Лана Ланитова

Царство прелюбодеев

Предисловие

Дорогие мои читатели, герои этой книги, их приключения и злоключения, радости и страдания, любовь и греховные деяния, а равно и фривольные, а порой и необузданные полеты авторских фантазий имеют свою предысторию. Она изложена в романе «Глаша».

Если вы еще не читали этого романа, то позвольте мне, как автору, внести небольшую ясность в ваши светлые головы и поведать его краткое содержание.

Жил-был молодой человек. Звали его Махнев Владимир Иванович. Он был умен, хорош собой, великолепно образован, имел изысканные манеры и славился обольстительными речами. Он даже умел сочинять недурственные стихи. К тому же он был достаточно богат и знатен. Все перечисленные качества не могли оставить равнодушным ни одно женское сердце. Скажем прямо: женщины буквально сходили с ума от нашего героя. И было, отчего… Кроме перечисленных достоинств, Владимир Иванович имел еще одно немаловажное – он был великолепным любовником. Многие дамы сочтут сие достоинство едва ли не самым значимым для мужчины.

Надобно сказать, что родился наш герой в России, в первой половине 19 века, в Н-ском уезде Нижегородской губернии. Проживал он вместе со своей матушкой в довольно богатом поместье и являлся распорядителем более двух тысяч душ крепостных крестьян.

Богатое поместье с виду казалось обычным, но на деле:

«…С постороннего взгляду Махнево было богатым и знатным поместьем. Все, как положено: господа важные, благородные, сами собой – гладкие. Чаи на террасе попивают, разговоры ученые ведут. И все-то у них красиво и аккуратно: дома крепкие, сады и цветники ухожены, скотина откормлена, лошади крупастые. Да и мало ли еще каких приятностей и безделиц для услады глаз хозяйских имеется. Всего не перечислишь…

Только слава дурная за имением водилась, и не то, чтобы слава, а так – слухи ползли, один нелепее другого. А слухи эти душком серным попахивали. Но кто у нас слухи-то пускает? Ясное дело: бабы глупые, а им набрехать – раз плюнуть. Они любого ославят, сплетен до небес насочиняют. Говорили, что барин Владимир Иванович во Христа праведного не верит, в церкву не ходит, а ведет себя, как отродье бесовское… Говорили, что он – то ли сектант, то ли молокан, то ли отступник. Потому, как без чести и совести завел у себя гарем, словно султан иноземный. Говорили, что много девок и баб со свету спровадил, иные брюхатые от него ходют, во чревах отродья бесовские носют… Говорили, что бесы наградили его удом огромным – почти до колен, и что удище энтот окаянный покоя барину ни днем, ни ночью не дает: во все тяжкие с головой уводит…»

Молодой помещик Махнев Владимир Иванович, искушенный эстет, получил великолепное столичное образование и имел «вольные» взгляды на многие философские и жизненные вопросы:

«…Вы слишком зашорены общественной моралью. Она не дает нам воли для фантазии и смелости поступкам. Отбросьте все приличия, что навязало общество. Постарайтесь получить удовольствие от природы и тела своего, как это делали эпикурейцы. Наслаждайтесь, а не страдайте. Человеческий век так короток… И мы исчезнем очень скоро, о нас забудут быстро другие поколения живых. Было бы глупо не вкусить плодов на щедром столе познания наслаждений. В моих философских взглядах полно эклектики. Одно скажу: мне ближе те, что учат человека не страданию, а счастью… Надеюсь, вы помните знаменитую строчку у вашего любимого Байрона: «Мудрецам внимают все, но голос наслажденья всегда сильней разумного сужденья!»

Позвольте и вы себе побыть счастливой и вкусить сладость запретных плодов. Поверьте, эти яблочки намного вкуснее нашей антоновки…»

В сетях искушенного сластолюбца оказалась нежная и неопытная Глафира Сергеевна – сирота и дальняя родственница Махневых. По мере того, как крепла любовь Глаши к своему соблазнителю, ей все более очевидным становилось то обстоятельство, что ее возлюбленный одержим неведомой, почти дьявольской силой.

Так ли это, или нет – мы узнаем, лишь окунувшись во все приключения нашего героя. Но, что касается Глаши и других действующих лиц этой странной, во всех смыслах истории, то все они были твердо уверенны в том, что только дьявол мог толкать дворянина Махнева на похотливые деяния и бесчестные поступки.

Владимир Махнев не только любил заниматься развратом в своей «знаменитой бане», но и был пристрастен к опию и гашишу. Среди части европейской аристократии той эпохи была очень популярна так называемая «опиумная культура», пришедшая из стран Востока.

Владимиру были симпатичны восточные традиции. Он часто цитировал Байроновского «Дон Жуана», который побывал в Османском гареме. Он и сам мечтал о «восточной деспотии» и завел своеобразный гарем из русских Лушек и Марусь.

