафу хранился замечательно мощный кипятильник, способный в минуту превратить в пар десятилитровое ведро воды.

Поэтому чаевничала здесь вся прокуратура, кроме Клавдиного кабинета, разумеется. Клавдия никогда не захаживала к своему кулинарному конкуренту, а вот сейчас решилась.

— Шило на мыло, — буркнула Дежкина по поводу Стасюка, когда вдвоем с Семеновым они оказались в дальнем его кабинете и Семенов уже извлек из шкафа знаменитый кипятильник и чашки, коричнево-черные внутри от чайного настоя. — По-моему, проблем с уходом Самохина у нас вовсе не убавится…

— Увы, — вздохнул Семенов. — Судьба, значит, такая. А с судьбой спорить — грех. У вас-то как?..

— Расследую дело о пропаже дворняги, — усмехнулась Дежкина.

— Слышал…

— А собачка-то, кажется, связана с наркотиками…

— О?

— Ладно, сначала разберусь, а потом буду рассказывать. Ну а вы? Трупы, убийства, погони, бандиты?.. — она указала на лежавшие на углу стола фотографии.

На фотографиях был изображен скрючившийся мужчина, распластавшийся в нелепой позе на железнодорожной насыпи.

— Меняемся, — предложил Семенов, — я вам — трупы, вы мне — собачку… Хочется, знаете ли, разнообразия. А то опять подсунули… ох! Вам везет!

Он вздохнул, глядя на кипу фотографий.

Клавдия — скорее автоматически, нежели из любопытства, — начала перебирать снимки.

— Что? — спросил Семенов, заметив перемену в настроении Дежкиной. — Не хотите?

— А? Что? — невпопад сказала Клавдия. — Так что, будут меня в этом кабинете чаем угощать — или как?..

Семенов поспешно заколдовал над заварочным чайником, и тема была забыта.

Клавдия наблюдала за торопливыми движениями его рук, а перед глазами стоял укрупненный фотоснимок, оказавшийся среди прочих.

Крупно: лицо мужчины с широкими скулами и удивленно приоткрытыми глазами, тяжелый подбородок.

Дежкина хорошо помнила этот подбородок… и руку, которая задумчиво почесывала щетину между подбородком и шеей.

Посетитель Чубаристова.

«Сибиряк».

Тот самый загадочный персонаж из дела Долишвили или Шальнова — Гольфмана…

Интересные дела.

Это был он — и он погиб!..

13.30–14.27

— Сумку на досмотр. Что в папке?

— Документы.

— Откройте… Табельное оружие?

— Нет.

— Привет, Клавдия. Как жизнь? Все жуликов ловишь?

— Ловлю, Симыч, ловлю… А ты все сторожишь?

Гаспаряна уже привели. Он ждал в боксе, пока Дежкина устраивалась за столом и просматривала документы. Алукиной сегодня не было — позвонила сама, приболела что-то.

— Так, может, перенесем? — спросила Клавдия.

— Нет-нет, я вам доверяю.

Приятно, что ни говорите.

— Ну, — сказала Клавдия официальным тоном, вновь пролистывая знакомое дело об убийстве тещи, — как дела?..

— Плохо, — по-детски искренне признался Гаспарян.

— Вот как? Что же произошло?

Гаспарян шумно вздохнул.

— Комары, госпожа следователь.

— Простите? — не поняла Дежкина.

— Комары.

Несколько мгновений они глядели друг на друга молча: Артур — покорно, а следователь — недоумевающе.

— При чем тут комары? — поинтересовалась наконец Клавдия.

— Как это «при чем»? — удивился Гаспарян. — Кусаются!

И в подтверждение слов он принялся всей пятерней скрести под лопаткой. Клавдия наблюдала за подследственным.

— На вашем месте я придумала бы что-нибудь эдакое, — сказала она. — Вам ли, с вашей инженерной смекалкой, жаловаться!..

Гаспарян вновь вздохнул.

— Придумать-то я придумал, госпожа следователь. Да вот без подручных средств идею в жизнь не воплотишь, — сокрушился он. — А идея, между прочим, великолепная, — в глазах инженера вспыхнул задорный огонь. — Представьте себе аппарат, который реагирует на звук!.. Зудит комар, подлетает поближе, и тут-то его… хоп!

Дежкина вновь посерьезнела, вчитываясь в строки Гаспарянова дела.

— Что ж, вернемся, как говорится, к нашим баранам. Объясните мне, пожалуйста, — попросила она почти приятельским тоном, — что это за история такая… с феном, а?

— Какая еще история? — буркнул Гаспарян с таким выражением лица, что сразу стало ясно: уж он-то хорошо понимает, какую такую историю имеет в виду следователь.

— Я жду.

Ответом вновь был обреченный вздох подследственного.

Он раздумчиво наморщил лоб и вдруг объявил:

— Сама она виновата была.

— Вот как, — полувопросительно-полуутвердительно откликнулась Клавдия.

— Именно что сама! — Гаспарян подался вперед и торопливо заговорил: — Я ее просил: «Не носите в дом всякую гадость». А она носит и носит! То книжку какую-то у соседки возьмет — на обложку стыдно поглядеть и содержание соответственное. То газету купит — «Секс-магазин». А то вот взяла и видеокассету принесла. «Стыдно, — говорю, — в вашем возрасте такими делами интересоваться». А она мне: «Я еще молодая, в самом соку».

Дежкина слушала, терпеливо постукивая по столу концом шариковой ручки.

— Что за кассета? — поинтересовалась она.

Гаспарян вдруг пошел розовым девичьим румянцем и застенчиво сообщил:

— Порнографическая, госпожа следователь. Там все показывается, как оно есть. Мне прямо перед женой стыдно стало, а теще хоть бы хны!.. Ну вот…

— Простите, — вновь подала голос Дежкина, — я не улавливаю связи…

— Очень просто, — сказал подследственный. — Там такая сцена была… когда муж в ванне сидит, а жена рядышком. Вот…

— И что? — спросила Клавдия, видя, что молчание затягивается.

— Ну… это… Он, значит, дрочился, а она с вибратором…

Теперь настала пора покраснеть следователю.

— Надо говорить «мастурбировал», — поправила она, дабы хоть как-то скрыть замешательство.

— Нет, — сказал, подумав, Гаспарян. — Он именно дрочился, а жена уронила вибратор в ванну, произошло замыкание и… тю-ю-ю!..

Он выразительно взмахнул в воздухе рукой, показывая, как грешная душа мужа отлетела на небеса.

— Оч-чень содержательное кино, — оценила Клавдия.

— Вот и я говорю: стыдобища! А она смотрела. Ну и мне пришлось, чтоб не отстать…

— И поэтому вы решили…

— Нет, не поэтому! Я же говорил, что я давно это решил. А тут идея появилась. Если вибратор упал в воду и вызвал короткое замыкание, то же самое можно устроить и с феном, ведь так? — Гаспарян поглядел на Дежкину, будто искал поддержки и одобрения.

— Давайте по существу, — предложила Клавдия.

— По существу, — согласился подследственный. — Я положил на полочку фен, а гвоздик, на котором полочка держалась, расшатал. К гвоздику привязал ниточку. А у нас в кухне дверь плохо закрывается. Ее закроешь, а она через пять минут медленно так отворяется. А теща не любит, чтобы, когда она моется в ванной, двери открыты были. Даже если это дверь кухни. Перед мытьем она все двери закрывает и только потом в ванную заходит… то есть, заходила, — грустно поправился Гаспарян, и на лице его вновь возникло детски виноватое выражение.

Клавдия с интересом наблюдала за мальчишескими реакциями этого лысеющего мужчины и размышляла о том, насколько же неистребима в душе человека тяга к детским играм.

Гаспарян, как в далеком дошкольном возрасте, придумывал домашние шалости, но результатом должна была стать не опрокинутая в суп полная солонка, а смерть «вредоносной тещи».

М-да, верно сказал кто-то умный: взрослые — это испорченные дети. Взрослые шалости дороже стоят.

— К двери я прикрепил шарик жевательной резинки, — продолжал свой рассказ Гаспарян, и на лице его против воли возникла улыбка — мечтательная улыбка изобретателя, донельзя довольного собственным предприятием. — Когда дверь кухни закрывалась, нитка прилеплялась к жевательной резинке. Потом, спустя несколько минут, дверь вновь должна была медленно открыться. Нитка натягивалась. Расшатанный гвоздь вылезал из стены. Полочка падала. Фен попадал в воду, происходило короткое замыкание… ниточка сгорала. Теща — тю-ю-ю!..

Вновь — выразительный жест, описывающий отход любимой родственницы в мир иной.

— Ну, и как вам мой план? — поинтересовался подследственный, распираемый гордостью.

— Оригинально, — усмехнулась Клавдия. — Лет на пятнадцать тянет. В колонии строгого режима.

— Никто в этой стране не в состоянии оценить гениальные придумки, — расстроился Гаспарян. — Какова была идея!.. А сколь виртуозное исполнение!..

— Насколько мне известно, план в ванной не удался…

— Увы, — кивнул подследственный. — Произошла ужасная накладка. Теща сначала решила искупать кошку… Эта кошка и так искрила всегда, а после фена — вообще. Как шаровая молния…

— Понятно, — сказала Клавдия, с трудом сдерживая рвущийся наружу хохот.

— Госпожа следователь, — проскулил вдруг инженер, сложив брови домиком, — я глубоко сожалею о содеянном. И раскаиваюсь. Наверное, я не должен был так нехорошо относиться к собственной теще. А знаете, как это трудно — жить в маленькой квартирке, теща за стенкой и все время подслушивает, чем мы с женой по ночам занимаемся. Она даже кровать нам специально расшатала, чтобы погромче скрипела. Я точно знаю!.. — убежденно выпалил Гаспарян. — А потом стучала нам в стенку, когда мы… ну это… ну понимаете… Хотя я не сексуальный маньяк какой-нибудь, вы не подумайте!..

— Я и не думаю, — успокоила его Дежкина.

— Хотя, как жена говорит, могу быть очень даже ничего, — без ложной скромности прибавил подследственный и потупил глазки.

— Кстати, она вам пальто передала?

— О да! Большое спасибо. Зайчишко теперь не мерзнет.

— Хорошо, — заключила Клавдия. — Продолжим нашу беседу в другой раз. Я так понимаю, у вас еще есть, о чем мне рассказать. Помимо вопроса о ваших сексуальных достоинствах, разумеется, — не удержалась она от шпильки. — До встречи.

— Буду очень ждать, — проникновенно произнес Гаспарян.

— Сумку на досмотр. Что в папке?

— Документы.

— Табельное оружие?

— Не сдавала.

— Ну что, Клавдия, раскололся?

— Пока нет.

— Ну приходи еще…

15.40–17.58

Нет, это уже становилось, какой-то патологией. Так просто нельзя. Ну что это такое — ходить и любоваться вещью, которую купить никогда не сможешь. Это просто какой-то душевный мазохизм. В городе столько музеев, в которых столько удивительных и прекрасных экспонатов, которых Клавдия еще никогда не видела. Ну почему бы не сходить туда? В Третьяковку, например. Она там в последний раз была еще в пору студенчества, и то забежала на час. Чтобы погреться и поцеловаться в тишине. Стыд-позор.

Это же какое-то мещанство — так влюбиться в обыкновенную шмотку. Она ведь и детей своих учила — не быть рабами вещей. Для этого даже термин специальный придуман — вещизм. Теперь нужно бороться с вещизмом в себе. Вот сейчас она развернется и уйдет отсюда…

Досчитает до трех и уйдет. И больше никогда сюда не вернется. И пусть висит. А она ни ногой. Пусть себе пылится. Пусть хоть сто лет провисит. Пусть его моль пожрет. А она все равно ни ногой…

Раз… Два…

Три!

— Простите, а можно мне его померить?

Она совсем не собиралась этого говорить. Честное слово, не собиралась. Просто как-то само собой вырвалось.

— Конечно, можно. — Девушка улыбнулась ей и сняла пальто с вешалки. — Зеркало вон там, в кабинке. Ну, держите.

Клавдия боялась к нему притронуться.

— Ну что, вы передумали? — Девушка уже повернулась, чтобы повесить пальто на место.

— Нет-нет!

Все-таки Люся-секретарша была права. Оно сидело на Клаве просто замечательно. Будто специально на нее шили. Правда, когда пальто было вот так близко, на собственных плечах, — оно как-то теряло свою таинственность; но зато в нем Клава вдруг почувствовала себя настоящей женщиной. Красивой женщиной. Страшной женщиной. Даже страстной женщиной. Страстной. Вдруг как-то само собой стало понятно, как теперь нужно вести себя с этими мужиками, какие веревки из них можно вить. И ничего, что только ранняя осень. Можно с утра на пять минут надевать, и этого заряда на целый день хватит.

— Ул-лет! — бросила она своему отражению, надменно скривив губы. Даже это словечко из лексикона дочери в этом пальто прозвучало как-то естественно, с каким-то даже шармом, что ли…

— Ой, простите, я не знал, что занято.

Эта случайная мужская физиономия, на какое-то мгновение показавшаяся из-за занавески, была страшнее ушата холодной воды ранним февральским утром. Как будто током по всему телу. Как будто упала с десятого этажа. Упала и осталась жива.

В кабинете было пусто. Заглянувший было командированный из Саратова задал вопрос, который у самой Клавдии вертелся на языке:

— А где Чубаристов?

— Не знаю, — мрачно ответила Дежкина.

— Может, под столом? — пошутил командированный.

Она позвонила в картотеку, чтобы Игорь подготовил документы на Журавлеву и Харитонова в розыск, но напарника в картотеке не оказалось.

— Давно ушел?

— Часа два уже.

Полистала дело о «мерседесе». Вот еще посмотреть накладные по спиртному и можно писать обвинительное заключение. Хоть здесь какой-то просвет.

Клавдия думала, что в понедельник домой вернется часам, дай Бог, к десяти, думала, столько накопится за выходные новостей, дел, бумажек, — что не разгребешься.

Но вот на часах всего полпятого — а делать нечего.

То есть, конечно, дела были. Много. Все «висяки» надо шуровать и шуровать.

Но у Клавдии в голове что-то словно замкнуло. Ее все больше беспокоило даже не собачье дело, которое теперь уже можно квалифицировать совсем иначе и в котором забрезжил свет в конце тоннеля. Ее смутно — да-да, именно смутно — беспокоили, мягко говоря, странности с Чубаристовым.

«Ты хочешь ему отомстить, — самоуничижительно думала Клавдия. — Ты все-таки затаила на него обиду, ты все-таки злопамятная».

Но это была неправда. Клавдия на Чубаристова не обижалась. Более того, она чувствовала какую-то свою перед ним вину. А за странности последних дней уцепилась потому…

«Почему? Ну ответь. Почему?»

Потому, что это невозможно, сидеть в одном кабинете с человеком, которому не веришь. Не до конца веришь. Да даже если хоть чуть-чуть сомневаешься. У них такая работа — за спиной должен быть обязательно свой. Чистый, надежный, верный, предсказуемый…

Всю дорогу в метро Клава отсутствующим взглядом смотрела на молодую женщину, которая почему-то улыбалась ей лучезарной улыбкой, несмотря на то что вместо двух передних зубов у нее зияли черные дырки. И только под самый конец заметила, что женщина — это реклама журнала «Лиза», и зубы ей закрасил карандашом какой-то хулиган.

— Привет, че так рано? — Макс открыл дверь и тут же умчался в свою комнату.

Скинула туфли, сунула ноги в растоптанные домашние тапочки и зашаркала на кухню.

Макарон осталось мало.

— Макарон осталось мало! — закричала она Максиму.

— Что?!

Ну сколько так можно общаться?! Она с кухни ему кричит, а он из комнаты ей отвечает. Почему не наоборот?

Клава вдруг скинула фартук, сжала его в кулаке и двинулась к сыну в комнату. Хватит! Она ему сейчас все скажет. Она все скажет, что за столько лет накопилось. Как можно так с родной матерью?

— Может, тебе помочь? — Максим как раз шел на кухню.

— А где отец?

— В гараже копается. — Максим забрал у нее фартук. — Ты отдыхай, а я ужин приготовлю.

И как это они все чувствуют? Федор, конечно, как только придет, тоже на цыпочках ходить станет. У них, наверно, с Максом какой-нибудь условный знак: «Старуха сегодня не в духе». — «Понял, учту».

Клава помаялась по квартире и вернулась на кухню.

— Что мы готовим?

— Отбивную делаю, твою любимую, — ответил сын, и первый кусок мяса зашипел на раскаленной сковородке.

К чему бы придраться?

— Слушай, а как там у тебя с твоими тараканами? — поинтересовалась она. — Не побили тебя еще жильцы?

— Да нет пока. — Он засмеялся. — Но скоро уже…

— Ма-акс! Ма-акс! Принеси мне отвертку! И разводной ключ!

Это был Федор. Кричал с улицы.

— Мам, посмотри за мясом, чтоб не пережарилось, — попросил Максим, вытирая руки полотенцем. — А я быстренько.

— Ладно, давай я сама ему отнесу.

Федора видно не было, только ноги в шлепанцах торчали из-под капота.

— А, это ты… Вернулась уже?

— Не рад? — Клава протянула мужу инструменты. — Это или нет?

— Ага. — Федор схватил разводной ключ и опять нырнул под капот. — Сейчас мы его, родимого, — приговаривал он. — Слышь, Клав, ходил сегодня на работу устраиваться.

— Ну?

— Не взяли — старый, говорят.

— А что за работа?

— «Гербалайф» рекламировать.

Клавдия вздохнула. Да, раньше им надо было к «Гербалайфу» тянуться…

— Ma, па! Уже все готово! Поднимайтесь! — закричал из окна Максим.

— Сейчас! Только трамблер поставлю! — ответил Федя.

— Тамблер? — тихо произнесла Клавдия.

Федя выглянул из-под капота. Вид нашкодившего школьника.

— На свалку ездил? — удивилась она.

— Ну да, на свалку. А че?

— Федя, ты меня удивляешь! — всплеснула руками Клавдия. — Там же криминоген на криминогене! Сам видел! И как тебя пустили?

— Так хозяин и пустил.

— Какой хозяин? Бандюга тот?

— Почему? Денис. Помнишь, молодой такой…

Клавдии показалось, что она перестала понимать русскую речь.

— И чего он там делал? — выдавила она наконец.

— Да ничего. Спешил куда-то. Собирал все что-то. — Федя пожал плечами. — С ним баба какая-то.

— Как зовут?! Быстро! Бабу как зовут? — вцепилась в мужа Клавдия.

— Эй, ты чего, гражданин начальник? — испугался он. — Ты меня что, допрашиваешь? Да не знаю я, как ее зовут. Блондинка такая, с длинными волосами. Все торопила его. С чемоданом была.

— С чемоданом?!

— Ma, ну чего вы так долго? Там уже все… — забубнил, открывая ей дверь, Макс.

Но она оттолкнула сына и бросилась к телефону.

«Справочная Казанского вокзала. Ждите ответа. Справочная Казанского вокзала. Ждите ответа», — заговорила механическая женщина.

— Да жду я, жду, — рычала Клавдия.

Наконец пикнуло и ответили.

— Алло, когда отправляются поезда на Рязань? — сразу закричала Клава.

— Восемнадцать сорок пять… Потом еще электрички…

Игоря дома не оказалось.

Клава бросила трубку и кинулась обуваться.

— Ma, ты куда? А ужин?

— Макс, некогда. Ешьте сами. Налей мне в термос чаю.

Время было без двух минут шесть. Если сильно постараться, то можно успеть.

— В термос?

Клавдия выдернула из блокнота клочок бумаги и быстро написала на нем номер телефона.

— Вот, это телефон Порогина, из моей группы. — Сунула бумажку Максу в руки. — Дозвонись до него обязательно. Скажешь — запоминай, — что Журавлева и Харитонов были сегодня на свалке. Ирина и Денис. Собирались куда-то ехать. Она была с чемоданом. Я не могла до него дозвониться и еду в Рязань. Свяжусь с ним оттуда. Повтори.

— Как — в Рязань? А отбивные?

— Я просила чай в термос!

18.30–19.00

Времени хватило как раз — она поспела за пятнадцать минут до отправления поезда. Сразу бросилась к начальнику вокзала. Влетела в кабинет и, не давая ему выговорить ни слова, замахала перед его носом своим удостоверением и закричала:

— Мне нужен билет на Рязань. Я из прокуратуры, мне обязательно нужен билет в Рязань. На ближайший поезд. Вы меня понимаете?

— Понимаю-понимаю! — испуганно закивал начальник, небольшой толстенький дядечка. — Только чего ж так кричать? Билетов полно…

— Там очередь. Я не успею. А мне нужно обязательно.

Начальник вздохнул и нажал на кнопку селектора.

— Светик, тут у меня женщина из прокуратуры… Как вас?

— Дежкина Клавдия Васильевна.

— Дежкина Клавдия Васильевна. Нужно ей организовать место в «Березке», срочно. Сделаешь?

— Сделаю, — лениво ответил динамик.

— Вы идите в третью кассу, для военнослужащих. Покажете удостоверение, и вас без очереди обслужат.

— Спасибо вам! — крикнула Клава и выскочила из кабинета.

Потом она ругалась возле кассы с каким-то генералом, который никак не хотел ее пропустить, долго не могла найти кошелек, путалась в купюрах и, наконец получив билет, рысью бросилась на перрон.

Там посмотрела на часы, увидела, что до отправления всего три минуты… И вдруг остановилась.

Что она здесь делает?

Куда собирается мчаться сломя голову?

Как она вообще оказалась на Казанском вокзале?

Что за надобность гонит ее?

Нет-нет, это какое-то временное помешательство. Что ей делать в Рязани? Ловить Журавлеву и Дениса?

А почему не на Канарских островах? В Мексике, говорят, тоже хорошо можно спрятаться. В Африке. Да где-нибудь в Медведкове!

Почему Рязань? Рязань-то почему?!!

Клавдия застыла прямо посреди перрона, уставившись в глаза какой-то запыхавшейся толстухе, даже не видя, как та, испугавшись ее безумного взгляда, начала судорожно шарить за пазухой, проверяя на месте ли деньги.

Ах да… Журавлева прописана в Рязани!

Ну и что? Кто это велел преступникам прятаться только по месту прописки?

Хорошо. Она заявится завтра в рязанскую горпрокуратуру. Где документы? Ордера, санкции и прочее бумажное прикрытие?

«Здрасте, я ваша тетя из Москвы! Найдите мне знакомых и родственников Журавлевой!»

Стоп! А ведь Денис из Верхневолжска! Надо было мчаться туда! С тем же успехом!

— Нет, я просто сошла с ума…

— Оно и видно! — ответили ей.

Только сейчас Клавдия увидела запыхавшуюся толстуху, прижимавшую к груди руки, и поняла, что до смерти напугала болезную.

— Где на Рязань посадка? — спросила она, чтоб хоть что-нибудь спросить.

Тетка глянула на табло и все так же испуганно показала рукой.

Клавдия стояла прямо возле поезда.

Посадка уже заканчивалась. Проводницы загоняли в вагоны курящих, торопили прощающихся.

Клавдия медленно поплелась к своему вагону, уже зная, что никуда не поедет, просто не хочется толстуху пугать окончательно.

— Быстрее, гражданочка, — поторопила ее проводница. — Ваш билетик?

— Да я не… — начала было Клавдия и осеклась.

В окошке тамбура, стоя к перрону вполоборота, мирно покуривал сигарету Денис Харитонов.

19.03–22.15

Могучий здоровяк, сосед Клавдии по купе, никак не мог справиться со своим скарбом — несколькими объемистыми картонными коробками, никак не хотевшими влезать под нижние полки. Его тучная фигура так неуклюже раскорячилась, занимая собой почти все пространство купе, что Дежкина вынуждена была ретироваться в коридорчик.

В душе она злилась на этого бестолкового детину. Почему в полупустом вагоне, как раз в тот момент, когда необходимо уединиться, хорошенько обмозговать создавшуюся ситуацию, ей в соседи достается именно он? Опять сработал закон подлости…

От того, что она так неожиданно оказалась лицом к лицу с «мертвецами», от того, что она внутренне все-таки не была подготовлена к подобному повороту событий и в эту самую секунду совершенно не знала, как ей следует поступать, Клавдия вдруг почувствовала страх.

Отвернувшись к окну, она скосилась на дверь крайнего купе. Харитонов и очень похожая внешне на Ирину Журавлеву девица ехали одни. Надо же — попасть в тот же вагон! Впрочем, тут-то как раз есть закономерность. Остальные вагоны в «Березке» были общими, с сидячими местами. Явно Хорек и Ирина не хотели показываться на людях.

— Заходите, пожалуйста, — услышала она за своей спиной. — Простите, что задержечка вышла. Тяжеленные, черт…

Мужчина наконец-то одержал победу над картонными коробками. Он сидел на правой полке, обмахивал газетой раскрасневшееся от тяжких трудов лицо и блаженно улыбался. Видно, это был «челнок», и в коробках находилось что-то ходовое, купленное по низким оптовым ценам в Москве для продажи в Рязани.

Клавдия юркнула в купе, задвинула дверь и, прижимая к груди дорожную сумку, опустилась на мягкое сиденье. Никак не получалось упорядочить мысли, утихомирить их паническое движение, выстроить в единую логическую цепочку. В голову лезла всякая чепуха, совершенно не относящаяся к делу. Именно сейчас Клавдия почему-то вспомнила, как бывший горпрокурор Самохин, снимая телефонную трубку, обычно говорил: «А! Ага-га!», зато новый теперь говорит: «Ну-ну-ну!» Чушь собачья…

— Ну и житуха пошла!.. — ни к кому конкретно не обращаясь, сокрушенно высказался попутчик. — Целыми днями туда-сюда, туда-сюда!.. Как белка в колесе!.. Едрит твою налево!..

— Шоковая терапия… — рассеянно произнесла Дежкина. Эту не совсем понятную фразу она неоднократно слышала из уст политически подкованного мужа.

«Нет, это уже станет моим запатентованным методом — ехать черт-те куда, черт-те зачем только потому, что левая нога так захотела, — по инерции злилась на себя Клавдия. — А все-таки угадала. Все-таки есть она, бабская интуиция!»

— У сынишки моего день рождения через неделю, — решив, что из Клавдии получится неплохой собеседник, сосед делился с ней своими житейскими проблемами. — Игровую приставку попросил… «Всем моим друзьям, — говорит, — родители уже купили» А она чуть ли не миллион стоит, приставка эта!..

«На вокзале обязательно должно быть отделение милиции. Но где? Пока буду искать, голубчики успеют ускользнуть…»

— Ну я и говорю ему: «Сынок, совесть-то имей!» А он в слезы. Подавай ему приставку, и все тут!

«А если объяснить этому увальню всю ситуацию? Так и так, помощь нужна, физическая сила. Ручищи-то у него вон какие, как у борца-тяжеловеса!.. Нет, опасно… А вдруг у Хорька нож?..»

— А вы сами где живете? — поинтересовался здоровяк. — В Москве или в Рязани?

— В Ряз… тьфу, в Москве!

— А чего в Рязань на ночь глядя?

— К друзьям…

— Правильно, что на «Березку» сели, — одобрительно кивнул попутчик. — Спокойнее как-то. Я вот давеча на последнюю электричку заскочил. Это, доложу я вам, не самые приятные воспоминания. Едешь, никого в вагоне нет, в башку всякие страхи лезут… У меня же барахло, черт бы его побрал. Бандюги какие-нибудь отберут — пикнуть не успеешь. И еще спасибо скажешь, что не укокошили.

«Да уж, с таким в разведку не пойдешь…»

— Слушайте, — Клавдия остановила бегущую по коридору проводницу и зашептала ей на ухо: — Мне бы радиограмму отправить в милицию… Где у вас бригадир?

— Так у нас теперь и милиция своя есть, — громогласно ответила проводница. — В третьем вагоне…

Опять вступил в свою силу закон подлости — дверь милицейского купе оказалась запертой. Клавдия постучала, выбив костяшками пальцев замысловатую дробь. В ответ тишина. Она постучала еще раз, более требовательно.

— Громче надо, — подсказал ей высунувшийся из своего логова проводник. — Громче и настойчивей.

— Там кто-нибудь есть?

— Есть, есть. Вы только погромче, иначе не услышат.

Дежкина полностью выполнила указание проводника, хорошенько бабахнув в дверь ногой. И ответная реакция последовала незамедлительно.

— Кто-то у меня щас нарвется!.. — послышался из глубины купе угрожающий рык. — Я кому-то щас так постучу, башка, на хер, лопнет!..

Хрустнул отпираемый замок, дверь стремительно улетела в стену, и на пороге выросла пошатывающаяся мужская фигура в расхристанной рубашке, тренировочных штанах и пляжных тапочках на босу ногу. То, что это был именно страж порядка, можно было определить лишь по залихватски съехавшей на ухо милицейской фуражке.

Парень уже занес над головой кулак, но, увидев перед собой беззащитную женщину, удивленно хлопнул влажными глазами и заплетающимся языком спросил:

— Чего тебе надо, тетя?

— Я хотела… Я… — Дежкина даже не знала, что говорить. И как это ребяткам удалось так быстро наклюкаться? Или они еще в Москве были тепленькие? Куда же смотрит начальство?

— Ну?.. — угрюмо уставился на нее милиционер. — Долго глазки будем строить, мадам?

— Гони ее в шею! — настоятельно потребовал второй блюститель порядка, сидевший в глубине купе у столика. По своему внешнему облику и степени опьянения он мало чем отличался от коллеги. — Ходют тут всякие шлендры; мать их за ногу! — И он залпом опрокинул в себя прозрачное содержимое граненого стакана.

— Давайте, фрау… — первый милиционер нежно отстранил от себя Дежкину. — Хиляйте отседова, не мешайте работать…

— Мне нужно с вами поговорить! — без особой надежды на взаимопонимание, выдохнула Клавдия Васильевна. — Это очень серьезно!

— «Поговори со мно-ою, ма-а-ма! — проникновенно всхлипнув, фальшиво затянул сидевший у окна. — О чем-нибудь поговори-и!..»

— Очнитесь, ребятки! — Дежкина уже готова была сорваться. — Придите в себя! Мне нужна ваша помощь!

— Вы оч-чень мешаете, мадемуазель, — первый протяжно рыгнул, мгновенно распространив вокруг себя чесночное зловоние. — Не стыдно?..

— «Постой, машини-ист! Не стучи-ите, колеса! — обхватив голову руками и опершись локтями на столик, завыл второй. — Кондуктор, нажми на тормоза-а-а! Меня засосала…»

— Назовите ваши фамилии!.. — Клавдия полезла в сумочку за удостоверением. — Вы за это ответите, мерзавцы!..

— Прошу прощения, синьорита, но прием окончен… — и дверь с грохотом задвинулась перед самым носом Клавдии Васильевны.

На повторные стуки обитатели купе не реагировали, словно тут же уснули молодецким богатырским сном на тридцать три года.

Сказать, что поведение милицейского наряда шокировало, ошеломило ее, — значит не сказать ничего.

«Бывает же такое… — заторможенно размышляла она. — Руку на отсечение даю — окажись на моем месте Чубаристов, все у него сложилось бы по-другому… Интересно, существуют ли на свете люди более невезучие, чем я?»

Нельзя допустить, чтобы Харитонов и Журавлева спокойно сошли с поезда. Пока Клавдия разыщет отделение милиции, пока ее выслушают, поймут суть происходящего, будет уже поздно. С провинциальной-то расторопностью…

Хорошо, если с вокзала они отправятся домой к Ирине, там их можно легко накрыть. А если нет?.. Если Рязань — это всего лишь перевалочный пункт по дороге в тот же Верхневолжск?

Оставался один, но совершенно невозможный выход…

Не успела Клавдия Васильевна открыть тамбурную дверь своего вагона, как увидела перед собой возмущенную физиономию Харитонова. И колючие мурашки побежали по ее спине, в животе опять похолодело, а в мозгу пронзительно завыла сирена: «Бежать!» Но ноги не слушались Дежкину, будто приросли к полу. На счастье, Харитонов и молоденькая проводница не обратили особого внимания на ее появление. Они разбирались меж собой.

— Титан не работает! — противным голоском дребезжала проводница. — Где я тебе кипяток возьму? Угля нет, топить нечем! Могу предложить «Столичную» или бренди, недорого.

— Я пить хочу, понимаете? Пить! Я воблу съел!

— Я вас не заставляла ее есть. — Девица, выпятив округлую попку, водила веником по скомканной ковровой дорожке. — Наедятся всякой гадости, потом права качают…

— Ч-черт знает что такое… — хмуро проворчал Денис и хотел уже было вернуться в купе, но Клавдия нашла в себе силы окликнуть его:

— Денис?..

Харитонов вздрогнул, замер на мгновение, после чего медленно обернулся.

— Да… А мы знакомы? — неуверенно спросил он.

— Автомобильная свалка! — радостно сказала Дежкина. — Вы же хозяин! Ну, вспомнили? Мы с мужем и сыном приезжали…

«Только не переиграть, только не переиграть… Парень сейчас на взводе…»

— А, трамблер для «Москвича»? — настороженно спросил Хорек.

«Я сошла с ума. Он все знает. Он переговорил с крепышом, он помнит про вишневую «девятку». Он сейчас побежит…»

— Здравствуйте, — сказал Денис.

— Мир тесен! — улыбнулась Клавдия.

— И не говорите…

У Дежкиной отлегло от сердца. Харитонов ничего не заподозрил. Он ничего не знал. Ему было не до расспросов и сопоставлений. Он теперь — загнанный зверь.

— Сейчас я утолю вашу жажду, — заговорщически подмигнула ему Дежкина. — Чашечку крепкого чая с лимончиком, а? Мой вам совет — побыстрей обзаведитесь термосом. Лучше китайским, с дракончиками, он долго сохраняет тепло. А еще лучше — небьющийся, с металлической колбой, но это большая редкость.

— Вот здорово.

Клавдия открыла свою дверь. Толстый «челнок» спал, сотрясая купе свирепым храпом.

— Да-а… — оценил ситуацию Харитонов. — А может, в наше купе пойдем? А то я не один, с девушкой…

— Дама тоже страдает от жажды? — Клавдия Васильевна залилась легкомысленным хохотом. — Эту проблему мы быстро устраним! Всех излечит-исцелит добрый доктор Айболит!

Дежкина накинула на плечо дорожную сумку, подхватила пакет с едой, который успел-таки всучить ей Максим перед уходом, и отправилась знакомиться с Ириной Журавлевой.

Столик оказался вдруг мал для Клавдиной снеди. Когда только Макс успел: пирожки, отбивные в фольге, пучок хрустящей редиски, пупырчатые огурцы, перышки зеленого лука, даже четверка вареных яиц и масло в баночке рядом с аккуратно нарезанным хлебом.

— Угощайтесь!.. — лучезарно улыбаясь, обратилась к своим новым соседям Клавдия. — Милости прошу!..

— Как-то неудобно… — замялся Харитонов, вынимая из газетного кулька кривую пузатую воблину, — единственное, что у него было из провианта. — Ешьте сами…

— Простите, как ваше имя? — вежливо поинтересовалась Дежкина у девушки.

— Ирина… — громко сглотнув, ответила та.

— Ирочка, вы уж скажите своему кавалеру, чтоб он не стеснялся. — Клавдия великодушно протянула ей самую румяную отбивную. — Я ведь не обжора, сама не справлюсь. Тут на всех хватит и еще останется. Налетайте!..

Ирина взяла со столика огурец и смачно вгрызлась в него, после чего потянулась за редиской. На ее сером, озабоченном лице появилась удовлетворенная полуулыбка.

«Да, именно по таким экземплярам сохнут мужики, сходят по ним с ума, — размышляла Клавдия, искоса наблюдая за ней. — Хищный профиль, глубокие, с томной поволокой глаза, чувственный рот, жесткий, решительный характер, обостренное чувство независимости. Такие умеют повелевать, держать под каблуком. Такие знают себе цену и никогда не продешевят…»

Харитонов взял из рук Клавдии сумку, выпрямился во весь рост, чтобы положить ее на верхнюю полку, и… его легкая курточка задралась чуть выше пояса, поползла вверх. Торчащая из-за брючного пояса коричневая рукоять теперь маячила перед самым носом Дежкиной.

«Это пистолет, — запоздало догадалась Дежкина. — Мамочка моя, зачем я заговорила с ним? Зачем? Что я вообще здесь делаю?»

— А который час? — с трудом разлепляя мгновенно пересохшие губы, спросила она.

Денис привычно вскинул к глазам левую кисть и, не обнаружив на ней часов, глупо улыбнулся.

— Начало девятого, — сказала Ирина, взглянув на крохотные часики-кулончик, болтавшиеся на ее тонкой шее. — Уже пятьдесят минут едем.

«А что делать оставшиеся два часа? О чем с ними говорить? Как предупредить милиционеров о том, что у Дениса оружие? Он же перестреляет их всех быстрее, чем они успеют сообразить, что происходит… Уж если Хорек безжалостно укокошил двух ни в чем не повинных бомжей…»

— За разговором всегда время быстро летит. — Дежкина отпила из термосной чашечки, поставила ее на самый краешек стола и окинула попутчиков умильным взглядом радушной хозяюшки. — Кушайте-кушайте, молодому организму необходимы витамины. Советую особое внимание обратить на пирожки. Как говорят в рекламе — неповторимый устойчивый вкус. О способе приготовления не спрашивайте, все равно не скажу. Секрет. — И тем же тоном продолжила: — У вас дача под Рязанью, да?

— Я живу в Рязани, — сказала Ирина, сделав интеллигентную паузу, во время которой успела тщательно прожевать кусок отбивной.

— А на какой улице, если не секрет?

— На Бронной.

— Это случайно не Дашки Песочные?

— Другой конец города.

— Как жаль. У меня подруга живет в Дашках. Я с вокзала прямиком к ней, переночую, а завтра утром обратно. У Машки, подругу звать Машкой, сука ощенилась. Вот щеночка на воспитание хочу взять.

— А какая порода? — осторожно поинтересовалась Ирина.

— Признаться, не помню… — на секунду задумалась Клавдия. — Для меня это не имеет значения, лишь бы псина умная была, понятливая, чтоб защитить могла.

— Кстати, будьте осторожны, когда в Рязань приедете, — сказал Харитонов. — Вечером на улицы всякая шпана вылезает. Лучше машину поймать.

— Хватит пугать-то! — ткнула его локтем в бок Ирина.

— Я не пугаю, а предупреждаю, — угрюмо произнес Денис.

— Да уж, в последнее время происходит столько бессмысленных убийств… — сокрушенно вздохнула Клавдия. — Так страшно становится, когда понимаешь, что человеческая жизнь не стоит ни гроша… Откроешь газету, а там… То две банды чего-то не поделили, то зять собственную тещу топором зарубил, то маленький мальчик решил поиграть с отцовским пистолетом… Вы «Дорожный патруль» смотрите?

— А чего это такое?

— Передача телевизионная. Каждый день перед сном страшные сказочки показывают. Трупы, трупы, трупы, кровь рекой… — Дежкина суеверно перекрестилась. — Иногда кажется, что я уже привыкаю к виду покойников. Будь моя воля, я бы эту передачу запретила. Пару дней назад такие кадры передавали, чуть не стошнило… Не к столу будет сказано, но представьте себе — квартира выгорела дотла, а на полу два искореженных человеческих тела. А голос за кадром спокойненько так сообщает, что когда человек сгорает в огне, мышцы его сжимаются каким-то особенным образом и получается так называемая «боксерская стойка»!.. — И Дежкина попыталась изобразить эту стойку, прикрыв правой рукой челюсть, а левую вытянув чуть вперед.

— На себе не показывайте! — взвизгнула Ирина.

Журавлева и Хорек мельком переглянулись.

«Не переборщила ли я?.. И кто за язык тянул?.. А едят они хорошо. Даже слишком хорошо…»

В этот момент Клавдия Васильевна якобы нечаянным движением смахнула со стола чашечку, и по ее юбке расплылось мутное пятно.

— Ничего страшного! — тут же успокоила она саму себя. — Нужно только побыстрее застирать холодной водой. Какая же я все-таки неуклюжая…

Заперев дверь туалетной комнаты на замок, Дежкина выудила из сумочки заветный флакончик «Шанели», той самой, что Федор подарил ей на калымные деньги. Клавдия долго держала его в руках, будто прощаясь, прежде чем свинтила крышечку с изящного горлышка и вылила в раковину божественно благоухающую жидкость.

«Что я делаю! Это же сумасшедшие деньжищи! Федька никогда не простит!»

Затем хорошенько сполоснула флакончик водой. Принюхалась. Сполоснула еще несколько раз. Опять принюхалась. Запах «Шанели» улетучиваться не желал, и, чтобы отбить его полностью, Клавдия Васильевна решила воспользоваться средством радикальным…

— Я вот все мучаюсь, все спросить хочу, — вернувшись в купе, обратилась Дежкина к Ирине. — Что это за губная помада у вас?

— Нравится? — польщенно улыбнулась девица.

— Просто блеск! Так что это?

— «Ревлон».

— Дорогая, наверное?..

— Не знаю, мне подарили.

— А можно на тюбик взглянуть?

Ирина выдернула из-за себя элегантную сумочку (не из чего-нибудь, а из крокодиловой кожи!) и долго копошилась в ней, прежде чем отыскала косметичку.

Клавдия с нарочитой завистью в глазах внимательно рассмотрела тюбик, протяжно вздохнула и вернула его владелице.

— Мне такое не по карману, но кое-чем похвастаться я тоже могу. — Она протянула Ирине флакончик из-под «Шанели». — Вот, благоверный на день рождения осчастливил. А мне жалко ими душиться… Второй раз открываю за три месяца…

— Так вы просто носите их в сумочке? — удивилась Ирина.

— Ага, — благодушно улыбнулась Дежкина. — Экономика должна быть экономной.

— Прелесть… — Ирина поднесла флакончик к лицу и блаженно полузакрыла глаза (Клавдия от страха зажмурилась). — Милый, купишь мне такие же?

— Этот вопрос мы потом обсудим… — Харитонов тоже принюхался. — Да, приятненький запашок.

У Клавдии отлегло от сердца.

— Вы курите? — спросил Денис Клавдию, вынимая из кармана куртки сигареты.

— Курить — здоровью вредить!.. — она шутливо погрозила ему пальчиком.

— А кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет, — зычно прогоготал Хорек, выходя в коридор. — Ирка, составь компанию.

Дождавшись, когда попутчики скроются в тамбуре, Дежкина буквально нырнула в купе проводницы.

— Блин, совсем обалдели! — хамским тоном выпалила девчушка, застигнутая врасплох за пересчитыванием денег, полученных от продажи водки пассажирам, но Клавдия Васильевна и не думала на нее обижаться.

— Вот что, милая, — громко зашептала она, — слушай меня внимательно. Я следователь Московской прокуратуры. В твоем вагоне едут опасные вооруженные преступники. Я должна их задержать. И ты поможешь мне.

— Я?.. Вы?.. — проводница ошарашенно выпучила свои раскосые глазенки. — Это шутка?..

— Какие уж тут шутки, милая? — Клавдия сжала в своей руке запястье девчонки. — Беги к бригадиру и свяжись с рязанским отделением линейной милиции.

— Бригадиру… милиции… — Губы проводницы задрожали.

— Не паникуй, трагедии еще не произошло, — успокаивала ее Дежкина. — Но она произойдет обязательно, если ты не возьмешь себя в руки.

— И что сказать?..

— Что ни в коем случае нельзя выпускать преступников на перрон. Пусть вызывают ОМОН. Моя фамилия Дежкина. Запомни, Деж-ки-на. Пусть проверят. Ты поняла меня?

— П-поняла… Уже б-бегу… — заикаясь от испуга, затрясла головой проводница.

— Погоди! — остановила ее Клавдия. — У тебя есть ключ?

— От квартиры?

— От вагона.

— А… да…

— Давай его сюда, да побыстрее…

Оставшиеся до прибытия в Рязань полтора часа прошли в милой беседе на отвлеченные темы. Говорили о музыке, кино, политике, погоде… За это время все съестные припасы были уничтожены без остатка.