Порочные мечты и вседозволенность привели главного героя к пресыщению женским полом. Он выписал себе из Турции «живую игрушку» – несчастного кастрата, по имени Шафак. Но и греховная любовь к юноше быстро закончилась – у Владимира нет долгих пристрастий. Волей судьбы Шафак и стал его «главным проклятием». Юноша из ревности убил своего господина…

«…Последнее, что увидел пред собой Владимир Махнев – было лицо любовника Шафака, искаженное страшным гневом. Обезумевший от одиночества, тоски и ревности, маленький несчастный юноша, словно хищный зверек, выдавив окно парной, пробрался внутрь барского Вертепа. Смуглые пальца иноземца крепко сжимали булатный кинжал. Владимир безмятежно спал, развалившись меж двух пышнотелых красоток. Турок, ослепленный местью, подошел к нему и одним махом перерезал горло.

* * *

Прошло около получаса… От бревенчатой, плохоосвещенной стены, на которой роились странные ночные призраки, отделилась высокая фигура… Это был господин в темном, длинном плаще, черный цилиндр бросал тень на невидимое лицо. В комнате запахло сыростью и летучими мышами. Гулко прозвучали его шаги… Невероятным было то, что никто из обитателей барского Вертепа не слышал и не видел этого странного господина. Все спали, и сон их на тот момент внезапно стал мертвецки глубоким. Один из присутствующих прелюбодеев, истекая алой кровью, струящейся из глубокой раны на белую простынь, уснул уже навсегда…

Темный господин осмотрелся и медленно подошел к Владимиру.

– Ну что, мой сельский Казанова с душой поэта и с привычками султана… Я думаю: увидимся мы снова – дитя порока и слуга кальяна. Мой дерзкий лицедей и чуткий кукловод, софист и циник… Браво! Славно! Ты славно потрудился на меня. И ждет тебя роскошная награда…

Он присел на край постели, рука, облаченная в темную перчатку, погладила русые кудри и бледный лоб Вольдемара, закрыла серые стеклянные глаза.

– Ты отдохни немного, минет век один – я разбужу тебя и снова вдохновлю на подвиги лихие Дон Жуана. Немало слабых душ ты погубил – доволен я тобою, Вольдемар! Поспи, сынок. Не смог я уберечь тебя. На время выйди из игры… Но помни: скоро я вернусь. Нас ждут с тобой великие дела!

Темный господин запахнул полу длинного плаща, его высокая фигура затрепетала в полумраке комнаты, воздух содрогнулся огненным вихрем – раздался громовой хохот, и господин пропал – будто его и не было. Свечи потухли, вокруг воцарилась зловещая тишина. Банная горница наполнилась едким запахом серы…»

Нередко романы заканчиваются смертью главного героя. Особенно если герой отрицательный. Часто сие печалит читателя, ибо, не смотря ни на какие проступки, герой становится близким, симпатичным и даже вызывает сочувствие. Реже успокаивает, ибо негодяй, грешник и злодей наконец-то получает по заслугам.

В нашей истории все иначе: смерть героя – это не конец, это – начало новых, неожиданных приключений. И кто знает, куда они приведут…

Глава 1

«Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Иоганн Гёте «Фауст».

«Господи, какая сильная боль, я не могу глотать, а кровь… откуда столько крови?» – пальцы нащупали липкую, скользкую лужицу. – Мама, помоги мне!» – прокричал Владимир Махнев, но странное дело – он не услышал собственного голоса, – «Шафак, ты сошел с ума, негодный мальчишка! Как ты посмел? Зачем ты порезал мне горло? Ты мог меня убить! Чем остановить кровь? Надо взять полотенце. Почему все спят? Игнат, друже, проснись! Смотри, что сделали со мной!»

Он кричал, взывал к помощи – ответом была полная тишина. Все спали так крепко, будто впали в безумную летаргию, или их «обвели мертвой рукой». Ватные ноги понесли к другу, слабеющая бледная ладонь стала трясти плечо спящего.

– Игнатушка, проснись. Мне очень больно. Надо перевязать рану, – Игнат не пошевелился. – Ну что ты, перекурил опиума? Проснись же, я тебе говорю! Ты слышишь, мне очень больно! Это – сумасшедший Шафак! Его надо поймать. Иначе он наделает много глупостей. Горячий мальчишка!