Оказалось, что у Харитонова и Журавлевой была припасена тщательно продуманная и тысячу раз обговоренная легенда: они собираются пожениться, любят друг друга до потери памяти и сейчас направляются к Ирине домой знакомиться с родителями. Красиво, романтично и вполне правдоподобно.

Клавдия Васильевна не осталась в долгу, наплела им такого, что и сама потом не могла припомнить.

А вскоре началось то, чего Дежкиной прежде испытывать не приходилось. Многие ее коллеги неоднократно брали опасных преступников, кто-то преследовал их в одиночку, стрелял, дрался, рисковал своей жизнью… Но Клавдия была женщиной, и ее редко когда допускали к задержанию, а если и допускали, то старались всячески обезопасить. Словом, она ни разу не вынимала из сейфа свой табельный пистолет Макарова, а уж тем более не нажимала на спусковой крючок.

Как только поезд замедлил ход, как только за окном появились темные очертания железнодорожного депо и немногочисленные пассажиры вагона загомонили, засуетились, начали выползать с вещами из своих купе, Дежкина вдруг вскочила на ноги, вылетела в коридорчик и, задвинув за собой дверь, вставила в замочную скважину универсальный ключ. Все это Клавдия Васильевна проделала с такой молодецкой прытью, что ее попутчики даже не успели опомниться, как оказались в заточении.

До полной остановки состава оставались считанные секунды, вот уже с правого бока потянулся длинный перрон. В коридорчике произошло небольшое столпотворение — это «челнок», неуклюже выронив картонную коробку, перегородил своей тучной фигурой проход.

«Ну же, машинист, быстрей!.. — взмолилась Клавдия, на всякий случай подперев дверь спиной. — Не дай Бог, если сейчас начнется пальба… Но и пугать пассажиров тоже нельзя — начнется настоящая паника…»

— Уважаемая, что за шуточки? — из купе донесся зычный басок Хорька. — Эй, вы слышите меня? Это не смешно!

— Выпустите нас, пожалуйста! — в тон ему заголосила Ирина.

Наконец поезд в последний раз дернулся и замер. Звонкую тишину нарушало лишь тихое ворчание не подозревающих об опасности пассажиров — «челнок» никак не мог справиться со своей поклажей.

Клавдия Васильевна наблюдала в окно за тем, как люди в маскировочной форме и черных повязках на лицах рассеиваются по перрону. В их руках были короткоствольные автоматы.

«Все хорошо… — чуть не прослезилась от радости Дежкина. — Все будет хорошо…»

И в этот момент вдруг кто-то шепнул на ухо Дежкиной: «Осторожно!» Она рывком отпрянула в сторону, и вовремя… Грохнул выстрел, и в двери образовалась аккуратная круглая дырочка. Пуля пробила висевшую на стене табличку с расписанием и застряла в деревянной обшивке.

— Открой, сука! — вопил Харитонов. — Убью! Я не знаю, кто ты на самом деле, но лучше открой!

Дверь заходила ходуном, но не поддавалась — универсальный ключ насмерть блокировал замок.

Послышался звон разбивающегося стекла и целая очередь выстрелов. Видно, Хорек хотел выбраться из запертого купе через окно, но с той стороны вагона его уже ждали.

— Не подходить, суки! — разносился по вагону затравленный крик Хорька. — Всех уложу! Всех! И эту суку тоже!

Клавдия решила, что последнее относится к ней. Но тут услышала душераздирающее:

— Помогите! Спасите!!! Убивает!!! — Это кричала Журавлева.

Клавдия не придала значения этому зову. А зря.

— Что здесь происходит? — пролепетала сухопарая старушонка в старомодном берете.

Ответ на этот вопрос дал запыхавшийся майор милиции, залетевший в коридорчик из тамбура. Размахивая пистолетом, он своеобразно призвал присутствующих к спокойствию:

— Без паники, граждане! Как можно быстрее покиньте вагон через дверь противоположного тамбура! Сейчас сюда пустят газ! Еще раз повторяю — без паники!

Но что толку было повторять? Побросав свои вещи, падая и спотыкаясь, перешагивая друг через друга и громко матерясь, пассажиры ломанулись в указанном направлении, устроив настоящую свалку у туалетной комнаты. Лишь Клавдия Васильевна все еще оставалась на «боевом посту», но на то были свои причины — ноги ее совсем не слушались, будто задеревенели.

— А ты что? — Майор схватил ее за шиворот и буквально поволок к выходу. — Тебе особое приглашение нужно?

— Я должна быть здесь, я следователь! — зачем-то начала упираться Клавдия. — Моя фамилия Дежкина!

— Да хоть Х…жкина! — заорал майор, вытолкал Клавдию в уже опустевший тамбур, выпихнул ее на перрон и скомандовал своим подчиненным: — Начали, хлопцы! Вперед!.. Только не прикончите заложницу!..

Через несколько минут операция была успешно завершена. Мало того что у Харитонова кончились патроны и ему нечем было отстреливаться, его еще оглушили и ослепили специальной петардой, а к тому же несколько раз хорошенько врезали автоматными прикладами.

А дальше Дежкиной представилась вовсе уж абсурдная картина: здоровущий омоновец вынес на руках счастливо улыбающуюся Ирину.

— Вы мне жизнь спасли! Он бы меня убил, — довольно натурально плакала она.

— Чего там, служба, — хмуро улыбался освободитель.

— Постойте! — закричала Клавдия. — Это сообщница! Ее надо задержать!

— Меня?! — заголосила Ирина. — Меня?!

— Она ж заложница, — все не отпускал с рук Журавлеву омоновец.

— Она преступница!

— В отделение ее, — распорядился майор. — Там разберемся.

— А чего разбираться? — возмутилась Журавлева. — Я ослепла, мне нужно в больницу!

— Не бойтесь, через десять минут все пройдет, — успокоил ее омоновец. Он так и донес ее на руках в отделение.

22.46–23.48

С Хорьком все было понятно. Он, мрачный, сидел в «обезьяннике» (Клавдия теперь запомнила это слово), и только желваки гуляли на его разбитых скулах.

А вот с Журавлевой все было непонятно. То есть, под напором собственных эмоций рязанские служители порядка никак не хотели признать «спасенную» ими красивую девушку сообщницей террориста.

Дежкина уже сто раз тыкала им в лица свое удостоверение, даже кое-что рассказывала о деле (не все, тайну следствия она блюла), даже грозила пожаловаться и всех уволить. Но рязанцы были непреклонны. Причастность к столичной прокуратуре опять сработала против Клавдии. Ну не любят в провинции москвичей!

Ирина продолжала упираться и упрямо гнуть свою линию. Харитонов тоже быстро включился в игру.

— Не знаю я ее… — хмуро ворчал он, — не знаю… Ехали вместе, вот и все…

Майор уже многозначительно посмотрел на Дежкину — мол, ошибочка вышла, придется отпустить барышню. Омоновец, вынесший Ирину из купе, с гневом смотрел на Дежкину.

Получалось, что она клевещет. Сейчас Ирину отпустят. И даже подвезут до дома…

— Эта женщина хорошо знакома с Харитоновым, — повторила Клавдия, тоскливо сознавая, что милиционеров этих ничем не проймешь.

— Разве не вы сами говорили мне, что собираетесь пожениться, что едете в Рязань знакомить жениха с родителями.

— Мало ли кто что говорил, — ухмыльнулся Харитонов. — Да я, может, эту проб… в первый раз токо в поезде и увидел!

И тут вдруг, к несказанному облегчению Клавдии, сдали нервы у Ирины.

— Сука!.. Тварь!.. — зашипела Ирина в лицо Клавдии. — Ненавижу тебя!.. Вас всех ненавижу!..

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Среда. 12.14–13.09

— Ну возьмите меня с собой, — по-детски клянчил Игорь. — Ну пожалуйста. Мне эти сосиски уже во где.

— Да ничего интересного, Игорек, — смущенно отнекивалась Клавдия.

— Ничего себе! — ахнул Порогин. — Таких бандюг заловили!

— Мелкая сошка, — презрительно сморщилась Дежкина. — Шестерки.

— Как это?! Вы что?

— Да, Игорек, — вздохнула Клавдия. — Они на игле прочно сидят. Я проверила.

— Анализы, что ли? Когда ж успели?

— У меня свой метод. У этих нюх от наркотиков настолько притупился, что французских духов, от, извините, мочи не отличают. А боссы на иглу не садятся.

— Так расколем! — рубанул кулаком воздух Порогин.

— Слушай, ты, Джеймс Бонд, — наконец не выдержал Чубаристов. — Что ты тут ноешь? У тебя же есть дело, которое ты можешь провести полностью, от начала до конца сам. Сам, понимаешь?

— Да ну, — обиженно буркнул Игорь.

— Баранки гну. А ты знаешь, — продолжал Виктор Сергеевич, — какое у меня было самое громкое дело? Гнилая капуста. Да-да, гнилая капуста. Директор овощебазы порченую капусту квасил и продавал, а под нее списывал свежую и на базар отправлял. А потом такие перлы пошли — мафия!

— Но ведь…

— Конечно, убийство, взрыв «мерседеса» и вдруг какие-то сосиски! — иронично улыбнулся Чубаристов. — Ерунда какая, получают из Кимр куриные сосиски, а продают как говяжьи. Всего-то разница на пятьсот рублей.

— На семьсот, — буркнул Игорь.

— Тем более. Если сосчитать, сколько бандюги на этих сосисках поимели, то куда там грабителям банка. Хотя банк ограбить — это так романтично, а тут какие-то сосиски…

— Ладно тебе, Виктор. — Клаве уже жалко было Игоря.

— Ничего не ладно. Разбаловала ты подчиненного, Дежкина. Терпения ни капли, одни амбиции. А ты покопал там спиртное?

— Копаю, — уныло сказал Игорь.

— Вот и копай.

— Да ну вас… — Игорь вышел из кабинета, напоследок с укоризной взглянув на Клавдию.

— Сосиски ему не нравятся, — буркнул вслед Чубаристов.

— Ну чего ты заливаешь? — покачала головой Клавдия. — Сам вспомни, как начинал.

— Это я в педагогических целях, — улыбнулся Чубаристов.

Клавдия вернулась из Рязани только сегодня утром. Пока телефонные звонки, бумажки, запросы, санкции — целый день угрохала.

И вот сейчас ей надо было скакать в Бутырки на допросы, а она все собиралась с духом. Нет, никуда она от этого разговора не денется. Наконец собралась:

— Вить, я давно хотела спросить…

Чубаристов вскинул настороженные глаза. Это Клавдию и подстегнуло.

— Что там за история с этим… сибиряком.

— С каким? — сразу спросил Чубаристов.

— Вить, не надо, — попросила Клавдия. — Ты же все понял.

Чубаристов уставился в стол, забарабанил пальцами. Молчал долго.

— А что с сибиряком?.. — разлепил наконец губы.

— А то, что я тебя бояться начинаю.

— У-у-у, какой я страшный, — сказал Чубаристов, но весело не получилось.

Клавдия ждала.

— А чего тебе меня бояться? Пусть меня твой муж боится, а то уведу тебя от него, что он будет делать?

— Прекрати, — тихо, но жестко сказала Клавдия.

«Лучше бы я не спрашивала, — думала она. — Ему нечего ответить. Мамочка моя, ему нечего ответить…»

— Ну ладно, тетя Клава. Хочешь знать — читай.

Чубаристов достал из папки листок ученической тетради, исписанный корявым почерком, явно левой рукой.

«Прошу вызвать меня для дачи показаний по убийству Долишвили. Могу быть полезен следственным органам также по делу журналистов Кленова и Колобова. Также располагаю сведениями об убийце отца Кирилла…»

Клавдия подняла на Чубаристова глаза. Тот иронично улыбался.

«…Имею компрометирующий материал на депутатов Думы Гиганова и Худовского…»

— Дочитала?

— Почти.

— Хватит и этого. — Чубаристов забрал листок. — Словом, хлопец мне пообещал чуть не все дела за последние три года принести на блюдечке с голубой каемочкой.

— Туфта, — сказала Клавдия.

— Еще какая! А я вот купился. Да что там — любой купился бы…

— Но…

— Не торопи, тетя Клава. Дай мне мой позор пережить, — виновато улыбнулся Чубаристов. — Я ж вызвал этого хлопца, сама знаешь. А он мне — условия: я тебе сдаю всех, а ты мне ни больше ни меньше, — удостоверение сотрудника ФСБ. А? Заманчиво? Помнишь, ты меня у Самохина встретила? Так мы тогда это дело обмозговывали. Серьезно обмозговывали. Это ж не наша компетенция, ты знаешь. Так мы на самые верха вышли. И… только это здесь умрет, да?

— Обижаешь.

— Получили «добро», — перешел на шепот Чубаристов, — понимаешь? Хорошо, что я решил его сначала прощупать. Так просто, поболтать. Без протокола. Пока там наверху все это крутится. Болтаем мы, болтаем, и вдруг я понимаю — как ты говоришь, туфта! Никого он мне не сдаст. Ничего он не знает. А сам он в Новосибирске авторитет. И кто-то ему хвост прищемил. И ему просто прикрытие нужно. Блин, тетя Клава, у меня в глазах потемнело. Ведь почти купились мы с Самохиным… Понимаешь?

Чубаристов опять уставился в стол, опять забарабанил пальцами.

— Прости, Витя. — Клавдия виновато улыбнулась.

— Чего — прости? — Виктор вздохнул. — Я бы на твоем месте призадумался. Теперь этим делом РУОП занимается. Я вон вчера показания давал. Позорище…

— Бывает, — кивнула Клавдия.

— Я потому и мялся всю дорогу, что позорище: купился Чубаристов на сушеный рубль… — хлопнул он по столу ладонями. — Вот и все странности.

— Понятно, — Клавдия опустила голову.

— Только давай договоримся: в следующий раз, не дай Бог, не таить в себе. Сразу спрашивать, лады?

— Заметано, — легко улыбнулась Клавдия.

«Фу, гора с плеч! Фу!..»

Она стала собираться — до Бутырок еще ехать.

— А здорово ты эту псину раскрутила, — похвалил Чубаристов.

— Пока не раскрутила. Там еще грести и грести. Эта плотва может босса и не знать…

— Тю! Забыл совсем! — Чубаристов хлопнул себя по лбу. — Я ж завтра опять в Израиль.

— Как? — удивилась Клава. — Там же от ворот поворот.

— Вот, оказывается, не совсем поворот. Стасюк посылает им запрос по поводу Гольфмана. Просит их содействия в задержании.

— Задержании?

— Да. Арестую его — и мигом домой.

— Погоди. — Дежкина остановилась уже у самой двери. — А ты уверен, что позволят?

— Ну а как же?! Запрос от горпрокурора!

— А я не уверена.

— Вечно ты, тетя Клава, накаркаешь! — засмеялся Чубаристов.

14.23–15.14

— Сумку на досмотр… Что у вас в папке?

— Документы.

— Табельное оружие при себе имеете?

— Нет.

— Ну, привет, Клавдия. В следующий раз ни за что не пропущу.

— Ты бы, Симыч, что-нибудь новенькое придумал. — Клава улыбнулась. — А то уже десять лет одно и то же слышу.

— Шагай-шагай, а то не выпущу. Останешься тут навеки.

Дениса привели сразу, ждать совсем не пришлось. Посадили на табуретку. Он сидел и с интересом рассматривал стены кабинета, пока Дежкина раскладывала на столе бумаги, ставила диктофон.

— Фамилия, имя, отчество? — произнесла Клава давно заученную фразу, с которой начинается каждый допрос.

Он не ответил. Сидел и молчал, нахально улыбаясь ей прямо в лицо.

— Фамилия, имя, отчество? — снова повторила она.

И снова тот же результат. Крутого из себя строит. Хочет показать, что ему не страшно. Страшно. На самом деле страшно. Если бы не было страшно, то сразу бы ответил.

— Фамилия, имя, отчество?

— А где адвокат? — лениво спросил Хорек. — Без адвоката не положено.

— Верно, знаете, — согласилась Клавдия. — Подождем адвоката.

И уставилась Хорьку прямо в глаза. Он свои не отвел. Эти переглядки длились минуты две, у Клавдии даже глаза стали слезиться от напряжения.

— Ой, простите, я… такие пробки…

Хорек первым отвел глаза, чтобы посмотреть на вошедшего длинного и худосочного юношу в толстых очках:

— Это что за хрен с бугра?

— Я ваш защитник… — до корней волос покраснел парень.

— Не надо, — перебил Хорек.

— Как — не надо?

— Не хочу тебя, — пояснил Харитонов. — Другого хочу.

— Но вы ведь даже меня не знаете…

— И знать не хочу.

Гусь, а не хорек. Да, видно, допроса не получится.

Парень попытался еще уговорить Хорька, приводил выигранные им дела, но тот даже не слушал.

Когда парень, снова покраснев, как красна девица, сто раз извинившись, ушел, Клавдия сказала:

— Поизгалялись, потешили самолюбие?

— Имею право, — осклабился Хорек.

— Зря вы, молодой человек, тут выставляетесь. У вас в камере можете выставляться сколько угодно, там от этого ваша жизнь зависит. А тут она зависит совсем от другого.

— От чего же?

— Тут она зависит от того, насколько откровенно вы будете отвечать на мои вопросы, и от того, как скоро вы захотите во всем сознаться.

— А я ни на какие вопросы отвечать не собираюсь.

Он продолжал нагло улыбаться.

— А если так, не для протокола, а просто поболтать. А?

— О чем?

— Вот я, например, точно знаю, что вам грозит смертная казнь. За убийство двух человек, совершенное с особой жестокостью. Ну, не говоря уже о хранении оружия, попытке сопротивления при задержании и тому подобной мелочи. Я понимаю, что тюрьмы вы не боитесь, но тут ведь речь идет не о том, долго вы будете сидеть или очень долго, а о том, будете вы жить или вас расстреляют. Хочу сразу предупредить, что скорее всего расстреляют, но если постараетесь, то получите десять — пятнадцать лет.

Он еще продолжал улыбаться. Но улыбались только губы. Глаза уже лихорадочно бегали по полу. Жуткое впечатление.

— Ну так что, давайте не ссориться. Хотите пирожок?

— Что? — Он даже не сразу понял.

— Я говорю, хотите пирожок? С курагой. Вчера вечером испекла.

— Нет. — Харитонов хмыкнул и отвернулся.

— А зря. — Клава достала из сумки пирожок и положила перед ним. — В тюрьме вас такими кормить не станут. Попробуйте, может, это последний пирожок в вашей жизни.

— Че ты меня пугаешь? Нет, ну че ты меня пугаешь?! — вдруг закричал он. — Видали мы таких. Пуганые уже!

— Да не собираюсь я вас пугать. — Дежкина пожала плечами. — Я вас просто угощаю пирожком.

Он начал есть.

— А теперь расскажите, зачем вы убили двух человек в своей квартире.

— Щас, доем только. — Харитонов дожевал пирожок и цыкнул зубом. — Значит, так, делаю чистосердечное признание. Я убил двух человек в своей квартире.

— Хорошее начало. Но это нам и без вас известно. Вы расскажите, кто были эти люди, зачем вы их убили, как?

— А вам так интересно? — удивился он. — Ну убил и убил. Как это… на бытовой почве.

Клавдия вздохнула. Это хоть и легко, поймать на вранье, но долго и муторно. Очные ставки, улики, экспертизы… А там место первой лжи займет вторая, потом третья, и так далее… Муторно.

— Хорошо, расскажите, как все произошло?

— Ну как произошло… Обычно. Я их выпить позвал. Мы напились, и я с Генкой поссорился.

— Из-за чего?

— Он мои часы украл. — Денис пожал плечами. — Верка за него заступилась, слово за слово, ну и пошло. Мы драться начали. А потом я гаечный ключ схватил и…

— А вы не помните, что эта Верка сказала? — перебила его Клавдия.

— Что сказала?

— Ну да, она ведь заступилась.

— Нет, не помню. — Он даже наморщил лоб. — Я же пьяный был.

Еще бы он помнил!

— Вы продолжайте, продолжайте.

— А чего продолжать? — удивился он. — Ну я его гаечным ключом начал дубасить, а он от меня в ванную убежал. Верка тут еще под ногами крутилась, ну я ее к батарее и привязал.

— Чем?

— Струной. Снял струну от занавески…

— А потом?

— А потом дверь в ванную выломал и Дениса гаечным ключом бить стал. Пока он в ванну не свалился. Я смотрю, он не дышит. Испугался, конечно. Взял и все поджег.

— И Верку?

— Нет, Верку не бил.

— А что? — уточнила Клава.

— Так оставил. — Денис нервно засмеялся. — Она просила, чтобы я ее отпустил. Но на меня прямо как будто нашло что-то. Я сам не свой был. Это… состояние аффекта.

Клава ухмыльнулась.

— Дальше.

— А дальше я шмотки собрал какие мог, хату поджег и смотался. Вот и все. Позвонил Ирке, она как раз в Рязань собиралась…

— Ну хорошо. — Клавдия подала Харитонову еще один пирожок. — Все, что вы мне рассказали, конечно, очень интересно, но вынуждена вас разочаровать — это неправда.

— Как это? Почему? — возмутился он.

— Да потому. Вот вы говорите про состояние аффекта, а между тем никакого аффекта и в помине не было. Как можно в состоянии аффекта снимать струну с занавески? Вы пробовали хоть раз? Очень муторное дело. Такое муторное, что вы бы скорее Веронику, то бишь Верку, просто долбанули по башке — и всех делов. Потом вы говорите, что собрали кое-какие вещи, а люди в состоянии аффекта обычно так не поступают. Бегут сломя голову…

— Я не знаю, кто как поступает, а я рассказал правду.

— Ну хорошо. — Клава улыбнулась. — Вы мне только одно скажите: ваша спутница знала о том, что вы убили двух человек и пытаетесь скрыться?

— Нет, — с готовностью ответил он. — Ирка ничего не знала. Я что, дурак, чтобы ей такие вещи рассказывать? Такие вещи вообще бабам доверять нельзя.

— Ну что ж, ладно. На сегодня хватит. Поговорили.

— А я могу отказаться, — ухмыльнулся Харитонов.

— Не отказывайтесь уж, — попросила Клавдия. — А то мне вас из петли не вытащить.

Она нажала на кнопку, и дверь открылась. Хорек еще что-то хотел сказать, но только махнул рукой.

Да, с ним будет нелегко. Его версия вполне может сгодиться для любого судьи.

Но самое противное, что он сразу взял оба убийства на себя. А значит, это для него не самое страшное. Значит, чувствует, что ему помогут. Или боится. Боится того, кто пострашнее, чем она, следователь прокуратуры. Пострашнее, чем закон. С такими людьми очень трудно работать.

— Ладно, — успокоила она сама себя. — Не паникуй.

— Ну что, Клавдия Васильевна, расколола преступника? — поинтересовался на выходе дотошный Симыч.

— Расколола, — слукавила Дежкина.

— Ну тогда — на свободу с чистой совестью! — своеобразно пошутил охранник.

15.32–16.40

Клавдия не была садисткой. Она терпеть не могла мучить кого-нибудь. Даже самых отъявленных негодяев. А уж на своем веку она таких повидала!.. Но мысль о том, что у Дениса Харитонова очень скоро начнется ломка, утешала ее. Удивительно, что он еще до сих пор как-то держится. Но это — недолго, недолго. Нельзя долго, Клавдия торопилась. Пока что она зацепила только самый хвостик.

«А интересно было бы посмотреть на эту Журавлеву в нормальной, обычной обстановке».

Клавдия вдруг поймала себя на том, что ее что-то сильно волнует в этой девице, есть в ней для Дежкиной какая-то интрига. Только вот какая — этого Клава никак не могла разобрать.

Журавлева сидела не в Бутырках, а в КПЗ, потому что обвинения ей предъявлено еще не было. Держать ее здесь долго нельзя. Поэтому Клавдия решила сегодня же «расколоть» парикмахершу. Только вот как это сделать?

Дверь открылась, и милиционер ввел Журавлеву в кабинет.

— Ну здравствуй. Садись. — Клавдия, не глядя на вошедшую, показала ей на табурет.

Ирина робко подошла и села. Сразу видно — впервые в милиции.

— Посиди пока, — пробурчала Клавдия, роясь в бумагах.

С Ириной она решила разыграть «занятого следователя». Это когда ты делаешь вид, что тебе уже все известно и осталось выполнить только кое-какие формальности. Вопросы задаешь изредка и невпопад, прыгая с темы на тему и тем самым сбивая подследственного с легенды. Он просто не может уловить ход твоих мыслей и перестает осторожничать, думая, что ты все пропускаешь мимо ушей. С другой стороны, создается впечатление, что и говорить уже ничего не надо, потому что тебе все давно известно. Подавляет сильно.

— У вас курить можно? — робко поинтересовалась через три минуты Журавлева.

Клавдия не отреагировала. Продолжала заполнять протокол. Тщательно, перечитывая по нескольку раз.

— Кури, конечно, — сказала она, когда Журавлева уже забыла о своем вопросе, и пододвинула ей пепельницу.

— Ага! — обрадовалась Журавлева.

Чиркнула спичка, и запахло табаком.

— Ты в какой школе училась? — неожиданно спросила Дежкина. — Номер назови.

— Седьмая, а зачем вам? — удивилась Ира.

— В «А» классе?

— Да…

Наконец Клава подняла на нее глаза и сразу поняла, что так сильно интриговало ее в Ирине. Просто интересно было знать, какого же цвета на самом деле волосы у парикмахерши. Оказались пепельные, довольно красивые. Стильная мальчишеская прическа.

— Как ты понимаешь, я веду дело не о краже кошелька, а об убийстве, которое вы с Денисом совершили.

Сказала спокойно, дружелюбно и опять углубилась в чтение бумаг.

— Я не совершала, — быстро затараторила Ирина. — Я вообще ни о каком убийстве не знаю, это какая-то ошибка, я…

Но Клавдия не обращала на нее внимания. Копалась в бумагах минут пять, не меньше, пока Ира молча сидела перед ней, начиная плавиться от напряжения.

— Он сказал, что это ты на Верку парик надела. Зачем?

— Какой парик? Я вас не понимаю, — сказала Ирина, но уже менее уверенно.

И снова пять минут молчания. Но и Клавдии они давались нелегко. Так артист держит паузу. Нужно дотянуть до самого последнего мгновения и в то же время не переборщить. Существует грань, после которой зрителю просто скучно, а подследственный замыкается и перестает отвечать на вопросы.

— Как твое отчество?

— Леонидовна. Ирина Леонидовна.

— Машину до этого разбили или после?

— До.

Ну вот и все. Клавдия, конечно, знала, что машина была разбита до этого.

— Ну вот. — Она посмотрела на девицу и улыбнулась. А теперь расскажи еще раз все по порядку.

— Почему еще раз? — удивилась Ирина. — Я ничего не рассказывала.

— Ты — нет. Но Харитонов рассказал. — Клавдия остановила диктофон, чтобы «перевернуть кассету». — Рассказал, как этот мужик приставал к тебе в ванной, как ты его разводным ключом огрела и убила, как потом привязала его подругу к батарее и надела на нее парик.

Ира не могла опомниться около минуты. Смотрела на нее выпученными глазами и глотала воздух.

— Хотя в принципе это не важно. — Клавдия включила диктофон и опять углубилась в чтение.

— Врет он все! — вдруг закричала Ирка. — Все до последнего слова врет! Это неправда! Не верьте ему, гражданин… Гражданка…

— Госпожа следователь, — поправила Клавдия. — Ну так расскажи мне правду. Только не говори, что ничего не знала и тебя там не было. У меня нет времени байки слушать. Через три дня дело в суд подавать. Придется строить все обвинение на его показаниях. Мне-то в принципе все равно, главное сбагрить…

— Хорошо, я все расскажу, все! — заговорила Ира как можно серьезнее, иначе бы у нее просто случилась истерика. — Это он их убил. Вернее, его. Потом все подстроил, как будто это мы погибли. Девку просто привязали к батарее и парик на нее надели… надел, он надел. С меня снял и надел.

— Зачем?

— Хотел следы замести.

— Зачем?

Журавлева запнулась.

— Черепец кем тебе приходится? — Сейчас должна клюнуть. Если скажет, что никем, то придется попотеть. Ну не молчи, говори.

— Любовником.

— От него скрыться пыталась? Зачем? — теперь Клава сыпала вопросами, стараясь не упустить инициативу. — А машину зачем разбила? Почему спрятала?

Пусть врет, лишь бы не отрицала ни одного факта. А дальше — дело техники.

— Он мне угрожал! — клюнула Ирина. — Он не хотел, чтобы я от него уходила. Обещал нас с Денисом прикончить, если я к нему не вернусь. Он страшный человек. У него много знакомых, он может. Вот Денис и решил так все устроить, будто мы при пожаре погибли. Думали, может, тогда отвяжется. Он пригласил двух бомжей, одолжил у меня парик и все устроил. А я даже не знала. Вернее, догадывалась, но точно не знала. Он только потом сказал, когда все кончилось. Я испугалась и решила с ним удрать в Рязань.

— Ну хорошо, а на собаке зачем зло срывать? Зачем ты ее убила? Она-то вам чем не угодила?

— Да не убили мы ее. Она сама сдохла. От этой, как ее, ну такая отрава крысиная…

— Мышьяк, — подсказала Клавдия.

— Да! Она мучилась! Мне стало жалко! Собаку я убила, признаю.

— А может, это ты ее замучила? Противозачаточными?

— Какими противозачаточными?

— «Регивидон»… что там еще?

— Нет, это я сама… Она случайно таблетку сожрала…

— Вон что! Таблетки любила?

— Она случайно…

— А Фому? Зачем украла у Черепца Фому?

Глаза Журавлевой дернулись.

— Он ее просто любит очень, — ровным голосом сказала она. — Мы хотели его шантажировать, чтобы он нас не искал, тогда получит своего Фому обратно.

— Ну и что же? — Клавдии уже начало казаться, что она танцует какой-то замысловатый танец.

— Он просто сбежал, — ответила Ирина. — В окно — и выпрыгнул, когда мы его везли. А убивать его мы и не думали…

Ну все. Клава облегченно вздохнула. Про собаку Ирина, похоже, не врет. Незачем. Фома в окно сиганул.

— Это когда ты «девятку» разбила? — спросила Клавдия уверенно.

— Да, — мрачно согласилась Ирина.

Вон оно как! Толком и украсть не смогли.

— Это где случилось?

— Возле Переделкина, — снова буркнула Журавлева.

Ну ясно. Откуда ж там ГАИ взяться?

— Ну хорошо… — сказала Дежкина.

«Теперь — внимание, Клава!»

— Мой последний вопрос. Расскажи мне про рэйдж.

— Про рэйдж? — Ирина побледнела. — А что это?

— А это что?! — Клавдия схватила Ирино запястье и задрала рукав выше локтя. — Что это за странные такие синяки у тебя, девочка? Что это за дырочки такие интересные? Это тебя комары искусали?

— Про наркотики я ничего не знаю, — глухо пробормотала Ирина, пытаясь выдернуть исколотую руку. — Я рассказала вам все. Могу написать показания в письменной форме.

— А я и не произносила слова «наркотики», — улыбнулась Клава, отпуская Ирину. — Я сказала просто — рэйдж.

Ирина сложила руки на груди и вдруг… рассмеялась. Расхохоталась так, что чуть с табуретки не свалилась.

— Поймать меня решили, госпожа следовательница?! Да про этот «рэйдж» любой школьник знает. Ловит она меня! И не надо мне тут! Да, я кололась! У нас наркомания — болезнь, а не преступление! Знаете?..

Клавдия покраснела. Как девчонка. Прокололась, ничего не скажешь. Это только она, выходит, от жизни отстала, не знает, что такое рэйдж. Ладно, придется по-другому.

— Допрос окончен.

Она позвала милиционера.

— Передайте там начальству, что задержанная Журавлева — наркоманка. Пусть позаботятся, чтобы к ней наркотики не попали. Я лично прослежу.

— Сука!.. Какая же ты сука! — прошипела Ирина. — Что тебе, сука, нужно от меня?

— Мне нужен Фома.

— Ищи своего Фому по всей Москве! — закричала Ирина. — Хер найдешь! Сук-ка! Блядь, сук-ка позорная!

Ее истеричный голос еще некоторое время слышался из коридора, пока милиционер не двинул ее под дых.

«Ну вот. И эта тоже не меня боится. Тупик…»

21.45–23.04

Чубаристов жил в так называемом спальном районе Москвы, занимая однокомнатную квартиру на последнем этаже хмурой коробки. Добираться, правда, трудно, автобусы ходят, как им вздумается. И еще от остановки минут пять топать по пересеченной местности. Но зато это своя берлога, убежище и тишина.

Лампочку в подъезде вывернули. Лифт сломан с прошлого года, приходится переться по лестнице. Ничего, после целого дня, проведенного в сидячем положении, лишние физические упражнения не помешают.

Однако этажу к седьмому Чубаристов запыхался и остановился передохнуть. Он так много курил в последнее время, что неудивительно. Виктор Сергеевич опустил портфель на пол и прислонился к стене. Тишина… Только собственное дыхание…

Нет, еще чье-то.

Виктор Сергеевич напряженно всмотрелся в темноту и различил вдруг два еле заметных пятна, белки человеческих глаз. Кто-то стоял в нескольких шагах от него…

Чубаристов редко носил с собой табельное оружие, справедливо считая, что пистолет не спасет. Если захотят убить — даже гаубица не поможет. Вообще, Виктор часто оказывался в затруднительных ситуациях, когда его жизни угрожала опасность, но остался цел и невредим. Ни единой царапины. Чубаристов не боялся смерти, наоборот, ему даже нравилось играть с ней, получая при этом загадочное, необъяснимое и неповторимое удовольствие…

— Кто здесь? — Виктор чиркнул зажигалкой. Желтоватый огонь высветил худощавого мужчину, заросшего густой бородой. — Это ты, Равиль?

— Я… — отозвался бородатый. Только по этому единственному произнесенному слову Чубаристов определил, что Равиль пьян и находится в весьма недоброжелательном расположении духа.

— Чего прячешься, как крыса, джигит? — укоризненно проговорил Виктор. — У меня есть место работы. Если хотел встретиться, зашел бы в прокуратуру…

— Испугался, начальничек? — усмехнулся бородатый. Он отклеился от стены и вплотную приблизился к Виктору.

— А что мне тебя бояться? — спокойно ответил Виктор. — Уйди с дороги.

— А если не уйду? — И Равиль нагло задул тоненькое пламя зажигалки.

— И что тебе от меня нужно? — спросил Виктор, уклоняясь от зловонного запаха перегара.

— Спаси брата…

— Твой брат совершил преступление и будет отвечать перед законом. Я ему ничем помочь не могу, дело передано в суд, я его уже не веду.

— Из-за тебя ему дадут вышку! — громко зашептал Равиль.

— Из-за меня? — хохотнул Чубаристов. — Что-то не припомню, чтобы я подговаривал его убивать шофера, закопать труп в лесу, а на следующий день придушить собственную любовницу…

— Ты можешь. Сделай что-нибудь…

— Глупый разговор, джигит, — холодно произнес следователь. — Все решит суд. Если его расстреляют, то это не моя вина.

— У меня много денег, очень много.

Равиль, наверное, водку закусывал чесноком.

— Наш разговор не имеет смысла. Ты свободен.

— Я сказал — много денег, э! Я озолочу тебя, будешь в золоте купаться. — В голосе Равиля появились визгливые нотки.

— В золоте нельзя купаться, даже если его расплавить. Можно только поджариться, — сказал Виктор.

— У тебя машины нет, ездишь на метро как последний лох. — Равиль сунул руку в карман брюк. — «Мерседес» хочешь? Или два?

— Не хочу, мне больше нравится метро. Кстати, откуда у тебя такие бабки? Обязательно займусь тобой, джигит.

— Вот… — Равиль протянул толстую пачку купюр. — Здесь сто штук. Возьми… Ты можешь, я знаю…

— Так, блин! По-человечески не понимаешь. Мне тебя скрутить? — Чубаристов подхватил свой портфель. — Быстро, два шага в сторону!

В этот момент послышался характерный лязг раскрывающегося ножа-выкидушки, и Чубаристов явственно ощутил, что к его животу прикоснулось острие лезвия. Стремительный поток адреналина хлынул в кровь следователя.

— Ох, как интересно. — Виктор сохранял убийственное хладнокровие. — Что ж, валяй, джигит. Пусти мне кровь.

Чубаристов даже слышал, как лихорадочно ворочал Равиль своими пропитыми мозгами. Он никогда не проходил по «мокрухе», он никогда не убивал. Решится ли он ради брата? Всякое бывает…

— Ну! Давай, пропори меня. — Чубаристов обнял Равиля за плечи и потянул его на себя. Теперь уже Равиль хотел вырваться, но Чубаристов держал его мертвой хваткой, при этом увесистый кожаный портфель, раскачиваясь в руке следователя, монотонно ударял по спине бородача. Живот Чубаристова немного оплыл жирком, именно в жировую складку и углубилось лезвие. — Ударь меня ножом… Но не один раз… Одного раза может не хватить… Не пугайся, когда увидишь кровь… Первая группа, резус отрицательный. Твоему брату, Равиль, дадут вышку, это я тебе обещаю. Так что решайся. Но на всякий случай… Я собрал на тебя досье. Если меня найдут мертвым, то в моем сейфе обнаружат это досье… Там же лежит моя предсмертная записка, где я даю приказ арестовать тебя. Я все продумал, Равиль. Ты пойдешь вслед за своим братом… Убийство мента никогда не остается нераскрытым, и сам убийца получает на полную катушку. Что же ты? Я жду.

Чубаристов, что называется, «гнал», никакого досье он не составлял, не было и предсмертной записки. Но его хладнокровная речь произвела на Равиля нужное впечатление. Он попытался было высвободиться из объятий Виктора Сергеевича, но Чубаристов не отпускал.

— Нажми на рукоятку ножа мягко, но резко, — как-то ласково говорил следователь. — Движение от плеча, всем телом. Ну почему я должен тебя учить? Ты что, и на такую мелочь не способен?

И тут Чубаристов подбросил портфель вверх, сильно ткнулся лбом в лицо Равиля и мгновенно перехватил его руку, выворачивая ее за спину. Равиль уже корчился на полу.

— Если пришел бить — бей, а не пугай, — наставительно заметил Виктор. Он крутанул кисть Равиля до предела, а затем рывком дожал. Послышался хруст, кость не выдержала и сломалась.

— Только не кричи, я тебя умоляю, — Чубаристов зажал Равилю рот. — Всех жильцов перепугаешь. И не скули. Ты ведь джигит!

Равиль ничего не ответил. Язык не слушался его, настолько сильной была боль. Он только мычал.

— А теперь вставай и беги отсюда, не оглядывайся. — Виктор поднял со ступенек нож. — И больше не попадайся мне на глаза, дружок. Убью, и мне ничего за это не будет… Я подобную тебе мразь давил, давлю и буду давить… Усвоил урок? Не слышу ответа.

— У-м-гу… — простонал Равиль.

Чубаристов при свете зажигалки рассматривал оружие.

— И этой хренотой ты хотел меня зарезать? Экий ты смешной какой… Давай поднимайся…

Равиль недвижно растянулся на полу и не подавал признаков жизни. Видимо, от болевого шока он потерял сознание.

— Щ-щенок. — Чубаристов сплюнул и стал спокойно подниматься вверх по лестнице.

Смерть прошла рядом, коснулась даже, а он опять жив…

Противно.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Пятница. 11.59–14.32

Дежкина терпеть не могла следственные эксперименты и проверки показаний на месте.

Если расследуется какая-нибудь кража или мелкое разбойное нападение, то в таких действиях обычно нет ничего интересного — злоумышленник как бы заново совершает преступление, только гораздо медленнее и скрупулезней, чем это происходило на самом деле, а следователь и понятые зевают от скуки. Другой случай — если преступник хладнокровный, безжалостный убийца. Здесь выясняются такие леденящие душу подробности кровавой расправы, какие не покажут ни в одном фильме ужасов, напичканном всевозможными спецэффектами. А кроме всего прочего, некоторые убийцы любят посмаковать ту или иную деталь… Словом, мало приятного.

Клавдия Васильевна и рада бы была отменить следственный эксперимент по делу Дениса Харитонова, но не имела на это никакого права. Закон есть закон.

Выезд на место преступления был назначен на полдень. Без одной минуты двенадцать Дежкина и Порогин покинули свой кабинет и вышли во дворик, где их уже ждала машина.

Будто нарочно, погода вдруг испортилась, небо заволокло сизыми облаками, начал накрапывать мелкий дождь.

У крайнего подъезда обгоревшей пятиэтажки зябко переминался с ноги на ногу рыжий участковый. Рядом с ним в напряженной позе застыли понятые, ну и конечно, зеваки, чуть ли не все соседи по дому.

— Все готово? — спросила Клавдия.

— Так точно, — взял под козырек Храпицкий.

— Ребята, нет ни у кого дымовой шашки? — спросил Веня. — Знаете, дыму подпустим — красиво-o-o!..

— Веня!.. — улыбнулся Игорь. — Художник, блин…

— Выводите, — сказала Дежкина, и двое дюжих оперативников выволокли закованного в наручники Харитонова.

— Как настроение, артист? — спросила его Дежкина. — Этот адвокат тебя устраивает?

Новый был не намного старше прежнего, такой же худой, но коротышка.

— А, пусть! Нормалек… — парень окинул Клавдию колючим взглядом и смачно сплюнул на асфальт. Ломка у него уже началась, но парень еще держался. Характерец! — Ну, чего вам тут показывать надо?

Квартира являла собой еще более угнетающее зрелище, чем в тот злополучный день. Черные выжженные стены, пустые глазницы окон, вздыбившийся пол, суровые сквозняки, хруст стеклянных осколков под ногами, устойчивый запах гари… Особую мрачность этой тоскливой картине придавал неуклюжий меловой контур человеческого тела, выведенный экспертом на кухне, около батареи.

Дениса ввели в прихожую. Один из оперативников освободил его правую руку, приковав левую к своему запястью. Понятые покорно выстроились вдоль стенки и о чем-то тихонько перешептывались. Веня суетился с камерой, смотрел в окно на пасмурное небо и, покачивая головой, вздыхал:

— Темновато будет…

— Можно начинать? — окликнула его Клавдия.

— В принципе да… — Локшин взгромоздил на плечо видеокамеру и присел на корточки. — Попробуем с нижней точки.

— С какой еще точки? — скривился, как от зубной боли, Порогин. — Веня, брось выделываться.

— Все равно не поймете… — обиженно засопел Локшин, но позы своей не изменил. — Если у человека нет тяги к прекрасному, то это неизлечимо… Поехали, за работу!.. — И над объективом камеры загорелась красная лампочка.

— Начнем с самого начала, — внятно выговаривая каждое слово, произнесла Дежкина. — Гражданин Харитонов, расскажите и покажите, что произошло?

— Ну, ко мне пришли Верка и Генка…

— Когда?

— Точно не помню… — Денис закатил глаза к черному потолку. — Приблизительно где-то около часа.

— Что вы делали?

— Выпивали.

— Где?

— В комнате.

— Пройдемте, — Клавдия жестом пригласила присутствующих в комнату. Вернее, в то, что раньше было комнатой. — Покажите, где именно вы распивали спиртное?

— Здесь стол был. — Харитонов ткнул пальцем себе под ноги. — Точно, вот здесь. Дубовый такой стол.

— Из-за чего разгорелся спор между вами и Геннадием?

— Я же уже рассказывал…

— Расскажите еще раз.

— Он часы у меня украл.

— У вас и раньше случались ссоры с Геннадием?

Харитонов согласно кивнул.

— Что в это время делала Вероника?

— Пыталась нас разнять. Безуспешно…

— Что было дальше?

— Генка спрятался от меня в ванной, задвинул щеколду.

— Дальше.

— Ну я и ломанул…

— Еще раз. Отвечайте полностью.

— Я выломал дверь в ванную комнату.

— Дальше.

— Я начал бить Генку гаечным ключом.

— Где вы взяли гаечный ключ?

— В коробке с инструментами.