Он искал чистое полотенце или простынь – надо было скорее перевязать рану. И тут взгляд упал на то место, откуда он так быстро соскочил. «О, боже! А кто это лежит на моей кровати рядом со спящими бабами? Он похож на меня. И у него тоже на горле кровь. Я ничего не понимаю. Кто это? Я тут, а он – похожий на меня – лежит там». Липкий страх, предчувствие и осознание беды, жалости к себе вмиг охватили душу. Он дрогнул всем телом, зубы застучали так громко, что казалось, в голове раздалась барабанная дробь. И к этому грохоту присоединялась неослабевающая боль. Он не помнил, когда плакал последний раз, похоже, это было в далеком детстве: он сильно шалил, и его наказали. Ему тогда было пять лет – этот эпизод хорошо врезался в память. Его посадили в темный чулан, оставив без сладкого. Тогда маленький Володя плакал – это были слезы от обиды и жалости к себе. Он возненавидел гувернера, поступившего так, по его мнению, жестоко. Ненависть через месяц принесла свои плоды – гувернера уволили по настоятельной и отчаянной просьбе маленького барчука. Володя не прощал обид. Именно тогда, в чулане он плакал крупными горячими слезами, осознавая чудовищную несправедливость «взрослого мира», которому он, по малолетству, не мог дать должного отпора.

Вот и сейчас появилось такое же странное чувство беспомощности и по-детски острой обиды. Слезы потоком лились из глаз. Ноги ослабли, и он бухнулся на деревянный пол. Его все время тянуло посмотреть на кровать. «Кто на ней лежит, если я тут? Как плохо. Хоть бы эти олухи проснулись. Дорвались до моего зелья. Хватит, не буду их больше угощать. А Игнат-то хорош! Спит как убитый».

Будто в ответ на его болезненные, полные глухого отчаяния мысли, верный друг приподнял голову, мутный взор заплывших глаз уставился на бледного человека, лежащего на кровати. Хриплый крик вырвался из груди заспанного приказчика, он резко подскочил. Тут же, разбуженные шумом, проснулись и голые девицы. Их оглушительный визг походил на поросячий, резкие движения голых тел выглядели столь омерзительно, что Владимир отвернулся, с трудом подавляя отвращение. «Чего они все смотрят на того мужчину на кровати? И хоть бы один из них посмотрел в мою сторону!»

– Может, хватит? Вы что, все разом оглохли и ослепли? Или оглупели от сна? Я же тут. Игнат, помоги мне! – но его крика снова никто не услышал.

Не обращая внимания на растерянные движения испуганного Игната и лихорадочное одевание проституток, на мельтешение голых рук и ног, на распущенные, нечесаные патлы их вмиг подурневших голов, на волосатые, без сапог ноги своего друга, он подошел к кровати. Все участники оргии пялились на то место, где лежал этот странный человек с кровавой раной на горле. Владимир пристально посмотрел на него. Чем сильнее он вглядывался в его черты, тем становилось очевидней – там лежит его двойник! О, боже! Неужели, это – Я?!

И в этот момент до слуха долетели сначала негромкие, а потом все более отчетливые звуки. Словно тысячи медных и серебряных труб взорвали пространство. Эти звуки не собирали стройной, гармоничной мелодии – однообразный серебряный гул становился все сильнее и гуще. Но величие, мощь, значимость этих звуков говорили о том, что ранее он не слышал ничего подобного. Они приводили в состояние экстатического ступора и проникали в душу, неся с собой покой, умиротворение, осознание безграничного счастья. Он снова почувствовал, что плачет. Но это были слезы неописуемого восторга.

Одновременно со звуками стал светлеть и таять потолок темной деревянной крыши. Свет шел откуда-то сверху, будто с неба. Он манил, становясь все ярче и мощнее. Он выглядел словно огромный голубоватый столб. В нем медленно плавали пылинки, пространство внутри столба искрилось, текло и существовало по своим, никому неведомым законам. Голубой поток мерцал так ярко, что вся комната до самых последних углов осветилась лучше, чем в солнечный летний день.

Владимир вздрогнул, тело завибрировало словно струна, и его неумолимо потянуло навстречу этому яркому, манящему свету. Он почувствовал: ноги оторвались от деревянного пола. Как здорово, он взлетел! Неужели, теперь он умеет летать?

«Я ощущаю себя легким, словно пушинка», – подумал он и рассмеялся от удовольствия.

Где-то на самом верхнем горизонте голубого марева проступили едва различимые, воздушные, словно облака, удивительно прекрасные образы. То были женские или детские лики. Они улыбались ему так, как не улыбался никто: мило, кротко, с радостью. Так улыбаются самые близкие и любимые существа. Владимир пригляделся – головки поддерживались пухлыми, молочно-белыми телами. Мягкие крылышки, покрытые кудрявыми перьями, прятались за круглыми спинками, дальше шли нежные полусферы голых ягодиц и короткие ножки с растопыренными пальчиками и розовыми пятками. Они не только приветливо улыбались, их толстые, с перетяжками, как у младенцев ручки, манили к себе. Крылышки трепетали чаще, чем крылья птиц, их звук напоминал мягкие хлопочки – казалось, они были рады Владимиру, а оттого так суетились. «Это – ангелы! Как хорошо! Господи, я иду к тебе!» – прокричал Владимир, увлекаемый мощным потоком лучезарного эфира. Ему никто ничего не объяснял, но он интуитивно понял: «Мне надо лететь туда, домой. Туда, куда стремятся все души».