— Где находилась коробка с инструментами?

— В прихожей. В тумбе для обуви.

— Покажите, как все происходило, — потребовала Клавдия, и вся процессия, возглавляемая Вениамином, переместилась к ванной комнате.

Порогин протянул Харитонову изделие из картона, внешне напоминающее гаечный ключ. Денис взял. Руки его задрожали сильнее.

— Александр, можно вас на минутку? — Дежкина подозвала к себе рыжего участкового. — Сыграете роль Геннадия?

— Чего еще?.. — всплеснул руками Храпицкий. — Нет уж, увольте!.. Я суеверный, на фиг это надо!..

— Я сыграю, — вызвался Игорь. — Куда становиться?

— Сюда… — Харитонов указал на небольшое пространство между умывальником и ванной. — Лицом ко мне…

— Лицом не получается, не пролезаю. Только если боком.

— Ну, ты потолще Генки-то будешь.

Порогин все-таки изогнулся всем телом и принял нужное положение.

— Начинать?.. — Денис растерянно посмотрел на Вениамина.

Тот махнул рукой, мол, давно уже пора, пленка идет.

Харитонов приблизился к «жертве» и несколько раз ткнул Игоря картонкой в лицо. Тот невольно зажмурился.

— Вот и все… А потом Генка потерял сознание и упал…

— Куда падать-то? — спросил Порогин.

— Туловищем в ванную, а ноги чтоб на полу остались. Сможешь?

— Попробую… Дайте тряпку какую-нибудь, здесь грязища…

Один из оперативников сбегал к «уазику», вернувшись через минуту с куском брезента в руках. Игорь перекинул брезент через край ванны и навалился на него животом.

— Но труп Геннадия обнаружили в несколько ином положении, — сказала Клавдия.

— Да, я его аккуратно уложил, как в гроб… — Харитонов свободной от кандалов рукой подсек ноги Игоря, и тот плавно скатился на дно ванной. — Вот примерно так…

— Вы уверены, что к этому моменту Геннадий был уже мертв?

— А какая разница? — искренне удивился преступник. — Ну, если не тогда, так во время пожара…

— Разница есть.

— Ну… — на мгновение задумался Денис. — Генка вроде не дышал.

— Вроде? Значит, у вас нет уверенности в том, что до взрыва Геннадий был мертв?

— Я же не медик…

— Понятно, — приняла этот ответ Клавдия. — Теперь покажите, что было дальше.

— Верку я не убивал… Привязал только к батарее на кухне, но не убивал…

— Чем вы ее привязали?

— Струну с занавески сорвал…

— И Вероника не предпринимала попыток убежать из квартиры, пока вы били Геннадия гаечным ключом?

— Я привязал ее раньше… Перед тем как выломал дверь в ванную…

— Душегуб проклятый… — послышался ропот со стороны понятых и зевак. — Садюга… Расстрелять его мало…

— Попрошу тишины, — строго прикрикнула на них Дежкина, после чего продолжила допрос: — Расскажите, что вы сделали после того, как лишили свободы действий Веронику и расправились с Геннадием.

— Ну это… — почесал в затылке Хорек. — Конфорки все пооткрывал, а потом… потом свечку взял, отнес ее в комнату, поставил на пол в дальнем углу и поджег.

— И после того, как зажгли свечку, вы сразу вышли из квартиры?

— Нет, не сразу… — потупился Денис. Чувствовалось, что ответы даются ему с трудом. — Я еще все окна плотно закрыл, проверил, чтобы щелей не было. Тогда уже газом пахло, аж в горле першило…

— Когда вы покинули квартиру?

— Приблизительно где-то около двух… Точно не могу сказать, на часы специально не смотрел.

— То есть примерно минут за десять до взрыва, — отметила Дежкина.

— Погодите-погодите, — раздался вдруг голос с лестничной площадки. — Когда-когда? В два?

— Нет, около двух, — поправили в один голос Харитонов и Дежкина.

— Во сколько? — В квартиру заглянуло лицо Валентины, соседки по лестничной клетке.

— В тринадцать пятьдесят пять, — уточнил Игорь Порогин. — Вам так понятней?

— Так ведь… — соседка вдруг прикрыла рот ладошкой, будто испугалась чего-то.

— Ну? — вопросительно посмотрела на нее Клавдия Васильевна. — Вы что-то хотели сказать? Говорите, мы вас слушаем.

— Дело в том, что за пять минут до взрыва я решила сбегать в молочный. — Валентина начала издалека. — Так вот, взяла я сеточку, обулась, прикинула, сколько деньжат с собой захватить, еще на часы посмотрела…

— Валька! — не сдержался участковый. — Докладывай по существу!

— А я по существу… — Валентина заметила, что объектив камеры повернулся в ее сторону, и застеснялась: — Видите ли, я сегодня не в лучшей форме. Не выспалась…

— Да что ты, ей-богу! — рассвирепел Храпицкий. — Никто тебя по телевизору показывать не будет!

— Так вот, я к чему клоню-то. — Соседка уже освоилась в роли телезвезды и начала получать удовольствие от того, что именно на нее были направлены взоры всех присутствующих. — Без пяти два вышла я на лестничную площадку, вызвала лифт. Конечно, можно было и пешком спуститься, высота-то небольшая, но не в этом дело… В магазине вообще-то перерыв до двух…

— Я ее щас пристрелю… — буркнул себе под нос участковый.

— Тихо, тихо, пожалуйста, не нервничайте так, — остудила его пыл Дежкина.

— Стою это я у лифта… — Соседка нахмурила лобик, восстанавливая в памяти события недавнего прошлого. — Точно, без пяти два было… Вот… Стою это я у лифта, и вдруг дверь этой квартиры отворяется — и выходит из нее какой-то незнакомый мужичок. Ну, я подумала, что это, должно быть, знакомый Хорька… простите, Харитонова, и поздоровалась с ним. Он мне так хмуро в ответ: «Здрасте» — и по лестнице вниз быстро так побежал.

— А вы ничего не путаете? — осторожно поинтересовался Игорь. — Как выглядел этот человек?

— Да я его толком-то и не рассмотрела… — пожала щуплыми плечиками Валентина. — С какой радости его рассматривать-то? Да и темновато было, лампочку еще на той неделе шпана выкрутила.

— А какого он был роста, вы можете вспомнить?

— Невысокий, — уверенно произнесла понятая. — Наверное, ниже вас на голову.

— Значит, где-то под метр семьдесят. А волосы?

— Светлые… — На этот раз особой уверенности в голове Валентины не было. — Или темные… Нет, все-таки светлые…

— А может, это была женщина? — спросила Дежкина.

— Я, конечно, не молодая, — обиженно поджала губы Валентина, — но еще отличить мужика от бабы могу.

— Тут что-то не сходится. — Игорь обернулся к Денису.

— Ерунда… — выдавил тот. — Чушь собачья… Сюда никто не мог войти… Во всяком случае, я никого не приглашал.

— Вы кому-нибудь давали ключи от своей квартиры? — оживился Порогин.

— Нет! — взвизгнул Харитонов. — Сами посудите, нормальный человек и секунды не смог бы здесь находиться без противогаза!

— Тоже верно, — согласился с ним Порогин. — Простите, как ваше имя-отчество?

— Валентина Николаевна.

— Валентина Николаевна, вы случайно не обратили внимания, на голове этого мужчины был противогаз?

— Это лысый такой, с хоботом? — заулыбалась беззубым ртом соседка. — Нет, он в кепочке был.

— В какой еще кепочке? — возмущенно проревел Денис.

— В клетчатой, — спокойно ответила понятая. — Такие грузины носят.

— А был ли мальчик? — неуместно сострил участковый.

И вдруг Порогина будто озарило. Все разрозненные звенья длинной цепочки заняли свои места, и в его сознании выстроилась живописная и простая до гениальности картина. Он понял, в чем заключался главный прокол следствия, и даже чуть не закричал от радости, но в следующий момент ощутил, как Клавдия Васильевна легонько толкнула его локтем в бок. Этот жест, оставшийся для остальных не замеченным, означал: «Молчи, ни единого звука!»

Сама Дежкина искоса наблюдала за Харитоновым и не могла не обратить внимания на то, что Денис весь как-то сжался, ощетинился, затравленно завращал глазами. Да-да, он был удивлен, и показания соседки явились для него полнейшей неожиданностью!

— Мы отвлеклись, — Дежкина повернулась спиной к Валентине, давая тем самым понять, что миссия соседки окончена. — Харитонов, а теперь расскажите, как ваши часы оказались на руке погибшего?

— Он украл, — пробормотал Харитонов, не очень вслушиваясь в вопрос.

— Украл и надел на руку, — улыбнулась Клавдия. — Смешно…

Следственный эксперимент шел своим чередом. Клавдия Васильевна задавала вопросы, придиралась к словам, уточняла всякие мелочи… Тем самым она убедила присутствующих в том, что таинственный незнакомец в клетчатой кепке не представлял для следствия никакого интереса, что существовал ли он на самом деле или же привиделся понятой Валентине — не суть важно.

А Игорь Порогин нервно курил на пропахшей гарью лестничной клетке и с нетерпением ждал того момента, когда можно будет остаться наедине с Дежкиной и вместе с ней восстановить всю картину преступления с самого его начала, но теперь уже имея на руках не мелкую карту, а козырного туза…

14.45–15.24

— Я знаю, кто этот мужик в кепке! — затараторил Игорь, едва они сели в служебный «рафик» и тронулись в сторону прокуратуры. Единственным свидетелем разговора был водитель, но он был занят лишь своими прямыми обязанностями, и проблемы следствия его нисколько не волновали. — И чего мы сразу не догадались?! Это же проще пареной репы! Ах, сукин сын!

— Думаешь, Черепец?.. — Клавдия Васильевна рассеянно наблюдала за тем, как струйки косого дождя выписывают на оконном стекле замысловатые узоры.

— А кто же еще? — ликовал Порогин. — Он, родимый! А как мозги нам запудрил, какую легендочку сочинил! Достоевский позавидует! Да и приметы сходятся. Метр семьдесят с кепкой.

— Кепка… — раздумчиво протянула Клавдия.

— А что кепка? Почему у Черепца не может быть кепки? — упрямо гнул свою линию Игорь. — Мы же не рылись в его гардеробе! Нацепил для конспирации, чтоб лысиной не светиться! Да и лампочку наверняка он выкрутил, чтоб случайные свидетели не рассмотрели его лица. Да что там лампочку… — Игорь даже голос понизил от потрясшей его вдруг догадки. — Это он собаку украл!

— Подожди-подожди… — Дежкина встряхнула головой, будто пробудилась после долгого сна. — Очень уж ты гонишь коней… Давай поступим так… Сыграем в одну игру. Ты будешь обвинителем, я — адвокатом. Кстати, парня домой отправили?

— Какого?

— Адвоката Хорька.

— А! Отправили-отправили…

— Ну ладно, разомнемся, Игорек. Одно дело — захлебываться эмоциями, другое… — Дежкина не договорила, потому как Порогин резко перешел в наступление. На его лице явственно выражалась готовность разбиться в лепешку, но доказать свою правоту.

— Давайте поставим себя на место человека, который занимается перекупкой и продажей наркотиков, сидит где-нибудь в Санта-Барбаре и целыми днями кумекает: как переправить через российскую границу огромную партию рэйджа. Это ведь не десятиграммовый пакетик! Это целый контейнер! Значит, сидим мы в Санта-Барбаре, кумекаем… Что делать? Как поступить? Контрразведчики в России работают прилично, не иначе как уже получили наводочку и ждут себе спокойненько, когда партия наркотиков сама приплывет к ним в руки. А чего беспокоиться? У них же для такого случая есть суперищейка, специально натасканная на рэйдж. Неказистая дворняжка обнаружит беленький порошочек, куда бы мы его ни спрятали. А ведь рэйдж — штука дорогая, на десятки миллионов тянет. Баксов, разумеется. Ваши предложения?

— Подкупить пограничников, таможенников…

— Ага, и всю службу контрразведки, всех увэдэшников и эфэсбэшников. Да к этому дельцу кто угодно примажется, когда почует запах «гринов». Нет, этот вариант не подходит по многим параметрам. Прежде всего по материальным. Как говорится, на каждый роток не накинешь платок. — И Игорь скрестил руки на груди, посмотрев на Клавдию Васильевну взглядом победителя. — Ну? Еще какие-нибудь предложения будут?

— А если убить собаку?

— Принято, но мы тут же выписываем такую же где-нибудь, в Чехословакии например, на время, — поморщился Порогин. — А теперь рассмотрим третий вариант, самый простой и элементарный. Зачем подкупать миллион чиновников, зачем охотиться за собаками, когда вместо этого достаточно выйти на контакт с одним-единственным человеком, а именно с тем самым, кто отвечает за подготовку ищеек, за их тренинг и так далее. И после этого, как любил говаривать небезызвестный дон Корлеоне, сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться…

— Допустим, что так оно и есть, — после небольшой паузы согласилась с Порогиным Дежкина. — Но тогда к чему такие сложности? Инсценировка похищения собаки, убийство ни в чем не повинных бомжей.

— Неужели непонятно? — изумился Игорь. — Это же самый настоящий обходной, отвлекающий маневр! Нет сомнений, что над Черепцом стоит какой-нибудь генерал или, по крайней мере, полковник, а значит, кинолог находится под постоянным наблюдением. Поэтому неожиданное исчезновение ищейки может вызвать вполне естественные подозрения. Начнется разбирательство, то да се, пятое-десятое… А тут Черепец сам поднимает тревогу, да еще просит помощи у самого городского прокурора, а через пару дней находят обгоревшие трупы «настоящих» похитителей. Дураку станет понятно, что хозяин собачки ни при чем. Но мы-то с вами не дураки!..

— Это еще нужно доказать… — задумчиво проговорила Клавдия.

— Что мы не дураки?

— Что организатором похищения был именно Черепец.

— Как два пальца об асфальт! Ведь смотрите — не везут другую собачку, а эту ищут! А Черепец сидит на даче и в потолок плюет!

— Почему?

— Да потому что это бездействие входит в его планы! Будет ищейка — найдут наркотики, а не будет ищейки… он получит свой процент. И процент немалый! А еще он хорошенько припугнул Харитонова и Журавлеву. Да так припугнул, что они его ни в жизнь не выдадут. Что Хорек на допросе показывал? Правильно: «Во всем я виноват, каюсь…»

— Домыслы, — покачала головой Клавдия. — Все шито белыми нитками…

Игорь прикусил губу. Он-то был уверен в своей правоте.

— А что, — тихо сказал он, — если взять Черепца на понт?

— Нет-нет, — вздохнула Клавдия Васильевна. — Не надо… И я никогда не пробовала… Да и нечестно это…

— Нечестно?! — Порогин почувствовал слабину. — А то, что скоро миллионы подростков будут ширяться этой дрянью, обрекая себя на медленную, но неотступную смерть — это, по-вашему, честно? Черепец — преступник, и наша первая задача — изобличить его во что бы то ни стало! Дайте мне возможность, и я его раскручу! Ведь время! Время идет! А мы до сих пор ничего не знаем… Мы даже не знаем, чем отправят эту дурь. И когда?

— Ох, Игорек, наплел ты с три короба, смутил бедную женщину, — улыбнулась Клавдия. — Страсти-мордасти какие-то…

Она вдруг смолкла, откинулась на спинку сиденья и уставилась в затылок водителя.

— С-ноль-Т-ноль-Р-ноль… — понесла она какой-то полубред.

Игорь смотрел на своего кумира подозрительно.

— Чего? — заботливо спросил он.

— Нет, — опять тряхнула головой Клавдия. — Ерунда…

— Да что?! Умоляю, что?! — вскричал парень. Сколько раз уже из-за такой «ерунды» они делали гениальные следственные ходы. Игорь чувствовал, что снова настал такой момент — провидческая бабская интуиция. — Клавдия Васильевна, не молчите!

— Игорек, ты помнишь, я тебе про соседа своего рассказывала? Илья такой. На пейджинговой связи работает.

— Ну? — затаил дыхание он.

— Уж очень занятные фразы он цитировал. Я бы даже сказала, более чем занятные… Ой, какая ж там первая строчка была?

— Что-то насчет поездов. Все поезда… — Порогин задумался на мгновение, — …предвестники разлуки? Нет… Источники несчастья?..

— …синонимы напасти! — выпалила Дежкина. — Тьфу ты, чуть не вылетело… «Мне самолет милее и родней! Тебе я шлю, мой друг, щепотку…»

— Счастья? — продолжил Игорь полувопросительно.

— Страсти, — поправила Клавдия Васильевна. — Абонент упросил операционисту последнее слово пустить в разбивку, через нули. Получилось: С-ноль-Т-ноль-Р-ноль-А-ноль-С-ноль-Т-ноль-И.

— Я пока не понимаю…

— Я сама ничего не понимаю, — страдальческим голосом сказала Клавдия. — Но смотри — две первые строки: «Все поезда синонимы напасти, мне самолет милее и родней». А?

— Что?

— У Черепца есть пейджер, — сказал Клавдия.

— Точно! — ахнул Игорь, еще не до конца понимая связь.

— Ну и неважно, даже если получателем этого сообщения был не Черепец! — махнула рукой Клавдия. — Все равно — это же шифровка! В ней говорится о том, что нечто пошлют не поездом, не пароходом, а именно самолетом. Он же «милее и родней»!

— Ага…

— Тихо-тихо, не сбивай меня! — Клавдия подняла вверх указательный палец. — Теперь самое главное — третья строчка: «Я шлю тебе, мой друг, щепотку страсти»! А? Страсти! Да еще в разбивку!

— Ага, — все еще не понимал Игорь.

— Рэйдж. Это по-английски знаешь что?

— Е-е-мое-е… — даже схватился за щеку Игорь. — Ярость, гнев, увлечение, энтузиазм…

— Страсть, одним словом, — заключила Дежкина. — И потом — щепотка! Разве страсть можно измерить щепоткой?

— Нет! — чуть не закричал Игорь.

— А порошок можно измерить щепоткой! Рэйдж! — Клавдия засмеялась. — Сам посуди, нормальному человеку взбредет в голову передавать кому-нибудь на пейджер подобную муть? А вот профессиональному шифровщику — взбредет! Не скажет же он: «Я высылаю тебе наркотики самолетом…» Только вот… — Улыбка сменилась вздохом. — Таких совпадений не бывает, Игорек… Не бы-ва-ет!

— Неужели?! — Игорь чуть не очумел от такого резкого перехода. — Да вся наша жизнь — совпадения! Спускаюсь я вчера в метро и на эскалаторе сталкиваюсь нос к носу со своим школьным приятелем, за одной партой сидели. Семь лет не виделись!

— Ну, в этом-то как раз нет ничего особенного…

— Как бы не так! Этот парнишка сразу после школы вместе со своими родителями в Америку махнул. А сейчас приехал в Москву на два дня по каким-то там делам. На два дня! И поселился он в гостинице «Космос», а это совсем другой конец города! Как объяснить нашу встречу? То же самое, когда на пустынном шоссе сталкиваются два автомобиля. Вокруг на десятки километров ни души, а они сталкиваются!

— И что ты предлагаешь? — Клавдия чуть улыбнулась. Она теперь выглядела растерянной и уставшей. — Брать Черепца? Глупость… С твоим обвинением, с твоими домыслами и фантазиями… Мне знаешь что Стасюк сказал… Нет, это отпадает, Игорек. Категорически и бесповоротно. Хотя… Стихотворение действительно странное.

— В том-то и дело, что это именно стихотворение, но в нем не хватает четвертой, последней строки. И я уверен, что эта последняя строка должна нести в себе самую ценную информацию.

— Например?

— Например, «когда». Время переброски партии наркотиков. Какая может быть рифма к слову «родней»? Бледней, умней, тупей, теплей, холодней… Нет, не то, не подходит… А что, если?..

Игорь не успел договорить, как Дежкина будто прочитала его мысли.

— Глебушка. — Она легонько тронула водителя за плечо. — Разворачивайся, едем в Останкино. И, если можно, остановись у первого встречного телефона. Нужно звякнуть кое-кому…

16.12–17.44

Илья Николаевич встречал Клавдию и Игоря на проходной технического корпуса телецентра. Он самолично снес в бюро пропусков бланк-заявку, сам же взял два пропуска и еще приятельски-шутливо сообщил придирчиво рассматривающему паспорта Дежкиной и Порогина постовому милиционеру:

— Эти товарищи со мной. Не беспокойтесь, они не террористы.

Илья находился в прекрасном расположении духа, хоть внешне выглядел неважнецки — весь какой-то ссутулившийся, нервный, дерганый, будто не спал несколько ночей подряд.

— Вы не заболели? — обеспокоенно спросила Клавдия, когда они поднимались в скоростном лифте на двенадцатый этаж. Впрочем, скоростной — это одно название. Как кобель у фонарного столба, лифт неизменно останавливался на каждом этаже, люди выходили и входили.

— Нет, с чего вы взяли? — удивился Илья, и правая его щека как-то неестественно заколыхалась.

— Глаза на мокром месте, слезятся.

— Посмотрел бы я на ваши глаза, если б вы с утра до вечера у компьютера посидели.

— Разве у вас нет защитного экрана? — показал свою эрудированность в области компьютерных технологий Игорь.

— Есть, да какой от него толк?

— Илюшенька, а сколько это будет стоить? — робко поинтересовалась Клавдия. Истинную цель визита решено было не выдавать — пришли они якобы затем, чтобы обзавестись пейджерами. Дребедень несусветная, но сосед поверил.

— Смотря для кого. С вас, моя благодетельница, ни копейки не возьму.

— Да мне в общем-то не нужно… Игорьку бы справить… Ему по службе необходимо.

— Справим-справим, — пообещал Илья. — По первому разряду.

Он ввел гостей в просторное светлое помещение, перегороженное вдоль и поперек невысокими ширмочками. За этими ширмочками, в крохотных закутках, сидели операторы — мужчины и женщины, именно они принимали информацию от абонентов и немедленно передавали их на пейджеры. Ежесекундно раздавались десятки телефонных трелей, и десятки бесстрастных голосов одновременно произносили: «Коммутатор».

— Полюбуйтесь моими владениями, — горделиво говорил Илья Николаевич, петляя между ширмочками. — Держать под своим началом сто двадцать человек, это вам не хиханьки.

— Тяжело приходится? — В голосе Дежкиной проскользнуло искреннее сочувствие.

— С одной стороны тяжело, — Илья наконец добрался до своего рабочего стола и присел на самый его краешек, оставив два свободных стула для гостей, — но с другой… приятно. Начальник, как-никак. Кофе хотите?

— Можно, — в один голос ответили Дежкина и Порогин.

— Светуль! — крикнул Илья куда-то за ширму. — Два капучино и один как всегда!

— С сахаром? — донеслось из-за ширмы.

— Я же сказал, как всегда! — И опять правая щека Ильи вытворила невесть что, начала подпрыгивать и дергаться.

— Новых хохмочек не было? — как бы невзначай поинтересовалась Клавдия. — Чудило не объявлялся?

— Тридцать пять — шестнадцать? Как же, объявлялся. — Видно, Одинцову хотелось похвастаться своей значимостью и начальственностью, и он деловито уткнулся в какие-то бумаги, в беспорядке лежавшие на столе. — Но на этот раз ничего смешного, сообщение как сообщение. Тут по другому номеру кто-то прикольнулся, животики надорвешь…

— А что все-таки тридцать пять — шестнадцать? — перебила его Клавдия Васильевна. — И можно как-нибудь узнать его адрес?

— Зачем? — удивленно вскинул брови Одинцов.

— Нужно… — неопределенно ответила Дежкина. — Очень нужно, Илюшенька.

— Нет, адрес определить нельзя, — так и не поняв, к чему клонит соседка, отрицательно покачал лысеющей головой Илья. — Это засекреченная информация, у меня нет к ней доступа.

— А если как-нибудь попытаться выяснить? — с надеждой посмотрела на него Клавдия Васильевна. — Какими-нибудь обходными путями, а?

— Вы хотите, чтобы меня с работы турнули? — Одинцов воровато отвел взгляд в сторону. — Да за такие дела… Нет, и не просите…

— У меня в компьютерном отделе есть парнишка знакомый, первоклассный хакер, — шепнул Клавдии Игорь. — Ему в чужую сеть залезть — раз плюнуть.

— Больше двух говорят вслух, — обиделся Илья.

— Простите, пожалуйста, — примирительно улыбнулась Дежкина. — Так что за сообщение-то?..

Илья на пару минут исчез за ширмами и вернулся, держа в руках длинную полоску бумаги.

— Вот, — он протянул ее Игорю. — Только никому об этом ни слова. Обещаете?

Дежкина и Порогин многозначительно переглянулись. Зыбкие, основанные на простой интуиции догадки превратились теперь в твердую уверенность. Без сомнений, они получили последнюю строчку шифрованного стихотворения, и в ней указывалось время переброски наркотиков через границу:

Все поезда — синонимы напасти.

Мне самолет милее и родней.

Я шлю тебе, мой друг,

щепотку с-0-т-0-р-0-а-с-0-т-0-и,

Встречай ее в начале школьных дней…

— Что у нас сегодня? — спросила Клавдия Илью.

— Пятница. Седьмое сентября…

18.50–20.02

Началось!.. — это слово молоточком стучало в мозгу, вертелось на языке, саднило занозой, и Клавдия ничего не могла поделать с этим.

Она привыкла доверять своей интуиции.

А интуиция подсказывала Клавдии… — да нет, не подсказывала, не нашептывала, а кричала во весь голос! — что события теперь завихрились, ускорились и помчались, будто снежный ком.

Началось!..

Надо ждать чего-то необыкновенного, из ряда вон.

Честно признаться, Клавдии в этот момент более всего на свете хотелось упредить происходящее. Она всегда считала, что верхом профессионализма в следственном деле является раскрытие преступления до того, как оно совершается, а не пожинать его горькие плоды.

Увы, обстоятельства, как правило, вели Дежкину за собой, а не она диктовала собственную волю. Нет уж, теперь она поведет! Жестко и властно. Вот для этого она теперь едет не домой, к мужу и детям, а в тюрьму, на допрос. В Бутырки.

— Не знаю. Ничего не знаю.

Ирина Журавлева, ссутулив плечи, сидела перед Клавдией на краешке стула. Голова ее была опущена, а губы сжаты. Прошел-то всего день, а как девушка изменилась. Просто тень бледная.

Адвокат, пожилой сухощавый дядечка, хмурил брови.

— «Не знаю», — это я уже слышала, — сказала Клавдия. — Мне же хочется узнать, что именно ты знаешь.

Она выделила последнее слово интонацией.

Адвокат хмыкнул.

Допрашиваемая кинула на следователя короткий неприязненный взгляд.

— Что вы от меня хотите?! — закричала она. — Я уже все рассказала! Все, что могла!

— Все, что хотела, — поправила Клавдия. — А могла бы рассказать куда больше.

Журавлева заплакала.

Адвокат прочистил горло, но ничего не сказал.

— Неужели вы не понимаете? Как женщина женщину!.. Если бы у вас был любовник, неужели вы б не хотели…

— У меня нет любовника, — сказала Клавдия. — А вот если бы у меня был любимый человек… ну, то есть если бы не было мужа, а был жених… или кто-то в этом роде, — сбивчиво пояснила она, — то я бы хотела доставить ему приятное, а не причинить хлопоты.

— Я не понимаю, что вы от меня хотите! — всхлипывала Ирина?

— Правду. Я хочу услышать правду: как все происходило в действительности. Как и — самое главное — почему?

— Дайте мне сигарету!

— Не курю.

— Я же не спрашиваю, курите ли вы. Я спрашиваю: не найдется ли сигаретки?..

— А как насчет чашечки чаю? — подмигнула Дежкина.

— Давайте.

Адвокат сглотнул слюну.

Покуда Клавдия возилась с чашками и заварочным чайником, Журавлева исподтишка наблюдала за неспешно обстоятельными движениями ее рук и спокойным выражением лица.

— Не понимаю, — сказала она зло, — как это женщина может по доброй воле пойти в ментовку!..

— Куда-куда? — изумилась Клавдия.

Ирина усмехнулась:

— Вы слышали!.. К легавым! К мусорам!

— Журавлева, — наконец укоризненно сказал адвокат.

— Я надеялась, что ослышалась. Милая моя, моя работа не так плоха, как это может показаться с твоего места, — Дежкина кивнула на стул, на котором во время допросов располагались подследственные. — Между прочим, это очень интересно: разгадывать загадки. Я же не бегаю с пистолетом по крышам и не палю куда попало. Я вообще с оружием, если честно, не в ладах…

— Ну да? — скривилась Журавлева.

— Представь себе, — улыбнулась Клавдия. — А я слышала, что ты в своей профессии — ас.

— Клиенты не жалуются, — кратко ответствовала Ирина.

— У тебя специальность непростая, я знаю, — кивнула Дежкина, протягивая Журавлевой чашку с дымящимся напитком. — Я бы не сумела, точно. Терпения не хватило бы. Да и руки надо иметь… ловкие, что ли. У тебя ведь есть в работе свой конек… ну, прическа какая-нибудь или фирменный макияж?.. — Адвокату она тоже подала чашку.

— Разумеется, — кивнула Журавлева, несколько успокоившись.

Она не понимала, куда клонит следователь.

— И что же конкретно?

— Ну… я умею делать глаза. — Ирина отхлебнула чаю. — Знаете, для женщины ведь глаза — самое главное. Не платье, не фасон стрижки, не бриллианты в ушах. Главное — глаза. Если глаза пустые или глупые, никакие бриллианты не помогут. По крайней мере, если и сам мужик не дурак. А у моих клиенток мужья у-умные!.. Ну, вот, я рисую такие глаза!.. Закачаешься!

— Ага, — кивнула Клавдия, — замечательно. И у меня есть свой конек. Я по глазам читаю… и кое-что вычитываю. Ну и еще по всяким мелким деталям. Я умею восстановить происшедшее с достаточной степенью точности, даже если не знаю многих фактов. Вот, к примеру, твоя история…

— Да?

Журавлева приготовилась слушать. Скепсис сквозил во всей ее позе и в выражении лица.

Дежкина тоже неспешно прихлебнула остывающего чайку и начала:

— Жила-была на свете девушка… красивая, сообразительная…

— Я, что ли? — иронически повела бровью Ирина.

— Видишь, и ты уже кое о чем догадываешься, — улыбнулась Клавдия и продолжала: — Жила-была девушка, горя не знала… и вот решила она каким-то образом свою жизнь разнообразить.

— Хорошее слово — разнообразить, — вставила Журавлева. — Сами придумали?

— А что такое «разнообразие» в наше время? — ответила вопросом на вопрос Клавдия. — Это когда в кармане много денег, а стало быть — много возможностей, верно?.. Девушка наша зарабатывала неплохо, обслуживая высокопоставленную клиентуру. По крайней мере, в глазах рядового гражданина она могла бы выглядеть миллионершей…

— Ну уж! — хмыкнула Ирина, а Клавдия по-матерински посоветовала:

— Не прибедняйтесь, я ведь справлялась… Так вот, как говорят в народе: на ловца и зверь бежит. А зверем этим оказался один оч-чень важный чиновник…

— Херня! — грубо сказала Журавлева, но в глазах ее явственно мелькнул испуг.

Разумеется, это не ускользнуло из внимания Дежкиной.

Адвокат снова сдвинул брови.

— Да-да, именно чиновник, — подтвердила Клавдия, а для себя вычеркнула из состава подозреваемых всех чиновничьих жен и домочадцев. Вряд ли Журавлева отреагировала бы столь очевидно, если бы Клавдия не попала в десятку. — Итак, — продолжала она, — некое высокопоставленное лицо предложило нашей героине подзаработать. Чтоб и на хлеб с маслом, и на блины с икрой, и на Багамы с Канарами хватило. И, главное, на наркотики. А героиня не стала бежать от собственного, как ей казалось, счастья…

Ирина нервно заерзала на стуле.

Клавдия замолчала, давая ей возможность задать волнующий вопрос.

С кроткой улыбкой она глядела в лицо подследственной и наблюдала за бегающими глазами.

— Не понимаю хода ваших мыслей, — не выдержала Журавлева. — Неужели из того, что я состояла в близких отношениях с Черепцом, следует, что мне нужны были деньги?.. Вы ведь сами признали, я неплохо зарабатываю и вполне могу содержать себя и оплачивать некоторые мелкие жизненные удовольствия…

Клавдия покачала головой.

— Милая вы моя, зачем нужен сумрачный и нелюдимый любовник, и немолодой к тому же, если есть лихой и рьяный, а?..

— Это вы о ком, интересно?

— О Денисе Харитонове, разумеется. Или у вас с ним платонические отношения?..

— Представьте себе! — огрызнулась Ирина.

— Не представляю, — отозвалась Дежкина. — Достаточно было понаблюдать за вами пять — десять минут, чтобы сделать правильные выводы. Итак, что мы имеем? На глазах у молодого любовника ты заводишь себе воздыхателя постарше, который тебе явно не симпатичен. Спрашивается, зачем?

— Чтобы украсть собачку! — ехидно выпалила Журавлева.

— Вот теперь ты сказала правду, — одобрила следователь, — чистейшую правду! Тебе нужен был Фома — а для чего?..

— Я умираю, — губы подследственной покривились от недоброй усмешки, — ну и херню вы плетете! Я терпеть не могу собак!..

— И это тоже звено в цепи наших доказательств, — подхватила Клавдия. — Ты не любишь Черепца… не выносишь собак… и все-таки похищаешь маленького беспородного пса. Улавливаешь, куда я клоню?..

Журавлева пожала плечами: мол, мели, Емеля…

— Что ж, вернемся к нашей истории. Вот как она теперь выглядит. Жила-была девушка, и встретился ей важный-преважный чиновник, и предложил он ей: давай-ка мы с тобой, красавица, заработаем кучу денег. Как? — спросила девица. Очень просто, ответил чиновник, укажу я тебе на одного человечка, вотрешься к нему в доверие и похитишь у него маленькую собачку. А собачка не простая, она много чему обучена. Например, искать и находить редкие наркотики…

— Наркотики? — весьма натурально изумилась Журавлева. — Кто — эта шавка?..

Клавдия не торопясь сделала несколько глотков из чашки. Чай совсем остыл и потерял свой терпкий вкус, но Дежкину это теперь не волновало.

— Вот, собственно, и весь сказ, — произнесла она. — Собачка, как ты и говорила, сбежала, и это внесло сумятицу в ваши планы. Я долго думала-размышляла, какой смысл был красть несчастного пса, если на его место могли бы доставить нового, так же хорошо выдрессированного на поиск наркотиков…

— Да, — поддержала Ирина, и в глазах ее вспыхнула надежда, — какой, спрашивается, смысл?..

— Сегодня, представь, еду в троллейбусе. Троллейбус, как всегда, битком, и мается недалеко от меня сухонькая такая бабулька. Мается и беспрестанно чихает. Аллергия у нее, представь. Черный перец от гвоздики по запаху отличить не может… Впрочем, боюсь, ты тоже, — улыбнулась Клавдия.

— Ну и что? — сдавленным голосом спросила Журавлева.

— Да то, что вы не собирались убивать собаку. Вам надо было испортить ей нюх, верно? — С неожиданным проворством Клавдия перегнулась через стол и заглянула собеседнице в самую глубину зрачков.

Журавлева невольно отшатнулась, и лихорадочный румянец сменился мучнистой бледностью.

Она была испугана — да как!

Клавдия удовлетворенно кивнула, будто получила подтверждение самой важной своей догадки.

Адвокат шумно выдохнул.

— Вы пытались отбить Фоме нюх, — сказала она, — и использовали для этого всякую гадость, вроде просроченных гормональных таблеток. А чтобы не ошибиться ненароком, экспериментировали на другом животном — том самом, что издохло в мучениях в вашей квартире. Видимо, вы переусердствовали, превысили дозу и отравили ни в чем не повинную псину… так?

Ирина молчала, уставясь в пол и покусывая губу.

— Вы собирались вернуть Фому Черепцу уже неспособным к поисковой работе. Надо думать, ваш старший советчик рассчитывал, что это обстоятельство обнаружится не сразу, и тем временем удастся ввезти в страну из-за рубежа крупную партию рэйджа. Но, как я говорила, Фома ненароком сбежал и тем самым смешал все карты.

— Какая херня, — металлически выдавила из себя Журавлева.

— Ты, быть может, хороший парикмахер и косметолог, но скверная актриса, — сказала Дежкина.

— Не вам судить…

— Скажу по правде, план мне представляется безукоризненным, — сообщила Клавдия. — Но, несмотря на это, существует в нем значительный изъян. Дело в том, что перед началом поиска собаку непременно проверяют на дееспособность, так сказать. И лишь когда убеждаются, что она по-прежнему безошибочно реагирует на наркотик, ее выводят на дело. Так что ваши труды были бы тщетны даже в случае успеха предприятия.

— Что вы от меня хотите? — устало спросила Журавлева. Она уже не изображала из себя неприступную крепость и сидела как в воду опущенная.

Глаза потухли, а плечи опять ссутулились.

Кажется, она потеряла способность к сопротивлению.

— Вы — умная молодая женщина, — сказала Дежкина, переходя вдруг на «вы», Она чувствовала знакомую ломоту в членах, свидетельствовавшую о наивысшей степени напряжения и концентрации. Если интуиция не обманывает, Журавлева была готова раскрыться, и Клавдия не собиралась упускать этот момент. — Вы — умная женщина, — повторила она, — и должны понимать, что оказались в крайне тяжелом положении. Вы ведь не рассчитывали, выкрадывая невзрачную собачку, что будете втянуты в дело о наркотиках, отягощенное к тому же двойным убийством. Думаю, вам надо идти ва-банк. Чистосердечное признание — не пустой звук. Это возможность значительно облегчить себе меру наказания. Речь идет не о двух-трех днях за решеткой, а о нескольких годах вашей молодой жизни. Согласитесь, игра стоит свеч. Вдумайтесь! Год или два, поставленные на кон. А?..

Она замолчала, пытливо глядя на Журавлеву.

Кажется, в той происходила мучительная борьба. Она словно бы готова была выдать мучившую ее тайну, но смертельно боялась при этом поплатиться. Оглянулась на адвоката. Тот молчал.

«Что же это за человек, если даже под семью замками способен наводить ужас на сообщников?» — невольно подумала Клавдия, испытывая нечто вроде суеверного восхищения перед тайным и могучим противником.

— Я могу помочь, — прибавила она, чувствуя, что надо подтолкнуть еще немного подследственную. — Вот список. Это фамилии людей, которых вы обслуживали по работе. Кое с кем мне уже довелось пообщаться. Более того, могу сказать, что есть определенные подозрения на счет некоторых конкретных лиц. Но если я назову их сама, будет поздно говорить о каком-либо чистосердечном признании. Вы меня понимаете?..

Клавдия помахала в воздухе тетрадкой.

Журавлева, не отрываясь, с отпечатавшимся в глазах страхом следила за невинным порханием желтоватой бумаги.

— Как вы поняли, мне уже практически все известно. Вы никого не выдаете, вы лишь подтверждаете… — продолжала давить Дежкина.

У подследственной задрожали губы. Она снова оглянулась на адвоката. Тот кивнул.

— Вы… вы не обманываете меня? — прошептала Ирина. — Вы сможете защитить меня от него?..

— Разумеется, — успокаивающе произнесла Клавдия, улыбнувшись как можно радушнее.

— Это… это страшный человек… Вы не знаете… не можете знать. — Она судорожно поднесла к губам чайную чашку, но чашка уже была пуста. — Нельзя мне еще чайку? — жалобно попросила она.

— Конечно.

Дежкина спокойно, по-домашнему неспешно включила кипятильник, вставив его в заполненную водой литровую банку.

Ирина, будто завороженная, с мученическим выражением на лице наблюдала, как на серой спирали кипятильника начали образовываться пузырьки, расти и кучиться, и как они затем веселой гурьбой устремились кверху, взбивая воду белым ключом.

Клавдия заварила чай и протянула чашку подследственной.

Журавлева лихорадочно глотнула, обожглась и приоткрыла рот, стараясь унять боль.

— Не торопитесь, — посоветовала Дежкина, — сейчас остынет. А пока… пока расскажите мне…

Она вновь дружелюбно улыбнулась, дабы не выдать своего крайнего волнения.

— Он… он никого не пощадит… и меня… если узнает… У него длинные руки… Пообещайте, что со мной ничего не случится!..

— Разумеется. В этих стенах, как ни парадоксально, вы в большей безопасности, чем где бы то ни было.

— Да… Да-да, — кивнула Журавлева. — Я скажу вам… я все расскажу… В конце концов, какой мне резон молчать!.. Я еще молодая… у меня жизнь впереди. Зачем мне брать на себя чужую вину… уж раз вы и без того все знаете!..

— Назовите его, — вкрадчиво прошептала она.

— Я… я боюсь!.. — наконец прошептала она.

Следователь улыбнулась и мягким движением руки положила перед ней список с фамилиями.

— А мы сейчас вот что сделаем, — предложила она, извлекая из ящика стола карандаш и лезвие и принимаясь оттачивать твердый грифель. — Вы ничего не будете говорить… ничегошеньки, а только поставите галочку напротив нужной фамилии. И все.

Она протянула карандаш Журавлевой.

Та взяла его дрожащей рукой и, все еще не в силах решиться, занесла над бумагой.

Затаив дыхание, следила Клавдия за острым подрагиванием грифеля в тонких пальцах.

— А!.. чего я, собственно, боюсь! — вдруг вскричала Ирина с неожиданной яростью. — Кто он мне, в конце концов, — брат, сват!.. Пускай получит свое!..

И она высоко занесла карандаш, намереваясь вонзить в одну-единственную, так пугающую ее фамилию…

И тут раздался взрыв.

Он сотряс здание, казалось, до самого основания.

Зазвенели стекла, а со стола упал кипятильник.

Следователь и подследственная одновременно поглядели на дверь: первая — с явным недоумением и досадой, вторая — с ужасом.

За дверью послышался топот ног, крики.

Журавлева выронила карандаш из рук. Казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Лицо ее стало белее мела.

Откуда-то сверху сиреной донесся сигнал общей тревоги.

Клавдия распахнула дверь.

— Это в камерах, — крикнул ей пробегавший мимо милиционер. — Кажется, в мужской!..

— В чем дело?! — раздраженно воскликнула Клавдия.

Адвокат вскочил.

— Это он! — завизжала Журавлева. — Ой, спрячьте меня скорее!.. Это он!..

— Сейчас же успокойтесь! — рявкнула на нее Дежкина. Это было так неожиданно и ей не свойственно, что на мгновение Журавлева и впрямь смолкла. — Сейчас я все узнаю. Сидите спокойно.

Она сняла трубку и постучала по телефонным рычажкам.

Связи не было.

— Алло? — сказала Клавдия, чтобы хоть как-то выиграть время и сообразить, что делать дальше.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась и на пороге возник Симыч.

— Ой, Клавдия, — пролепетал он, не успела Дежкина сделать протестующий жест, — там твоего подследственного убило… Харитонова.

— А-а-а!.. — завопила Журавлева, сползая на пол, — спрячьте меня, укройте меня от него!.. Ой, мамоньки, помогите… спрячьте!..

— Имя! — крикнула Клавдия, нависая над скорчившейся подследственной. — Назовите имя!..

— А-а-аа!.. Я боюсь… нет!.. Спрячьте меня!..

— Имя!!!

Но следователь уже понимала, что дальнейшие расспросы совершенно бесполезны.

От животного ужаса подследственная, казалось, вот-вот утратит рассудок. Она сидела на полу, прижавшись к ножкам стула, и тихонько поскуливала, втянув голову в плечи.

Еще минуту назад она готова была открыть следствию организатора изощренного преступления, а теперь одна лишь мысль о нем приводила Журавлеву в состояние комы.

— Заприте меня, — бормотала она в полубреду, — держите меня крепче!..

— Уведите, — приказала Клавдия Симычу.

Тот озадаченно похлопал глазами.

— Что ж ты, Симыч, мать твою! — в сердцах кинула ему Дежкина и вышла из кабинета вон.

В Бутырках была паника. Какой-то офицер повел Клавдию за собой. И вдруг спросил:

— Из какой камеры?