– Куда ты, дурашка! Куды собрался, родимый? Эх, вовремя я успел! Опять эти сопли, пух и световые фейерверки! Хоть бы немного разнообразия. Господа, вы устарели. Ну, невозможно же – из раза в раз – одно и то же. У меня сейчас начнется чих и слезотечение. – Чья-то сильная и грубая ладонь схватила Владимира за рукав, встряхнула и поставила на грешную землю. Сразу же вернулись боль, тяжесть и страх. Страх снова заставил зубы стучать. – Кыш-кыш отседа! Не по адресу, господа! Опять ошибочка вышла… Господин Махнев приписан к моему ведомству, причем без всяческих сомнений и предварительных расследований.

Раздался громкий и бесцеремонный хохот. Незнакомец дунул в сторону голубого столба и снова дернул Владимира за рукав.

– Нет, сокол мой, нам с тобой не туда! Нам совсем в другую сторону.

– Куда? – голос дрожал от страха.

– Куда? В Геенну Огненную… А что такое? Ты чем-то не доволен? – незнакомец хмыкнул.

В тот же миг голубой столб стал трепетать, бледнеть и укорачиваться. Углы комнаты вновь заволокло сумраком. Раздался короткий, словно обрезанный трубный звук, чирикнули возбужденные ангелы. В их беглых прощальных взглядах прочиталась такая печаль, что Владимир в очередной раз содрогнулся от непостижимого, безвозвратного горя, предчувствия неминуемой катастрофы. Раздался мягкий хлопок, и столб исчез – будто его и не было.

– Пойдем! – властно изрек незнакомец, – нам лучше уйти до рассвета – легче будет путь.

– Я не хочу, я не пойду с вами! – голос Владимира прозвучал слабо, просительно, почти трагически. – Отпустите, умоляю!

– Отпустить тебя? Ты в своем уме? Хозяин приказал доставить тебя к месту назначения, причем без проволочек.

– Отпустите, а!

– Да не дрожи. Смотреть противно… Где твоя гордость? Лоск, бравада, Вольдемар? Куда исчезло все? Неужто это ты – губитель женщин, любитель рифм, софист, философ, лицедей? Стыдись, от страху ты покрылся потом и дурно пахнешь… Где же твой парфюм? Ну ладно, я тебе потом его пришлю. Что братец, страшно? Ну, а как ты думал? – незнакомец рассмеялся. – Уж сколько раз бывал я порученцем, гонцом, конвойным, стражем, наконец: и всякий раз бываю я довольным. Чего греха таить? Мне сладок этот крест! Замечу, из пристрастия к тебе, к твоей натуре тонкой я буду иногда, когда нахлынет рифма, увлекать тебя стишками. Ты не против? – прозвучал нарочито дурашливый вопрос. – Хотя по части стихоплетства, я признаюсь, ты пальму первенства на финише возьмешь… Но, от судьбы своей, дружочек, теперь-то ты уж точно не уйдешь.

Владимир опустился на стул и покосился на мужчину. Темный плащ полностью скрывал его высокую фигуру, лица почти не было видно, вернее, создавалось впечатление, что его визави прячет взгляд.

– Скажите мне… я умер?

– Ну… как тебе сказать, ты умер, но живой, – вяло отозвался собеседник.

– Не понял?

– Куда тебе понять? Твои познания не далее стихов и глупых рассуждений об удовольствиях идут. А дальше глянуть было лень?

– О чем вы? Я не понял снова.

– Не понял он. Вот зарядил, как Попка-попугай! Хоть лекцию тебе читай… А ведь по части лекций это – ты у нас мастак. Забыл, как глупой Глашке лекции читал? Стоял я рядом и от смеха умирал. Нашелся лектор по анатомии! Ты приуныл? Пожалуй, я к тебе необъективен. А лекция была чертовски хороша! Тебя я незаслуженно обидел. Прости меня, любимая душа, – произнес он с умилением. – Нет, если б не по нраву мне были лекции сии – меня бы рядом не было с тобой. А так, как ни крути – ты мой и только мой…

Господин в темном плаще явно упивался своей речью:

– Придется просветить тебя немного, ведь предстоит нам дальняя дорога. А ты меня расспросами измучишь. Изволь, все в краткости получишь. От долгих перораций я устал. Так вот: душа – бессмертная монада. Хм… корпускулы, молекулы…, но это нам не надо… Слушай, мне скучно все это жевать. Тебе уж тридцать лет, пора бы было знать, что знает каждый смертный человек: уж сколько не умри – душа жива вовек. Ну, а тела – что в шкафчике одежда. Надел, носил и бросил. Чего о них жалеть? Ты понял?