— Я следователь! Я Дежкина! Веди меня к Харитонову, — заорала Клавдия.

В стене зияла огромная дыра, сквозь которую видно было вечереющее небо.

Груда обломков на полу.

Тело Харитонова успели накрыть простыней. На белом проступали бордовые пятна. Выглядывавшие из-под простыни ноги в ботинках без шнурков были нелепо раскинуты носками внутрь.

— Вот тебе и е-мое, а сбоку бантик, — сказал подошедший контролер. — Твой подопечный? — он кивнул в сторону тела.

— Мой, — с трудом выдавила Клавдия.

— Был твой, — поправил неизвестно как оказавшийся тут Симыч. — А Гаспаряном тоже ты занимаешься?

— Ну?..

Симыч развел руками и вздохнул:

— Везет тебе сегодня, Клава. По-черному.

— А что?..

— Сбежал твой Гаспарян. Такие дела…

22.24–00.14

Через час в Бутырках, казалось, собралась вся московская милиция, только разве министра не было. А может быть, он и был, но Клавдия его просто не видела. Шум, гам и бестолковщина были страшные. Несколько бригад, мешая друг другу, ворошили разваленные кирпичи, искали улики, опрашивали охранников, спорили друг с другом, наперебой кричали что-то в рации и допрашивали, допрашивали, допрашивали Клавдию.

Она вдруг оказалась чуть ли не виновницей взрыва. Ну как же! Оба ее подследственных — Харитонов и Гаспарян — сидели в одной камере. Правда, шли они по разным делам, но теперь и это стало подозрительным. То, что Клавдия не расселяла по камерам своих подопечных, как бы никого не волновало. Черт дернул Клавдию сказать, в чем состоит дело Гаспаряна. Ах, инженер-технолог, ах изобретатель?! Ни у кого сомнений не осталось — Харитонова убил Гаспарян. Как, каким образом, откуда у Гаспаряна взрывчатка — это уже никого не интересовало. Начались поиски заговора, продуманной до мелочей операции и тому подобный бред.

Для Клавдии самой была загадка — как Гаспарян ухитрился исчезнуть из Бутырок? Ведь открыть камеру вовсе не означало — оказаться на свободе. В запутанной системе коридоров и лестничных переходов, во-первых, немудрено заблудиться, даже имея подробную карту тюрьмы. Во-вторых, каждый коридор, каждая лестница, каждый поворот были перекрыты запирающимися решетками или дверьми. На пути у Гаспаряна их должно было оказаться не менее десяти. И еще — два строгих пропускных пункта — «отстойники» — на самом выходе, где двери отпираются дистанционно только из будки охранника. При этом в «отстойниках» КПП, если одна дверь открыта, другая не отопрется ни за что. То есть Гаспарян выйти из следственного изолятора, а так официально называется тюрьма, никак не мог. Ведь в той же камере были другие, куда более опытные в таких делах люди — и все на месте, а вот Зайчишки и след простыл.

Эта мысль пришла в голову не одной Клавдии. Обыскали каждый уголок Бутырок — Гаспаряна не было.

Под напором агрессивных расспросов растерянных следователей Клавдия и сама стала прокручивать в голове бредовые предположения о том, что Гаспарян хитро втерся в дело о собачке только для того, чтобы убить Харитонова. Потом она вспомнила, что Гаспарян уже сидел, когда дела о дворняге и самого Харитонова и в помине не было. Но если семеро говорят тебе, что ты пьян, — пойди и проспись. Клавдия выходила из Бутырок в полном смятении. Ее проверяли на сей раз так, словно было достоверно известно — она террористка.

«Ну теперь уж я точно вылечу с работы, — обреченно думала Дежкина. — Теперь уж я проштрафилась на все сто».

В чем особенном она проштрафилась, Клавдия вразумительно ответить не смогла бы. Напоследок в одном из коридоров ее поразила мирная картинка — прогуливается себе женщина с ребенком.

«В России возможно все, — вспомнила Клавдия слова писателя Лозинского. — Как сюда попала эта женщина — явно не заключенная, как попал ребенок, что они тут вообще делают в такой час? Тайна сия велика есть…»

У неприметного входа в СИЗО была огромная толпа. Журналисты все пронюхивают моментально. Они набросились на Клавдию с таким же рвением, как следователи в Бутырках.

— Расскажите, что произошло?

— Кто сбежал?

— Кого убили?

— Это опять мафиозные разборки?

— Не связываете ли вы это убийство с делом журналиста Колобова?

Клавдия только мило улыбалась в ответ. Конечно, ей самой хотелось сейчас остановиться и подробно рассказать этим симпатичным парням и девушкам о том, что случилось в тюрьме. Так, только факты, без раскрытия тайн следствия, без имен. Но, внушенное начальством и с годами въевшееся в плоть и кровь презрение к «этим писакам» заставляло милую Клавдию расталкивать журналистов довольно бесцеремонно.

Честно говоря, она еще не знала случая, чтобы сообщение в прессе хоть как-нибудь повредило следствию. Но такое мнение упорно бытовало среди ее коллег, и Клавдия тоже принимала его без особого скепсиса. Одним из любимых занятий в прокуратуре было читать статью о каком-нибудь уголовном деле и громко хохотать над полным неведением автора. Ни Клавдия, ни ее коллеги и не задумывались, откуда это неведение. И откуда взяться ведению, если профессионалы молчат как рыба об лед.

Впрочем, эти размышления о свободе слова и печати сейчас Клавдию волновали меньше всего, честно говоря, даже сам Гаспарян перестал тревожить ее мысли, потому что она увидела до боли родной старенький «москвичек», сиротливо припаркованный у края тротуара.

Ее почти напугало то, что в машине сидели трое. И эти трое, судя по всему, о чем-то жарко спорили.

Клавдия осторожно подобралась сзади и присмотрелась: в «Москвиче» был ее муж Федор (фу! отлегло), Ленка (это еще что такое?!) и… Игорь Порогин (мамочка родная!).

—..А я говорю — она поедет домой! — сдерживая свою пролетарскую ярость, рычал Федор.

— Вот увидите! Вот сами увидите! — язвительно отвечал Игорь.

Ленка в беседе участия не принимала, но была, судя по всему, на стороне отца.

— Вы что здесь делаете?! — распахнула дверцу Клавдия. — А ты почему не в постели? Игорь, ты-то что? Федь, что за дела?

Ответить сразу на все вопросы, видно, не представлялось возможным, поэтому троица уставилась на Клавдию безмолвно и очарованно. Клавдия решила спрашивать по порядку:

— Что случилось, Федор? С Максом что-нибудь?

— Да нет! Ты что?! — замахал руками муж. — Просто по телевизору передали, что тут какая-то катавасия, а потом вот твой напарник позвонил… Мы и решили… У тебя как, все в порядке?

— У меня все нормально, если не считать… — Но Клавдия не стала распространяться о случившемся в Бутырках даже перед родными.

— Я знал, что вы поехали к Журавлевой, — заговорил теперь Игорь, — вот и заволновался.

— Ma, а здорово там грохнуло? — наконец вставила и Ленка.

— А ты почему не спишь? — вопросом на вопрос ответила Клавдия.

— А я тоже волновалась. Ты мне мать или не мать? — хитро спросила дочь.

— Ну все, садись, поехали домой, — Федор завел мотор.

— Клавдия Васильевна, а я адрес узнал, на который отправляли шифровки, — по-детски похвалился Игорь.

— Я сказал — мы едем домой! — уже не сдержал свою пролетарскую ярость Федор.

— Это здесь рядом, на Лесной, — подлил масла в огонь напарник.

— А я сказал — домой!!

— Вот вы кричите, а Клавдия Васильевна еще не сказала ничего. Может быть, мы ей позволим решать? — вкрадчиво произнес Игорь.

— Слушай, если ты будешь влезать в мою семейную жизнь!.. — обернулся к Игорю Федор.

— Если у вас такая семейная жизнь, то… — многозначительно улыбнулся Игорь.

— Какая «такая»?! — аж зашелся муж.

— Ma, они так всю дорогу цапаются, — сказала Ленка. — Как дети.

— Помолчи! — гаркнул на дочь Федор. — И ты против отца?!

— Да кому ты нужен? — неосторожно заметила дочь.

— Ах так? Ах, значит, вот так? Ах так, значит? — однообразно заговорил Федор. — Ах, значит, так вот, значит?..

— Да, так!

— Ох, Федор Иванович, Федор Иванович…

— Всем молчать, — тихо, но внятно произнесла Клавдия.

И все действительно замолчали.

— Значит, так. Игорек, никогда больше не смейте обсуждать мою семейную жизнь. Может быть, для кого-то это прозвучит странно — я в семье счастлива. Я люблю Федора Ивановича. Он мой муж и глава семьи.

— Извините, — буркнул Игорь, — но я не хотел…

— Ленка, я тебя очень прошу, извинись перед папой. Папа нервничает, волнуется не меньше тебя. В таком состоянии люди действительно становятся похожими на детей. И это, в общем, хорошо.

— Ладно, прости, — проныла Ленка.

— Федя, ты хочешь, чтобы я спокойно спала сегодняшнюю ночь?

— Хочу, — насупился Федор.

— В таком случае прости Игоря за его невольную бестактность и извинись перед ним за свою грубость…

— Но я!..

— Игорь очень хороший розыскник и отличный парень. Ты зря его обидел.

— Но он…

— Значит, ты не хочешь, чтобы я спокойно спала?

— А чего я такого сказал?..

— Федя, просто извинись, а я тебе как-нибудь все объясню, — тихо сказала Клавдия.

— Ладно, розыскник, не дуйся, виноват, держи кардан в знак мира, — широко улыбнулся Федор.

— Ну вот, — сказала Клавдия, оглядев всех с радушной улыбкой. — А теперь едем домой…

— А? Что я говорил?!

— Но по дороге заглянем на Лесную, — закончила свою мысль Клавдия.

23.49–00.37

— А ты мне больше мацы не привез? — Левинсон сидел в кресле и старался сдержать смех.

— Сала тебе свиного, а не мацы! — рявкнул Чубаристов, расхаживая по кабинету. — Ты небось стукнул опять. Это же надо, второй раз! Это уже не смешно, это позор какой-то. Они теперь над нами года три хохотать будут.

— Да ладно тебе, не кипеши. — Евгений Борисович махнул рукой. — Расскажи лучше, как все было.

Чубаристов плюхнулся за стол и схватил трубку зазвонившего телефона.

— Алло. Чубаристов… Нет, вы не туда попали. — Бросил трубку и зло огляделся по сторонам, как будто ища, на ком бы сорвать злость. — Как все было? — как в прошлый раз. Прямо с трапа под микитки — и в полицию. Я даже вякнуть не успел. — Чубаристов волком глянул на Левинсона. — Ты только пикни — я тебя на куски разорву.

— Молчу, Витенька, молчу. — Левинсон был почему-то горд за соплеменников, что они уже второй раз умыли российские правоохранительные органы. Пустячок, а приятно.

— Притащили меня туда и говорят: «Мы же предупреждали вас, господин Чубаристов, что вести какие-либо следственные действия на территории Израиля разрешено только израильским следственным органам». Я им говорю, что никакого следствия вести не собираюсь, что я прилетел просто арестовать этого Гольфмана и отвезти в Россию, что мы запрос послали. А они мне: «Да, мы получили ваш запрос, но это еще ничего не значит. Почему ваше начальство отправило вас, не дождавшись разрешения?» А я откуда знаю, почему мое тупоголовое начальство отправило меня, даже не дождавшись разрешения? Стою как идиот и ничего сказать не могу. Слава Богу, консул наш сразу же прискакал, вступился за меня, а то уже в кутузку сунуть собирались.

Снова зазвонил телефон.

— Алло. Чубаристов… Нет, вы не туда попали. Перезвоните.

— Так нам теперь что, этого Гольфмана не взять?

— Нет. — Чубаристов положил трубку. — Пока он не окажется в стране, с которой у нас есть договор о выдаче преступников. А до тех пор…

— Слушай, а новую фишку слышал? — Левинсон хлопнул себя ладонью по лбу.

— Какую?

— Да про нового Ли Харви Освальда. У вас там не передавали по телевизору?

— Нет… — Чубаристов рассеянно улыбнулся. — Не успели еще.

— Что ж они так неоперативно сработали?

— Так что это за Освальд?

— Да пришел в милицию какой-то бомж и говорит, что он является настоящим убийцей Кеннеди, представляешь?

— Ну и что? — Виктор Сергеевич пожал плечами и покосился на телефон. — Мало ли таких приходило?

— Но это же не все! — радостно воскликнул Левинсон. — Этот бомж принес с собой старый заграничный паспорт на свое имя, где стояла виза США, — как раз то время, когда Кеннеди грохнули. И знаешь, куда он ездил? Ни за что не поверишь — в Даллас. Там у него какие-то родичи. Он даже письма с собой от них принес.

— Ну, и что дальше?

— А дальше этот бомж с невероятной точностью изложил все обстоятельства убийства. И потребовал, чтобы его депортировали в Америку и там судили. Все менты со смеху просто по полу катались. Чего только не придумают, чтобы на халяву в Америку смотаться. Но и это не все. Бомж этот, когда его из ментовки выперли, пошел прямо в американское посольство, там его, конечно, приняли, разговаривали с ним дня три, даже, кажется, следователь приезжал из ФБР.

— Ну и чем дело кончилось? — Виктор зевнул.

— Ничем. Этот бомж, оказывается, раньше переводчиком был. В Ленинской библиотеке начитался книг про Кеннеди, их же много в свое время издавали, ну и решил взять это дело на себя. Хотел оказаться в Штатах. Там бы это дело года два продлилось, не меньше. Но фэбээровец его сразу расколол.

— Как?

— Вот это самое интересное. Мы потом этого бомжа допрашивали. Знаешь, на чем он его поймал? Он спросил, из какого оружия тот стрелял. Ну бомж, конечно, назвал винтовку, которую у Освальда нашли. А фэбээровец его сразу после этого за дверь и выставил.

— Так что же это получается? Кеннеди не из того оружия убили? — удивился Чубаристов.

— Получается еще круче. Получается, что ФБР об этом деле знает больше, чем остальные. Знает и говорить не хочет. Возможно, они даже настоящего убийцу знают, но называть не хотят…

— А зачем же тогда они сюда приехали? Если все знают, чего ж запали на этого переводчика?

— Это ты у них спроси.

Телефон зазвонил опять.

— Алло. Я же сказал, вы не туда попали! — рявкнул Виктор Сергеевич и бросил трубку.

— Кто ж так поздно? Шпионы? — Левинсон хитро ухмыльнулся.

— Ага, Моссад. — Чубаристов открыл папку и стал изучать какие-то бумаги.

— Ох ты! Засиделись мы! — глянул на часы Левинсон. — Жена меня просто съест с потрохами! Хорошо тебе, холостому-неженатому. — Левинсон грузно поднялся с кресла. — Побегу.

— Ну давай, пока. — Чубаристов не отрывал глаз от бумаг.

Когда Левинсон ушел, Чубаристов захлопнул папку и встал. Хотел выйти сразу за ним, но решил подождать немного.

Суббота. 00.48–01.59

Ехали действительно недолго. Только свернули — и на месте. Но это оказалось единственным удобством. Дом стоял на такой мудреной сигнализации, что Максу с его отравой здесь делать было нечего: не то что человек — таракан не проскользнет. Были на двери какие-то кнопки с цифрами и английскими подписями, а что они значили — непонятно.

— Ты же английский изучаешь, — обратилась к дочери Клавдия. — Ну-ка прочти.

— «Ringer», — прочла дочь не без труда.

— И что это значит?

— Ринг… ринг… М-м-м… Круг, что ли?

— Это, кажется, звонок, — догадался Игорь. И нажал кнопку. Реакции не последовало.

— Так, читай дальше.

— «Talk», — прочитала дочь. — Тальк, что ли?

— Это для боксеров, — догадался Федор. — Ринг и тальк. Тут боксеры живут.

— Ерунда, — неосторожно сказал Игорь. И нажал вторую кнопку. — Видите, никакого талька.

— «Answerer», — прочитала Ленка. — Не, не знаю.

— А не знаешь, не фиг кнопки жать! — вдруг прохрипело устройство.

— Простите, мы в двадцать вторую квартиру, — затараторила Клавдия.

— Кнопку нажми, — сказало устройство грубым голосом. — «Толк».

Клавдия нажала и повторила просьбу.

— Ишь ты, в двадцать вторую! — хихикнуло устройство. — А тебя звали?

— Нет, но я по делу.

— А сколько сейчас время, — безграмотно спросило устройство, — знаешь?

Клавдия глянула на часы и ойкнула — было около часу ночи.

— Завтра приходи. Неча тут, видели мы.

И устройство замолчало.

— Ну так, поехали домой, — скрыто торжествуя, сказал Федор.

— В двадцать вторую? — спросил вдруг кто-то мальчишеским голосом. Все четверо обернулись.

Перед ними, полускрываясь за углом, стояло непонятного пола существо в возрасте учащихся ПТУ. Волосы, брюки, кожанка, сигарета.

— Да-да, — сказал Игорь.

— К Николаеву? — спросило существо. Кажется, все-таки девочка.

— Да, — неуверенно сказала Клавдия.

— Нажмите «А», а потом десять. Откроется. — И существо смачно сплюнуло на асфальт. Нет, кажется, все-таки мальчик.

Дверь от указанных действий в самом деле отворилась.

— Так, Лена, Федор, ждите нас в машине, — приказала Клавдия.

— Ага, щас! — сказал Федор. — Я тебя одну не пущу.

— Я с Игорем.

— Это все равно. Ленка, марш в машину.

— Ты что, ее одну тут хочешь оставить?

— Я не останусь! Мне скучно, — заныла Ленка.

Клавдия махнула рукой.

— Пошли, только смотрите мне!

Двадцать вторая квартира была на втором этаже. Но лестницы были такие высокие, что все четверо тяжело дышали, когда остановились у резной, блистающей латунными ручками массивной двери.

— Игорь, оружие есть? — спросила Клавдия.

— Нет, — растерянно развел руками парень.

— Ну и хорошо. Так, вы двое, станьте туда.

— А что мы скажем? — спросил Игорь. — Мы же без ордера…

— Игорек, я тебя столько раз учила… — Клавдия, не найдя звонка, ударила в дверь тяжелой скобой, торчащей из пасти латунного льва.

— Спят уже, наверное, — сказал было Игорь, но дверь распахнулась.

— Вы уже? Так рано? — У хозяина было ужасно знакомое лицо.

Клавдия и Игорь синхронно начали вспоминать, где же они видели этого человека, секундной паузы хватило, чтобы позади них вдруг раздался нечленораздельный выкрик и звук падающего тела.

Клавдия мигом обернулась и увидела, что ее дочь лежит на полу в томной позе барышни онегинских времен.

— Николаев?! — наконец дошло до Игоря. — Вы тот самый Александр Николаев?!

— Тот самый, — смущенно пожал плечами хозяин.

— Никола-аев… — открыв глаза, пролепетала Ленка. — А-александр Никола-аев…

— Здравствуйте, товарищ Николаев! — широко улыбаясь, вышагнул из угла Федор. — Доча, вставай, это же Николаев!

Николаев вздохнул, полез во внутренний карман и достал ручку. Он готов был дать автографы.

— Господи! — наконец дошло и до Клавдии. — Так вы Николаев?! «Рыбак и сирена»? Это вы?

— Я. — Николаев, видя, что у пришельцев в руках нет ни его фотографий, ни его постеров, откуда-то из-за двери достал пачку открыток и стал расписываться. — Вас как зовут?

— Игорь.

— Игорю с наилучшими пожеланиями, — проговаривал написанное Николаев. — А вас?

— Федор. Можно просто Федя.

— Феде желаю счастья. А вас?

— Сюзанна… то есть Лена…

— Лене с любовью. А вас?

— Следователь московской прокуратуры Клавдия Васильевна Дежкина.

Рука Николаева зависла над открыткой.

— Здравствуйте, гражданин Николаев. Вы позволите нам кое о чем вас спросить?

— Ну слава Богу! — обрадовался Николаев. — А я думал — фанаты мои. Проходите, пожалуйста.

— Вы извините, что мы так поздно, — смягчила официальный тон Клавдия.

— Поздно? Рано! Я только проснулся! Только за работу сел! Ко мне как раз вокалисты должны приехать…

Квартира у Николаева была — чудо! Кухня и одна комната. Но зато какая! Метров двести квадратных, не меньше. А потолки — не видать.

— Присаживайтесь, пить что-нибудь будете? — суетился хозяин.

— О-ой, Николаев… — все еще млела Ленка. — С ума свихнуться… Мне девки не поверят…

Клавдия цыкнула на нее, но сама же и поняла, что — безрезультатно.

Клавдия и Игорь согласились на сок, Федор попросил минералки — он был за рулем, а Ленка предпочла шампанское.

— Я тебе дам — шампанское, — прошипела Клавдия. — Вы ей какого-нибудь «Юпи» дайте.

— Простите, это не пью, — смутился Николаев. — Хотите «Хиро»?

Когда все наконец уселись и напились, Николаев тоже сел в глубокое кресло и спросил:

— Так что вас ко мне привело?

«Матерый, — подумала Клавдия. — Хоть бы один мускул дрогнул. Вот эти самые страшные. Даже если мы всей прокуратурой навалимся, если сто раз поймаем за руку, если изобличим вдоль и поперек — выкрутится. Подкупит, замажет, надавит на своих покровителей, прикроется волосатой рукой. Как я его здесь ни коли, он потом от слов своих откажется. Только если…»

Клавдия вдруг вспомнила, что в сумке у нее лежит диктофон. Она его брала с собой в Бутырки. Надо только нажать кнопочку. Тогда уж ему отпереться труднее будет.

— Простите, насморк, — сказала Клавдия и нырнула рукой в сумку. — Осень уже, знаете ли…

Диктофон бесшумно заработал.

— О-о-й… Николаев… — опять промлела Ленка.

— Александр… простите, не знаю вашего отчества, — начала Клавдия.

— Просто Александр.

— У вас ведь есть пейджер под номером тридцать пять — шестнадцать?

— Да-а… — чуть удивленно пропел хозяин. — А что? Я не заплатил за прошлый месяц?

— Нет, речь не о плате. Скажите, на ваш пейджер не поступали какие-нибудь странные сообщения?

— Нет. Только по делу.

— По делу?

— По делу.

— Хорошо. А вот такое словосочетание вам поступало: «Тебе, мой друг, я шлю щепотку страсти»? Слово «страсть» набрано через нули.

— Да, поступало.

— Очень хорошо. Вы не отрицаете?

— Не отрицаю.

— «Ты жди ее в начале школьных дней». Это тоже вам сообщали?

— Да, можно и так сказать. Сообщали, — улыбнулся хозяин.

— И про поезда и самолеты? — вставил Игорь, боясь спугнуть Николаева.

— «Все поезда — синонимы напастей. Мне самолет милее и родней», — продекламировал Николаев. — Это вы имеете в виду?

— Этот текст вам знаком?

— Да.

— Отлично, — вздохнула Клавдия облегченно. Ну, главное сделано. — Тогда скажите вот что — это имеет отношение к собаке?

— К собаке? — задумался Николаев. — Скорее, к рыбе.

— К рыбе? — Клавдия и Игорь переглянулись. Что за рыба?

— Ну да, к рыбе. «Рыба»… Ну, как вам объяснить?..

— Да так просто и объясните, — сказала Клавдия.

— Чистосердечно признаюсь, — улыбнулся Николаев. — «Рыба» — это такой музыкальный сленг. Ну, словечко такое, принятое среди композиторов и поэтов. Понимаете, иногда сначала пишется музыка для песни. А вот стихов для нее нет. Пока поэт сочиняет стихи, в размер музыки вставляется всякая абракадабра. Ну, типа «Хорошо в краю родном, пахнет сеном и гав-гав собачка лает под окном…». «Твои ножки — это да…» Ой, простите, это не совсем прилично. Ну вот. Эта абракадабра и называется «рыбой».

— Ну и?

— Я написал отличный шлягер. А слов не было…

Клавдия еще минуту назад начала понимать, что села в огромную лужу. Самое страшное, что Игорь это начал понимать тоже. Но совершенно ужасно, что это понял и певец Александр Николаев.

— А мой поэт — очень забавный человек, заперся на даче и стал сочинять стихи. Он вообще пишет по строчке в день. И тут же мне их посылает, — весело повествовал Александр.

— Простите, а вот слово «страсти»?.. — ухватилась за последнюю соломинку Клавдия.

— Почему вразбивку? — опередил ее Николаев. — Потому что раньше я предлагал слово «счастье». А мой поэт — такой, знаете, смелый, такой, знаете, современный, говорит, нет, хватит этих розовых соплей, мы же не дети, — пусть будет страсть!

…Больше спрашивать было не о чем. Теперь надо было падать на колени и нижайше просить прощения. Клавдия крыла себя последними словами и за подозрительность, и за пресловутую бабскую интуицию, и за шестое чувство, и за то, что пошла у Игоря на поводу, и за то, что муж и дочь стали свидетелями ее позора.

— А вы знаете, действительно странно звучит, — вдруг потрясенно проговорил хозяин. — Как будто шифровка какая-то…

«Маленький мой, — умиленно подумала Клавдия, — он пытается меня выручить. Обязательно куплю его пластинку».

— Если честно, о чем вы думали?

— Вообще-то это служебная тайна, — сказал Игорь. Он тоже был раздавлен.

— Ой, о чем мы думали?.. — виновато вздохнула Клавдия. — Вы лучше спросите, чем мы думали.

— Ну-ну, что уж вы так себя?

— А как еще? Простите… Дело в том, что… Ну, словом, в Москву должна поступить партия наркотиков…

— С ума сойти! — всплеснул руками Николаев. — Это надо же! А ведь действительно! И метод доставки, и что, и когда! Да я бы на вашем месте хватал меня безо всяких сомнений!

«Нет, я куплю две его пластинки, — подумала Клавдия. — И открытку пусть все же подпишет. На память».

— Ну и как песня? Получилась? — мимоходом спросил Игорь.

«Мо-ло-дец! — чуть не пристукнула кулаком Клавдия. — Растет парень! А я-то ведь уже растаяла».

— Получилась, — не очень охотно ответил хозяин.

— Послушать бы, — мечтательно произнес Игорь.

«Нет, молодчина!»

— Вот диск выйдет… — промямлил Николаев.

— Ну, это ждать и ждать, — вставила Клавдия.

— Понимаете, я вообще имею правило — до выхода диска…

— О-о-й… Николаев… — проныла Ленка. — Спойте, пожалуйста…

— Я что-то… не знаю… — все еще мялся певец.

— Про-сим, про-сим, про-сим, — вдруг стал лупить своими фанерными ладонями Федор.

Ленка подхватила.

И певец, широко улыбнувшись, встал из кресла…

Нет, песня такая все-таки была. И стихи в ней были те самые. Вот так, прочитанные по бумаге и произнесенные вслух, они казались глупыми и плоскими. Но вместе с музыкой — и чудной музыкой — они вдруг обретали какую-то полетность и упругость. Даже философию. И слово «страсти» было очень к месту. Придавало всей песне мудрость и глубину.

Клавдия уже забыла о своей иронии по поводу ломаний певца, ну как же кумиру без ломаний? Как же ему без обожания публики и без аплодисментов?

А Николаев разошелся вовсю. Вслед за «Школьными днями» (так называлась «шифрованная» песня) он спел еще с десяток новых и столько же известных. Четверо его гостей устраивали певцу после каждой песни настоящую овацию! Ленка была на седьмом небе от счастья.

— Никто мне не поверит! — не забывала ныть она.

Впрочем, певец и из этой ситуации нашел выход. Он достал «Поляроид» и потратил почти всю кассету, запечатлев себя со всеми вместе и поочередно.

Клавдии он вручил многословно подписанную открытку.

«Настоящему профессионалу своего дела от благодарного почитателя Александра Николаева. Клавдия Васильевна, защищайте нас! Мы вас любим».

Бесполое существо, которое помогло компании войти в дом, все еще было на месте.

— Автографы есть? — спросило оно.

— Есть! — похвасталась Ленка. — И компакт-диски есть.

— Продайте, — сказало существо. — По стольнику за автограф.

— Ишь, чего захотела! — фыркнула Ленка. — По сто пятьдесят.

— Ты что?! — напустилась на нее Клавдия. — Ты ж только что в обморок упала от счастья! А теперь продаешь?

— Ma, я современная женщина, — через губу ответила дочь.

Федор впихнул Ленку в машину и захлопнул дверцу. Клавдия повертела в руках компакт-диск.

— А на чем его играть-то?

— Нужен специальный аппарат, — сказал Игорь.

— А-а-а… — Клавдия открыла окно. — Девочка, иди сюда, — позвала она.

— Иду, бабушка.

— Какая я тебе бабушка?

— А какая я тебе девочка? — грубо ответствовало существо.

— Прости, я тебе вот диск подарить хочу. Бесплатно.

— Че, не гонишь? — Существо недоверчиво протянуло руку к диску.

— Держи. У меня есть записи поновее. — И Клавдия показала диктофон.

— Ну, Игорек, тебя где выбросить? — спросил Федор, тронув машину.

— Не знаю даже, вы ведь домой, а метро уже не работает…

— Нет, — сказала Клавдия. — Мы не домой. Федя, едем в санэпидстанцию.

— К-куда? — аж поперхнулся муж.

— Собачню проведать. Может быть, Фома там.

00.50–01.30

Даже в это позднее время прокуратура не пустела. Следователи иногда засиживались и до утра. Поэтому Чубаристов сначала осторожно выглянул в коридор — пусто. Только после этого быстрым шагом направился к вахте.

— Пойду воды куплю, — бросил полусонному вахтеру.

Выскочив на улицу, Виктор в ближайшем ларьке купил банку «Пепси» и жетон для таксофона. Телефон на другой стороне улицы был свободен, но Чубаристов пошел совсем в другую сторону. Прошел квартала три, перешел через дорогу, завернул за угол, и только там нашел телефон-автомат.

Трубку сняли сразу.

— Это я, — сказал Виктор, оглянувшись по сторонам. — Ты прости, но у меня там люди были. И вообще, на работу больше не звони. Лады?.. Да-да, уже вернулся… Конечно, опять без толку, как в прошлый раз. Да я вообще не знаю, как это могло случиться. Ну что они тут, ихних законов не знают?.. Нет, по всему выходит, что Гольфман. Специалисты вычислили, что только он мог стрелять… Да нет, сдуру, случайно. Наверно перепугался, когда Шальнов с этим охранником драться начал, ну и пальнул… Ты понимаешь, ко мне тут даже баркашовцы подкатывали, предлагали этого Гольфмана просто выкрасть и сюда на аркане притащить. А если не получится, то и вообще грохнуть предлагали… Конечно, отказался. Не хватало мне еще… Послал я их подальше… А что теперь, я и не знаю. Пусть новое начальство разбирается. А что там по поводу наших дел?

На том конце долго что-то говорили. Виктор согласно кивал, внимательно слушая.

— Ладно, — сказал наконец, — лучше нам встретиться. Это не телефонный разговор, сам понимаешь… Давай я тебе вечерком позвоню, на пятый номер. Хорошо?.. Заметано.

Через десять минут он был уже на рабочем месте. Сидел и спокойно изучал документы по делу Долишвили. Телефон больше не звонил…

02.11–03.28

— Ма-а-а-а… я спать хочу, мне завтра в школу, — ныла Ленка.

Федор вцепился в руль, словно, отпусти он руки, они тут же придушили бы его собственную жену. Только сопел, выдавая тем самым внутреннюю борьбу.

Игорь подавленно молчал. Кумир его — Клавдия Васильевна Дежкина — превращалась постепенно в его глазах в обыкновенную вздорную бабу. Мало того что они феерически прокололись с шифровкой (о собственном энтузиазме по этому поводу Порогин как-то забыл), мало того что Харитонова убили и Журавлева теперь будет молчать, как немая бомжиха Верка, так теперь еще посреди ночи они едут куда-то к черту на кулички, чтобы посмотреть — не затесался ли чудом среди бездомных псов несчастный Фома.

Клавдия сцепила зубы. Она почувствовала почти физически это недоброжелательное поле, сгустившееся вокруг нее, когда она решила ехать в собачню. В санэпидстанции им долго не открывали, потом появился полусонный сторож и минут десять не мог понять — он сошел с ума или эти четверо? Но адрес таки назвал.

«А ведь надо было с самого начала, как Виктор советовал, просто дать объявление, — с горькой усмешкой подумала Клавдия. — Не было бы тогда ни трупов, ни пожаров. Следы стали заметать, уже когда я начала расследование».

— Сами будете виноваты, если я пару схвачу…

«Стоп, — подумала Клавдия. — Выходит, кто-то знал, что я расследование начала. Кто?.. Черепец! Вот кто! Ну конечно… Правда, он ни сном ни духом не ведал, что я поеду, скажем, к Хорьку на квартиру. Или ведал? А ведь мог знать! Они же с Самохиным вась-вась. Тот ему и доложил. Может, Игорек и прав — Черепец все придумал? Так-так-так… А вот уже про то, что мы Хорька с Ириной взяли, Черепец узнать у Самохина не мог. Самохин теперь где-то там, при президенте. Значит, Харитонова действительно Гаспарян убил. Ерунда! Разве только Черепец и Стасюка знает. Нет, тут что-то не сходится. Хотя может и знать. Нет, уж какой-то больно вездесущий у нас Черепец. А что, если у него покровитель вездесущий? Кто-нибудь из тетрадки Журавлевой? Ах ты Господи, на какой странице она остановилась?»

Клавдия выдернула из сумки тетрадь и стала лихорадочно листать ее в неверном свете проносящихся мимо ночных фонарей.

«Если я найду страницу, хотя бы страницу, то я вычислю человек семь-восемь. Это уже крут. Может, кто знакомый попадется».

Ленка молчала, видно, задремала. Игорь угрюмо смотрел в окно.

— Тут где-то, — разлепил губы Федор.

Клавдия всмотрелась в темноту, смягченную жидким светом фар. Какие-то бараки, гаражи, заборы бетонные. Ни одной живой души, разумеется. Спросить не у кого.

И вдруг — кучка людей.

— Останови, Федь. Спросим.

— Можно я спрошу? — Игорь приоткрыл дверцу. — Простите, вы не подскажете, где тут собак бездомных держат?

— Здесь это, — ответила какая-то женщина с озабоченным лицом. — Вы тоже свою потеряли?

«Боже мой, — подумала Клавдия размягченно, — не так все плохо на этом свете, если есть люди, которые среди ночи мчатся на окраину города, чтобы найти свое родное животное».

— А нам тут откроют? — спросила Клавдия, вылезая из машины.

— Конечно, — сказал парень, зябко кутаясь в куртку. — Правда, придется им дать, сторожам.

— Я им дам! — сказала Клавдия угрожающе. — Ну-ка позвольте мне. Я следователь прокуратуры.

Кучка почтительно расступилась. Клавдия толкнула деревянную дверь в железных воротах и оказалась в огромном дворе, освещенном стареньким прожектором.

— А-ну, куда прешь?! — вылетел на нее здоровенный дядька с рычащей собакой на поводке.

— Ты кто? — не стушевалась Клавдия. — Ну-ка документы, быстро.

— Я те щас дам такие документы! — наступал дядька. — Я на тебя сейчас вот Полкана спущу.

— Попробуй.

Клавдия в этот поздний час была настроена весьма агрессивно.

— А че ты лезешь? — приостановился дядька. — Кто ты такая? Лезет она, понимаешь…

— Теща я твоя, на блины тебя пригласить лезу! — не очень смешно пошутила Клавдия. — Ты почему этих людей не пускаешь?! Ты что тут вообще делаешь?

— Что я делаю — это мое дело. А сейчас ночь, и вообще — попрошу очистить территорию.

— Так, хорошо, документов у тебя, значит, нет. А вот у меня есть. — Клавдия выдернула из сумки удостоверение. — Читать умеешь? Может, Полкан твой умеет?

Дядька глянул на «корочку» и громко сглотнул комок в горле.

Собака тоже перестала рычать.

— Так, сколько за собачку берешь?

— Какую собачку?

— На шапку чтоб годилась.

Дядька опять сглотнул.

— Игорь! — позвала в открытую дверь Клавдия. — Ну-ка оформи этого любителя животных. А вы, господа, проходите, ищите своих собак.

Кучка людей не заставила себя упрашивать, устремилась к вольерам. Игорь повел дядьку в сторожку — пусть припугнет мерзавца.

А Клавдия, спрятав удостоверение в сумку, стала рассматривать копошащееся, жалкое, глядящее из-за сеток на людей полными тоски глазами четвероногое брошенное или потерянное собачье племя.

«Мамочка родная, кого здесь только нет! — ахнула Клавдия. — Сколько ж их, бездомных и несчастных!»

Действительно, собак было не просто много — в вольерах они были набиты, как селедка в бочку. Пуделя, овчарки, афганы, лайки, спаниели, пекинесы, борзые, водолазы, еще какие-то породистые, которым названия Клавдия не знала. И дворняги, дворняги, дворняги…

— Кутик! Маська мой! Кутик! — закричала женщина, которую Игорь спросил, как проехать.

А в ответ — заливистый, радостный лай.

— Ой, маленький, ой, мой хороший! Кутик, иди сюда! — Женщина плакала и не стеснялась своих слез. — Тут закрыто, замок, — обратилась она почему-то к Клавдии.

— В сторожке ключ возьмите, — подсказала та.

— А он даст?

— Непременно.

Фомы среди всей этой многообразной собачьей живности Клавдия не видела. Было несколько похожих, но Клавдия, достав снимок, сверяла пятна — нет, не он.

Свою собаку нашла семейная пара. А женщина, принеся ключи из сторожки, уже выпустила своего Кутю, кстати сказать, совершенно беспородного пса, и обнималась с ним, словно он был ее сыном.

— Ma, давай возьмем себе какую-нибудь. — Ленка, оказывается, тоже была здесь. И Федор с угрюмым лицом ходил возле вольеров.

Парень в куртке подходил к сеткам и звал:

— Цезарь, Цезарь! Голос!

Цезарь, видно, не откликался, потому что парень шел к другой клетке и снова звал.

— Ох, Лен, я и сама думаю. Только вот возьмем, а кто-то ее ищет.

— Да, бывает, что и не ищут, — вмешался в разговор парень. — Они тут по две недели сидят, потом их усыпляют. Если баба Лиза не заберет.

— Баба Лиза?

— Есть тут одна, Божий одуванчик. Всех подбирает, кому уже и жить не светит. Поеду завтра к ней. Может, она приютила.

— А вы откуда знаете?

— А это все знают, у кого собака пропадала. У меня Цезарь вольнолюбивый. Третий раз сбегает, — виновато улыбнулся парень.

— А где она живет, эта бабка? — Игорь уже тоже был рядом. — Адресок не скажете?

— Запросто. Записывайте.

— Клав, надо и нам собаку завести, — тронул жену за рукав Федор. — Видишь, как они тут маются.

— Ладно уж, заведем, — махнула рукой Клавдия. — А что сторож здешний? — обернулась она к Игорю.

— О! Тут такое! — поднял тот палец вверх. — Это дело я сам раскручу.

— Давай, — улыбнулась Клавдия. — Мы теперь по собакам специалисты.

Сторож проводил их до самых ворот. Полкана на этот раз при нем не было. Прощался очень дружелюбно. В глаза заглядывал.

— Ну, поехали? — бодренько потер ладони Игорь, когда уселись в машину. — Значит, так, это в Матвеевском, улица Веерная…

— Нет, Игорек, — подняла руки Клавдия. — Сейчас домой, спать. Завтра, все завтра.

— Как — завтра? — опешил Федор. — Завтра суббота. Выходной.

— Завтра, — твердо сказала Клавдия. Посмотрела на часы и добавила: — Вернее, уже сегодня…

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Суббота. 07.45–12.00

Утро началось слишком быстро. Клавдии даже ничего не приснилось. Только легла — будильник. Федор сквозь сон пробурчал: «Ты куда в такую рань?» — но ответа не дождался, уснул.

Клавдия похлебала чайку и, на ходу глянув на себя в зеркало (глаза немного припухшие, усталые, а впрочем — ничего), понеслась по делам.

С автобусных и трамвайных остановок стекались узкие ручейки пассажиров, сливались в гудящий людской поток, который, медленно волнуясь, всасывался затем в отверстые двери метро. День хоть и выходной, а на дачах — самый разгар уборки.

Перегруженные эскалаторы, пыхтя и лязгая, без продыху спускали вниз все новые и новые толпы.

Втиснувшись в набитый вагон метропоезда, Клавдия от нечего делать провожала глазами проносящиеся мимо редкие огни.

Затем поезд вылетал на перрон, и приходилось сражаться с наседающими сзади, жаждущими поскорее выйти, и с напирающими спереди, торопящимися войти.

Совершив пересадку на Кольце, Клавдия вскоре оказалась на одной из дальних юго-восточных станций.

Поезд вынырнул из тоннеля, и перед глазами распахнулась скучная урбанистическая панорама, бесконечные серые кварталы заводских корпусов, воинственно торчащие вверх полосатые трубы и утекающие в небо курчавые опрокинутые конусы грязно-белого дыма.

«Конечная, — объявил металлический голос из динамиков, — поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны».

Затем минут двадцать пришлось трястись в громыхающем троллейбусе.

Клавдия заглянула в рабочий блокнотик и сверилась с записями. Кажется, где-то здесь.

Она соскочила с троллейбусной подножки и огляделась.

Направо и налево, куда ни кинь взгляд, виднелись унылые приземистые коробки с ровненькими рядами узких окон. На балкончиках, где едва могли бы разойтись двое взрослых, сушилось белье. Хрущевки.

Завернув за один дом и миновав следующий, Дежкина наконец увидала искомый номер.

Она вспомнила тоскливую ухмылку Артура Гаспаряна.

— Где же еще может проживать такой неудачник, как я! — сокрушался он на одном из первых допросов. — Дом тринадцать, корпус тринадцать… Вот только квартира номер тридцать четыре.

Клавдия остановилась у довольно-таки обшарпанной, неказистой на вид двери и помедлила несколько мгновений, прежде чем звонить.

— Кто? — донеслось из недр квартиры. — Подождите, я раздета!

Следователь невольно улыбнулась и приготовилась к длительному — судя по интонации голоса — ожиданию.

Однако она обманулась.

Дверь отворилась почти тотчас же, и в образовавшуюся щель выглянула пара быстрых глаз:

— Ой, это вы?

Дверь со скрипом растворилась и открыла стоящую на пороге женщину в простеньком халате с неимоверным количеством бигуди на голове. Жену Гаспаряна теперь трудно было узнать.

— Здрасте. Ой, извините, я в таком виде… и в квартире не убрано. Зайдете?..

Этот простой вопрос сказал Клавдии больше, чем сотня клятвенных заверений.

Артура здесь нет. Однозначно.

Покуда жена Гаспаряна хлопотала на кухне, накрывая на стол, звеня чашками и блюдцами, Дежкина искоса наблюдала за выражением ее лица.

Либо она потрясающая актриса, сравнимая разве что с какой-нибудь Сарой Бернар, либо она и впрямь ничего не знает.

— Где ваш муж? — спросила Клавдия без предисловий.

— А? — удивилась Гаспарянова жена. — Артур?

Дежкина вздохнула.

— Ну вот что, — сказала она, — Лидия Аркадьевна, я ничего скрывать от вас не стану. Когда я шла сюда, то рассчитывала, что вы посвящены в эту историю… Артур… он разве не звонил вам?

— Мне? — запинаясь, проговорила Лидия. — А почему он должен был позвонить?.. Разве из тюрьмы разрешают звонить? — Она растерянно поглядела на Клавдию, чуя неладное. Пальцы ее нервно теребили воротничок халата. — Почему вы молчите?.. — пробормотала она. — Что случилось?..

— Хорошо, — согласилась Клавдия, помешивая чай ложечкой. — Все равно рано или поздно вы узнаете… У нас произошло ЧП. Ваш муж… он сбежал.