– А я думал, это – выдумки, – обескуражено молвил Владимир.

– Вот-те, на! Выдумки! А ты подумал: жизнь, она – одна, и надо бы прожечь ее сполна. «Кто спросит?» – думал ты, – «нет Бога, нет и Сатаны?». Глупец! А что попы у вас «Закон» читали? А, я забыл, ты ж церкви избегал… И правильно делал, – удовлетворенно крякнул он. – Кстати, попы вещают о другом – мол, душа живет ОДНАЖДЫ. А после – две дороги: в Ад иль в Рай. Что более по вкусу – выбирай, – он снова хмыкнул. – Не мне судить попов. Не моя прерогатива, к сожалению, но то, что говорят они, порою… заблуждение. И каждый смертный отмечает многие рождения. Душа меняет лишь тела и опыт вечный обретает. Ладно, я потом подробней расскажу, как время будет. Короче – каждый грешен человек. Шаг сделал – счет ведется, судьба, как ни крути, за ним крадется. Хотя, о чем я? Ты же в университетах учился. Или не учился больше, а глумился?

– Над кем?

– Я замечал, над всеми: над товарищами, профессорами и даже… – голос незнакомца сделался нарочито зловещим, – над отцом духовным. Тебя тянуло к действиям греховным. Последним обстоятельством доволен я весьма.

– Неправда! Кто вам это рассказал?

– Опять сморозил глупость. Секрет тебе открою: я всюду рядышком бывал! Я, почему упомянул твое учение? Ты должен знать грехов перечисление – семь смертных человеческих грехов. Фому Аквинского[1] читал? А свод Григория Великого[2]? Сии мужи, но я – не их поклонник, «оформили научно» семь грехов. Приврали понемножечку фривольно. Но список по сей день таков: похоть (он же – блуд), обжорство, алчность, уныние, гнев, зависть и гордыня. Ну что, доволен? Ведь ты же это знал… Знал, но не верил? Ладно, я устал. А мне еще придется столько говорить. Как голос бы с тобой не посадить. Пойдем скорее. Все потом. У нас с тобою будет целый век. Я уболтаю тебя, глупый человек!

– Подождите, можно я прощусь?

– С кем?

– С… моим телом.

– Во, а ты сентиментальным оказался. Надо же! Ну иди, простись. Только недолго.

Владимир подошел к мертвому телу. Несмотря на ужасающую бледность, оно все еще было красивым. Заботливая рука друга прикрыла кровавую рану кружевным платком. Алые пятна живописно вспухли на французской вязи белого изысканного кружева. Русые локоны слиплись в тех местах, где пролилась кровь, длинные ресницы неплотно прикрывали веки, обнажая край серого, потухшего взгляда. Уголки губ скорбно опустились вниз, темная струйка сочилась по заострившемуся подбородку. Профиль стал резче, тоньше и прозрачней.

– Ах, какой кровавый натюрморт! Его можно назвать: «Бургундское на скатерти», или «вишни в сливках», или «снегири на снегу». Ладно, что – то я увлекся не на шутку. Важность момента, а я глумлюсь над бедным мальчиком, – шутовски проговорил незнакомец и притворно всхлипнул.

«Maman! Моя мама увидит это и умрет от горя. Она ведь не знает, что я не умер… до конца», – удрученно размышлял Владимир.

– Смотри, ха-ха, Игнат как испугался! Какую деятельность бурную развел! За лекарем послал. Идиот! Надо за священником, родимый, посылать, а он за лекарем – едрёна мать!

– Зачем вы так? Он – друг мой, он расстроен.

– Да?? Это он пока… Сейчас жандармы быстро набегут, и казака в тюрягу упекут. Подумают, что он тебя пришил, ведь он с тобою только и грешил.

– Как? Так он невинно пострадает. Ведь, убил меня не он, а Шафак! Ах, как он мог? Я так его любил!

– Ну вот, опять ты нюни распустил! Любил он… Никого ты не любил. Не зли меня! Помнишь, тебя твоя подружка просвещала… ну эта… Как её? Кудрявая? – Мари! Она же оградить тебя хотела от сложностей… мужской любви. Патрицием тебя звала и даже восхищалась покупкою «игрушки»… Жаль, не поверил ты своей подружке. Кастрат-то оказался так жесток! Хорошим содомита был урок!

– Подождите, у меня до сих пор горло болит. А вы сказали, что я умер. Что-то здесь не так.

– Не так? Да просто ты – чудак и многого не знаешь, а потому не веришь мне. Так слушай: только умер человек, уж душу тянут к месту назначения, у каждого оно – свое, согласно «Табели о рангах». Про ранги я шучу. Но смысл в том – душа уж воспарила, а тела боль в ней пару дней еще гудит. Не то чтобы гудит, скорей – зудит. Скоро боль пройдет, один лишь шрам останется и то, если свой облик прежний сохранить ты пожелаешь. На мой взгляд: у тебя славное тело, недаром все женщины тают при виде его. Посмотри, какой красавчик! А эта скотинка Шафак такую плоть испортил. Будет время – я им займусь отдельно, чтоб неповадно было всяким туркам русских убивать господ… Да черт с ним, пусть пока живет.

– Подождите.

– Ну, что опять? Какие вновь уловки? Тебе охота стать привидением иль дедом Банником при бане? Поверь, эти доли не твои и не принесут тебе удовлетворения. Твое – совсем иное назначение.

– Подождите, а зачем был этот свет и ангелы меня манили? Я видел, они были рады мне.

– Рады? Эти белоголовые канарейки, эти пуховые курицы, эти толстые, бесполые создания? Да они только делают вид, что рады. Они рады каждому. Позовут, поманят, обнадежат. А там Старик тебя начнет журить, картинки жизни совать под нос, где ты грешил. Ты станешь искренне оправдываться, страдать, унижаться, давать обещания, плакать, каяться. А что в итоге? В итоге – тебе прочитают длинную проповедь, унизят и растопчут морально, а это – такой удар по самолюбию… А самолюбие твое ох, какая ценная субстанция. Но об этом позже. Ты выслушаешь все смиренно, падешь на колени, будешь надежды лелеять. В итоге – Старик улыбнется по-вольтеровски и скажет: «Нет милок, не заслуживаешь ты рая… Иди, поучись малость, тогда приходи!» А? Каково? Небеса разверзнутся, и полетишь ты в Преисподнюю, а ангелы на прощание еще ручками помашут. Ты же видел их аппетитные ручки? Вот ими и помашут и глазками голубыми посмотрят на тебя с состраданием, слезу даже пустят на дорожку. И где ты окажешься? Снова у нас. Так зачем столько сложностей, когда итог один? Зачем укоры совести? Совесть, мораль – обветшалые понятия. Ты и сам не раз об этом говорил. Твой монолог об узости морали, когда ты Глашку на распутство соблазнял, я поместил в почетные скрижали. У демонов своя есть тайная скрижаль. А, впрочем, хватит! И времени на пустословие мне жаль! – чувствовалось, что новый собеседник сильно нервничал. – Не морочь голову ни мне, ни себе. Я так возмущен твоим вопросом, что даже рифмы подобрать не смог! Еще раз говорю: не зли меня, сынок!

– А… я что-то стал припоминать. Пока я спал, приходил какой-то господин. Он говорил, что мной доволен, награду обещал. Так как? – с надеждой возразил Владимир.

– Ты, братец, не дурак. Припомнил все! Это был наш Хозяин. Я здесь по его поручению. Награду получишь, всему – свое время.

Владимир снова почувствовал на себе цепкие пальцы. Теперь их хватка стала почти железной. Незнакомец потянул за рукав, увлекая его к окну. Дрогнули деревянные, крепко сколоченные рамы. Игнат и полуодетые женщины с ужасом увидели, как оконная створка открылась сама по себе, треснуло и раскололось стекло, со странным звонким, почти мелодичным дребезгом разлетелись по полу мелкие осколки. Из ночи потянуло запахом сырой земли и могильным холодом, две темные тени, похожие на сизый печной дым вылетели в окно. Игнат побелел. Трясущиеся от похмелья пальцы, соединившись в троеперстие, принялись лихорадочно осенять крестным знамением грешные тела прелюбодеев. В затуманенных мозгах всплыли обрывки, забытых некогда молитв: «Отче наш, иже еси на небесех!» Одна из девиц всхлипнула и громко взвыла: «Мамочка! Господи, спаси и сохрани, и помилуй меня, грешную!»

На востоке начала алеть ранняя заря, притихший перед рассветом лес дышал ночной свежестью, туман обильно увлажнил все живое на земле. Трава, цветы, изумрудный бархатный мох и даже пестрые спинки спящих ужей и лягушек покрылись каплями утренней росы. Тонконогие птахи сонно качались на ветках, пережидая густую темноту, они сожалели о том, что ночь перекрывала их многоголосые рулады. Их крохотным, легким душам так хотелось жить и петь, что сумерки воспринимались ими как досадное недоразумение, после которого опять придет новый солнечный день.

Владимир ощущал упоительное чувство полета, он летел рядом с темным господином. Его ноги едва касались верхушек берез и сосен, густая листва шелестела от прикосновения кожаных сапог. Он словно бы шел по живому, темно-зеленому ковру. Запахи ночных трав и цветов будоражили чувства. Он еще не покинул этот мир, а ему было невыносимо грустно от предстоящей разлуки. Казалось, отпустили бы его на землю – он кинулся бы целовать каждый листик, каждый куст и травинку. Он бы побежал просить у всех прощение… «Я хочу в церковь, к батюшке. Я хочу покаяния», – печалился он. Пальцы незнакомца еще сильнее сжали предплечье, рука занемела от боли.