Ах!.. Жена Гаспаряна всплеснула руками. Бигуди так и подпрыгнули на головке, а глаза беспомощно захлопали, как у малого дитяти.

— Не может быть, — прошептала она.

Губы задрожали, будто Лидия вот сейчас, в эту минуту, собиралась удариться в плач. Нет, в прокуратуре она показалась Клавдии совсем другой — холодной и расчетливой…

— Увы, может, — произнесла Клавдия. — И, пожалуйста, без слез.

Жена Гаспаряна мелко-испуганно закивала, сглатывая слезы: мол, да-да, конечно, никаких слез.

— Я буду откровенна с вами, — продолжала Дежкина. — Дело серьезное, и не хотелось бы, чтобы оно негативным образом отразилось на судьбе Артура. В Бутырках произошел взрыв. Погиб подследственный, который находился в одной камере с вашим мужем. А сам Артур, воспользовавшись суматохой, я думаю, скрылся. Я надеялась, вы знаете что-либо о его теперешнем местонахождении…

— Я?! — перепуталась Лидия. — Что вы?., ничего не знаю. Я даже не знала, что он… ну это… сбежал…

Клавдия пытливо поглядела на собеседницу.

Жена Гаспаряна истолковала этот взгляд по-своему.

— Вы мне не верите?.. Чем угодно могу поклясться, Христом-Богом!..

Следователь усмехнулась:

— Верю. Я вам верю. Но это только усложняет ситуацию. Понимаете, ваш муж мог что-то увидеть… заметить… Он был свидетелем происшедшего. Не понимаю, зачем он скрылся. Не уголовник ведь, у которого вся жизнь в этой круговерти — «убегу, догоняйте», — он ведь даже не знает, что надо сделать, чтобы получше замести следы, как «залечь на дно»…

— А вы его уже искали?..

— Разумеется, нет. Если б искали, то нашли бы непременно, уж поверьте, — солгала Клавдия. Конечно, Артура уже искали. — Я наперечет знаю адреса, где он может скрываться. Но — если объявить розыск — для него это обернется еще одним сроком, понимаете?.. Ваш муж и без того запутался, и мне не хотелось бы пользоваться его отчаянным положением. Однако ведь и ему не к лицу использовать мое доброе отношение!..

— Он не использует! — с суеверным страхом на лице выпалила Лидия. — Он такой наивный и доверчивый… уж я-то знаю… как малое дитя. Это на вид он солидный мужчина, а в душе… ой, ну пацан пацаном!.. Из-за этого у него и с мамой моей не заладилось…

Она улыбнулась виновато.

— Однажды, представляете, на премию купил детский конструктор, — сказала Лидия, — с какими-то цветными шурупчиками, винтами, пластинами дырявыми. Мама как увидела — чуть в обморок не упала. «С ума сошел!.. Лучше бы жене духи французские подарил!..» — и все такое. Она, знаете, практичная у меня была… современная. Курила. Конечно, ей трудно было принять такого зятя. Она его каждый день допекала: мол, спустись на землю, хватит в облаках витать!.. А он: не всем же по грязной дорожной колее ползать. Ой, мама злилась ужасно, когда он так говорил!..

Она надкусила печенье и принялась задумчиво жевать, не стряхнув крошки с губ.

— Наверное, вы думаете: какая я черствая дочь, — тихо проговорила она, — жалею мужа, который, можно сказать, собственными руками мою мать… ну это… — Она замолчала, не желая произносить страшное слово, и жалобно поглядела на Клавдию. — Но я не черствая… Я любила маму… И Артурика… Понимаете, мама будто бы пыталась поставить меня перед выбором: либо она, либо он. А я хотела выбирать… не могла. Странно, но мне теперь как будто легче. Больше не надо выбирать… — Она вдруг замахала руками. — Ой, не слушайте вы меня!., опять я глупости говорю!., не слушайте!..

— Тяжко вам теперь, наверное, — словно бы невпопад, но на самом деле очень кстати произнесла Клавдия.

Лидия пожала плечами, а потом кивнула.

— Доля наша такая женская, — невесело усмехнулась Дежкина, — ждать, терпеть, любить… У вас смешной муж. Да-да. Смотрю я на него, и жалко мне, и смешно. Вроде бы разговор об убийстве, но у меня в голове как-то это не укладывается. Вот прошлый раз на комаров жаловался. Понимаете, сидит человек в тюрьме, — и ничего ему не мешает, кроме комаров!..

— Да что вы!.. — озаботилась Лидия. — У вас что, комаров много?.. Бедный Артурик!.. Может, я ему какую-нибудь мазь могу с вами передать, чтоб насекомых отпугивала?.. Я б мигом в магазин сбегала и купила, а вы бы передали ему, а?..

— Не положено, — сказала Клавдия. — И потом, — напомнила она, — сбежал ведь благоверный ваш… ему теперь не до комаров…

— Ах да!.. — спохватилась собеседница, прикусив губу. — Как же теперь быть?..

Клавдия развела руками.

— Что ж, — подытожила она, — за чай спасибо. Пора. Если вдруг возникнет какая-нибудь новая информация, звоните сразу же. И не раздумывайте. Запомните раз и навсегда: если вы действительно хотите помочь мужу, должны слушаться меня беспрекословно. Идет?..

— Идет, — помедлив, кивнула Лидия.

В этот момент в дверь позвонили.

Клавдия вопросительно взглянула на хозяйку, а та закатила глаза к потолку:

— Агитаторы!.. Совсем замучили, ей-Богу. И ходят, и ходят, и ходят, и ходят!.. «Голосуйте за нашего кандидата!..» А я им говорю: я вашему кандидату не верю. Все они хорошие, пока голоса избирателей собирают. А как в начальничье кресло влезут, куда девались добрые намерения?.. И охрана у них, и в приемной секретарша — не пробиться. Я уже голосовала за таких умных, которые небо в алмазах обещали. А теперь у них небо в алмазах для самих только!..

Последние слова она говорила уже из прихожей, направляясь к входной двери.

— Кто?! — зычно крикнула она. — Если агитаторы, меня нет дома!..

Клавдия услыхала, как щелкнул дверной замок.

Затем — тихий всхлип Лидии.

И тишина.

Ей понадобились доли мгновения, чтобы все понять.

Как кошка, она стремительно и бесшумно соскользнула с табурета и метнулась к выходу.

Она увидела то, что и предполагала.

У двери, привстав на цыпочки и открыв от ужаса рот, стояла Лидия Аркадьевна.

А на пороге, хлопая глазами, застыл Артур Гаспарян собственной персоной.

— Стоять, — тихо приказала Клавдия.

— Ой, — сдавленно выдавил Гаспарян, и вид у него был такой, точно он нос к носу столкнулся с привидением.

Сделав шаг вперед, Дежкина ухватила беглеца за рукав и затянула в прихожую.

Потрясенный, он и не думал сопротивляться.

— Вот и славно, — произнесла Клавдия, притворив для надежности дверь. — Вот мы и встретились…

— Ой… — повторил Артур, а Лидия тоненько проскулила:

— Что же будет!..

— Ну, Лидия Аркадьевна, боюсь, что теперь будет долгий разговор, — усмехнулась следователь. — Ведь вы же не оставите нас вдвоем, верно?..

Хозяйка суетливо закивала.

— В таком случае, ставьте на плиту чайник. Мы-то начаевничались, а вот супругу вашему горяченькое, по-моему, не помешает. И поищите в холодильнике, может, отыщется что-нибудь съестное…

Артур переводил затравленный взгляд с жены на Дежкину. Он заметно изменился со времени последней их встречи. На щеках проступила щетина. Глаза впали и сверкали лихорадочно-болезненным блеском. Под глазами проступили иссиня-черные круги.

— Рассказывайте, — приказала Клавдия, усаживая Гаспаряна напротив себя за кухонный стол. — Все рассказывайте, без утайки.

— Я больше не буду, госпожа следователь, — заныл Гаспарян.

— Что произошло?

— Все было тихо-спокойно… комары кусались. И вдруг: трах! бах!., дым, все летит в разные стороны. Потом гляжу: двери нет, и коридор виднеется. Люди бегут, вертухаи… И тут меня бес попутал, госпожа следователь.

Клавдия глядела на него с немым укором.

— Послушайте, Гаспарян, я не понимаю: сколько вам лет?.. Смотрю и удивляюсь. Вы хоть соображаете, что натворили?..

— Соображаю, госпожа следователь, — вздохнул Артур.

— Где ночевали сегодня?

— Прятался… В подвале… тут, напротив. А комары там!., ну, просто звери. Хуже, чем у вас, госпожа следователь. Я уж думал: съедят они меня живьем, честное слово!..

— Ой, подождите, пожалуйста, — встряла в разговор Лидия. Она поставила на стол перед супругом огромную дымящуюся тарелку с супом, из которой соблазнительно выглядывала огромная сахарная кость с куском мяса. — Кушай, Артурик!.. гляди, как исхудал!.. А вы?.. Может, Клавдия Васильевна, и вы откушаете?.. Очень вкусно, только вчера сварила!..

— Правда, вкусно!.. — подтвердил Артур с набитым ртом.

Дежкина отрицательно покачала головой. О Боже, где ж найти силы, чтобы переварить эту милую семейную идиллию!..

— Бедненький, — продолжала ворковать жена, гладя супруга по щетинистой щеке и стряхивая с подбородка пролившиеся капли супа, — изголодался небось на тюремных харчах!..

— Не, там тоже нормально кормят, — соврал Гаспарян, чтобы не расстраивать супругу.

— Но ведь не лучше, чем дома, ведь не лучше! — наивно допытывалась та.

— Еще бы! — подтвердил Артур.

— То-то же.

— Ну вот что, братцы-кролики, — не выдержала наконец Дежкина. — У меня времени маловато, поэтому…

— Погодите же! — возмутилась Лидия. — Дайте человеку наесться, а потом забирайте в свою тюрьму.

— А я не собираюсь его никуда забирать, — неожиданно сообщила Клавдия.

— То есть как? — От удивления Артур даже позабыл про свой наваристый суп.

— А так. Сам сбежал — пускай теперь сам и возвращается. Если, конечно, не желает осложнений. Да-да, друг мой, — кивнула она Гаспаряну, — мой вам совет: явитесь-ка вы в Бутырки. А уж дальше наше дело, как вытаскивать вас из каши, которую вы заварили…

— Ничего я не заваривал, — обиделся Артур. — Это меня спровоцировали. Если бы не сорвало дверь, никуда бы я не убежал!..

— Вот что я вам скажу, Артур, — произнесла Клавдия. — Доедайте суп, примите душ… понежьтесь в мягкой постели, так уж и быть, а потом езжайте в СИЗО. Это в ваших же интересах. Хуже будет, если вас отловят и приведут… поверьте моему опыту. А там уж поговорим.

Гаспарян обреченно вздохнул.

Дз-ззинь! — вновь раздалось из прихожей.

— Ну не могу больше! — вскричала хозяйка, а Артур вздрогнул, как от удара хлыста. — Не бойся, — успокоила она мужа, — это опять агитаторы, черт бы их побрал. Работали б лучше, чем по домам с листовками шастать. Ну, сейчас я им все скажу!..

Раззадоренная, она вылетела в коридорчик и распахнула входную дверь.

— Здравствуйте, — услыхала Клавдия знакомый, голос, — а следователь Дежкина не у вас случайно?..

— Здесь, здесь! — вскричала она, направляясь в прихожую.

На пороге, улыбаясь, стоял Игорь.

В руках его был сверток из полотенец и платков, и выглядывала из свертка, поблескивая глазами-бусинками, смышленая собачья мордочка.

Клавдии достаточно было взгляда, чтобы узнать пса, хотя она знала его лишь по фотокарточкам.

Какие сомнения?! — Это был Фома!

13.40–14.51

Наконец Москва осталась позади, и «рафик» с бешеной скоростью понесся по пустынной магистрали в сторону Переделкина.

Фома спал, уютно устроившись на коленях у Игоря. Пес свернулся калачиком, подвернул передние лапы под грудь и ткнулся мокрым носом в собственный хвост. Иногда он вздрагивал, все его тельце начинало трястись, а зубы тихонько поклацывали.

— Что-то страшное снится. — Дежкина ласково потрепала собаку за ушком. — Ну тихо, тихо… Успокойся, маленький. Все хорошо, скоро будешь дома.

Фома проснулся, открыл глаза, благодарно посмотрел на своих спасителей — сначала на Игоря, затем на Клавдию, после чего опять погрузился в чуткий сон.

— Натерпелся Фомка за последние дни, врагу не пожелаешь, — сказал Порогин. — Если бы не баба Лиза… Вы бы видели, в каких условиях она живет… Ужас… Грязища, воняет так, что не продыхнуть.

— Сколько у нее зверушек?

— Я насчитал девятнадцать собак, но наверняка еще кто-нибудь под кровать спрятался или еще куда. Собаки ведь тоже разные бывают — кто посмелей, к чужим людям тянутся, а кто шарахается от них, как от огня…

— И правильно делают, — вздохнула Дежкина. — С людьми надо осторожно.

— Да уж… Баба Лиза их всех из живодерни вытащила, от смерти спасла. И они понимают это! Ни на минуту не отходят от хозяйки, руки ей лижут… Она же на живодерню как на работу ходит, каждый день. Клянчит, унижается, выпрашивает… А потом пристраивает, ищет хорошие руки… Да ей памятник за это мало поставить! Сама нищенствует, недоедает, а зверюшки ее всегда досыта накормлены, шерстка лоснится!..

— Надо будет навестить старушку… Мы тоже решили собаку взять.

— Я ей двадцать тысяч оставил, больше не было. Так она брать не хотела, еле уговорил.

Когда въезжали в Переделкино, с Фомой начало твориться что-то невообразимое. Тяжело дыша и свесив на плечо алый язык, он метался по салону «рафика», прыгал с сиденья на сиденье, скреб когтями оконные стекла и заливисто лаял.

— Прислушайся повнимательней, — шепнула Клавдия на ушко Игорю. — Он не просто лает. Он разговаривает.

— Возмущается чем-то? — предположил Порогин. — Или требует?

— Нет, — покачала головой Дежкина. — Вот скажи, Игорек, какое чувство ты испытываешь, когда после долгого отсутствия оказываешься в родном доме, где все знакомо с детства, где каждый запах вызывает какое-нибудь приятное воспоминание?..

— Ну, не знаю… — задумался Порогин. — Когда из армии дембельнулся, у меня приятно так в животе щекотало, а в груди прям все переворачивалось.

— Вот и у него переворачивается… Никогда не думала, что собака может так улыбаться. Посмотри, он же улыбается!..

— А это точно он? — вдруг нахмурился Игорь.

— В каком смысле?

— Вы на сто процентов уверены, что эта беснующаяся псина именно Фома? Может, мы слишком романтизировали его образ? Я имею в виду испытываемую им ностальгию по родине, слезы на глазах и тому подобное… Может, он просто резко в туалет захотел?

Клавдия Васильевна вынула из сумочки цветной фотоснимок, тот самый, что когда-то получила от Черепца. Заглядывая ей через плечо, Игорь тоже сличал копию с оригиналом.

— Он?.. — Дежкина неуверенно взглянула на Порогина.

— Вроде похож… — пожал он плечами. — А вроде нет… Он вертится все время… Во, сейчас опять похож!.. А когда боком — не очень… Уши меня смущают…

Автомобиль остановился у величественного двухэтажного особняка, и все сомнения насчет возможных обознатушек отпали сами собой. Фома выпрыгнул из «рафика», навалился передними лапами на ворота, чуть приоткрыл их и, ловко протиснувшись в щелочку, влетел во двор.

— Он!.. — выдохнули в один голос Клавдия и Игорь.

Что выделывал истосковавшийся пес, когда Алексей Черепец, услышав звонкий лай, вышел на крыльцо! Он визжал, скакал на задних лапах, подпрыгивал, стараясь лизнуть хозяина в лицо, а хвост его крутился в таком сумасшедшем темпе, что был похож на пропеллер миниатюрного вертолета, готового вот-вот взлететь в воздух.

— Сладкий ты мой… — Алексей присел на корточки, обнял собаку за шею, потерся щекой о мягкий загривок. — Блудный сынок ты мой… Нашелся… Я знал, я верил, что ты найдешься… Фомульчик, Фомулюшка!..

Дежкина и Порогин стояли чуть поодаль и с умилением смотрели на эту сентиментальную картину. А Черепец будто не замечал их присутствия, он о чем-то тихо говорил с Фомой, проникновенно заглядывая ему в глаза, и целовал его в нос. Прошло несколько минут, прежде чем Алексей выпрямился в полный рост, смахнул с ресниц невидимую слезу и, открыв дверь, приказал строгим голосом:

— Все, хватит телячьих нежностей! На место!

И Фома, услыхав знакомую команду, от которой он уже начал отвыкать, с неимоверным воодушевлением поспешил ее исполнить. Парадным строевым шагом, гордо задрав острую морду и завернув колечком хвост, он вошел в родной дом и блаженно растянулся в прихожей. Пес был безмерно счастлив.

Черепец неторопливо спустился с крыльца и начал трясти сыщикам руки.

— Даже не знаю, что сказать… — вдруг как-то смутившись, пробормотал он. — Обычно в таких случаях принято всячески выражать благодарность… но я не могу подыскать нужные слова. Спасибо вам. Вы не представляете, что значит для меня эта собака… Вы не представляете… Но кто? Кто это сделал?

Игорь уже открыл было рот для того, чтобы ответить, но Дежкина опередила его:

— Всему свое время, об этом вы узнаете позже.

— Тайна следствия, — подтвердил Порогин.

— Вы должны мне пообещать кое-что, — строго произнесла Клавдия Васильевна.

— Пообещать? — растерянно переспросил Черепец. — Да-да, конечно… Все что угодно…

— Обещайте не усыплять Фому в том случае, если он лишится трудоспособности. Я слышала, что именно так поступают со старыми ищейками.

— Вздор!.. — всплеснул руками Алексей. — Как вы могли подумать такое?..

— И все же.

— Клянусь! Но почему вы?.. — Черепец осекся на полуслове, словно о чем-то догадался.

— Полагаю, что вашей собаке отбили нюх, — подтвердила его страшные подозрения Дежкина. — Есть предположение, что в течение нескольких дней Фоме вкалывали сильнейшие препараты, и я склонна думать, что на роль ищейки он больше не годится…

— Вот что… — лихорадочно соображал Алексей. — Нужно немедленно проверить… Если ваши предположения окажутся верными — это будет самая настоящая катастрофа!.. Так, едем! Прямо сейчас…

Поначалу ехали молча, лишь Фома, предчувствуя сложное испытание, нервничал и тихонечко поскуливал.

— Я понимаю… — робко начал говорить Черепец, когда «рафик» въехал в черту города, — тайна следствия, страсти-мордасти… Но в какой-то степени мы с вами приходимся друг другу коллегами, делаем общее дело… Я должен знать, кто украл пса, понимаете? Хотя бы для того, чтобы похищение не повторилось. Ну же! Кто? Я знаком с этим человеком? Это?.. — не закончил он вопрос.

— Да… — кивнула Дежкина.

— Господи, она же мне снилась прошлой ночью… — Черепец откинулся на спинку кресла и крепко зажмурил глаза. — Это какое-то безумие… Я никак не мог смириться с мыслью, что это она… Я не верил…

Дежкина и Порогин тактично молчали. А что было говорить?

— Где она? — сорвался на крик Алексей. — Я хочу ее видеть! Немедленно!!!

— Увидите, увидите, — заверила его Клавдия. — Скоро увидите.

— Где она?

— В следственном изоляторе.

— Она здорова?

— Как бык! — Игорь понял, что привел не совсем удачное сравнение, и сразу же поправился: — Гм… самочувствие нормальное, даже не кашляет.

«Так, — подумала Клавдия, — если он все это разыграл, то ему бы быть председателем не собачьей федерации, а Всероссийского театрального общества. Впрочем, скоро мы все узнаем. История близка к развязке…»

— Глебушка, — тронула водителя за плечо Клавдия. — Притормози-ка у метро. Простите, — обернулась она к Черепцу. И, склонившись к уху Игоря, прошептала: — Езжай в Бутырки. Допроси всех сокамерников Харитонова.

— Я?.. А мне… — растерялся Порогин.

— Все у тебя получится. Там сейчас другие следователи работают, но это ведь наше дело, правда? По-моему, туда уже должен вернуться Гаспарян…

— Я… Клавдия Васильевна, вот увидите!

— Ни пуха, ни пера!

— Поролоновая подушка! — счастливо улыбнулся Игорь.

15.12–16.05

К тому моменту, когда «рафик» припарковался невдалеке от офиса Всероссийской кинологической федерации, Алексей Черепец уже нашел в себе силы, чтобы справиться с нахлынувшими на него чувствами, взять себя в руки и успокоиться.

Они поднялись на третий этаж и оказались в небольшом, обставленном скромной мебелью кабинете.

— Вот это и есть мое рабочее место. Сразу же приступим к делу. — Черепец приблизился к вмонтированному в стену стальному сейфу и долго возился с кодовым замком, прежде чем на его ладони появился крошечный полиэтиленовый пакетик с белым, внешне похожим на сахарную пудру порошком. — А это…

— Тот самый рэйдж? — догадалась Клавдия.

— Верно, — Алексей протянул ей пакетик. — Всего каких-то два грамма, а может удовлетворить сотню жаждущих иллюзорных наслаждений. Представляете, если через границу пройдет целая тонна этой гадости?

— Будут страсти-мордасти… — вспомнила Клавдия.

— Как ни странно, но истинное назначение этого препарата — приносить пользу людям, — совсем не весело усмехнулся Черепец. — Да-да… Первоначально предполагалось использовать рэйдж как сильнодействующее болеутоляющее. Но нынешнюю молодежь больше интересуют побочные эффекты… А сейчас вы должны мне помочь. Спрячьте этот пакетик. Где угодно. В вашем распоряжении все здание.

Клавдия это местечко приметила, когда еще поднимались в кабинет. Пожарный кран между первым и вторым этажами.

— Готово! — крикнула она, когда пакетик был спрятан.

Теперь Фома был предельно мобилизован и сосредоточен. Низко опустив голову, он уверенно продвигался по длинному коридору. Продвигался в правильном направлении, к лестнице. Черепец, держа конец поводка в вытянутой руке, шел следом. Замыкали процессию Дежкина и Порогин.

Несколько раз пес останавливался, прижимал мокрый нос к полу, делал глубокий вдох, на мгновение задерживал дыхание, словно за это время внутри него происходил химический анализ втянутых в ноздри молекул после чего с силой выдыхал воздух.

— Молодец… — подбадривал его хозяин. — Давай-давай, не подведи меня…

Перед лестницей Фома задержался у двери в какой-то кабинет. У Клавдии замерло сердце.

«Вот и все… — с ужасом подумала она. — Ошибся…»

Нет, ошибки не произошло. Фома пошел дальше, чуть сбавив ход. Медленно, обнюхивая каждую ступеньку, спустился на второй этаж. Остановился в нерешительности, поводя ушами из стороны в сторону. Шагнул было обратно. Передумал. Завертелся на месте…

— В чем дело? — спросил его Алексей, будто обращался не к бессловесному животному, а к человеку, и сам же себя успокоил: — Это с непривычки… Ты просто отвык, потерял форму… Это поправимо…

Наконец после продолжительных сомнений Фома все-таки решил продолжить спуск.

Площадка между первым и вторым этажами. Вот и ящик пожарного крана. Но пес не удостоил его своим вниманием, прошел мимо, тщательно обнюхал перила и вновь понурил голову, с шумом вдыхая в себя лестничную пыль.

Клавдии стало грустно.

Когда до первого этажа оставалось три ступеньки, Фома вдруг ощетинился, напрягся всем телом и… громко чихнул.

В следующий момент Черепец вернулся к ящику, распахнул его и, протянув руку за свернутый в огромный круг брезентовый рукав, обнаружил искомое.

— Есть!.. — с облегчением выдохнул он. — Чисто сработано!

— Тут что-то не так, — засомневалась Дежкина. — Тут какой-то трюк… Или вы сами догадались, что наркотик спрятан именно в ящике? Фома же прошел мимо…

— Все правильно! Именно так он и обучен, помните, я вам рассказывал? — счастливо улыбался Алексей. — Собака ни в коем случае не должна мгновенно сообщать хозяину о том, что она обнаружила наркотик. Это происходит на определенном расстоянии от объекта или через временную паузу. У каждой собаки свой особенный, незаметный для посторонних людей знак. Фома, например, чихает, и делает это вполне естественно.

— Так, значит… — Лоб Клавдии Васильевны прорезали задумчивые морщинки. — С нюхом у Фомы все в порядке? Я правильно вас поняла?

— Абсолютно правильно, — подтвердил Черепец, почесывая гордого Фомку за ушком. — Хоть сейчас на работу!

— Ну тогда… тогда… — Дежкина ошарашенно смотрела на дворнягу. — Можете надо мной смеяться, но я ничегошеньки не понимаю!..

17.36–22.14

Игорь жутко нервничал. Волновался и краснел перед каждым заключенным, которого допрашивал. Это был его первый допрос, от которого к тому же многое зависело. Да и времени до отбоя было мало — часа три, не больше. Спасало только то, что ситуация была нештатная и заключенные все были изрядно напутаны сами. Мелькали перед ним, как на ускоренной записи, быстро отвечали на почти одни и те же вопросы, просили закурить и исчезали, уступая место новым. У многих были забинтованы лица, руки, ноги.

— Фамилия, имя, отчество?

— Рубец Иван Данилович.

— Расскажите все, что заметили.

— Ну что, ничего я не заметил. Мы с братвой на нарах лежали, в шашки дулись, а тут как ё…нет!

— Кто принес взрывчатку, вы не знаете?

— Нет, конечно, — пучит он удивленные глаза. — Откуда. Знал бы — сразу стукнул. Жить-то хочется.

— Хорошо. Скажите, Рубец, а с заключенным Харитоновым вы как, поддерживали отношения?

— А че их поддерживать? Он же не баба. Пришел недавно, липнуть ни к кому не стал. Ну и к нему тоже. На голову срать сразу не позволил, и все. Это ж тюряга, тут каждый сам по себе.

— А Осипов, ну который только утром в камеру попал, он ни с кем не разговаривал?

— Не, не разговаривал. Сцепился было с Барином, но до драки не дошло. Этот чмырь вообще какой-то странный был. Попросили его радио включить, так он зажал. Кто ж мог подумать, что он так братву…

— Кто — он? Осипов? Или Харитонов?

— Да хер его знает…

Странное дело. Как взрывчатка вообще могла попасть в камеру? Надзиратели недосмотрели? Вряд ли. Но всех купить просто невозможно. Тут же тройной контроль…

— Фамилия, имя, отчество?

— Рыбин Игнат Владимирович.

— Что можете сказать по поводу случившегося?

— А че говорить, начальник?

— Ну вы заметили что-нибудь?

— Не, ничего не заметил. Я с самого утра подушку давил. А потом как шарахнет, на меня кто-то с верхних нар свалился. И все, что могу сказать.

— А вы случайно не заметили, как…

— Да ничего я не заметил. Я же спал, говорю вам…

А может, взрывчатку кто-нибудь из охранников передал? Вполне возможно. Но как концы найти?..

— Фамилия, имя, отчество?

— Калныньш Эдгар Реснайрович.

— Скажите, где вы находились во время взрыва?

— Ну где, на верхних нарах лежал, кроссворд разгадывал.

— А вы ничего не успели заметить?

— Успел, конечно. Я лежу, читаю, и вдруг слышу, как кто-то на пол ё…нулся. Смотрю, а это новенький, которого вчера привели.

— Осипов?

— Ну да, Осипов. Он на пол свалился, а тут вдруг Харитонов из-за пазухи пакет вынимает. Он у него прямо в руке и разорвался.

— А откуда у Харитонова появился этот пакет?

— Да х… его знает. Я к нему за пазуху не лазил.

— Скажите, а Харитонов с Осиповым не общались?

— Ни с кем Харитонов не общался. Так только, прикурить или еще что-нибудь в этом роде.

— А Осипов?

— А Осипов только пришел. У нас обычно с новеньким только на третий день нормально общаются, пока не узнают, что за хрен с бугра. А вдруг он стукач?

— Понятно, спасибо.

— Начальник, сигаретки не найдется?..

Интересно, а почему использовали именно гранату?

Куда проще заточкой. Ткнул во сне — и всех делов…

— Фамилия, имя, отчество?

— Бербраер Марк Семенович.

— Скажите, Марк Семенович, а вы не заметили, может, Харитонов с Осиповым разговаривали о чем-нибудь?

— Я вам так скажу, молодой человек. Мне этот Осипов сразу не понравился, как только в камеру попал. Очень невоспитанный молодой человек. Отобрал у меня мою подушечку, на которой я сижу, у меня ведь геморрой застарелый, мне уже…

— Простите, а можно по существу?

— Конечно-конечно. А вам так скажу, только по большому секрету. А то у нас, знаете ли, не любят, когда кто-нибудь с начальством откровенничает. Да, я слышал, как эти два юноши переговаривались между собой.

— И о чем же они говорили?

— Да в сущности, почти ни о чем. Осипов только спросил у Харитонова, как он ухитрился попасть в это место. А Харитонов ему очень грубо ответил. Заметьте, очень грубо. Я даже испугался, что может случиться драка, но Осипов только пожал плечами и отошел.

— Больше они ни о чем не разговаривали?

— Не. Точно ни о чем. Знаете ли, молодой человек, в последние несколько лет я сильно страдаю бессонницей, и поэтому…

— Фамилия, имя, отчество?

— Кривопят Евгений Андреевич.

— Судя по повязкам, вы были близко от взрыва. Скажите, вы успели что-нибудь заметить?

— Успел, конечно, успел, ё… его мать. Этот мудак подскочил к тому, как его…

— К Харитонову?

— Вот именно, к Харитонову. Выхватил какой-то пакет, за веревку дернул и тому за пазуху сунул. Сам ломанулся, но споткнулся и упал рядом. Харитонов руку за пазуху сунул, вытащить пакет успел, так он у него прямо в руке и громыхнул. Мне чуть палец не оторвало. Нет, ну что это творится, гражданин начальник? Прямо в камерах уже разборки устраивает эта организованная преступность. Я требую, чтобы простых уголовников сажали отдельно и чтобы…

— Подождите-подождите. Так вы говорите, что Осипов покушался именно на Харитонова?

— Ясный пень. Он же не мне за пазуху сунул…

Осипов взрывчатку принес. И принес специально для того, чтобы убить Харитонова.

— Фамилия, имя, отчество?

— Мы же уже знакомы.

— Простите, но это процедура. Назовите свою фамилию, имя и отчество.

— Ох уж эта бюрократия… Гаспарян Артур Кивович.

— Вы правильно поступили, Артур Кивович, что вернулись. Вот увидите, на суде вам это зачтется.

— Спасибо… Просто нашло что-то. Как дым рассеялся, смотрю, а дверь выбита. Как будто подтолкнул кто-то сзади. Я уже, когда выбежал, пожалел. Но, думаю, не возвращаться же — сокамерники засмеют. Вот и побежал домой. Очень жену повидать хотелось.

— Подождите, не торопитесь. — Игорь вспомнил, о чем просила его расспросить Клавдия. — Как побежали? Куда?

— По коридору.

— И что?

— Потом на лестницу…

— Минутку. В коридоре решетки. На лестницу дверь запирается. Кто вас выпустил?

— Никто. Тут такое творилось, господин следователь! Вертухаи как тараканы бегали. Все нараспашку! На меня даже никто не посмотрел.

— Но как вы нашли дорогу? Тут заблудиться запросто…

— Я ж говорю, господин следователь, вертухаи бежали, а я за ними.

— Подождите. А вот на КПП?

— Ну, тут вообще давка была, как в автобусе. Я взял и вышел. Повезло Зайчишке.

Игорь вздохнул. Никаких чудес — обыкновенное разгильдяйство.

— Ладно, Артур Кивович, расскажите мне, как это все случилось?

— А вам не рассказывали?

— Я бы хотел услышать это от вас. Вы где в это время находились?

— …Под столом.

— Где?

— Под столом. Я, видите ли, сокамернику проиграл в одну игру, вот и вынужден был на час лезть под стол.

— Понятно.

— Это-то меня, знаете ли, и спасло. Правда, видел я мало, но слышал все.

— И что же?

— Ну я слышал, как Осипов подошел к Харитонову и говорит: «Вот тебе подарок от Князя». И сразу хотел отойти, но споткнулся о ножку стола и упал прямо на пол. И сразу произошел этот взрыв.

— От Князя? Он так и сказал?

— Да, именно так.

— А кто это — Князь?

— Этого Осипов не сказал.

— А когда вы выбежали из СИЗО, на улице не заметили ничего необычного?

— Ой, у меня тогда в голове гудело от взрыва, потом вы ведь сами понимаете — побег. Так что не до этого было. Сразу к ближайшей подворотне бросился. Так что…

— Понятно. Скажите, Артур Кивович, как вы думаете, каким образом в камеру могла попасть взрывчатка?

— Да любым. Знаете, этот Осипов ведь с собой радиоприемник принес. Но так ни разу и не включил. Его просили вчера, но он все равно не включил. Наверняка в нем и принес. Простите, господин следователь, а вы не можете мне сказать, долго ли еще продлится расследование по моему делу? А то, знаете ли, у меня с сокамерниками не очень хорошие отношения. И потом, эти… Комары…

— Это зависит от Клавдии Васильевны, как она решит.

— Простите, а вы не могли бы ей передать…

— Не положено. Вы извините, но я ничего не могу передавать.

— На словах.

— Даже на словах. Вот она к вам придет, и вы ей все сами скажете.

— Жаль. Очень жаль. Ну да ладно.

— А вообще-то, как вы думаете, возможно пронести взрывчатку в радиоприемнике, чтобы ее не заметили надзиратели?

— Запросто. Просто в корпус вставляется приемник поменьше, а все остальное — место для взрывчатки. А вообще, надзирателю если заплатишь, он и пушку пронести разрешит. Вот и всех делов.

— Поня-атно. Ну ладно, большое спасибо. Допрос окончен…

И снова:

— Фамилия, имя, отчество?

— Карев Александр Иванович… Щедрин Петр Вадимович… Лобин Гаврила Леонидович… Кущ Илья Ильич…

Результатами допроса Игорь был доволен. Хотя и не узнал больше никаких подробностей. Он, по крайней мере, прояснил для себя ситуацию.

Взрывчатку в камеру пронес Осипов. И пронес, судя по всему, в приемнике. Вполне возможно, что ему помогал кто-то из надзирателей. Но может быть, и нет.

Пронеся взрывчатку, Осипов просто дождался удобного случая, когда Харитонов окажется у стены, и сунул пакет ему за пазуху, вырвав чеку. Наверняка он рассчитывал, что сам сможет нырнуть в пролом после взрыва и убежать, возможно, его даже ждали снаружи. Только теперь этого проверить нельзя.

Но случилось совсем не так. Он просто упал, споткнулся по-глупому и свалился. Это его и погубило. Теперь лежит в реанимации. Врачи говорят, скорее всего — умрет.

Но самое главное, что Игорь узнал, — есть еще некто третий… Наверняка этот самый «князь» и подослал Осипова к Харитонову.

Гаспаряна Осипов наверняка не заметил, иначе вообще ничего не говорил бы. А больше никого рядом не было.

Но самое главное — это допрос. Первый самостоятельный допрос в жизни. Да еще блиц. Прямо как в «Что? Где? Когда?».

Выйдя на улицу, Игорь надел подаренные Чубаристовым солнцезащитные очки и быстро зашагал к метро. Хоть солнца-то никакого и не было. Луна уже светила…

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

Понедельник. 09.25–10.11

— Дежкина, ты что, платить не собираешься? Касса взаимопомощи! Завтра последний день! — гневно кричала Патищева вслед Клаве.

Но Клаве было все равно. Она летела по коридору, и ей было плевать на то, что завтра последний день уплаты, что Игорь так долго возится с сосисочным «мерседесом»; что сегодня нет газет и Федя снова весь вечер будет ворчать, как старый ветеран в очереди; что на небе потемнело от туч и скоро пойдет дождь. Ей было наплевать решительно на все вокруг, потому что в правой руке, в кулаке, у нее были крепко зажаты две хрустящие зелененькие бумажки. Каждая достоинством сто долларов. А летела она в маленький магазинчик напротив. Как раз там, в дальнем левом углу над прилавком, висит то, что не дает ей покоя вот уже неделю.

Клава решила это еще утром, как только проснулась. Открыла глаза, уже зная, что сегодня она во что бы то ни стало купит это пальто.

Это было ни хорошо, ни плохо — это был факт. Как-то даже немножко грустно стало от того, что все так ясно и понятно. Только на работе, когда нужно было все-таки произнести слова: «Виктор, ты говорил, что можешь одолжить мне двести долларов», — опять пришло чувство дискомфорта. И не потому, что раньше никогда не приходилось брать деньги взаймы, нет. Потому, что было чувство, будто ты хочешь сделать что-то недозволенное. То, что дозволено только Юпитеру. Сколько раз слышала, как это делала Люся-секретарша, как это делал Левинсон, как это делал, наконец, и сам Чубаристов. У них получалось как-то естественно и натурально. Но чтобы она… «Ты сказал, что можешь одолжить мне двести долларов»… Из ее уст это будет звучать примерно так, как если бы геликон попытался сыграть колыбельную мелодию. Все вроде и правильно, но ребенок все равно с перепугу ненормальным станет…

Как только она набиралась смелости и открывала рот, в кабинет все время кто-то вбегал и все портил. То Левинсон со своими «потрясающими» историями, то Люся со своими делами, то еще кто-нибудь. И опять приходилось ждать, пока не уйдут, потом еще некоторое время, чтобы тишина окончательно улеглась, потом мысленно считать до десяти и снова наспех захлопывать рот, потому что дверь опять открывалась.

— Ты чего дергаешься? — спросил Виктор, заметив, что она уже три часа читает одну и ту же страницу из протокола допроса.

— Нет, что ты… — Покраснела, отвела глаза, засуетилась. Думала, что после этого вопроса вообще ничего не получится.

Получилось…

— Витя, ты говорил, что можешь одолжить мне двести долларов…

Сказала это так непринужденно, как говорила только в детстве: «Мама, а Лариске папа новые сандалики купил, такие красивые. И они мне совсем-совсем не нравятся».

Чубаристов даже глаз не оторвал от бумажки, которую читал. Только кивнул и пробормотал:

— Ага.

И опять замолчал. А Клава вдруг почувствовала себя обманутой. Будто выгнали с работы или муж ушел к другой. Ведь, по идее, все она сделала правильно, как и рассчитала. Но почему же он не полез в карман и не одолжил? Ведь должен же был. Не может же она просто, прямым текстом попросить у него эти деньги. Как девственница не может сама прямо сказать своему возлюбленному: «Я тебя хочу».

— Так тебе сколько? — спросил он минуты через три. — Двести? — Посмотрел на нее, улыбнулся и полез в карман.

— Витенька, я отдам, как только смогу, очень скоро, — забормотала она, чувствуя, что все вдруг завертелось и закружилось. — Я обязательно, ты не волнуйся, ты же меня знаешь. Как только… так сразу и…

— Да ладно, перестань. Мне пока не к спеху. — Чубаристов заулыбался своей искрометной улыбкой и протянул ей двести долларов…

И вот она летела по коридору к проходной. И вот вылетела на улицу. И вот перелетела через дорогу, чуть не попав под машину. И вот влетела в магазин. И вот подлетела к прилавку. И остановилась, тяжело дыша…

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Вы за пальто?

— Да.

— Ой, а его сегодня купили… — Продавщица улыбнулась грустно и развела руками. — Если бы вы часа на два раньше. Но вы не переживайте, нам через месяц…

Что будет через месяц, Клаву не волновало. Как не волновало и то, что пошел дождь, а она без зонта. Ее сейчас вообще ничто не волновало.

Кто-то тронул ее за рукав и сказал:

— Клав! Привет! Вот так встреча!..

13.22–15.27

Как вы думаете, каким образом следователи делятся самой свеженькой информацией со своими коллегами, узнают последние сплетни о новом горпрокуроре, просто обмениваются мнениями и рассказывают анекдоты? По телефону? Захаживая друг к другу в душные кабинеты? Это, конечно, тоже. Но самое главное — они курят. Курят на лестнице, на небольшой площадочке между третьим и четвертым этажами. Эта площадочка никогда не пустует, она всегда утопает в клубах сигаретного дыма, представляя собой эдакий клуб по интересам. Словом, иной раз перекур может продолжаться чуть ли не весь рабочий день.

Перекусив в столовой, наговорившись всласть, поделившись всеми своими победами, сомнениями и решениями, Дежкина и Порогин направлялись в свой кабинет. Разумеется, проскочить мимо курилки они никак не могли. Разумеется, их тотчас же окружили со всех сторон и засыпали всевозможными вопросами — слух о мощном взрыве в Бутырках облетел прокуратуру со скоростью света и всех жутко заинтриговал по той нехитрой причине, что подобных случаев в Москве не происходило, пожалуй, со времен дореволюционных бомбистов. Наконец-то Клавдия почувствовала на себе завистливые взгляды сослуживцев. Да-да, она теперь вела громкое дело!

— Пока ничего конкретного, — напустив на себя озабоченный вид и в душе сгорая от гордости, отвечала она. — Ищем, копаем, разбираемся… Сами понимаете, не мне вам объяснять. А Чубаристова не видели?

— С утра был…

— С утра я сама его видела…

— Так вот, Клавдия Михайловна, — продолжил недосказанное Игорь, — начал я копать спиртное, а там — миллиарды! Понимаете, миллиарды!

— Эй, Рэмбо! — По лестнице поднимался Виктор Сергеевич. — Тебя там какая-то цыпа разыскивает, раз пятнадцать звонила.

«На ловца и зверь, — подумала Клавдия. — Только кто из нас ловец?»

— Какая еще цыпа? — удивился Порогин, прекрасно зная, что никакой «цыпы» у него не было и нет.

— Нельзя так, Игорек, — шутливо пристыдил его Чубаристов. — Девушка, можно сказать, бьется в истерике, а ты и припомнить ее не можешь. Голосок у нее ангельский, с придыханием, я даже возбудился чуток.

— Да как зовут-то? — Щеки Порогина вспыхнули, как облитая бензином ветошь.

— Аня.

— Фу-ты! Ч-ч-черт… — Игорь хлопнул себя ладонью по лбу. — И здесь меня достала!..

— Кто такая, почему не знаю? — вскинула брови Дежкина.

— Да одна там, из салона красоты… — недовольно пробурчал Порогин. — И черт меня дернул телефон ей свой оставить!.. Что ей нужно-то?

— Просит, чтобы ты ей компанию составил. Она билеты достала… — Правый уголок губ Чубаристова пополз вверх.

— Куда?

— На международную выставку собак! — Тут уж Виктор не мог сдержаться и зычно расхохотался во весь голос.

— Шутите? — улыбнулся и Игорь.

— Какой там! Истинная и сермяжная правда! Она ждет тебя через двадцать минут в метро, на станции «Лубянка», в центре зала.

— Ты иди, Игорек, я тебя отпускаю, — ласково сказала Дежкина.

— Спасибо, но мне что-то не хочется…

— Отчего же?

— Мы виделись лишь однажды, я ее совсем не знаю… — пожал плечами Порогин.

— Но ведь появилась возможность узнать ее поближе, — проворковала Клавдия Васильевна.

«Соглашайся, Игорек, — мысленно умоляла она. — Соглашайся, родимый».

— Она не в моем вкусе… — упрямился Порогин.

— Женщина сама сделала первый шаг, только за это ее надо уважить, — наставительно произнес Чубаристов. — Поверь, мой маленький друг, в наше время это большая редкость.

— Так, все, я тебе приказываю, — посуровела Клавдия. — Как старшая по званию.

— Что?! — ошарашенно посмотрел на нее Порогин. — Вы приказываете мне идти на свидание? Это что-то новенькое…

— Слово командира — закон!.. — хохотнул Чубаристов.

— Ну, знаете ли… — насупился Игорь. — Это уж ни в какие ворота…

— Да сходи ты, — Виктор Сергеевич доверительно положил руку на его плечо. — Она же иначе не отвяжется.

— Вы думаете?..

— Уверен.

— Вот-вот, — Дежкина с охотой подхватила мысль Чубаристова. — Нет ничего глупее и унизительней, чем бегать от женщин.

— Может, вы и правы… — задумчиво почесал макушку Игорь. — Ладно, уговорили… Пойду… Значит, на «Лубянке» через двадцать минут?

— Уже через пятнадцать, — Виктор Сергеевич взглянул на часы.

— Виктор Сергеевич, а я тебя искала…

— Зачем?

— Деньги вернуть, — Клавдия достала двести долларов и протянула Чубаристову.

— Что, не понадобились? Мне не к спеху… — Он как-то неловко замялся с этими деньгами, но потом сунул в карман.

— Да, слава Богу, не понадобились…

Чубаристов внимательно посмотрел на Клавдию.

— Что опять случилось? — напряженно спросил он.

— Только не здесь…

— Искал вчера переписку Кони и наткнулся на одно любопытное издание, — развлекал ее Чубаристов, пока шли в кабинет, пока усаживались на свои места. — Думаю — обязательно надо Клавдии показать. — Он извлек из черного «кейса» книгу в мягкой обложке. Скорей, даже не книгу, а что-то наподобие толстой брошюры. — На, полистай, это любопытно.

На обложке большими жирными буквами было начертано: «Георгий Черепец. Комсомольцы на Магнитке».

— Это его отец?.. — глухо спросила Клавдия.

— Родной папаша. — Чубаристов по-ковбойски положил ноги на стол. — Знатная, надо заметить, личность. Да что там! Выдающаяся личность!

— Неужели?.. — Дежкина перелистывала пожелтевшие от времени страницы. — А я про него ничего не слышала…

— В том-то все и дело! Про него никто ничего не слышал! Но эта безызвестность не помешала уважаемому Георгию Степановичу войти в правление Союза писателей, стать лауреатом Государственной премии, получить звание Героя Соцтруда и обзавестись поместьем в Переделкине. Второго такого прощелыгу трудно себе представить. Редкостным он был подхалимом, кому угодно в задницу мог без мыла влезть. Полнейшая же бездарность, за такой язык ему руки надо было оторвать. В раннем детстве. А ты погляди на тираж! Двести тысяч экземпляров!

— А что он еще написал?

— О, он был чрезвычайно плодовитым автором. — Виктор Сергеевич скрестил руки на груди и теперь был похож на заумного телеведущего. — Стоит вспомнить его нетленные произведения: «Комсомольцы на Байкало-Амурской магистрали», «Комсомольцы Днепрогэса» и «Комсомольцы на целине». Для полной картины не хватает, пожалуй, «Комсомольцев на Марсе». И такие люди определяли эпоху нашей юности!.. С ума сойти…

— Он давно умер?

— Лет десять назад, но сынок его до сих пор никак не растранжирит отцовское наследство. А накопил Георгий Степанович за всю свою трудовую деятельность будь здоров. — Чубаристов выудил из лежавшего на столе пакета тонкую вафельку и отправил ее в рот. — Угощайся.

— Спасибо, это, наверно, вкусно.

— Это маца. Хлебосольные еврейские товарищи сунули на дорожку, да в таком количестве, что еле через границу перевез. Левинсону больше не дам. — Тут Виктор Сергеевич взял паузу. Он выщелкнул из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой «Зиппо», глубоко затянулся и, выпустив дым через ноздри, уставился в окно. — Что за разговор-то?.. Опять про…

— Ледогорова, — подсказала Клавдия.

— Это что, того сибиряка? Клав, я ж тебе все объяснил…

— Вить, ты мне сказал неправду, — еле слышно произнесла Клавдия.

— Какую же?

— Вот, черт побери, — улыбнулась Клавдия, — мне столько раз в жизни приходилось разъяснять людям, что такое правда и чем она отличается от неправды. Тебе тоже разъяснить?

Чубаристов снял со стола ноги. Тяжко оперся локтями о стол.

— Сережка Шеховцов, — продолжала Клавдия. — Да ты его знаешь. На курс младше учился. Помнишь?

Чубаристов кивнул.

— Сейчас в РУОПе работает. Сегодня его встретила. На улице. Случайно.

— Ну и что?

— А то, Виктор, что не был ты у них, а мне зачем-то сказал — следи по губам — не-прав-ду. Зачем?

— Да я как раз собирался, и, ну знаешь, опередили события…

— Вить, у тебя есть несколько выражений лица, — мягко улыбнулась Дежкина. — Я прекрасно знаю, что именно означает каждое из них.

— И что же означает это? — Чубаристов скорчил немыслимую гримасу, выпятил губы, скривил нос, завращал глазами.

— То, что ты говоришь — внимательно смотри — не-прав-ду…

— Неужели? — ахнул Виктор Сергеевич. — И какой мне с этого интерес, любопытно узнать.

— Не знаю. Боюсь даже думать. Но Ледогоров приходил в наш кабинет, сидел вот здесь, напротив твоего стола, и вы говорили… Говорили с глазу на глаз. И вскоре его нашли убитым. Тебе не кажется это странным?

— А тебе кажется?

— Честно? Да.

— Значит, я уже вхожу в круг подозреваемых? — иронично ухмыльнулся Чубаристов. — А что? Вполне возможно… Почему бы мне, старшему следователю по особо важным делам, не расчехлить свой верный «Макаров» и самому не пустить пулю в лоб товарищу Ледогорову?

— Верно, его застрелили, — кивнула Дежкина. — Но ведь ты об этом знать не мог…

— Мне Семенов сказал.

— Семенов считает до сих пор, что Ледогорова сбросили с поезда. Я спрашивала.

Наступило молчание. Клавдия механически запускала руку в пакет и без всякого удовольствия хрустела мацой. Виктор Сергеевич, полузакрыв глаза, пыхтел сигаретой.

— Ладно, — наконец сказал он и порывисто поднялся со стула. — Пошли со мной!..

Они сидели за столиком шикарного ресторана, название которого Клавдия так и не запомнила. Горели свечи, тихо звенел хрусталь, откуда-то доносились отзвуки живой скрипичной музыки, по затемненному залу шмыгали туда-сюда вымуштрованные официанты и официантки.

Дежкина чувствовала себя несколько скованно и совершенно не знала, как себя вести. Давненько она не бывала в ресторанах, а уж посещать заведения такого класса ей и вовсе никогда не доводилось.

А вот Чубаристова здесь все прекрасно знали и относились к нему как к самому желанному гостю. Метрдотель называл его по имени-отчеству, уважительно кланялся и заискивающе улыбался. Виктор Сергеевич отвечал ему пренебрежительной ухмылочкой.

Дежкина долго рассматривала меню, но так и не смогла понять, что же все-таки кроется за странными и такими незнакомыми названиями блюд.

— Я не голодна… — смущенно сказала она склонившемуся над столиком официанту. — Я в столовой поела… Мне бы стаканчик водички…

— Со льдом? — осведомился официант.

— Да мне как-то все равно… — пожала плечами Клавдия. — Можно и со льдом, если не трудно.

— Не слушай ее, любезный! — запротестовал Чубаристов. — Неси, как обычно, по полной программе. Да поживей, мы торопимся.

— Зачем?.. — укоризненно посмотрела на него Дежкина, когда официант ретировался. — Наверное, это так дорого…

— Это очень дорого, — поправил ее Виктор Сергеевич. — Скромный обед на двоих стоит минимум сто «зеленых». Но открою тебе небольшую тайну. Когда бы я сюда ни заявился, меня всегда накормят от пуза, дадут бэгдог, станцуют нагишом или поцелуют в задницу, в зависимости от моего настроения. А потом еще будут всячески благодарить и расшаркиваться. И заметь, все это — бесплатно.

— Но каким образом?..

— Они меня боятся, — прищурился Чубаристов.

— Плата за страх?

— Заметь, никакой им поблажки я не сделал и не сделаю.

— А что такое «бэгдог»?

— Ты в английском совсем ни бум-бум? Это переводится, как собачья сумка, понимаешь?

— Не совсем…

— Все, что ты не съел, кладется в специальную коробочку. И эту коробочку ты уносишь домой, покормить собачку. Грибочки там, огурчики солененькие…

Чубаристов вскользь огляделся по сторонам и, подавшись всем телом вперед, резко сменил тему. Так резко, что Клавдия Васильевна не сразу сообразила, что к чему. Он заговорил быстро, горячечно, запальчиво, слова вылетали из его рта пулеметными очередями, в его глазах появилась неприкрытая злоба, граничащая с ненавистью.

— Ледогоров — пахан. Да что там! Паханам и не снилось! Это царь. Король! Уголовный божок! Я взял его на заметку лет семь назад. Кличка, кстати, — Цезарь. Вот если есть черный цвет в чистом виде — это Ледогоров. Убийца, вымогатель, шантажист, ублюдок… Словом, подонок, каких свет не видывал. Всегда скрывался за спинами могущественных покровителей, всегда! Когда же их чикали всех до одного, а такое случалось не раз, он уползал в нору. А только чуть-чуть прояснялось, опять вылезал на поверхность и опять начинал грабить и убивать. Нет, не собственными руками… Он нанимал детей, несовершеннолетних мальчишек и девчонок, учил их стрелять, обращаться с ножом, накидывать удавку… Кстати, неплохо обмозговано. Кто подумает на ребенка? Ты бы подумала?

— Нет… — выдохнула Клава, но Чубаристова и не интересовало, что она ему ответит.

— Детишек этих он потом и кончал. Тоже не своими руками. Выродок чертов… Дважды его ловили. Еще при советской власти! Так он и тогда — выкручивался!.. У него везде были дружки — и в следственных органах, и в суде, и в горкоме партии. И плевал он на правосудие!.. А знаешь, что он любил? Чтобы все его уважали, сука такая. В восемьдесят седьмом он стал народным депутатом, представляешь! Он получил депутатскую неприкосновенность! Три года назад я встретился с ним. В то время в моем сейфе лежала объемистая папка с убийственными для него документами, фактами и уликами — это дельце я собирал по крохам, денно и нощно. Я хотел нарисовать Цезарю «вышку». Именно ему, понимаешь? Из принципа, чтобы доказать, что с такими подонками можно бороться, что закон на нашей стороне, что мы сильней! Я, ты, весь наш отдел, все следователи и прокуроры, все судьи и постовые милиционеры, все убиенные жертвы, убийцы которых спокойно разгуливают на свободе! — Лицо Чубаристова начало покрываться красными гневными пятнами. — Мы! Поверь, Клава, это не красивые пафосные слова. Это моя профессия, это смысл моей жизни… Так вот, я встретился с ним. Увидел его лоснящуюся жирную рожу, его брезгливый взгляд, его нежные пухленькие ладошки — и понял одну простую вещь: он же ничтожество, мелкая сошка! Посади я его сегодня — завтра на его место придет другой, такой же выродок! И мне стало неинтересно…

— Неинтересно? — удивленно переспросила Клавдия.

— И обидно. Столько времени потратить — ради чего? Игра не стоила свеч! И тогда я решил изменить правила этой игры. Я предложил Цезарю сделку — да-да, это я предложил ему сделку — свободу в обмен на информацию. Мне нужны были сведения о крупных шишках, а Ледогоров часто общался с ними, был вхож в их тесный замкнутый круг. Но он лишь рассмеялся мне в лицо. Рассмеялся весело, раскатисто, уничижительно… «Ладно, — подумал я. — Посмотрим, как ты завтра посмеешься». Я арестовал Цезаря — на счастье, его депутатство уже кончилось. В тот же день предъявил обвинение. А потом… Потом произошло то, чего я никак не ожидал. Ледогоров вышел на волю через неделю, а меня чуть не турнули из органов. Да ты помнишь! Придрались тогда к рукоприкладству. До сих пор не знаю, кто все это подстроил… За три года, что прошли с того памятного момента, я много думал, буквально сломал себе голову. Что же это происходит? Почему не бандит боится закона, а, наоборот, закон должен бояться бандита? Почему я, старший следователь по особо важным делам, бессилен перед преступником? Почему, черт побери?.. И совсем недавно я вывел формулу Чубаристова. Она звучит примерно так: «С волками жить — по-волчьи выть». То есть с преступниками нужно бороться их же методами. Нужно взять в руки большую дубину и шарахать ею направо и налево до тех пор, пока последняя гадина не захлебнется в собственной крови.

— Захлебнется… — эхом повторила Дежкина.

— Да, я вызвал Ледогорова три недели назад. Мы долго с ним говорили. Очень долго…

— О чем?

— Да все о том же… Я требовал от него имена, фамилии, клички, адреса и при этом гарантировал полную конфиденциальность. Даже предлагал удостоверение ФСБ. Это я предлагал, я. А Цезарь молчал. И я понял, что он сейчас выйдет от меня и будет жить, как жил — сволочно и подло. А я останусь в полном говне со своими законами. А вот с этим я жить не смог бы. Если суд не способен вынести бандиту справедливый приговор, этот приговор вынесу ему я.

Повисла пауза. Клавдия Васильевна ошарашенно смотрела на Чубаристова. Тот, в свою очередь, не сводил глаз с Дежкиной. Эта безмолвная переглядка продолжалась довольно долго, до тех пор пока официант не подал заказ.

— Ты должна понять, Клавдия, — заговорил Виктор, когда они вновь оказались наедине. — Это не исповедь, не покаяние. Я просто должен тебе сказать столь желаемую тобой правду. Я уверен — все это останется между нами. Или нет?

Клавдия не ответила.

— Запомни, Клава… Я знаком с тобой много-много лет и искренне тебя уважаю. Как друга, как профессионала, как порядочного человека. Я не знаю точно, кто именно убил Ледогорова, могу только догадываться. Но и без моего вмешательства не обошлось. Мне достаточно было всего лишь намекнуть, повести бровью, дернуть за ниточку, как это делает кукловод в кукольном театре…

— Намекнуть кому?.. О чем?..

— В уголовном мире не прощают предательства… — многозначительно улыбнулся Чубаристов.

Клавдия какое-то время молчала, переваривая услышанное.

— В таком случае чем же ты отличаешься от Ледогорова?.. — потрясенно покачала она головой. — Ты же убил его… И тоже чужими руками…

— Значит, он имел на это право, а я нет? — Во взгляде Чубаристова вновь появилась свойственная ему ирония. — Что за неравноправие? И еще, Клавдия, случай с Цезарем — это только начало. Скоро начнется грандиозная уборка мусора, и никто не сможет меня остановить.

— Никто?

— Никто. Даже ты…

— И кто следующий в твоем списке?

— А вот это секрет, — загадочно подмигнул Клавдии Чубаристов и спросил серьезно: — Выдашь меня?

— Не знаю… — честно призналась Дежкина.

— Спасибо за правду. Но советую тебе — даже не пытайся…

— Это угроза?

— Господь с тобой, госпожа следователь… — Виктор положил свою теплую ладонь на ее запястье. — Просто при всем желании тебе ничего не удастся доказать, только поставишь себя в дурацкое положение. Я подстраховался на все случаи жизни.

— Нельзя так… — прошептала Клавдия. — Нельзя…

— Можно, Клавдия, можно. Ты просто подумай. А когда подумаешь — поймешь, что другого выхода нет. Еще немного, и мы опоздаем…

Вскоре официант поставил на стол зажженный примус, а на примус шлепнул котелок с жидким шоколадом. Нужно было дождаться, пока шоколад закипит, после чего макать в него аккуратно нарезанные кусочки банана и киви. Но этот удивительный, такой диковинный для русского человека десерт показался в тот момент Клавдии Васильевне абсолютно безвкусным и даже отвратительным…

— А признайся, Клав, обидно, что мы тогда с тобой расстались? Зло на меня держишь?

— Что ты, Витя, — искренне ответила Клавдия. — Только вот сегодня я поняла по-настоящему: я счастлива, что так случилось.

19.14–06.02

Домой она вернулась часа через два. Вошла тихонько, переоделась в халат и потащилась на кухню разогревать себе рассольник, оставшийся от обеда. Вдруг почувствовала себя старухой. Старой, дряхлой бабкой.

— Привет, ма. — На кухню заглянул Максим. — Ты че такая веселая?

— Все нормально, — ответила отрешенным голосом, продолжая помешивать ложкой в кастрюле.

— Ma, поди сюда.

— Отстань.

Суп разогрелся, и она налила его в тарелку. Посмотрела на хлебницу. Сначала вспомнила, что надо худеть, но потом махнула рукой и достала полбуханки «Бородинского».

— Клава, ну иди сюда! — позвал из комнаты муж. — Зайди хоть, покажись, а то мы тебя весь день не видели.

— Я ем! — прокричала устало и плюхнулась на табуретку.

— Ну мам, ну иди! — не отставал Максим. — Иди посмотри, что мы с батей придумали.

— Потом. — Рассольник был еле теплый, но какая, собственно, разница.

— Кла-ав!

— Ну что еще там? — Она поднялась с табуретки и поплелась в комнату.

Они сидели на диване и хитро улыбались, глядя ей в глаза.

— Ну вот она я. — Клава попыталась улыбнуться.

— Как настроение? — спросил Максим, продолжая улыбаться.

— Отлично. А где Ленка?

— А ты ничего не видишь? — лукаво спросил Федя.

— А что я должна видеть? — Она обвела комнату равнодушным взглядом. Ничего особенного, все по-старому. Занавески на окне пора постирать. И пыль с подоконника стереть. Цветы опять не полили, лентяи. Дверца шкафа открыта, наверно, Ленка забыла закрыть. А на дверце что-то висит…

Пусть читатель не думает, что есть слова, способные описать в полной мере те чувства, которые испытала Клавдия, увидев, что на дверце шкафа висит — пальто… То самое. Клава и сама не смогла бы потом вспомнить, что она чувствовала. Но вы наверняка испытывали то же самое, когда выходили в открытый космос, или когда открывали неизвестный археологам город, или когда в детстве к вам приходил Дед Мороз. Если хоть одно из этих событий с вами произошло, то вы поймете, о чем идет речь, а если нет — увы…

Только через час, не раньше, она кое-как пришла в себя. Почему-то была уже не в халате и шлепанцах, а в самом дорогом платье и зимних сапогах. Ну и, конечно, в пальто. А Максим и Федор были все измазаны губной помадой и сидели в самом углу, видно боясь, что она их просто сшибет, носясь по всей квартире, как ракета.

— Мне идет? Нет, ну правда, мне тут не широко? А где Ленка?

— Да все нормально, мам. Ты в нем просто чудо. А Ленка…

Клава все равно не верила. В сотый раз бежала к зеркалу, крутилась перед ним, примеряя и так и эдак.

— Ну вы совсем обалдели. Где столько денег взяли, признавайтесь? А вот тут не длинно?

— Это Макс заработал! — с легкой завистью констатировал Федор. — Да ничего не длинно. Зимой поддувать не будет.

— А Ленка где?

Зазвонил телефон, Макс поднял трубку, поболтал немного.

— Ма, я скоро.

— Сынок, ну спасибо тебе! — Она повисла на шее сына и опять принялась его целовать.

— Ну ладно тебе, ма. — Он засмущался. — Подумаешь, пальто. Я быстро. Тут еще один заказ в соседнем доме.

— Так поздно? — удивилась она. — Который час?

— Начало одиннадцатого. Ничего, это двадцать минут, не больше.

Сказал и убежал.

— Класс, просто улет! — Она продолжала вертеться перед зеркалом, не замечая, что Федя то и дело нервно поглядывает на часы. — Я на него целую неделю ходила смотреть, представляешь? Прямо с ума сходила, так хотела. Сегодня пришла, а его нет. Чуть не расплакалась. Ты чего такой серьезный? — Подбежала к мужу и поцеловала его. — Я тебе в нем нравлюсь?

— Клав, уже четверть одиннадцатого, — тихо сказал Федя. — А Ленки все нет. Где она может быть?

Клава замерла. Вся радость куда-то сразу подевалась.

— Сюзанне звонили?

— Нет. Я телефон не знаю.

Бросилась в Ленкину комнату и стала искать ее блокнот.

— Вот он! — Побежала к телефону. В голове с дикой настойчивостью пульсировало: «Как ты могла? Как ты могла? Пальто ей купили, она и про дочь родную забыла…»

— Алло, здрасте, это Клавдия Васильевна, мама Лены Дежкиной! — закричала, как только подняла трубку. — А Лена не у вас?

— Нет, не у нас, — ответил женский голос. — Добрый вечер. Мы и сами вам звонить собирались. Сюзанны тоже дома нет. Может, они у Гали Захарчевой? У вас есть телефон?

— Сейчас посмотрю! — Клава бросилась обратно в Ленкину комнату, на ходу скидывая сапоги. Схватила тетрадь — и обратно к телефону, листая на ходу страницы. — Ага, есть, я сейчас позвоню.

— Если они там, вы Сюзанне скажите, пожалуйста, чтобы домой позвонила, ее отец встретит.

— Хорошо. — Клавдия нажала на рычаг и снова начала крутить диск.

— Алло, Галя, ты?! — закричали сразу в трубку.

— Простите, это мама Лены Дежкиной. Вашей тоже нету?

— Нет. Мы уже все тут с ума сходим. Найдете ее — скажите, чтоб немедленно домой шла. Немедленно!

По спине у Клавы побежал пот. Может, от того, что она все еще была в пальто, а может, от страха.

Она обзвонила всех кого могла. Ленки нигде не было. Больше того, многих девочек тоже не было дома. Решили все вместе идти искать. Каждый около своего дома. Ведь наверняка сидят все вместе где-нибудь во дворе и болтают о чепухе всякой.

— Я с тобой! — Федя накинул пиджак, и они вместе выскочили на улицу.

Было уже темно. Они с мужем обежали три соседних двора, но детей нигде не было.

— Надо в милицию звонить, надо звонить в милицию, — все бормотал он, заскакивая в каждую подворотню.

— Перестань, не паникуй! — уговаривала Клава даже не его, а саму себя.

— Подвал! — вдруг воскликнул Федор и остановился. — Мы в подвале не смотрели. Помнишь?

Клава резко развернулась и бросилась назад, к тому подъезду, в котором был вход в этот самый подвал.

На лестнице кто-то наставил бочек из-под краски и ведер с цементом. Видно, где-то на этаже делали ремонт. Клава с трудом продралась сквозь эти бочки к двери. Из щели пробивался тусклый свет.

Дверь оказалась подпертой чем-то изнутри.

— Я не могу открыть, — чуть не плакала она, топкая грязную дверь плечом.

— Отойди, дай мне. — И Федя со всей силы саданул ногой. Внутри что-то затрещало, и дверь распахнулась…

Все девчонки были там. И еще несколько мальчишек, которых Клава не знала. Самому старшему лет пятнадцать, не больше. Сидели на ящиках, на старом пружинном матрасе, прямо на полу и весело улыбались. Играл магнитофон, но на музыку никто не обращал внимания. Глаза у детей были какие-то слишком веселые, слишком блестящие. Они беспричинно хихикали, а вид влетевших родителей вообще вызвал у них приступ хохота.

В полутьме Клавдия шагнула вперед и больно наткнулась коленкой на деревянный ящик. Ящик опрокинулся, и в круг неяркого света выкатились, весело поблескивая, как детские глаза, одноразовые шприцы…

Клава вдруг почувствовала, что опять, уже который раз за этот день, мир вокруг нее начинает бешено крутиться.

— Федя, что это? — простонала еле слышно.

— Ма-а, — весело пропела Ленка, — а че ты в пальто? Уже что, зима? А я и не заметила…

Дети снова захихикали, а Сюзанна, покачнувшись, встала и легко задрала юбку.

— Ой, а мне не холодно…

И тут с Клавой приключилось какое-то умопомрачение. Кажется, она рыдала, кажется, она била всех детей подряд и кричала, кричала, кричала:

— Сволочи! Гады! Что ж вы делаете, сволочи?! Я вас убью, слышите?! Я вас всех поубиваю!!!

Лена только мотала головой после каждого удара и продолжала улыбаться. Остальные вообще никак не реагировали.

— Гадины! Скоты! Наркоманы несчастные! — ревела Клава и продолжала бить. Федя хватал ее за руки, пытался остановить, но сделать это было невозможно. Она успокоилась только после того, как муж сам хорошенько размахнулся и влепил ей такую оплеуху, что она полетела на пол.

А потом они стали выводить детей. Дети были послушны, как овечки. Как лунатики, вставали и шли, куда поведут. В машине, которую пригнал Федор, послушно садились друг другу на колени и продолжали радостно улыбаться, изредка бормоча что-то невнятное.

Федор повез детей по домам, а Клавдия повела Ленку.

— Ой, мама, не надо «скорую», — вдруг сказала дочь. — У меня ничего не болит.

Значит, Клавдия что-то сказала про «скорую помощь».

Только сейчас она как бы очнулась, мир перестал кружиться, обрел жесткость и холод.

Дома она потащила Ленку на кухню. Сунула головой в раковину и включила холодную воду. Держала так до тех пор, пока дочь не начала брыкаться, истошно крича:

— Отпусти! Ты че, утопить меня собралась?

— Да, собралась, сволочь ты такая! — Клава схватила первое, что попалось под руку — кухонное полотенце, и стала лупить дочь по чем попало. Ленка визжала, закрывала лицо руками, даже под стол спрятаться хотела, но Клавдия поймала ее за ногу, вытащила на свет Божий, и лупила, лупила, лупила. Била до тех пор, пока рука не устала.

— Ма-а-а, ма-амочка, я больше не бу-у-ду, — тихо скулила Ленка. — Прости меня, пожа-а-алуйста.

— Конечно, не будешь, — зло прошептала Клава. — Карманы выворачивай, живо!

— Зачем?

— Я что сказала?! — Клавдия грозно зыркнула на дочь, и та мигом принялась выворачивать карманы, складывая на пол все содержимое.

Никаких наркотиков, слава Богу, у нее не оказалось. Заколка для волос, две резинки, ключи, пять тысяч рублей, еще мелочь и… два презерватива.

— А это у тебя откуда? — Клавдия схватила красочные пакетики с изображением обнаженных девиц.

— Сюзанка дала-а, — снова заревела Ленка.

— Ты что, уже… Ты уже не девочка? — У Клавы перехватило дыхание.

— Девочка… — Ленка опять полезла под стол.

— А зачем тогда тебе это? — закричала Клава.

— Перед пацанами хвастаться.

— Ну дура, ну идиотка! — Клавдия швырнула презервативы в мусорное ведро. — Дохвастаешься до того, что какой-нибудь сопляк тебе ребенка сделает! Кто его нянчить будет? Ты?

Ленка заревела в голос. Пришлось дать ей воды, успокоить. Только когда дочь затихла, лишь тяжко всхлипывала, спросила:

— Где вы взяли наркотики? Кто вас научил колоться?

Вернулся Федор, кивнул — мол, всех развез.

— Отвечай на мой вопрос! — Клава даже не обратила на него внимания. — Где вы взяли наркотики?! Докатилась! Вытаскиваю ее из каких-то подвалов, где она и еще куча таких же писюшек ширяются за милую душу.

— Я не писюшка! — Ленка от страха уже даже и реветь не могла. — Я взрослая.

— Взрослая она! Отвечай немедленно, если не хочешь, чтоб я тебя в милицию потащила. Там с тобой по-другому будут разговаривать!

Ленка знала, что мать потащит. Обязательно потащит. Хоть это и будет ей грозить неприятностями на работе, но она ни перед чем не остановится, раз обещала.

— Ну! Чего молчишь?!

— Костька принес, — буркнула дочь, опустив голову.

— Громче!

— Костька Макеев.

— А он где взял? — не отставала Клава.

— Ему парень какой-то продал в кинотеатре.

— Продал? — удивилась Клава. — А откуда у этого Макеева столько денег? Это же бешеные деньги.

— Нет, не бешеные! — замотала головой Ленка. — Очень даже дешево. Одна доза как «Сникерс», по четыре тысячи.

— Завтра поведешь меня к этому Макееву! — Клава поднялась с пола. — А сейчас марш в постель. И после школы за порог дома чтобы даже носа не высовывала. Ты наказана.

— А он сегодня с родителями в Грецию улетел. — Ленка посмотрела на часы. — Уже полчаса в самолете. Только через две недели вернется.

— Значит, через две недели и поведешь!

Ленка убежала к себе в комнату. Даже музыку врубать не стала — боялась напороться на еще большие неприятности.

В дверь как-то коротко звякнули. Клавдия бросилась открывать и только всплеснула руками.

Макса было не узнать. Лицо в крови, правый глаз заплыл от огромного синяка.

— Вы чего не открываете? Я ключи не взял, — тихо простонал сын и ввалился в квартиру.

Сил удивляться, пугаться, возмущаться у Клавдии уже не было. Она только тихо спросила:

— За что?

— За тараканов, — криво улыбнулся сын разбитыми губами. — А что у тебя с пальто?

Только тут Клава заметила, что она до сих пор в обнове. В дорогом красивом пальто, которое теперь уже совсем не красивое. Все в грязи, в цементе, одна пола залита оранжевой краской, на второй — пятно от какого-то мазута.

Клава сняла пальто и бросила его в ящик для грязной одежды. Это не страшно. Пальто еще можно отнести в химчистку. А вот с дочерью что делать?..

Почти до самого утра Клава просидела на кухне и проплакала. Никто этого не видел. Только Федя пару раз заглянул, помолчал и вернулся в спальню.

Только когда на улице уже рассвело, Клавдия тихонько тронула за плечо Макса.

— Мгм, уже… — сквозь беспокойный сон пробормотал сын.

— Максик, проснись, родной мой. Ты ведь английский знаешь…

Сын продрал глаза и уставился на часы.

— Ma, что-то больно ранний экзамен…

— Макс, там на стене, в подвале, написано было: «Раге»… Это что такое?

— Как?

— Вот так, — Клавдия показала бумажку с латинскими буквами — «RAGE».

— Ненависть, ярость, — зевнул сын. — Рэйдж…

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Вторник. 9.27–11.58

Теперь все стало на свои места. Теперь надо было только тихонько, осторожно, «на цырлах», как говорит Левинсон, подобраться к Черепцу и — хвать!

Клавдия еле дождалась, когда можно будет приехать в прокуратуру, каменным гостем прошла мимо соблазнов коридора и курилки, швырнула на подоконник свою сумку и тут же набрала номер телефона. Ответили сразу.

— Здравствуйте, Алексей Георгиевич! — радостным голосом сказала Клавдия. Лицо ее при этом осталось жестко-суровым. — Как дела на фронте борьбы с наркотиками?

— Да как дела… Работаем по двадцать четыре часа в сутки, — устало сказал Черепец. — Мотаемся с одной таможни на другую. Фома мой уже на ходу спит. А я — похудел.

— Поздравляю. Вам это, наверное, идет.

— Да как сказать, худоба-то нездоровая. Вы, простите, по делу? Вы только не обижайтесь, я рад вас слышать, но мы сейчас как раз на работу собираемся.

— Нет-нет, я не по делу. Я просто поинтересоваться успехами.

— Тут — увы. Успехов никаких. Хотя, смотря с какой стороны глядеть.

— Не поняла…

— Ну, мелочь всякая, конечно, попадается. А вот по крупному — ничего. И это хорошо, правда? Это можно считать успехом?

— Это хорошо, — согласилась Клавдия. — Это, конечно, успех.

— Ну вот так… — закруглял разговор Черепец.

— Значит, вы сейчас на работу? А куда, если не секрет?

— От вас секретов больше нет. В Шереметьево.

— Шереметьево-два?

— Нет, мы на багажный…

— A-а. Ну, успехов вам.

И положила трубку.

Да-да, теперь все ясно. Теперь они могут работать хоть по двадцать пять часов в сутки — ничего не найдут. Рэйдж уже в Москве.

Значит, Игорек был прав. Это все Черепец закрутил. Вот в те дни, пока Фома у бабы Лизы квартировал, наркотики и прибыли.

Клавдия потянулась. Вдруг навалилась усталость, страшно захотелось спать. Но надо было еще сходить к Стасюку. Под благовидным предлогом попросить, чтобы перевели в другой кабинет. Нет, рядом с Виктором она больше сидеть не будет. Она станет обходить его десятой дорогой…

— Клавдия Васильевна! Мое почтение госпоже следовательнице! Как настроение? Как дела, здоровье и вообще?!

Игоря было не узнать. Куда подевались вечная скованность и овечий взгляд полувлюбленных глаз.

— Мое настроение рядом с твоим перестает иметь какое-либо значение.

— Да ладно вам, — смутился Игорь.

— Так, постой, попробую угадать… Ищите женщину? Ну конечно, Аня. Из салона красоты.

— Ну да. Как вы могли забыть?

— Ох, Игорек, как я смогла вспомнить… — вздохнула Клавдия. — Ну так что там Аня? Извини за бабское любопытство.

— Ну все с ней не так просто. Она оказалась вполне, знаете, приличной девушкой.

— То есть ты ее не отшил?

— Пока нет.

— Ну и слава Богу. Ну и я рада… — грустно сказала Клавдия.

В другое время Игорь, конечно, заметил бы эту грусть, он бы сразу обратил внимание, что Клавдия в препоганейшем расположении духа. Но сегодня он был как-то самодоволен и счастлив.

— Я вот результаты экспертиз принес. Это окончательные. По собаке, по трупам, по пожару. По взрыву — предварительные.

Клавдия начала нехотя перелистывать довольно объемистую стопку.

— Ну, какие планы на сегодня?

— Переезжаем, — сказала Клавдия. Самое трудное было объяснить это Игорю. Или сказать ему просто правду?

— Почему?..

— Потому что…

Дверь распахнулась.

— Ну-ну-ну! Привет всем! — просочился в дверь Левинсон. — Новость слыхали?..

— Нет! — рявкнула вдруг Клавдия. — И не хотим никаких новостей!

— Ты что, Дежкина? Это ж тебя касается в первую очередь! Чубаристов заявление подал. Об увольнении. В связи с переходом на другую работу… А?! Новость?!

Левинсон не стал дожидаться оваций, он испарился.

Это действительно была новость. Это была всем новостям новость.

Игорь присвистнул. Прошелся по кабинету и, как бы примериваясь, как бы в шутку, опустился на место Чубаристова.

— Здорово, — сказал он. Не похвалил, не обрадовался, просто констатировал факт.

— Встань, — тихо попросила Клавдия.

Игорь, как сомнамбула, поднялся. От этого тихого слова у него мурашки побежали по коже. Самодовольство мигом слетело.

— Пойди в картотеку… — начала было Клавдия. — Нет, прости. Сейчас придет Виктор Сергеевич, нам надо с ним просто поговорить с глазу на глаз. Не обижайся.

— Понятно, — протянул Порогин. — Ясно.

— Я тебе потом все объясню. Ладно?

Игорь вышел.

Клавдия зачем-то подняла трубку. И уставилась на нее удивленно. Кому она собиралась позвонить? Домой? Нет. Черепцу! Только что звонила… Лине? Да, Лине надо позвонить, но потом как-нибудь… Что у них там с Ильей, интересно? Нет, она забыла, куда хочет позвонить…

Чубаристов вошел неожиданно. Так бывает. Ждешь человека, ждешь, знаешь, что вот-вот придет, а он все равно появляется как-то вдруг.

— Привет, госпожа следователь.

— Увольняешься? — спросила Клавдия.

— Да, в связи с переходом на другую работу, — холодно ответил он.

Сел за стол, начал выдвигать ящики и потихоньку выкладывать на стол бумаги.

— Только не подумай, что я тебя испугался.

— Я не подумала. Я хочу надеяться, что ты испугался себя…

Чубаристов уткнулся в какую-то папку.

— Ну, тогда еще не все потеряно, — истолковала его молчание как знак согласия Клавдия. — Тогда тебе незачем уходить.

— Я вчера наговорил тебе… — еле слышно произнес Виктор. — Прости.

— Ты наврал?

— Почти наврал… Почти не наврал… Вот сам не знаю — правда или неправда. Понимаешь, такой случай — не знаю, где правда.

— Правда всегда одна, — сказала Клавдия.

— Да херня это все! — вдруг взорвался Чубаристов. — Банальность и фигня на постном масле. Нет правды вообще! Есть то, что нам нравится, и то, что не нравится. — Он снова сник. — Вчера в РУОПе был. У Сережки твоего Шеховцова. Они уже убийцу вычислили. Так вот — это не тот. Совсем другой, понимаешь? Другие дела. Другие концы. Моими там и не пахнет.

— Не понимаю, — сказала Клавдия. — Тогда что?

— А что?

— Заявление твое, «в связи с переходом»?

— А я и сам не понимаю. Нет. Понимаю. Понимаю, госпожа следователь. Только в протокол это как-то не влезает. Смешно это для протокола.

— А мы не для протокола.

— Совесть, — криво улыбнулся Чубаристов.

— А что смешного? — серьезно спросила Клавдия. — Ничего смешного. Я вот за свою жизнь много смешного слышала. И даже — животики надорвешь. А это не смешно, Виктор.

— Ну ладно, циник я, циник.

— И этим хвалиться не стоит. Это как сифилисом хвалиться. Это стыдно.

— Блин, Клав, ты прямо духовный пастырь какой-то! Достала.

— Сегодня имею право, — загадочно сказала Клавдия.

— Ну ладно, тогда слушай еще одну исповедь. Понимаешь, я считал, все, что я тебе в ресторане сказал — правда. Но оказалось — неправда.

— Так, дальше…

— Не торопи ты, попадья. А совесть потому, что я готов был, понимаешь? Я и сейчас готов. И про дубинку, и про с волками жить… От этого не откажусь.

— Откажешься, — вдруг улыбнулась Клавдия. — Ты сильный.

— То есть? — не понял Чубаристов.

— Скажу тебе по секрету, у меня такие минуты бывали. Вот прямо взяла бы автомат и пошла поливать… И к счастью, вернее к сожалению, такая возможность у меня есть, как ты понимаешь. Ну, конечно, фигурально выражаясь. А потом в руки себя беру. Вот так! — Клавдия стиснула кулачки, аж костяшки пальцев побелели. — Вот так! И ты сможешь. Ты сильный. Тебе знаешь что, тебе жениться надо.

Чубаристов так расхохотался! Аж слезы из глаз.

— Клава! Следовательница ты или сводница? — сквозь смех выговаривал он. — Все к бабе свела!

— Ищите женщину! — сказал Клавдия. — Ты потом обязательно поймешь, что я права.

Чубаристов утирал мокрые глаза, все еще постанывая от смеха.

— А заявление забери. Я тебя никуда не отпущу. Давай беги.

И Чубаристов, как мальчишка, бросился исполнять ее приказ.

— Да! Игоря там в коридоре позови!

Теперь она вспомнила, куда хотела позвонить.

— Алло, диспетчерская, как там с машинами?..

— Куда едем, Клавдия Васильевна? — бодро вошел Порогин.

— Аэропорт Шереметьево, — и в трубку и Игорю ответила Клавдия. — Спасибо. Хорошо… Поняла-поняла… — Положила трубку. — Минут через десять.

— Вот! — Чубаристов продемонстрировал разрывание бумаги и бросание ее в корзину. — Забрал! Что это я действительно, не пацан же какой-нибудь! А Игорь уж небось к моему месту примерился? А?

— Это нормально, — сказала Клавдия, укладывая в сумку нужные бумаги.

— Куда собрались?

— Да надо нам одного человечка порасспрашивать… — уклончиво ответила Клавдия.

— Так, стоп, ребята, никуда вас не пущу. Вы мне сейчас вот тут сядете и расскажете, что там у вас происходит. Уже вся Москва гудит, а я ни ухом ни рылом. Стыдно сказать — сижу с Дежкиной в одном кабинете.

Как ни упиралась Клавдия, а пришлось ей сесть и действительно подробно обо всем рассказать Виктору. Вплоть до вчерашней ночи, а это было новостью и для Игоря.

Чубаристов не просто слушал, он на листочке даже какие-то пометки делал. Уже несколько раз позвонили с вахты, машина ждала, но Клавдия не торопилась, она знала, что совет Виктора может здорово помочь.

— Ну-ну-ну! — снова материализовался в кабинете Левинсон. — А последнюю новость слыхали? Ой, Витя, ты здесь?! Значит, так, все всё знают. Левинсону уже делать нечего, — погрустил он слегка.

— Нечего-нечего, — улыбнулась Клавдия. — Иди, мы работаем.

— А я что, по-вашему, делаю? Я же пресс-секретарь, значит, должен новости сообщать. Слушай, Виктор, мацы не осталось? Жаль. Придется тебя еще раз в Израиль посылать. Или нет, лучше Семенова. Тот от счастья мне столько мацы навезет!

С этой лучезарной мыслью Левинсон испарился.

— Значит, ты считаешь, наркотик пришел еще неделю назад? — спросил Чубаристов.

— Считаю.

— А когда, твоя Ленка сказала, пацан купил рэйдж?

— Вчера, кажется. Да, вчера.

— Так вот что я тебе скажу, Клавдия. Самое раннее, когда наркотик поступил, — воскресенье. Черепец в воскресенье со своим Фомой работал?

— Да. Но подожди, откуда ты взял?..

— Понимаешь, самое трудное в наркоделе — это не изготовить наркотик, не перевезти даже, не продать а — хранить. И самое опасное, заметь. Ты же знаешь законодательство — нашли у тебя три грамма, все, ты дилер. Ты садишься. А тут вес поболее будет. Поэтому, как только он пересек границу, от него побыстрее стараются избавиться. Моментально. А рэйдж твой поступил на рынок только в понедельник, да?

— Вроде да.

— Значит, воскресенье, ну, крайний срок — суббота.

— Он в субботу уже работал.

— Нет-нет, тут что-то другое. Может, твой Черепец просто скрывает, что собака наркотик учуяла. Хотя тоже глупость. Зачем тогда было весь сыр-бор городить. Впрочем, это проверить надо.

— Это я проверю, прямо вот сейчас поеду в Шереметьево и проверю. Фома, если наркотик есть — чихает. Уж чих-то я услышу! — улыбнулась Клавдия.

— «Князь»… — не ответил на ее улыбку Чубаристов. — Нет, это не Черепец. Знаешь, они кликухи дают все-таки хоть как-то соответствующие внешности, характеру…

— Да уж, Черепца князем не назовешь, — усмехнулся Игорь.

Он все продолжал взбираться по лестнице счастья. Как же — он сидит в компании лучших сыщиков России, он вместе с ними обсуждает сложнейшее дело. Разве это не счастье?

— А что там этот Осипов? — спросила Клавдия. — В себя не пришел?

— Нет пока, — ответил Игорь.

— Вот что, ребята, хотите, назову вам…

— Преступника? — зачарованно прошептал Игорь.

— Нет, концы, которые торчат из дела, — умерил его ожидания Чубаристов.

— Да я и сама их вижу, — вздохнула Клавдия.

— Ну-ка.

— Нет, давайте вот как — Игорек попробует.

— Я? — сглотнул парень радостный ком. — Пожалуйста… Мы никак не прояснили с этими противозачаточными. Ну, которыми далматина отравили…

— Хорошо, — похвалила Клавдия.

— Ну… Вот с Князем… Потом — Ирина ведь уже хотела вам показать в тетради своего босса. Значит…

— Я вспомнила эту страницу, — сказала Клавдия. — Я ее нашла. Там двенадцать человек. Женщин я отбросила. Получилось пять…

— Во! — воскликнул Игорь. — Это уже!..

— Среди них — Черепец оказался, — мягко прервала Клавдия.

Игорь почесал затылок.

— Теперь давай я попробую, — сказал Чубаристов. — Как я уже говорил — затевать всю катавасию, чтобы получить окно и успеть провезти наркоту — тут не вяжется. Это раз. Столько трупов ради этого — не верю. Теперь Черепец. Вообще странная фигура. Если он замешан, то с какой стати он всеми силами помогает вам его же и подозревать? Или тут слишком тонкая игра, или это не он. Два. Наркоту не провозят, как вы понимаете, в мешках. Должен быть легальный груз — кофе, удобрения, химреактивы какие-нибудь. То есть должен быть легальный получатель груза. А какой груз может получать ваш Черепец? У него есть фирма? Он чем-нибудь торгует?