Что ждало его впереди? Он снова почувствовал, что плачет. Они летели над поместьем.

– Подожди немного. Можно, я гляну последний раз?

– Я устал от твоих сантиментов. Может, хватит слезливых моментов? Последний раз посмотрю, последний раз покурю, может, еще развратом дать последний раз заняться? Я уверяю: этого у тебя будет в избытке! Не делай глупые попытки. Перед смертью не надышишься, не насмотришься и в «праведники» не запишешься. Ишь, он церковь вспомнил на прощание!

– Я даже не оставил завещание!

– И без тебя, голубчик, разберутся. Не бойся, уж наследнички найдутся!

Сердце сжалось от боли при виде двух господских домов, хозяйских построек. Ноздри уловили нежный аромат яблонего сада и запах свежескошенного сена. Прощально пахнуло молоком, кофе и свежей сдобой – искусный пекарь еще с ночи поставил в печь любимые Владимиром булочки с ванилью и маковые кренделя. Где-то во дворах протяжно мычали коровы, готовясь к утренней дойке. Пару раз кукарекнул петух, норовя луженое горло к утреннему крику. Слышалось сонное бормотание прислуги, короткие летние ночи не давали долго поспать.

В глубине дома почивала его мать. Ее сон был тревожным – мучили кошмары. Она еще не знала, что наступающее безмятежное августовское утро будет самым ужасным утром в ее жизни. После него она никогда не будет рада ни одному божьему утру.

Миновав усадьбу, от которой Владимир не мог оторвать прощального взгляда, они оказались в лесу. Его спутник сильно торопился, рассвет набирал силу. Они приземлились на широкой лесной поляне. Незнакомец вдруг сильно подрос и стал шире в плечах. Он притянул Махнева к груди, словно малое дитя. Владимир почувствовал: лоб и нос уперлись во что-то очень жесткое и холодное. Словно крылья гигантской летучей мыши, запахнулись полы длинного плаща. Темный господин задрожал, и вместе с ним вздрогнула земля. Свернутый из плаща гигантский кокон, в котором находилась испуганная душа Владимира, стал походить на диковинную куколку шелкопряда, увитую темными венами черной крови и сгустками железных мышц. Этот кокон вдруг принялся вращаться, вгрызаясь в пласты травяного дерна и комья чернозема. Земля разверзлась – кокон со страшным свистом улетел в Преисподнюю, увлекая с собой несчастного грешника. На месте, куда он вошел, обгорела трава, черный дым струился в утреннем рассвете.

На горизонте показались первые лучи горячего солнца, спустя мгновение светило упруго выстрелило, приподнявшись спелым краем над божьим миром. В деревне громко заголосили петухи, горделиво перекрикивая друг друга. Начался новый день, в котором уже не было Владимира Махнева.

* * *

Было страшно: в ушах стоял свист, крики, стоны. Плавилось пространство, сыпались искры, рушились горы. Казалось, он теряет сознание. Наконец все остановилось. Он открыл глаза – вокруг стоял полумрак, пахло сыростью и мышами. Теперь его не держали цепкие пальцы, пока он был свободен. Когда глаза немного освоились в темноте, он увидел, что находится в какой-то пещере. Где-то монотонно и гулко капала вода, было немного зябко.

– Не дрожи, я сейчас разожгу костер. Это – наша остановка. Здесь мы познакомимся с тобой. И я расскажу тебе немного о том месте, где ты теперь будешь жить, – спокойно и немного устало сообщил господин в темном плаще.

Чиркнули «палочки Люцифера»[3], рассыпались искры, послышался хруст, пламя неровными языками осветило пещеру. Да, это была именно пещера. Ее таинственные своды уходили в далекие каменные галереи, их концы терялись в густой, непроходимой мгле. По обеим сторонам каменных стен были выдолблены удобные скамьи, покрытые шкурами медведя и рыси.

– Садись, отдохни с дороги.

Владимир боялся поднять глаза и взглянуть в упор на своего визави.