— Нет, — сказал Игорь. — Никаких коммерческих дел. Но может быть подставное лицо.

— Да, верно, — задумался Чубаристов. — Может быть… Хотя это ведь лишние свидетели, круг расширяется… Но самое главное — вообще вся история. Собаку украли, но ничего с ней не сделали, и вдруг, ни с того ни с сего, начинают прятать концы в воду. Три трупа, не считая далматина. На кой?

— Значит, что-то сделали, — сказала Клавдия. — Но что?

— А может, у Фомы нюх отбили к другому наркотику?! — закричал, обрадованный своим озарением, Игорь. — Может, это не рэйдж?

— Может быть, — не разделила энтузиазма Игоря Клавдия. — Ладно, это оставим. Теперь вот из экспертизы — бомж был убит ударом острого предмета в грудь. Мне же Лина сказала сразу, а я как-то мимо ушей пропустила.

— Где, где это? — не поверил Игорь. Он подошел к Клавдии и стал через плечо читать то место, на которое пальцем указывала Дежкина.

— Выходит, Хорек наврал? Он бомжа ножом пырнул?

— Боюсь, нет. Помнишь соседка сказала про человека в клетчатой кепке?

— Да напутала…

— Нет, ребята, эту кепку я где-то видела…

— Где? — опешил Игорь.

— Не знаю. И вообще, я чувствую, что с преступником я уже встречалась. Даже если это не Черепец.

— У нас осталась только Журавлева.

— Ты понимаешь меня, Виктор? — почему-то к Чубаристову обратилась Клавдия. — Не знаю, как объяснить…

— Понимаю. — Чубаристов коротко кивнул. — Ты сеть забросила широко. Он явно мелькнул где-то…

— М-да… — сказала Клавдия. — Ну ладно, помозговали — и за работу. Поехали.

— А если с другого конца? — спросил Чубаристов. — С этого пацана начать? С кинотеатра, дискотеки?..

— Не-a… Зачем с конца, если у нас весь клубок в руках? — улыбнулась Клавдия.

12.10–15.31

— Глебушка, сначала заедем к экспертам, — сказала Клавдия, усаживаясь на переднее сиденье.

— К экспертам? — переспросил Игорь, не понимая причину.

— Да, я тут шприц один хочу им дать. Может, Ленка моя им кололась…

В Шереметьево добрались уже после обеда. Как раз попали в самую толчею. Клавдия сразу вспомнила свой любимый оптовый рынок. Но разница была. Если там общим девизом носилось — «Эх, сэкономим!», то здесь — «Ух, заработаем!»

Из огромного барака таможни выносились, вывозились, выкатывались и вытаскивались самые невероятные ящики, мешки, тюки, коробки, бочки, канистры, контейнеры и банки.

Сколько же тут всего было! И это мельчайшая часть ввозимого в Россию. Самолетами отправляют только самое срочное, не очень объемное, но очень дорогое. А еще были морские порты, а еще железнодорожные станции, а еще автодороги…

Клавдия как-то сразу растерялась среди такого обилия разнообразных предметов. Ведь она воспринимала их как возможные места укрытия наркотика. А уж когда вспомнила про остальные пути, так тоскливо стало на душе — никогда им не выловить и одной тысячной доли контрабанды.

Игорь, видать, тоже приуныл. Стеллажи с авиагрузами были высотой в трехэтажный дом. Юркие кары-автопогрузчики сновали меж ними, высовывая железные усы и снимая с самых верхних полок тяжеленные коробы.

Клавдия прошла к начальнику, расспросила про Черепца, и ее проводили вместе с Игорем в дальний, слабо освещенный угол, где суеты почти не было. А только изредка появлялись служащие, чтобы сверить накладные, что-то переписать и рассмотреть бирки.

— О! Вот уж не ожидал! — выглянул из-за стеллажа удивленный Черепец. — Решили-таки посмотреть Фому в работе?

— Да вот решили, — как можно веселее ответила Клавдия.

Но Черепец вдруг помрачнел.

— Не доверяете, — сказал почти зло. — Ну что ж, ваше право. Смотрите.

Фома, увидев Игоря, весело завилял хвостом, даже направился было к своему спасителю, но Черепец одернул его:

— Место! Искать!

— Ничего сегодня? — спросила Клавдия, чтобы как-то сгладить неловкость.

— Ничего, — буркнул Черепец. — Мы это уже вчера проверя…

Он не договорил, потому что Фома вдруг опустил голову и совершенно отчетливо чихнул.

Клавдия замерла. Игорь тоже.

А Черепец вдруг обернулся к Дежкиной, посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

— Это уже подло. Вы не имеете права.

Клавдия, совершенно не ожидавшая такой странной реакции Черепца, отступила назад.

— Отойдите, я вас добром прошу, — прошипел сквозь зубы Черепец.

Игорь, оставшийся как бы в стороне от этой сцены, пришел в себя первым.

— Ваш пес чихнул! — сказал он.

— Конечно, чихнул, — зыркнул на него Черепец.

— Значит, — сказала Клавдия, — он нашел наркотик.

— А вы все еще сомневаетесь? — язвительно спросил Черепец. — Конечно, нашел. А как вы думали!

— Тогда, простите, почему вы не зовете таможенников? Почему не выполняете свои прямые обязанности? — Клавдия теперь наступала.

— Вы считаете? — иронично спросил Черепец. — Хорошо!

Он достал из кармана рацию и коротко сказал в нее:

— Двадцать один вызывает семь. У меня груз «Ка — пять».

Через полминуты вокруг Клавдии и Черепца стояло уже человек двадцать. Таможенники, милиционеры, автоматчики. Ну, прямо войсковая операция.

— Показывайте, — попросил начальник таможни, — где искать.

— Пожалуйста, — снова загадочно улыбнулся Черепец. — Вот у этой женщины.

Клавдия не успела ахнуть, Игорь только хлопнул глазами, как госпожу следователя скрутили и прислонили лицом к какой-то вонючей бочке.

— Я следователь прокуратуры… — успела только сказать Клавдия Васильевна, но никто ее не слушал. Чуть ли не на руках ее оттащили в подсобку, оставили наедине с крупной женщиной, которая закрыла дверь и коротко приказала:

— Раздевайся.

У Клавдии от возмущения даже слов не находилось, руки дрожали, из глаз готовы были брызнуть слезы.

«Ах, гад какой! Ах, падлюка! Вон что придумал!»

— Игорь! — заорала она. — Задержи Черепца! Он уйдет!!!

— Молчать! — гаркнула на нее женщина. — Кому сказано — раздевайся!

Клавдия поняла, что спорить с этой теткой бессмысленно. Проще всего раздеться и показать, что никаких наркотиков у нее и в помине нет.

Клавдия поспешно сняла плащ, туфли, и даже пояс с платья. Женщина прощупывала каждую вещь так, словно искала не наркотики, а блоху. Когда обминала в пальцах каждую складку плаща, вдруг застыла, на ее лице появилось победное выражение. Она рывком оторвала кусок подкладки и с разочарованием вытащила оттуда ключик.

«Господи! От почтового ящика! — чуть не всплеснула руками Клавдия. — Я его уже года два как потеряла. А он — вон где!»

Когда туфли и пояс тоже были досконально осмотрены, женщина положила все это на стол и, сложив руки на груди, произнесла:

— Я жду.

— Простите? — не поняла Клавдия.

— Оглохла, да? Я сказала — раздевайся.

Клавдия закусила губу.

— Как — раздевайся? Я разделась…

— Догола, — скучно сказал женщина.

Это уже не лезло ни в какие рамки.

— Понимаете, Черепец в самом деле…

— Молчать. Раздевайся, — перебила женщина.

Такого унижения Клавдия еще не переживала.

— У меня нет никаких наркотиков, — бормотала Клавдия сквозь сцепленные зубы, снимая платье, чулки, лифчик, трусы — все.

Совсем не к месту ей вспомнился дурацкий анекдот.

Женщина идет к зубному врачу и надевает чистое белье. «Зачем?» — спрашивают ее. «А вдруг он окажется нахалом!»

Знала бы Клавдия, что ей вот так придется раздеваться в тесной конурке шереметьевской грузовой таможни… Нет, белье у нее было чистое. Но она, конечно, надела бы поновее. Все-таки — посторонние на нее смотрят.

Да, этих женщин не поймешь…

Когда последний шов на последней вещи был обследован, таможенница с тем же каменным выражением лица сказала:

— Одевайся, — и стала что-то писать, отвернувшись.

Из конурки Клавдия вылетела фурией.

И каково же было ее изумление, когда она увидела, что Черепец стоит здесь. А рядом Игорь.

— Поиздевались? — прошипела Клавдия. — Теперь ведите к настоящим наркотикам.

— Постойте, — опешил Черепец. — У вас не было?

— Леонид Иваныч, долго еще? — из-за стойки махал начальнику таможни рукой кто-то из получателей.

— У меня ничего не было! — вызверилась Клавдия. — А ваш Фома чихнул! Теперь мне все ясно.

— Как это — не было? — все еще не верил Черепец.

— Леонид Иваныч!

— Да подождите вы! — отмахнулся начальник. — Алексей Георгиевич, что происходит? Фома ошибся?

— Нет, Фома не ошибся, — в один голос сказали Клавдия и Черепец. Но интонации, как вы понимаете, были разные.

— Так где же наркотик?

— Там!.. — снова в один голос сказали Черепец и Дежкина.

— Ничего не понимаю!

— Кажется… Кажется, я понимаю, — робко выступил из толпы Игорь. — Простите, Клавдия Васильевна, но… шприц…

Дежкина секунду соображала, о чем говорит Игорь, а потом хлопнула себя по лбу:

— Гос-споди Боже мой! Алексей Георгиевич, извините! Это я виновата. Ну конечно. Я возила в лабораторию шприц из-под наркотика. Он у меня в сумке лежал…

— Шприц? — переспросил начальник. — Пустой шприц?!

— Да.

В благоговейном молчании все присутствующие обернулись к Фоме. А тот, словно почувствовав общее внимание, гордо задрал свою смешную острую морду и высунул язык…

— Почему мы решили, что это рэйдж? — скучно спрашивал Игорь. — Почему мы решили, что именно здесь?

Они сидели с Клавдией в углу склада и пустыми глазами смотрели, как ввозят и ставят на стеллажи новые бочки, ящики и тюки. Им бы давно уже уйти от собственного позора. Но сил после невольного стриптиза у Клавдии не было.

— Ну про то, рэйдж или нет, мы узнаем завтра. А почему здесь? «Мне самолет милее и родней… — горько усмехнулась она. — Да нет, конечно, мы не знаем, что здесь. Мы вообще ничего не знаем.

Ей сейчас, как в детстве далеком, хотелось ткнуться в мамино плечо и горько заплакать.

Огромный барак склада вдруг наполнился веселым гомоном. Рабочие шли за электрокаром с клеткой, в которой, переминаясь с ноги на ногу, стоял огромный белый медведь.

— Куда ты его?! — кричал на бегу начальник. — Этого в карантин! К животным!

— Да я только так, показать! — смеялся водитель кара, разворачиваясь.

— Я тебе дам — «показать»!

— Во, и медведи тут, — усмехнулся Игорь.

— Да, все тут есть, — сказала Клавдия. — Как на Ноевом ковчеге. Каждой твари по паре. Ладно, Игорек, поехали домой, тут нам делать больше нечего.

16.50–17.48

— О! Дежкина, к главному! — мимоходом бросила Люся-секретарша, не успела Клавдия переступить порог прокуратуры.

— Мне с вами? — спросил Игорь.

Клавдия пожала плечами. Чего ожидать от нового начальника, она еще не знала. Впрочем, Клавдия усвоила, что ни от новых, ни от старых начальников ничего хорошего ожидать не приходится.

Она влетела в кабинет и увидела поднимающегося ей навстречу с широкой улыбкой Лозинского.

— Здравствуйте! — нашла в себе силы улыбнуться Клавдия. — Опять к нам?

— Опять к вам, — кивнул Лозинский.

— Виктор Сергеевич, наверное, где-то здесь. Вон его портфель…

— А я не к Чубаристову, — снова улыбнулся Лозинский. — Я к вам.

— Ко мне? — погрустнела Клавдия. Сейчас о взрыве в Бутырках расспрашивать будет. — Простите, но мне надо бежать. Начальство вызывает.

— Ничего, я подожду, — Лозинский снова уселся. — Тем более у вас такой вкусный чай.

— Но я надолго, — соврала Клавдия.

— А я не тороплюсь.

— Игорек, угости гостя чаем, — вздохнула Дежкина.

— Ну-ну-ну! Кто это у нас? — улыбнулся и ткнулся в бумаги Стасюк. — Это у нас, кажется, Патищева…

— Дежкина. Клавдия Васильевна. Помните, я к вам приходила.

— Ну-ну-ну… — Стасюк перестал улыбаться. Взял карандаш и начал монотонно постукивать им по столу. — Как вам работается, товарищ Дежкина?

— Хорошо работается.

Клавдия внутренне собралась. У этого все на лице написано. Этот явно не дипломат.

— Вы сколько у нас?

«А вы сколько? — так и подмывало спросить Клавдию. — Без году неделя».

— Впрочем, стаж теперь не имеет значения. Нам нужны профессионалы.

«Это точно, — внутренне съязвила Клавдия. — Профессионалы нам нужны».

— Это у вас дело по… — Стасюк снова ткнулся в бумаги. — По Харитонову?

— У меня. Если вы помните, я вам докладывала…

— Взорвали тюрьму, — перебил Стасюк. — Такого еще не бывало. А?

Прозвучало так, словно от Бутырок и мокрого места не осталось.

— Да, такого еще не бывало. Мы расследуем…

— И что вы конкретно намереваетесь делать? — снова застучал карандашом Стасюк.

— Гражданин Осипов, совершивший покушение, находится в реанимационном отделении следственного изолятора. Мы провели следственные действия…

Клавдия чувствовала, что начинает невольно говорить каким-то несвойственным ей казенным языком — «совершивший», «следственные действия»…

— Ну-ну-ну?..

— По всей видимости, это было заказное убийство.

— Да?

— Впрочем, окончательно мы сможем ответить на все вопросы, когда допросим Осипова, когда…

— Осипова вы не допросите. Он скончался, — с каким-то даже удовольствием сказал Стасюк.

Клавдия опустила глаза.

— А что по взрыву «мерседеса»?

О Господи!

— Там оказалось много бухгалтерской работы. И потом…

— Мне тут сегодня Чубаристов подал заявление об уходе, — перебил вдруг Стасюк: — Правда, потом забрал. А вы, товарищ Дежкина, не хотите подать мне заявление?

У Клавдии упало сердце.

«Все верно, — подумала она устало, — хорошим людям долго везти не может».

— Заявление об уходе? — не своим голосом спросила она.

— Именно. У нас, знаете ли, тяжелое положение с преступностью. Вот недавно звонил товарищ Филиппов. Нам нужны на переднем крае борьбы люди преданные, профессиональные, с настоящими бойцовскими качествами…

«Вот и все. Даже деньжат не отложила. Куда теперь? В нотариальную контору? Юрисконсультом? Адвокатом? Домохозяйкой?»

— Я заявление писать не буду, — тихо сказала Клавдия. — Если вы считаете, что я не справляюсь со своей работой, увольняйте.

— А вы сами как считаете? — хитро прищурился Стасюк.

— Это не имеет значения, — сухо ответила Клавдия.

— Ну что ж, я хотел по-хорошему… Ладно, идите.

— Всего доброго, — встала Клавдия.

— Ну-ну-ну, — ответил Стасюк.

Люся смотрела на Клавдию так, словно та вышла сейчас не от горпрокурора, а от врача-онколога и с самым страшным диагнозом. Секретарша, конечно, все слышала.

Как Клавдия добралась до кабинета? Коридоры на ее пути словно вымерли. Пусто было и в курилке.

Игорь, увидев Клавдино лицо, даже оторвался от занимательной беседы с писателем и медленно поднялся со стула.

— Что, Клавдия Васильевна?

— Все, Игорек. Увольняют. Вот так, господин писатель, — грустно улыбнулась она Лозинскому. — Зря, выходит, вы меня ждали.

Писатель помял пальцами нижнюю губу.

— Нет, не зря, — сказал он весело. — Мне, госпожа следователь, очень даже повезло!..

В этот вечер вся семья Клавдии ходила на цыпочках. Максу даже не надо было говорить отцу: «Старуха сегодня не в духе». Это было видно невооруженным взглядом, поэтому Федор улыбался ей особенно широко и обезоруживающе…

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

9.23–10.40

— А был ли мальчик? — спросил Игорь.

Клавдия поглядела на него затравленными глазами и ничего не ответила. Из лаборатории сообщили, что в шприце обнаружены остатки именно рэйджа…

Клавдия автоматически выводила на листе бумаги черточки и загогулины, складывая их в замысловатый, но ничего не значащий — по крайней мере, для стороннего глаза — рисунок.

— Клавдия Васильевна, может, мы сами запутали дело, — вновь произнес Игорь, — запутали и усложнили, а?..

Клавдия вздохнула.

— Приходится признать, — продолжал Порогин, — что все наши умозаключения рассыпались как карточный домик. Судите сами. Загадочные пейджерные переговоры оказались всего лишь безобидными строчками текста песни. Фома нашелся — целый и невредимый. Денис Харитонов погиб, но где доказательства, что его гибель связана с нашим делом? Журавлева все отрицает… Что мы имеем в итоге?..

— На одной чаше весов — факты, — задумчиво проговорила Дежкина, продолжая выводить на бумаге волнистую линию, — на другой — мои ничем не подтвержденные, по твоим словам, подозрения. Картина неутешительная…

— Не огорчайтесь, Клавдия Васильевна, — дружески улыбнулся Игорь. — Уметь проигрывать — великая наука. Наполеон проигрывал, Юлий Цезарь — тоже… Кто знает, может, в признании собственного поражения кроется подлинная победа. Победа над собой!..

Он умолк, вдохновленный собственной речью. На щеках его пылал гордый румянец.

— Глупости говоришь, — отрезала Клавдия, — общие глупые слова, и ничего больше. Мы же не спортом занимаемся — кто дальше прыгнет, кто глубже нырнет. Мы раскрываем преступления. Понимаешь, пре-ступ-ле-ния!.. И каждое нераскрытое преступление, по моему разумению, — это люди, которых мы не смогли или не сумели защитить, это зло, которое лишний раз ощутило собственную безнаказанность. — Она отложила в сторону карандаш и бумагу и в упор посмотрела на напарника. — Теперь давай перечтем события по-новой. Три человека погибли… трое, вдумайся, Игорь, трое!.. — Харитонов и двое бомжей в его квартире. В Москве появился новый наркотик, и я сама, своими глазами видела подростков, которые вовсю губят им свое здоровье, а может, и жизнь. Преступник, надо думать, подсчитывает барыш… хорошо! — поправилась Клавдия, увидав протестующий жест Порогина. — Допустим, преступник в нашей истории — лишь плод моего воспаленного воображения. В таком случае как ты объяснишь остальное?..

Зависла пауза.

Слышно было, как за дверью, проходя мимо, оживленно переговариваются женщины (один из голосов явно принадлежал секретарше Люсе), обсуждая цены на добротные итальянские колготки.

Клавдия против воли усмехнулась.

— Вот, — сказала она, кивнув в сторону коридора, — вот это как раз достойная тема разговора в стенах прокуратуры. Люсе живется легче, потому что все проблемы, даже самые острые и серьезные, она может свести к уровню качества колготок. Ладно, — сама себя остановила Дежкина, — хватит высоких слов, пора думать, что же делать дальше!..

Порогин озадаченно пожал плечами.

— Давай-ка начнем с начала, — предложила Клавдия и, взяв в руки карандаш, перевернула лист бумаги загогулинами книзу и вывела цифру 1. — Первое: объект преступления — Фома. Преступление становится возможным, если отбить у собаки нюх, так?..

Игорь кивнул.

— Второе, — сказала Дежкина и поставила под единицей цифру 2,— второе: орудие преступления — Денис Харитонов, Хорек и Ирина Журавлева. Увы, Харитонов уже ничем не сможет нам помочь. Кто остается?..

— Журавлева, — ответил Порогин на сей риторический вопрос.

— Верно. Она что-то знает. Что-то, если не все!.. В день гибели Харитонова она, кажется, готова была раскрыться. Она была, что называется, в полушаге от признания. Она говорила о ком-то конкретном, кого боится и кто руководил ее действиями. Думаю, она не лукавила. Харитонов не смог бы придумать столь иезуитский план… здесь нужны куда более изощренные умственные способности. Итак, Ирина Журавлева — единственный на сегодня человек, который способен пролить свет на это преступление…

— Но она молчит!

— Молчит, — согласилась Клавдия. — Стало быть, наша задача придумать, каким образом ее можно разговорить… — Она замолчала, рассеянно покусывая кончик карандаша. — Как ты думаешь, что может заставить женщину забыть о выгоде и осторожности, стать безрассудной, а, Игорь?..

— Я не знаю. — Порогин неожиданно залился краской и поспешно опустил глаза. — Я ведь не женат…

— Все-то ты знаешь! — усмехнулась Дежкина. — Ты верно подумал. Да! — воскликнула она, вскинув голову. — Конечно, это может быть любовь, и только любовь!.. Но вот вопрос! — любовь к какому человеку способна заставить Журавлеву быть откровенной?..

Они переглянулись, подумав об одном и том же лице.

— Вряд ли, — усомнился Игорь. — Она его не любит.

— Как сказать… Конечно, Черепец — не мужчина ее мечты. Однако их кое-что соединяет… Мне кажется, Журавлева познакомилась с ним в корыстных целях… Как ни убеждай меня, уверена, что налицо преступный умысел и нам лишь не хватает доказательств, чтобы вывести это предположение из ранга догадок в ранг очевидностей. Так вот, она познакомилась с Черепцом для осуществления чьего-то злонамеренного плана, однако со временем стала испытывать к нему искреннюю симпатию… по крайней мере, в той степени, в какой вообще может быть искренней наша подследственная. И вот что я предлагаю… — Она помедлила, но не для того, чтобы придать словам весомость, а с тем чтобы окончательно сформулировать для себя схему дальнейших действий. — Вот что предлагаю: давай-ка созвонимся с Алексеем Георгиевичем и устроим ему нечто вроде неофициальной очной ставки с Журавлевой.

Порогин состроил скептическую гримасу.

— Вы полагаете, он заставит ее разговориться?..

— Я полагаю, — ответила Клавдия, — что у нас нет другого выбора. Возможно, это последнее средство…

— Ну что ж. Я вызову машину, мы заедем за Черепцом и…

— Нет, — перебила его следователь, — ты вызовешь машину и останешься здесь. За Черепцом и к Журавлевой поеду только я.

— Да? — обиделся Игорь. — Очень интересно.

— Не надо сердиться, — умиротворяюще произнесла Клавдия. — Дело деликатное, и чем меньше при этом будет свидетелей, тем лучше. Обещаю, — прибавила она, — что ты будешь первым, кто узнает все подробности этой встречи.

На лице Порогина против воли возникла польщенная улыбка.

— Вот и славно, — сказала Дежкина. — А теперь — с Богом!..

14.07–15.22

Покуда охранник с неприветливым взглядом и узко сжатыми губами придирчиво проверял паспорта и пропуска, Черепец через окно разглядывал видневшиеся в отдалении верхние этажи здания.

Клавдия видела, что ему не по себе от предстоящего, хотя кинолог и старался выглядеть спокойным и равнодушным.

— Мрачновато тут у вас, — процедил Черепец, скользя глазами по переплетениям колючей проволоки вдоль забора.

— Алексей Георгиевич, — Клавдия будто не услыхала его слов, — надеюсь, вам не надо повторять о важности роли, которую вам предстоит сыграть…

— Я не артист, — почти огрызнулся Черепец, — и ни во что не играю, кроме как в шахматы. Мы с вами ни о чем не договаривались. Я согласился приехать сюда, потому что хочу видеть Ирину… и задать ей пару вопросов. Извините за грубость, но мне наплевать на цели, которые преследуете вы!..

Лицо Клавдии сохраняло непроницаемость.

— Странно слышать от вас подобные речи, — сказала она. — Когда вам нужна была помощь, вы вели себя несколько иначе. Удивительный у нас народ, — вдруг воскликнула она, всплеснув руками, — естественную и необходимую помощь службам правопорядка считает стукачеством и чуть ли не подлостью. В таком случае отчего же, когда вам плохо, трудно, когда вас незаслуженно обижают, со всех ног бежите к нам?.. Разыскивая Фому, я опросила немало людей, и вряд ли бы нашла вашу собаку, если бы не информация, которую они предоставили. Вы, между прочим, и тогда молчали до последнего… На своем рабочем месте я выполняю долг не только служебный, но и нравственный, а вот вы?!..

— Что вам от меня надо? — спросил Черепец, впрочем, уже не столь агрессивно.

— Ирина Журавлева — единственный человек, который может помочь в раскрытии особо опасного преступления. Речь идет не о пропаже собачки, извините, — не удержалась от шпильки Клавдия, — а о наркотике, который ваш Фома никак не может обнаружить, но который поступает сейчас в Москву в неимоверных количествах. Какие-то негодяи наживаются на том, что превращают сотни и тысячи людей, главным образом молодых, в беспробудных наркоманьяков. Теперь объясните, что в этом неблагородного, — остановить нашествие чумы под названием рэйдж, а?..

— Иными словами, Ирина знает, кто поставляет нам наркотики? — удивился Черепец. — Не может этого быть!..

— Еще как может, — возразила Дежкина. — Вы должны вызвать ее на откровенность. Однажды она чуть было не раскрыла мне эту тайну. Я надеюсь, вам она доверится больше…

— А что ей за это будет? — насупился кинолог.

— Не знаю, — честно призналась Клавдия. — Суд решит. В любом случае признание облегчит ее участь.

— А если она ничего не скажет, тогда?..

— Преступление уже совершено, — жестко отвечала она. — И за него придется нести ответственность. Если вы действительно хотите помочь Ирине — и не только ей, — делайте, как я прошу!..

В лифте они поднялись на третий этаж.

У каждого поворота узкого и длинного коридора, перегороженного металлической дверью, их встречал охранник со связкой ключей, ощупывал стальным взглядом и проверял документы.

Лишь затем они попадали в новый отсек и двигались мимо дверей тюремных камер.

Черепец нервно озирался по сторонам.

Наконец они очутились в тупиковой части здания. Здесь не было окон, а серые стены упирались в металлический щит с единственной зарешеченной отдушиной.

Сопровождавший их охранник зазвенел ключами, и дверь бесшумно приотворилась.

Комната была небольшая, с низким потолком. По правую руку стояли кровать и тумбочка, по левую — стул с жестким сиденьем.

В смятых сероватых простынях угадывалось очертание человеческого тела.

— Журавлева, к вам посетители, — сказал охранник.

Ирина не пошевелилась.

Клавдия кивком отпустила провожатого. Он бесшумно удалился, показав, что будет находиться поблизости, за дверью.

— Ира, — прошептал Черепец внезапно осевшим голосом, — здравствуй, Ира, это я…

Она вздрогнула, будто от удара током, и приподнялась, выпростав из-под простыней взлохмаченную голову.

Долгим взглядом посмотрела в лицо визитеру.

— Алеша, — выдавила она, — Алешенька!..

Вдруг губы ее искривились, отчего лицо обрело неприязненно-отталкивающее выражение, и она крикнула:

— Зачем ты здесь?!.. Зачем пришел!.. Убирайся!..

Вспыхнув, она спрятала голову под подушку, вновь зарываясь в простыни.

Черепец то ли растерянно, то ли раздраженно посмотрел на Клавдию, и в глазах его читалось: вот, мол, все из-за вас!..

Дежкина легким кивком указала ему на место у кровати.

Вздохнув, кинолог приблизился и осторожно опустился в ногах Журавлевой.

— Ладно, — примирительно произнес он, коснувшись ее рукой, — что было, то было, Ира. Не будем злопамятными. Главное, что я рад тебя видеть, и ты меня, да?..

— Уходи, — просипела она из-под подушки.

— Представь себе, я скучал, — продолжал Черепец. — Мне тебя не хватало…

Ирина вновь подняла лицо, и теперь оно было бесцветное, ничего не выражающее.

— Странно, что ты пришел, — сказала она, — тебя заставили, да?

— Я хотел встретиться с тобой… еще хотя бы раз.

— Зачем?

— Ты так говоришь, будто мы чужие…

— А разве нет?

Следователь поймала себя на мысли, что Журавлева не столько озлоблена, сколько хочет изобразить озлобление.

Видимо, о том же подумал и Черепец.

— Хорошо, — сказал он, — если ты хочешь, я уйду. Но — в том случае, если ты действительно этого хочешь.

Она молчала.

Черепец подождал, а затем медленно развернулся на каблуках и направился к выходу.

Клавдия собралась было остановить его, но ее опередила Журавлева.

— Алеша! — вдруг воскликнула она, и такая тоска прозвучала в этом восклицании, такая неприкаянность. — Алеша, подожди!.. — Она закрыла лицо ладонями, будто пыталась собраться с мыслями, и стыдилась себя, и признавала вину. — Знаешь, Алеша, — сказала Журавлева тихим голосом, почти нараспев, — а я ведь все чаще вспоминаю тебя… Раньше и думать не думала, а теперь вот даже сниться стал по ночам. Боже, как глупо! — невесело усмехнулась она, покачав головой. — Скажи, а ты любил меня?.. Только честно. Сядь вот сюда и скажи. — Она подвинулась, освобождая место на кровати подле себя и указывая рукой.

Черепец послушно сел.

Она подалась вперед и заглянула ему в самые зрачки.

— Ирина, — произнес он и сильно покраснел. Странно было наблюдать за такой реакцией этого скупого на чувства и сдержанного человека. — Ирина, — произнес он, — я ведь жениться на тебе хотел…

Она очень серьезно и изучающе глядела на него.

Потом нехорошо усмехнулась:

— Да?.. А я ведь обманывала тебя, ты знаешь?.. Я с другим спала.

Черепец отвернулся и в сторону сказал:

— Бог тебе судья.

— И дворнягу твою тоже я умыкнула, — продолжала Журавлева. — Ох, и замучила она меня!..

— Я нашел Фому, — сообщил кинолог, а потом нехотя поправился: — Они нашли…

Он кивнул в сторону Клавдии.

— Ну и ладно, — удовлетворенно откликнулась Ирина. — Одним грехом меньше.

— Это правда, что ты действовала по наводке?

— По какой еще наводке? — насторожилась она.

— Ты ведь не случайно ко мне попала?..

— Ну…

— Значит, не я тебе был нужен, а собака, да?.. — Он поглядел на нее с надеждой, точно ожидал, что она опровергнет его слова.

Но она хмыкнула:

— Значит, собака…

— И ты столько времени ходила ко мне… только для того, чтобы выкрасть Фому?..

Она отвернулась и сквозь зубы произнесла:

— Не мучай ты меня, Леша. Плохая я, сама знаю. Хочешь по-честному? — неожиданно предложила она и вновь подалась к нему. — Я тебя ведь даже не разглядела поначалу. Ты и сам понимаешь, какой ты…

— Какой?

— Скучный. Как медведь. Цветы ни разу не подарил. Или духи. Думаешь, так за женщинами ухаживают?..

— А ты хотела, чтобы я дарил цветы? — искренне удивился Черепец. — Почему же не сказала?..

Журавлева рассмеялась.

— Боже мой, Алеша!.. Да разве о таких вещах вслух говорят?.. Тебе сколько лет?..

Он обиженно поджал губы, не ответив.

— Ладно, не дуйся. — Она положила руку ему на плечо. — Теперь я и сама думаю, что не в цветах счастье. Мало ли мне цветов дарили… а что толку?..

Лицо ее вдруг стало грустным и как-то внезапно опростившимся.

— Я и вправду тебя вспоминать стала, — тихо призналась Ирина, — как ты у камина сидел, а я рядом. Тогда мне это казалось унылым, а теперь, думаю, ничего лучше и спокойнее в жизни не было. А помнишь, как ты блины пек?.. — Она беззаботно, по-девчоночьи открыто рассмеялась, и он не мог не улыбнуться в ответ. — Господи, я эти пересоленные блины до конца дней не забуду!..

— Я ведь старался, — неуклюже попытался оправдаться Черепец.

— То-то и оно!..

— Хочешь, я тебя ждать буду? — предложил он.

— Ждать?..

— Ну да. В конце концов, мы еще достаточно молодые, и можем быть счастливы, а?

Девичье выражение на ее лице сменилось маской суровой недоброжелательности и закрытости.

— Ты думаешь? — почти ехидно поинтересовалась она.

— Конечно, — вдохновенно произнес он. — Ты ведь теперь одна… и я один. Мы нужны друг другу… а? — с неожиданной робостью закончил Черепец.

— Долго ждать придется, — нехорошо усмехнулась Ирина.

— Это ничего…

— Тебе, может, и ничего, а вот мне… Э-эх! — Она отчаянно махнула рукой, отгоняя прочь черные мысли.

— Ира, — сказал Черепец, — мне говорили… может, ты признаешься?.. Ты ведь ничего не делала… ни в чем не виновата. Подумаешь, Фому из дому унесла!.. А я скажу, что сам тебя попросил об этом!..

Она поглядела на него почти с сожалением, как на малого ребенка.

— Да?.. — процедила она. — Что ты знаешь!..

— Расскажи им все! — настаивал Черепец. — Зачем ты выгораживаешь негодяев, которые жизнь тебе испортили, а теперь на твоем горбу в рай въехать хотят?.. Если мне следователь правду говорит, то тебя могут освободить вскорости… но ты должна сказать все!..

— Нет, — сказала Журавлева. Лицо ее враз окаменело, и даже непонятно было, как с живым человеком может случиться подобная метаморфоза. — Нет, — еще раз повторила она, — не знаю ничего… не о чем мне рассказывать…

— Это ведь связано с рэйджем?.. — продолжал допытываться кинолог. — В Москве с недавних пор рэйджа — пруд пруди, откуда только берется?.. Фома ничего не может найти…

— Может, он искать разучился? — с издевкой предположила Журавлева.

— Что ты! — воскликнул Черепец. — Он такой умница!..

— Ай-яй-яй!..

— Подскажи!.. Ты ведь знаешь!..

— Ничего я не знаю, — отрезала Ирина. — Не знаю!!! Уходите оба, — вдруг крикнула она, — убирайтесь!.. Никого не хочу видеть!.. Хватит!..

Казалось, у нее начинается истерика.

Клавдия сделала знак Черепцу, и тот, немного поколебавшись, поплелся за нею следом.

В дверях они столкнулись с медсестрой, направлявшейся со шприцем в руках к бьющейся в конвульсиях Журавлевой.

— Тяжкое зрелище, — признался Черепец.

Несколько минут он шел по больничным коридорам молча, и лишь теперь подал голос.

— Ломка, — сказала Клавдия. — И еще психиатр утверждает, что ее мучает какая-то тайна… страх перед неким человеком… Я думаю, это правда. Ирина решила сыграть в жестокую игру. На самом деле она лишь орудие преступления, винтик в сложном механизме. Но кто управляет ею?.. Кто, даже на расстоянии, из-за тюремных стен и решеток способен внушить такой ужас?..

— Найдите его! — вдруг попросил Черепец и взглянул на Дежкину почти умоляюще. — Найдите, ведь вы можете!..

Клавдия пожала плечами.

— Вот видите, теперь вы просите о помощи… А когда просила я, вы хранили гордое молчание. Между прочим, речь шла о том же. Журавлева сама подписывает себе приговор, взваливая на себя к тому же чужую вину. Что я могу поделать?..

— Отпустите ее. Я понимаю, это звучит глупо и наивно… но ведь вы можете придумать формулировку и выпустить Иру!.. Я увезу ее куда-нибудь далеко, и вы больше о нас не услышите. Вы же видите, она почти сломалась… она не расскажет даже под пытками. Но ведь она ничего плохого не сделала, ведь верно, не сделала?..

Дежкина нахмурилась.

— Алексей Георгиевич, вы должны понять и принять это. Ирина Журавлева — пособница преступников. При ее деятельном участии стало возможным поступление в Москву крупных партий наркотика. Она замешана в дело об убийстве двоих человек… По-вашему, это называется «ничего плохого»?..

— Надо еще доказать, что Ира виновата, — зло откликнулся Черепец.

— Я была бы рада, если б могла доказать обратное, — вздохнула Клавдия, — но увы!.. Сделанного не воротишь. Однако вы сами сказали: еще можно быть счастливыми. Главное — захотеть…

Черепец презрительно хмыкнул.

— А как себя ведет Фома? — решила переменить тему Клавдия.

— Собака в прекрасной форме. Могу честно сказать, я им доволен. Вот только… — Черепец подал пропуск охраннику.

— Да? — подала голос следователь, пытаясь прервать затянувшуюся паузу.

— Может, мне кажется… Знаете, пес пережил за последние дни много всякого такого. Это тоже сказывается на поведении собаки… да-да, не смейтесь! — запальчиво произнес он, хотя Клавдия и не думала смеяться. — Лично мне абсолютно понятна его некоторая нервозность…

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что говорю. Фома стал нервозным.

— Я не заметила, — озадаченно откликнулась Дежкина, — а в чем это проявляется? Он плохо ест?., спит?..

— Нет, в этом смысле все в порядке. Когда он дома, то он вполне спокоен. А вот когда мы выезжаем на работу, Фома становится какой-то не такой… ну, как вам объяснить?.. Нервничает пес, и точка. Я, как специалист, вижу. Ну, может, хвост подрагивает… или там принюхивается как-то по-особенному.

— А это где бывает?

— Как раз в аэропорту. Вот вы вчера только ушли и — началось…

— Интересные дела, — пробормотала Дежкина себе под нос, а вслух произнесла: — Скажите, не может случиться, что кто-то рассыпал на складе какую-нибудь гадость, временно отбивающую собаке нюх?

— Исключено.

— Почему?

— Потому что по реакции Фомы я бы сразу это понял. Собака, у которой раздражена слизистая, ведет себя вполне однозначно…

— Если можно, держите меня в курсе вашей работы с Фомой.

— Ладно. Ну что, до свидания?..

Они уже стояли за воротами.

— Всего доброго!.. — откликнулась Дежкина.

Черепец тяжело вздохнул:

— Как вы думаете, ей много дадут?…

— Я же сказала: это решит суд. Согласно кодексу.

— Вы же понимаете, — усмехнулся кинолог, — наш закон — что дышло…

— А вы, я надеюсь, понимаете, что мне, как следователю городской прокуратуры, не пристало вести подобные беседы. Я как раз и занимаюсь тем, чтобы в законе видели Закон, а не флюгер!..

— Вы, оказывается, жестокая!..

Клавдия не ответила. Она проводила Черепца до «рафика», попросила водителя отвезти кинолога на работу.

— А вы? — спросил Черепец.

— У меня еще тут дела есть…

15.51–17.02

— Доброе утречко, госпожа следователь, — с порога сказал Гаспарян, расплывшись в своей по-детски беззащитной улыбке.

— Садитесь, Артур.

Со вздохом Клавдия вывалила на стол пухлое гаспаряновское дело и рассеянно принялась листать последние страницы.

Артур напряженно наблюдал за ее лицом.

— Госпожа следователь, — вдруг торжественно произнес он, — я хочу сделать заявление!

Алукина вскинула глаза.

— Я долго думал, — продолжал Гаспарян, вдохновляясь, — и наконец созрел для того, чтобы сказать вам… Все сказать. Я хочу, чтобы вы мне поверили. Вы мне уже не раз верили, и я очень благодарен за это. И Лида, жена моя, тоже вам благодарна. Кстати, она приглашала навестить ее еще раз… и даже не один раз, а много, — прибавил он, радостно улыбнувшись. — Вы ей очень понравились. Почти как мне… Так вот, я хочу сказать вам… а вы записывайте, потому что это важно. — Он выпрямился на стуле, плечи отвел назад, а грудь выпятил колесом. — Заявление, — продиктовал он, — от Гаспаряна Артура Кивовича… от меня то есть… в Московскую прокуратуру. Я, Гаспарян Артур Кивович, находясь в здравом уме и твердой памяти, заявляю…

— Гаспарян! — Алукина даже покраснела. — Что вы несете?

— Не спешите! — попросила Клавдия, склонясь над протоколом допроса. — «…и твердой памяти», — диктовала она себе под нос. — Боже мой, Артур, откуда такая высокопарность?..

— Не перебивайте, а то собьюсь, — отмахнулся Гаспарян от адвоката и продолжал: — Так вот, я заявляю, что глубоко раскаиваюсь в содеянном, хотя и не убивал свою любимую тещу, мать жены моей. Не убивал я ее, Клавдия Васильевна, так и запишите!.. Я сейчас вам все расскажу как на духу!..

Дежкина отложила в сторону шариковую ручку.

— Давай так договоримся, Артур, — предложила она, — записать мы всегда успеем и заявления твои, и показания. А пока ты по-простому говори, что произошло и как.

— Я и скажу по-простому, — пообещал Гаспарян. — С чего начинать?..

— На прошлых допросах мы многое обсудили. Давай-ка теперь коснемся дня, когда… ну, словом, того самого, когда теща все-таки погибла…

Подследственный разом помрачнел, и брови его сурово сдвинулись к переносице.

— Это была трагическая история, — сказал он. — Правильно говорят: «Человек предполагает, а Бог — располагает»… Зайчишко думал, что все будет иначе.

— В материалах дела, — перебила его Клавдия, — сказано, что вы подпилили лестницу-стремянку, а также шест, поддерживавший антресоли. Пострадавшая упала со стремянки, задев шест; шест сломался и антресоли обрушились вниз. Так?..

— Все так, — подтвердил Гаспарян.

— Выходит, имел место умысел, в результате которого погибла ни в чем не повинная женщина.

— Да нет же! — страдальчески вскричал подследственный. — Не убивал я!..

— Стремянку вы подпилили? — терпеливо спросила Дежкина.

— Я.

— А шест?

— Тоже…

— В таком случае, как вы объясните?..

Гаспарян поднял на Клавдию доверчивые глаза.

— Я ведь лестницу для другого раза подпиливал, — признался он.

— Вот как?

— Да. Это была потрясающая идея, — оживился, сам того не замечая, Артур. — Сколько раз я теще говорил: не перегружайте бельевую веревку, оборвется! А она не слушалась и все делала по-своему. Ну вот, я и придумал. Теща имела привычку таз с бельем ставить на сложенную стремянку. Я лестницу подпилил, заранее высчитав, при какой нагрузке она сломается. Тяжелого таза было достаточно. А снизу находился рычаг, он приводил в действие специальный винт. Винт раскручивался, тянул за веревку, и треклятый шест этот самый, который тогда находился на балконе, должен был сломаться. Обломок бил тещу по голове, она наклонялась вперед, наступала на связанную пружину. Пружина распрямлялась и выбрасывала тещу с балкона… вот!..

Он с гордостью поглядел на Клавдию, будто ожидал услыхать аплодисменты и крики «браво».

Клавдия, однако, вместо этого недовольно покачала головой.

— Могу только порадоваться, — заявила она, — что этот ваш план потерпел фиаско… как я понимаю.

— Получилось глупо до пошлого, — огорченно откликнулся Гаспарян. — На пружину кошка прыгнула. И улетела с балкона, как из пушки… Но это было раньше…

— Что же произошло в тот день, — вновь возвратилась к прежней теме Дежкина.

— Ужасное стечение обстоятельств!.. Понимаете, у тещи просто зуд какой-то был: все ненужные вещи запихивать на антресоли. Вот они и не выдержали. Пришлось подпереть шестом, потому что ничего другого под рукой не оказалось. И ведь предупреждал я ее: будьте осторожны!.. Так нет!.. Я в тот день для нее куда интереснее способ изобрел…

— Да-да, — поддержала подследственного Клавдия, — пожалуйста, остановитесь поподробнее…

Гаспарян воспринял это требование как знак одобрения его смелого инженерного замысла.

— Это было новое слово в моем деле, — удовлетворенно провозгласил он. — Я решил пойти по пути тонкой психологии. Человека надо ловить на его дурных привычках, вот что мне пришло в голову. А я ей… теще моей то есть… не однажды говорил: «Не курите в туалете, мало ли что может случиться!.. А она не слушалась. Ладненько. Утром, когда она отправилась за кефиром, я выкачал из унитаза воду. Это было вовсе не так просто, как вы думаете!..

— Ничего такого я не думаю, — возразила Клавдия. — Я вообще никогда не пыталась проделать подобную операцию.

— То-то и оно! — усмехнулся Артур, — а ведь это целая наука. Пришлось ввести в горловину специальную заглушку, абсолютно водонепроницаемую, но при этом легковоспламеняющуюся и полностью уничтожающуюся огнем. В бачок и в унитаз я залил горючую жидкость. На вид она мало отличается от обыкновенной воды, разве что запахом… Поэтому я распылил в туалете чуть ли не флакон освежителя воздуха.

— Ближе к делу, — порекомендовала Дежкина.

— Идея была проста, — сообщил Гаспарян. — Теща, как я уже сказал, любила курить в туалете, а спички и окурки бросала в унитаз, засоряя канализацию. Согласитесь, я должен был прекратить такое безобразие, а?.. — Он воззрился на следователя, будто в очередной раз ища поддержки, но слов одобрения не услышал и продолжал: — Я рассчитал, что жидкость вспыхнет, едва теща, обосновавшись на толчке, бросит в очко горящую спичку. Каковы бы были ваши действия в подобной ситуации?..

Клавдия пожала плечами.

— Вы метнулись бы вперед, к выходу, — уверил Артур. — Вот тут-то и поджидал тещу сюрприз. Я приделал на двери кронштейн для туалетной бумаги. А кронштейн — металлический, с острым концом. Теща должна была подскочить с унитаза и удариться лбом о кронштейн. Верная смерть, а главное — быстрая и почти безболезненная, — проворковал он, откидываясь на спинку стула.

С минуту Дежкина обалдело глядела на него, не зная, верить или не верить своим ушам.

Судя по интонациям, Гаспарян говорил вполне серьезно.

Ну и дела!..

— Как следует из материалов, — произнесла наконец она, — кронштейн был совершенно ни при чем, и ваша теща скончалась вне пределов туалетной комнаты…

— В том-то и беда, что «при чем»! — завопил Артур, хлопнув себя ладонями по коленям. — Все из-за этого проклятого кронштейна!.. Просто ловушка не сработала бы, если бы на кронштейне была туалетная бумага. Понимаете, рулон смягчил бы удар, и все труды были бы напрасны. Поэтому бумагу пришлось снять и положить на бачок. А теща — она рассеянная была, просто ужас!., она бумагу не увидела. А увидела пустой кронштейн. И вместо того, чтобы прикурить на унитазе и бросить в очко спичку, она полезла на антресоли за новым рулоном бумаги!.. А лестница, как назло, подпиленная была, а антресоль — перегруженная. И вот вам результат: трах-бах!.. теща убилась, а мое изобретение так и осталось неиспользованным…

— Ну почему же? — возразила Клавдия. — Я тут читаю: «Прибывший на место происшествия лейтенант милиции Верник, который решил воспользоваться туалетом и бросил в унитаз непогашенный окурок, получил ожоги половых органов третьей степени…» Разве не похвальный результат?.. — Она строго поглядела на Гаспаряна.

Тот горестно вздохнул и потупил глаза.

— Артур, — произнесла Клавдия с какой-то новой, спокойной и властной интонацией, — очнитесь!.. Детство кончилось. Вы взрослый человек, хотите того или нет. И шалости ваши носят вполне криминальный характер…

— Виноват, — промямлил он, — крутом виноват… Простите!..

— Я передаю ваше дело в суд, — объявила следователь, — и суд решит, в какой степени вы виновны в происшедшем. У меня есть все основания для того, чтобы не квалифицировать ваш поступок как умышленное убийство. Ваша теща погибла в результате несчастного случая — это факт, и, по-моему, неопровержимый. Другой вопрос, что ваши «гениальные идеи» есть не что иное, как покушения на убийство… правда, настолько витиеватые, что у меня возникли подозрения, а не придумано ли все это ради красного словца?..

— Как так? — обиделся Гаспарян. — Я лгу?.. Да я по нескольку недель изобретал, ночами не спал… это было новое слово в инженерии!..

— Хорошо, если бы вы направили свою творческую мысль в более приемлемое русло, — отрезала Клавдия. — Не могу не отдать должное вашей смекалке и азарту, но не могу также и не учитывать того, к какому преступному и безнравственному результату были они устремлены. Взрослейте, Гаспарян. У вас есть любимое дело, любящая жена… есть дом — что еще человеку надо для счастья?..

— Да, — согласился Артур, — все есть… Вот только без тещи…

— Не смешно.

— Разве я смеюсь, госпожа следователь! — возмутился он. — Вы даже не представляете, какой это удар для меня. Я же потерял смысл для всех моих изобретений!.. На ком мне теперь все опробовать, а?..

Вид у него был при этом по-настоящему несчастный.

Клавдия покачала головой.

— Идите, Гаспарян, — сказала она. — Идите и взрослейте. Надеюсь, мы никогда с вами больше не увидимся. По крайней мере, в этом кабинете.

Алукина на прощанье долго трясла Клавдину руку…

18.23–22.57

Ближе к вечеру в кабинете устроили сабантуйчик. Повод для этого был весьма подходящий — Веня Локшин прощался со своими друзьями-коллегами. Оказалось, что тайком от всех он подал документы на операторский факультет ВГИКа и сдал экзамены.

Правда, не прошел по конкурсу. Но вдруг оказалось, что трое более удачливых абитуриентов, ставших уже студентами, были пойманы как изготовители подпольной порнографической видеопродукции и теперь находились под следствием. Место освободилось, и мастер курса позвал Веню.

— Какое счастье сознавать, что я больше никогда не увижу эти морды, — в свойственной ему остроумной манере шутил Локшин, не сводя глаз с запотевшей от морозильного холода бутылки «Столичной». — Как же вы мне все осточертели!..

Никто на него не обиделся. Все понимали, что Веня хорохорится и показывает свое полнейшее безразличие только для вида, что на самом деле ему ох как тяжело расставаться с отнюдь не чужими ему людьми, людьми, с которыми он бок о бок провел пару последних лет.

Вся команда была в сборе — и Дежкина, и Чубаристов, и Лина Волконская, и Беркович, и, конечно, вездесущий Левинсон. Только Игорь Порогин отсутствовал, его неожиданно вызвал на ковер сам Стасюк. Поначалу решено было дождаться Игоря, не начинать без него, но рандеву с горпрокурором настолько затянулось, а фирменные пирожки с грибами распространяли такой убийственный аромат, что нервы у Вени не выдержали.

— Ну поехали, — сказал он, остервенело сдирая белую фольгу с бутылочного горлышка.

Раздался громкий хлопок, пробка вылетела из бутылки, и мощная струя шампанского (полусладкого, за семнадцать тысяч) ударила в потолок, откуда спустя мгновение закапала на головы собравшимся.

— Хреновый из тебя гусар, — ухмыльнулся Чубаристов, наполняя стаканы. — За тебя, Веня. Чтоб все у тебя сложилось…

— Чтоб скоро твоя фамилия появилась в титрах фильма… — Лина долго вымучивала концовку своего тоста и, наконец, вымучила: —…который получит «Оскар»! Вот!

— Прям уж, — засмущался Локшин. — «Оскара» ей подавай…

— А я так скажу, — взял слово неунывающий Левинсон. — Любовь и денежные знаки, а остальное все — до… фени!

— А мне до сих пор не верится, что ты уходишь от нас, — проникновенно сказала Клавдия. — Жалко…

— Ага, — иронично хмыкнул Веня.

— Дверь заперли? — спросил Беркович.

— Заперли-заперли, — ответили ему хором.

— Ну тогда будем, — предложил Чубаристов.

Звонко ударились друг о друга шесть граненых стаканов. На несколько секунд в кабинете повисла торжественная тишина, нарушаемая лишь горловым бульканьем. Пили, как полагается, до дна.

— Так. Действую, пока все в форме. — Веня открыл черный кофр и извлек из него своего верного товарища, фотоаппарат «Зенит». — Быстренько соорудим коллективный снимочек.

— Порогина же нет!

— Ничего, его потом снимем, за отдельную плату.

— С нижней точки? — иронично поинтересовался Беркович.

— Лучше с пятой, — предложил Левинсон.

Все сгрудились у стола и натянуто заулыбались. Локшин поставил фотоаппарат на таймер и встал сбоку, но Клавдия Васильевна заставила его влезть в самую серединку. Над объективом гипнотизирующе мигала красная лампочка. Она мигала все быстрей и быстрей, пока, наконец, не полыхнула ослепительная вспышка.

(Ночью Веня проявит пленку, отпечатает снимки и удивленно присвистнет, когда при свете красного фонаря увидит лицо Лины Волконской. Грустно улыбаясь и смахивая с ресниц невидимую слезинку, она искоса смотрела на Виктора Сергеевича. И взгляд ее выражал… Нет, это невозможно описать словами…)

— Между первой и второй… — недвусмысленно напомнил Чубаристов, и стаканы опять наполнились. На этот раз водкой.

— Обрыдло все… — Веня опять постарался убедить товарищей в правильности своего поступка.

— Следующую будете провожать меня, — сморщившись, Лина торопливо закусила водку пирожком. — И очень скоро…

— Не понял? — удивленно поднял брови Беркович.

— Не могу больше… Сил нет… — Девушка как-то виновато потупила взгляд. — Не мое это — вскакивать с постели посреди ночи, наспех одеваться и нестись невесть куда… ежедневно видеть мертвых людей… страшные, обезображенные тела… Не мое…

— Нервишки у вас пошаливают, барышня, — наставительно произнес Чубаристов. — Нет ничего легче, чем бросить все на полдороге, послать к чертовой матери… А ведь нужно только взять себя в руки, сказать себе: «Моя профессия нужна людям»…

— Никому моя профессия не нужна, — отмахнулась Лина. — И я никому не нужна…

— Я же говорю — нервишки, — равнодушно пожал плечами Чубаристов.

— После каждого выезда меня выворачивает наизнанку!.. — Волконскую стремительно развозило от спиртного. — Мое нормальное состояние — это сидеть в обнимку с унитазом!.. Раньше я никак не могла к этому привыкнуть, стыдилась… А теперь — привыкла!

— Ей больше не наливай, — тихонько шепнул Беркович на ухо Вене.

— Понял, — еле заметно кивнул тот.

— Мне теперь по ночам снятся только покойники… — как-то даже не улыбалась, а скалилась Лина. — Только они будто живые, разговаривают со мной… Это невыносимо!..

— Вчера один кореш позвонил, в Склифе анестезиологом вкалывает, — Левинсон решил разрядить обстановочку, благо для такого случая у него всегда находилась свеженькая байка. — Значит, привозят мужика в бессознательном состоянии. Ну, его начинают осматривать. Вдруг… Что такое? У него одна ягодица обморожена, а другая обожжена! Ожог второй степени!

— Анекдот? — флегматично спросил Веня.

— Истинная правда! — Левинсон убежденно стукнул себя кулаком в грудь. — А теперь рассказываю, как было дело. Представьте себе — лютая зима, три часа ночи, захмелевший муженек возвращается домой. Входит в подъезд, поднимается на свой этаж, тихонечко стучится в дверь. А жена его не пускает.

— Сука… — буркнул порядком захмелевший Веня.

— И правильно сделала, — не согласилась с ним Лина.

— Слушайте, что дальше было, — интригующе улыбался Левинсон. — Муженек не очень-то расстроился, присел на ступеньки и благополучно закемарил. Проходит какое-то время. Жена сжалилась над муженьком, открывает дверь. «Ладно, говорит, заходи. Прощаю». А тот с места сдвинуться не может. Оказалось, что он во сне, простите, обмочился, а так как холодрыга на лестничной клетке стояла несусветная, он и примерз задницей к ступенькам.

Все захихикали, предвкушая блистательный финал душераздирающей истории.

— Но это еще не все, — выдержав актерскую паузу, продолжал Левинсон. — Клавдия Васильевна, как бы ты поступила на месте его жены? Что бы ты сделала?

— Ну не знаю… — отвлеклась от своих мыслей Дежкина. — Взяла бы скребок какой-нибудь.

— Вполне логично. Но добрая тетенька поступила иначе. Она схватила с плиты кипящий чайник и плеснула на ступени кипятком! Вот и получилось — одна половинка задницы у муженька заморозилась, а другая покрылась ожоговыми пузырями. Пришлось вызывать «скорую»! Бедняга выписался из больницы только через неделю.

От всеобщего хохота затряслись оконные стекла. И в этот момент в дверь постучали.

— Бутылки под стол! — скомандовал Чубаристов. — Живо!

К счастью, подобная критическая ситуация случалась прежде не один раз, поэтому операция по заметанию следов прошла без паники.

— Кто там? — невинным голоском осведомилась Лина, когда последняя бутылка нашла свое пристанище под столом.

— Свои, — послышалось из-за двери. — Да не бойтесь вы, открывайте. Я это, Игорь.

— Слава тебе Господи, — суеверно перекрестился Беркович.

Едва Порогин вошел в кабинет, ему сразу же сунули в руку стакан и заставили выпить штрафную.

— Веселитесь? — окинул друзей печальным взглядом Игорь. — Ну-ну… — и залпом опрокинул в себя содержимое стакана.

— Стряслось чего? — спросил Чубаристов. — Стасюк сильно мозги загрузил?

— Да нет… Наоборот… Уговаривал к вам в прокуратуру перейти…

— Ур-ра! — закричал Левинсон. — Так хряпнем же по этому поводу!

— Ну и денек… — недовольно вздохнул Чубаристов. — Все разлетаются кто куда. Скоро, Клавка, мы с тобой одни останемся.

«Если б ты знал, что и я скоро улечу, — грустно подумала Клавдия. — Не зря Стасюк Игоря обхаживает».

— Поздравляю тебя, Игорек!.. — весело улыбалась Дежкина, отведя Порогина в сторонку. — Только… Не забывай, ладно?

— К чему эти слова, Клавдия Васильевна? — скуксился Игорь. — Сами же знаете, что никуда я от вас не уйду…

— Это еще почему?

— Не скажу…

— Игорек, я не понимаю… — растерянно заморгала влажными глазами Клавдия. — Объясни, пожалуйста…

— Ничего я не буду объяснять… Не уйду, и все тут…

На Москву давно уже опустились серые сумерки, а из горящего оконного квадрата на третьем этаже здания городской прокуратуры приглушенно доносилось нестройное и тоскливое: «Наша служба и опасна, и трудна… пара-па-та-дам… и на первый взгляд как будто не видна… пара-па-та-дам… если кто-то кое-где у нас порой… честно жить не хочет…»

«Ничего, — думала Клавдия, подтягивая в общем хоре, — жизнь еще не закончилась. И дело мое людям нужно. И Лину я утешу. И Игорька образумлю. И с Чубаристовым разберемся. Хорошим людям должно хоть когда-нибудь повезти…»

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ, ПОСЛЕДНИЙ

Четверг. 05.48–14.29

…Прокурор говорил плохо. В зале скучали. Судья внимательно следила за проснувшейся мухой, которая бестолково билась в дребезжащее стекло.

Подсудимый вскидывал голову, удивленно смотрел на обвинителя, жалко улыбался и снова опускал глаза…

Клавдия уже устала от этого сна. Каждый раз она обреченно ожидала страшной развязки, которая была ей известна наперед: старик убивает из обреза мальчишку и кончает с собой. Но каждый раз ее сердце начинало бешено колотиться и ухало куда-то в бездну, в невозвратность, в самую смерть, которую она не сумела предотвратить ни для мальчишки, ни для старика.

А ведь могла!

Сто раз потом понимала, что — могла!

Это было ее первое дело. Еще в районной прокуратуре. Простое и ясное. Вот он преступник, вот он пострадавший. Статья двести шестая, «хулиганка».

Нет-нет, она все сделала правильно. Протоколы, очные ставки, опознания, свидетельские показания. С каким тщанием писала она обвинительное заключение. А потом пошла на суд. Пошла на свой триумф. Она даже наперед знала, что мальчишке дадут два года с отсрочкой исполнения наказания. Она гордилась.

Но тут, возле зала заседаний, ее сердце первый раз сжалось. Она увидела, что старик пришел не один. Он пришел со своей женой. Той самой старухой, которая выбежала помогать ему, когда мальчишка стал драться. И ей сделалось страшно. Потому что старуху она и не учла.

А потом, в зале суда, она видела, как прямо и строго сидел старик, а жена пыталась что-то ему шепнуть, но он только плотнее сжимал губы.

И тогда ей стало еще страшнее.

Что был для старика этот суд? Еще одна капля позора. Ведь для своей старухи он всегда был героем. С войны вернулся — грудь в медалях, перед начальством не кланялся, на Доске почета фотография…

Мальчишка его не избил. Мальчишка его растоптал. Перед женой, перед любимой женщиной унизил. С этим старик жить не мог…

— Тих-тих-тих, — сквозь сон сказал Федор, поглаживая Клаву по руке. — Ляг на другой бочок, успокойся…

Но Клавдия уже не спала, она сняла с полки будильник и нажала кнопочку, чтобы не зазвонил.

Муж сам повернулся на другой бок и тихо засопел.

А Клава лежала, глядя в потолок, и мысль ее была проста и очевидна — ищите женщину.

Потом она стояла у окна с неизменной чашкой размороженной воды: мир живет, люди ходят, машины ездят, собаки бегают, дворники…

Клавдия даже забыла проглотить ледяную воду — по асфальту шоркал новенькой метлой молодой парень. Дворник.

В троллейбусе ей удалось сесть, но она не стала листать бумаги из сумки, она смотрела в окно.

«Господи, как все просто. Какая простая житейская подлость. И ведь это все время было у меня под носом. Это все время говорило мне — посмотри! Ну, если я не ошибаюсь (а я не ошибаюсь), сегодня все греховные похождения и закончатся. Ну, не сегодня — завтра, послезавтра. Словом, ждать осталось недолго…»

— Клавдия Васильевна, вы представляете, Чубаристова опять посылают в Израиль, — подлетел к ней Семенов, у самого входа.

— И что? Вы хотите вместо него? — спросила Клавдия.

— Да Боже сохрани! — рассмеялся Семенов. — Чтоб меня там в каталажку?!

— Дежкина, к главному! — мимоходом кинула Люся-секретарша.

Только тут немного всколыхнулся темный осадок.

— А зачем?

— Откуда я знаю?! — громогласно ответила Люся, а потише добавила: — Его, кажется, смещать собираются. Только между нами.

— А я-то при чем?

— Боится он тебя, хочет прощения просить.

— Скажи ему — уехала, — улыбнулась Клавдия.

И только после этого вошла в кабинет.

— Я закончил, Клавдия Васильевна! Я закончил! — даже не поздоровался с Дежкиной Игорь.

— Ну-ка, ну-ка! — бросила она сумку на подоконник. — Первое дело? «Мерседес»?!

— Там такое! Такое! Вот «обвиниловку» катаю.

— Брось, Игорек, а получи-ка лучше пистолет, вызови бригаду, поедем Князя брать.

Игорь так и сел.

До Шереметьева домчались ветром. Вообще у Клавдии сегодня все ладилось. Машину дали, бригада прибыла моментально. И Черепец был на месте.

— Здравствуйте, Алексей Георгиевич! Работаем?

— Да нет, еще не начинали. Эту секцию уже вчера обследовали — ничего…

— Скучный вы человек, Алексей Георгиевич! Чего приуныли?

— Да Фома опять нервничает…

— А я вижу — Фома ваш веселый. Ну-ка пойдемте, поглядим, что его так разволновало?

Подхваченный Клавдиным энтузиазмом, Черепец засеменил в глубь склада за следователями.

— Ох ты! Это что ж такое у нас? Велосипеды? Почему? Откуда? — весело спрашивала Дежкина.

Рядом с Клавдией и Игорем уже шли и начальник таможни, и его подчиненные.

— Англичане прислали для детского дома.

— Молодцы англичане! — похвалила Клавдия. — А это что?

— Музыкальные инструменты. Стинг приезжает, не слышали?

— Послушаем! А тут у нас что?

— Компьютеры, для банка какого-то.

— Значит, окультуривается наш дикий капитализм? Здорово.

Клавдия шла так стремительно, словно она точно знала, что искать и где. Завороженными ее целеустремленностью оказались не только Черепец и Игорь. Начальник и его помощники наперебой, словно она собиралась все это купить, а они все это продать, кричали:

— Анализы якутской нефти! Библии из Австралии! Парты для школы слепых! Картины Известного! Устрицы! Светоустановка!..

А Клавдия, словно не слышала их, бормотала про себя, безбожно перевирая, известные детские стихи:

— Дама сдавала в багаж корзину, картонку и маленькую собачонку. Дама сдавала в багаж…

По складу уже был сделан не один гигантский круг, но Клавдия и не думала останавливаться. Она и внимания не обращала на то, что спутники ее стали задыхаться от бешеного бега, что многие отстают, что даже Игорь ищет места, куда бы присесть.

И тогда она остановилась сама.

— Игорек, вы когда-нибудь любили? — спросила она в упор.

Игорь обомлел. Он что угодно ожидал услышать от своего кумира, но чтоб вот так, при людях, о самом сокровенном…

— Д-да… — потупился он.

— И как вы себя чувствовали в это время?

Подтягивающиеся к разговору Черепец, начальник и его сотрудники, наверное, решили, что Клавдия тронулась, а они все пошли на поводу у сумасшедшей. Но пока не перебивали. Этих психов лучше не раздражать.

— Как вы себя чувствовали, Игорек? — повторила вопрос Клавдия.

— Э-э-э… — не сразу нашелся парень.

— А как вы себя чувствуете? — осторожно спросил Черепец.

Клавдия не услышала его вопроса, а сразу обернулась к начальнику:

— У вас тут есть животные?

— Нет, животные у нас в другом складе…

— Никаких? — пальцем строго ткнула начальника в грудь Клавдия.

Тот пожал плечами.

— Дама сдавала в багаж, — снова сказала Клавдия, — корзину, картонку и маленькую собачонку. Корзины и картонки налицо — ищите собачонку.

— Вы имеете в виду Фому? — опять осторожно спросил Черепец.

— Нет, я имею в виду другую собаку. Здесь должна быть еще одна собака. Это что такое? — двинулась Клавдия дальше.

— Это люстры для резиденции посла Замбии. Это телескопы для Академии наук. Это мебель для мэрии…

— Тихо! — рявкнула вдруг Клавдия.

Голос ее громом докатился аж до дальней стойки, у которой возмущенно горланили многочисленные получатели грузов. И на складе наступила гробовая тишина.

Впрочем, нет, не гробовая. Откуда-то с самых верхних стеллажей все вдруг явственно услышали тихое поскуливание.

— Есть, — сказала Клавдия устало. — Достаньте, бедную, оттуда.

Игорь первым вскарабкался на самую верхотуру, быстро оторвал обшивочные доски от огромного ящика и извлек на свет божий — собачонку.

Бедная скулила так, словно Игорь ее душил, хотя он держал шавку очень осторожно.

А дальше произошло то, чего даже Клавдия не ожидала.

Тихий и удрученный Фома вдруг бросился на Игоря и стал его облаивать, угрожающе скаля зубы.

— Фома! — рявкнул Черепец. — Фу! Место!

Но куда там! Фома и ухом не повел, более того, он вцепился в штанину Порогина и стал ее рвать с редким остервенением.

— Что происходит? — опешил начальник.

— Фома, ко мне! — кричал Черепец.

— Отпусти! — молил Игорь.

И только Клавдия мудро улыбалась.

— Отпусти ее, Игорек. И вы, Алексей Георгиевич, отпустите Фому.

— Но это же — сука, — брезгливо сказал Черепец.

— Не сука, а дама, — поправила Клавдия. — Видите, у них взаимное влечение.

— Но это… это… Вы отдаете себе отчет? — с дрожью в голосе заговорил Черепец.

— Ей, во всяком случае, это ничем не грозит, — усмехнулась Клавдия. — Я полагаю, она так напичкана противозачаточными, что может совершенно без последствий наслаждаться жизнью…

Фоме хватило десяти минут. И все — больше он на бедную шавку не обращал никакого внимания. Снова стал послушным и трудолюбивым.

— Течка… Кажется, так это у вас, у собачников, называется? — сказала Клавдия, обращаясь к Игорю и Черепцу одновременно.

— Да, — кивнул кинолог.

— Гормональные противозачаточные сбивают биологический ритм, — наукообразно продолжала Клавдия. — У собаки возникает течка. Помните, Игорек, далматин был сукой? Фому не травили. Его просто проверили на мужскую потенцию. Он оказался на высоте. Это его и сбило с рабочего ритма.

— С ума сойти… — бормотал Игорек. — Но как вы?..

— Потом, Игорек, потом. Сейчас мы начнем обследовать склад по-новой. Алексей Георгиевич, вы готовы?

Фома чихал так часто, словно простудился, занимаясь любовью. Рэйдж обнаружился в бочках из-под краски. Клавдия сама следила, чтобы таможенники не повредили пломбы и печати, когда вскрывали груз.

— Да что вы, в самом деле?! — не разделял ее осторожности начальник. — Мы же знаем, кому предназначен груз. Вот и возьмем гадов…

— Вы юрист? — строго спросила Клавдия. — Это странно. Наверное, забыли, что существует такое понятие, как презумпция невиновности. Это нам, дорогой товарищ, придется доказывать, что получатель знал, с каким добром у него бочки. А для этого он должен обязательно взять их в руки. Он должен оставить нам отпечаточки свои. Много — четких, ясных, читаемых однозначно. И я этого момента дождусь. Кто, кстати, должен получить груз?

— Автомастерская Солнцевского района.

— Крепыш? — тут же вспомнил Игорек: — Помните, на свалке?

— Может быть, — сказал Клавдия. — Не будем торопить события. Так, товарищи таможенники, за работу. Все грузы выдавать безо всякого Якова.

Таможенники отправились по местам.

— Игорек, свяжись с группой. Пусть ждут сигнала и готовятся к преследованию. Мы этот груз до самого места доведем.

Игорек побежал исполнять.

— Товарищ начальник, — снова обратилась Клавдия к главному таможеннику. — Можно проверить, кто устанавливал эти грузы? Я имею в виду — бочки и ящик с собакой. У вас ведь все отмечается, да?

— Я попробую.

— Задержите этого человека. Мы его потом допросим. Так, где бы мне присесть? Устала. У вас тут расстояния…

— Пойдемте ко мне в каморку.

— Нет уж, каморок не хочу, я лучше тут, на полочку, сяду.

Но сесть Клавдия не успела. Подъехал кар и начал грузить бочки.

— Есть, — сказала Клавдия самой себе. — Дама сдавала в багаж…

15.31–16.22

Игорь оказался прав. Багаж получал тот самый крепкий кожаный мужик со свалки. Клавдия внимательно из укрытия проследила, как крепыш оформил все документы, как пересчитал бочки, свистнул своим подручным и они живенько погрузили краску на грузовичок.

— А вы были правы, — радостно потирал руки Порогин. — Мы уже с Князем встречались. Ну что, будем брать?

— Нет, Игорек, нет. Нам надо за ним до самого места доехать, нам теперь надо запастись терпением.

Группа уже ждала грузовичок на выезде. Игорь передал наблюдение по радии. Сами они, вместе с Клавдией уселись в «Рафик» и, отстав от грузовичка минут на пять, тоже покинули Шереметьево.

— Они, наверное, свернут на кольцевую, — делал предположения Игорь. Там их со всех сторон будет видно. — «Второй», «Второй», докладывайте, — заговорил он в рацию. — Постоянно докладывайте.

Ему было интересно. Это уже начинались настоящие мужские игры. А Клавдия, наоборот, как-то поскучнела, к докладам «Второго» не проявляла никакого интереса.

— «Первый», я «Второй». Объект свернул на Ленинградское шоссе. Едет в крайнем правом ряду.

— Аккуратный, — отметил Игорь. — Клавдия Васильевна, так как же вы догадались? — спросил нетерпеливо.

— Вчера и догадалась. Почти, — сказала Клавдия. — Когда Черепца к Журавлевой водила. Вот ведь странная мужская натура, — грустно сказала Клавдия. — Ведь знает Алексей Георгиевич, что Ирина его вокруг пальца обвела, как хотела, рогов ему наставила, грубо говоря, использовала, как гигиеническую прокладку, а он… Только ее увидел, обо всем забыл — «Ирочка, я тебя люблю»… — Клавдия мотнула головой. — Ой, не слушай меня, Игорек, я сейчас что-то пошлое и циничное говорю. Наверное, это здорово, что любовь все прощает… Подло только этим пользоваться…

— «Первый», «Первый», я «Второй». Объект съезжает на обочину.

— Сворачивает на кольцевую?

— Да нет, еще не доехали…

— Глебушка, — тронула водителя за плечо Клавдия. — Там дорога есть куда-нибудь?

— Вроде нет, — ответил водитель.

— «Второй», что там? — в рацию проговорила Клавдия.

— Остановился. Что нам делать?

— Проезжайте метров двести и тоже стойте. Мы сейчас подъедем. Вы их еще видите?

— С трудом. Поток машин загораживает.

— Глебушка, можно побыстрее?

— Нет, — ответил водитель. — У меня ж не вертолет.

— «Второй», Второй», что у вас?

— Объекта не видим. Мимо нас не проезжал.

— А мы видим, — облегченно вздохнула Клавдия. — Глебушка, притормози.

«Рафик» съехал на обочину, и Клавдия с Игорем приникли к стеклу.

Грузовичок был метрах в пятидесяти впереди. Крепыш выскочил из него, прошелся, словно разминая ноги.

— Аккумулятора ему не жалко, — сказал водитель, который тоже наблюдал за грузовичком.

— Что-что? — быстро переспросила Клавдия.

— Да вон фары среди бела дня включил.

— Откуда ты знаешь, Глебушка?

— А габариты горят. Значит, и фары…

— «Второй», «Второй», горят у объекта фары? — спросил Игорь рацию.

— Так точно.

— Ну и что? — повернулся он к Клавдии.

— Не знаю, — пожала та плечами. — Может, сигналит кому-нибудь?

— Но его сигнал только со встречной полосы и увидят.

— Значит, со встречной… Ой, поехал. «Второй», «Второй», трогайся, иди впереди него.

— Есть.

Снова покатили в потоке машин.

— Кому ж он сигналил? — не унимался инспектор.

— Скоро узнаем, — успокоила Клавдия.

И действительно, ждать пришлось совсем не долго.

Проехав кольцевую и не повернув на нее, грузовичок снова съехал на обочину. Об этом доложил «Второй».

— Глеб, остановись.

— Но мы же их не видим.

— Нам ни к чему. Нам все доложат. Вдруг спугнем.

— «Первый», к объекту подъехала автомашина «Газель». Желтого цвета. Госзнак 15–86 ММА.

— Понял.

— ММА… Глебушка, это ведь не частные номера?

— Не-а.

— «Первый», бочки с объекта перегружают на «Газель».

— Ух ты! — восхитилась Клавдия. — Осторожные.

— Вот, — сказал укоризненно Игорь, словно здесь был начальник таможни. — А мы бы хватанули «шестерок».

— «Второй», кто там на «Газели»? — спросила Клавдия.

— Только водитель. Мужик такой себе, в кепочке…

— В клетчатой?! — в один голос закричали Клавдия и Игорь.

— А вы что, видите?

— «Второй», распорядись там по постам ГАИ, чтобы грузовик задержали, а сам веди «Газель».

— За что задержать-то? «Первый», «Первый», за что задержать?

— Вот законники чертовы, — усмехнулась Клавдия. — Скажи, у водителя прав нет. А если есть — поддельные.

19.10–20.12

«Газель» петляла по городу уже третий час. Словно экскурсию по Москве устроили. Были и возле Кремля, и на Поклонной горе, даже в Коломенское заглянули.

— У нас бензин кончается, — сказал водитель Клавдии. — Заправиться бы.

— Нельзя сейчас, Глебушка, нельзя. Потерпи.

— Я-то потерплю, а «РАФ» — фигушки.

— Куда же они гонят? — в сотый раз спрашивал Игорь.

Клавдия уже почти догадалась, куда поедет «Газель», но торопить события не хотела.

Наконец после Яузской набережной «Газель» свернула на Садовое и помчалась к Курскому вокзалу.

Сердце у Клавдии томительно застыло. Сейчас все должно было кончиться.

— Осторожные, — сказала она. — Но…

— …на каждую хитрую задницу есть болт с резьбой? — полувопросительно закончил Игорь.

— Можно и поприличнее, — улыбнулась Клавдия. — Сколько веревочке ни виться…

— «Первый», «Первый», «Газель» свернула к Каланчовке.

— Игорек, Пушкина любишь? — спросила Клавдия ни к селу ни к городу.

— А? Что? Да, конечно…

— Я тоже, — сказала Клавдия.

— «Первый», останавливаемся.

— Где?

— Че-то шикарное… Е-мое, префектура…

— Как ныне сбирает свои вещи Олег, — опять безбожно переврала Клавдия.

Игорь, кажется, не понял ее. Но Клавдию это и не волновало. Она вдруг хлопнула себя по лбу.

— Игорек, а ведь он так и не возьмет рэйдж в руки. Ему это незачем, — сказала она паническим голосом. — Мы только пешек и похватаем!

— Да кто — он-то?! — вскричал Игорь.

— Князь Олег! — как о само собой разумеющемся сказала Клавдия. — Это ж его водитель в клетчатой кепке. Я видела. И Журавлеву он знал прекрасно. Супрефект он здесь.

— И что делать?

— «Что делать, что делать?» «Кто виноват?», «Быть или не быть?» — полубезумно проговорила Клавдия. — Не знаю я, что делать.

— «Первый», бочки выгружают. Сносят в подвал префектуры, — подал голос «Второй». — Какие распоряжения?

— Ждать! — закричал Игорь. Он тоже понимал, что главная рыба сейчас уйдет из сетей. Что она вообще в сеть никогда не попадет.

— Я, наверное, дура, — сказала Клавдия. — Но другого выхода нет. Придется бить знатока любви его же оружием. Правда, я не уверена, что он любит хоть какую-то женщину. Но я точно знаю, что он любит деньги.

И Клавдия, не успел Игорь опомниться, выскочила из машины и направилась прямо к зданию префектуры.

— Игорь, что же ты сидишь? — обернулась она на ходу. — За мной!

Когда они подошли к зданию, бочки уже были выгружены. Водитель запер «Газель» и вошел в здание.

— А вы куда? — остановил Клавдию с Игорем охранник на входе.

Клавдия увидела, что водитель обернулся, что-то начала лепетать невнятное, дожидаясь, пока тот уйдет, и только потом выдернула «корочку».

— Из прокуратуры. Где у вас подвал?

— А вон там, — махнул рукой охранник.

— Что, ремонт делаете?

— Кажись, собираются, — пожал плечами охранник.

— Игорь, быстрее, — поторопила Клавдия.

Но пока они добежали до подвала, дверь там уже была заперта.

Игорь намеревался постучать, но Клавдия на лету поймала его руку.

— Не откроют. Пойди найди распределительный щит, выключи свет. А через тридцать секунд зажги — и мигом сюда.

— Ага! — догадался Игорь.

Клавдия стала в уголок. Через минуту из-за двери послышались голоса, она отворилась и вышел водитель. Не успел он отойти от двери и десяти шагов, как свет включился.

— Ой, это я вас искала, наверное, — вышла из укрытия Клавдия, перегородив водителю дорогу. — Мы за краской приехали.

— Какой краской? — опешил водитель. — Никакой краски у нас нет. Тут префектура. — Он мучительно всматривался в Клавдино лицо, стараясь припомнить: где же он ее видел?

— Как — нет? Вот у нас и наряд. Мы тут ремонт затеяли, — тараторила Клавдия. — Как раз краска нам нужна… А! Вот и мой помощник. Пойдемте посмотрим…

Водитель что-то сообразил, хотел метнуться в сторону, но Игорь уже держал пистолет наготове.

— Тихо, тихо, — сказала Клавдия. — Давай зайдем. Что мы тут театр устраиваем?

Водитель скрипнул зубами — это даже слышно было — и первым вошел в подвал.

Клавдия — следом за Игорем и прикрыла за собой дверь.

Бочки уже были раскрыты. Пакеты с рэйджем лежали горой на старом теннисном столе.

У водителя был только один помощник. Он сразу все понял и поднял руки вверх.

— Ух ты, — восхитилась Клавдия. — Какая интересная краска. Игорек, нам такая сгодится?

— Вполне, — продемонстрировал тот готовность во всем соглашаться с Клавдией.

— Это на сколько же она потянет? — обратилась Клавдия к водителю.

Тот все скрипел зубами.

— Как ты думаешь, Игорек, отпечатки пальцев на пакетах остались?

— А то! — улыбнулся Порогин.

— И сколько ему лет дадут за эту краску? — спросила Клавдия, кивнув на водителя.

— Много.

— А если учесть еще труп в квартире Харитонова… «Вышка»…

— «Вышак», точно, — кивнул Игорь.

— А ведь жалко парня. Только жить начинает, — переменила тон Клавдия. — Я вот и то в свои сорок лет пожить по-человечески хочу. А ему всего — тридцать, не больше.

Водитель перестал скрипеть зубами.

— Но, видно, он совсем свою жизнь не ценит, — грустно сказала Клавдия. — Хочет сам все иметь. А другим — шиш.

— Я ценю, — выдавил водитель.

— Во сколько же? — встрепенулась Клавдия.

— Сто…

— Нет, не ценит, — опять погрустнела Клавдия. А в уме лихорадочно соображала. Если первая цифра — сто, то последняя — раз в пятьдесят больше. — А вот я чужую жизнь ценю высоко. И ты, парень в моих глазах, глазах следователя городской прокуратуры, стоишь никак не меньше лимона.

Теперь водитель сообразил, где он видел Клавдию, — точно, он ее подвозил когда-то.

Но цифра, которую назвала Клавдия, была запредельной — это процентов десять от выручки. На это он пойти не мог.

— Нет, — сказал водитель. — Двести.

— Игорь, над нами тут смеются, что ли?

— Триста…

— Ладно, так и быть — девятьсот…

Водитель снова заскрипел зубами.

— На это я пойти не могу.

— А кто может? Князь? — легко, как бы мимоходом, спросила Клавдия.

— Да, — буркнул водитель, — я быстро, я слетаю к нему и посоветуюсь.

— Отлично придумано! — улыбнулась Клавдия. — Тебе расписание самолетов не дать? Нет, милый, ты Князя сюда позовешь.

— Он не спустится.

«Уф, — подумала Клавдия, — все-таки «спустится», все-таки он здесь…»

— А ты придумай что-нибудь. Тебе же нужно.

Водитель поднял трубку внутреннего телефона.

— Олег Николаевич? Спуститесь в подвал.

— Ты что, с ума сошел? — резонно поинтересовался голос.

Клавдия слышала его, потому что приникла к трубке с другой стороны.

— Спуститесь, дело есть, срочное, — сказал водитель.

— А что такое?

— Они хотят слишком много…

Пауза.

— Кто «они»? — наконец.

«Не по телефону!» — одними губами подсказала водителю Клавдия.

— Не по телефону, — озвучил тот.

Опять пауза.

— Сейчас.

У Клавдии задрожали руки.

«Значит, так. Так вот, значит, — однообразно стучало в голове. — Вот так, значит, вот…»

Игорь приклеился к стене. И цветом лица от нее мало отличался. Впрочем, со щек Клавдии тоже пропал румянец.

«Это сколько же я запросила? — запоздало подумала она. — Почти миллион долларов? С ума сойти. Уж точно на колготки хватило бы…»

Дверь отворилась рывком.

Олег Николаевич вошел, щурясь с непривычки в полумраке подвала.

— Ну что тут у тебя? Кто тут хочет слишком много?

— Здравствуйте, господин супрефект, — вышла из тени Клавдия.

Она не рассчитала. Князь был далеко не так прост. Он понял все сразу же.

— О! Клавдия Васильевна, вы? Какими судьбами?

И вдруг остановился как вкопанный…

— Что такое? Что здесь происходит? Дмитрий, это что такое? Это что за пакеты?

— Это наркотики, — ответила за водителя Клавдия, — рэйдж, не узнаёте?

— Рэйдж?! — абсолютно натурально. — Наркотики?! — праведный гнев. — Ты?! В префектуре?! За моей спиной?!

«Все… — ахнула Клавдия. — Ушел».

— А вы разве не знали? — жалко попытался спасти положение Игорь.

— О чем вы говорите?!

— Да нет, Олег Николаевич, они на лапу хотят, — попытался вставить водитель.

— Кто?! Вы?! — искренне изумился супрефект, обернувшись к Клавдии. — Вы требовали с этого преступника взятку?!

Это был полный провал. Оглушительный. Позорный. Катастрофический…

— Да я сейчас!! Я милицию! Я!.. — Олег Николаевич уже оборачивался к выходу.

— Лови! — крикнула Клавдия.

Пакет с наркотиком описал короткую дугу и… (Клавдия даже зажмурилась от внутренней мольбы) оказался в руках супрефекта.

В ту же секунду он понял свою оплошность. Отбросил пакет. Тут же рванулся к нему.

— «Второй», «Второй», я «Первый»! Захват! — закричал Игорь и для вящей убедительности пальнул в воздух.

Клавдия выхватила из-под носа у Князя пакет и аккуратно, держа за самый уголок, положила его на кучу остальных.

— Как ныне сбирает свои вещи Олег, — сказала она.

22.14…

Глебушка сжалился и решил довезти Клавдию до самого дома.

— И никаких отказов, — говорила Клавдия Игорю. У меня такие пирожки с курагой! И потом, надо же отметить твое первое дело.

— Это ваше дело, — радостно смеялся Игорь.

— Я имею в виду «мерседес» с сосисками.

— Вы — чудо, Клавдия Васильевна. Вы такая…

— Нормальная я, Игорек, а вот ты…

— Да что я?…

Оба снова рассмеялись.

— Петушка хвалит кукуха за то, что хвалит он петушку, — вставила Клавдия.

— Какой-то сегодня день поэзии, — блаженно улыбался Игорь.

— А как же?! Ты думаешь, почему я помчалась именно в аэропорт? Потому что «мне самолет милее и родней». Знаешь, ведь поэты, только ты не смейся, — они пророки.

— А следователи?

— Ой, Игорек, про следователей я ничего не знаю…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Игорь Зарубин
Госпожа следователь

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Понедельник. 6.24–8.37

9.01–10.44

12.03–15.20

15.30–18.53

19.40–22.10

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Вторник. 6.28–8.40

10.38–12.07

12.12–12.31

13.03–15.54

15.59–16.11

Вторник. 16.22–17.04

17.30–18.17

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Среда. 9.23–10.07

10.20–11.00

13.02–13.33

14.15–16.04

16.27–17.00

17.11–17.20

18.32–19.20

19.21–23.59

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Четверг. 8.56–10.36

10.40–11.23

13.02–18.10

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Пятница. 9.17–10.37

12.11–14.00

15.22–17.10

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Суббота. 7.59–13.27

17.30–20.42

21.31–22.56

22.12 — 8.00

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Понедельник. 09.02–10.07

10.09–12.17

13.30–14.27

15.40–17.58

18.30–19.00

19.03–22.15

22.46–23.48

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Среда. 12.14–13.09

14.23–15.14

15.32–16.40

21.45–23.04

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Пятница. 11.59–14.32

14.45–15.24

16.12–17.44

18.50–20.02

22.24–00.14

23.49–00.37

Суббота. 00.48–01.59

00.50–01.30

02.11–03.28

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Суббота. 07.45–12.00

13.40–14.51

15.12–16.05

17.36–22.14

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

Понедельник. 09.25–10.11

13.22–15.27

19.14–06.02

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Вторник. 9.27–11.58

12.10–15.31

16.50–17.48

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

9.23–10.40

14.07–15.22

15.51–17.02

18.23–22.57

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ, ПОСЛЕДНИЙ

Четверг. 05.48–14.29

15.31–16.22

19.10–20.12

22.14…