– Теперь можешь смотреть на меня. Я часто меняю свой облик. Ты потом к этому привыкнешь, – руки незнакомца откинули капюшон темного плаща. Владимир невольно зажмурил глаза. Он ожидал увидеть страшное лицо, покрытое темным волосом и с пятачком вместо носа. На удивление – перед ним сидел молодой, красивый мужчина. Русые, с небольшой рыжиной волосы мягкими локонами обрамляли светлое аристократическое лицо. Серые глаза, тонкий нос, элегантные усы и аккуратная борода клинышком – все это произвело странное и ошеломительное впечатление на Владимира. К тому же у незнакомца оказалась стройная, широкоплечая фигура. Одет он был в костюм, какие носили при дворе короля Людовика 14, в мушкетерские времена. Плащ из черного приобрел синий оттенок, шелковая подкладка поражала ослепительной белизной. Ажурные манжеты алансонского кружева[4] выглядывали из-под серого камзола, белый воротник с вышивкой «point de France»[5] оттенял ровный матовый цвет кожи. Роскошная шляпа «а-ля Рубенс» со светлыми пружинистыми перьями покоилась рядом с высокими кожаными ботфортами. Казалось, что сам принц крови или знатный вельможа с Версальского двора, собственной персоной, сошел с картины знаменитого живописца эпохи Барокко.

– Что, удивлен?

– Не скрою, да…

– Ты ожидал увидеть волосатое отродье? Не обольщайся сильно, я бываю разным. Могу быть пастором благообразным, могу быть с мордой лошадиной, например. Могу одеться на любой манер. Могу… А, впрочем, сам потом увидишь, мой «маскарад» еще возненавидишь. Ну, а пока, вот я каков! Хорош? – мужчина приосанился. – Я тоже так считаю. Ну что же, я к знакомству приступаю. Я демон и служу я Сатане. Хозяин меня жалует вполне.

Владимир, молча, смотрел на демона. Тот продолжал:

– А если посерьезней, ты послушай. Мой прадед – Люцифера[6] сын достойный; великий регент Самаэль[7] – брат деда моего. От рук врагов дедуля в прошлом веке был убит… – в этом месте демон изобразил страдальческую мину и вздохнул. – Бабуля – отпрыск благородный: внучатая племянница Лилит[8]. Отец по службе продвигался резво – тому помощник дядя Асмодей[9]. А мать? Вот про нее я лгать не смею. Мамуля – смертная, но княжеских кровей, – он рассмеялся. – А дальше я не желаю перечислять своих родственников. Имя каждого из них приводит в трепет всех земных и неземных тварей. Меня самого зовут… А, впрочем, имя настоящее свое я не волен выдавать смертному. Когда ты по ступеням службы продвижение получишь, тогда откроется тебе оно. А ныне будешь звать меня ВиктОром. Да просто так – ВиктОром, лишь с ударением на слог второй. Я думаю, так проще нам общаться будет. Согласен ли ты в этом, голубь мой?

Владимир кивнул и проглотил слюну – горло до сих пор побаливало.

– Да, кстати, вот возьми пока этот шарфик и повяжи им шею – смотреть немного неприятно на рану. Она скоро заживет, и боль утихнет. Пару дней пройдет, и ты забудешь раны зуд. Но не забудешь только блуд, которым ты с кастратом занимался. Да, он не дурно постарался! – на красивых губах мелькнула ироничная улыбка.

Владимир взял в руки шелковый шарф, пахнуло знакомым одеколоном. Он повязал шарф вокруг шеи.

– Ты удивлен, почувствовав Фарины[10] аромат? Ты думаешь, я только серой должен пахнуть? – глаза Виктора лукаво блеснули.

– Нет, я не думал так…

– Продолжим наши разговоры. Я расскажу немного о себе. Постараюсь обойтись без рифмы. Служу я у Хозяина уже много тысячелетий. Когда я был совсем юным, демоном неразумным, то пытался, как всякий юнец, выбрать призвание. И наконец… Нет, надоели мне рифмы. В общем, я ко многому приглядывался, многие грехи с пристрастьем изучал. То мне нравилось наказывать лжецов, то завистников, то гордецов. То к обжорам был неравнодушен, то убийц пытался мучить души. Тьфу, вот же напасть! Устал я от рифмы, чтоб тебе пропасть! Это же ты стишками баловался, а я – лукав и должен неразумного учить, чтоб навсегда от рифмоплетства отлучить! Ладно, буду отучать по возможности, здесь, как везде, есть свои сложности…

– Мне странно все это слышать. А дальше как? Какое же вы выбрали пристрастие?

– Мне по душе… Не удивляйся, и у демонов есть души. Так вот, мне по душе оказалось – прелюбодеяние. Блуд и похоть завладели сознанием. Я с удовольствием покровительствую тем, кто грешен в блуде. Это мой удел и моя стихия, к тому же. Я разыскиваю заблудшие души, погрязшие в этом грехе. У моего тонкого призвания столько приятных особенностей, сколько у человека блудских наклонностей. Я так долго изучал разные блудства, что сам встал на путь грязного распутства, – Виктор расхохотался, обнажив белоснежную улыбку, глаза сверкнули красноватым огнем. А может, в них отразились искры от костра.

Нависла небольшая пауза. Владимир внимательно рассматривал Виктора. Он никак не мог поверить, что перед ним сидит демон, а не смертный человек. Когда он был живым, такой обаятельный злодей мог бы стать ему настоящим товарищем.

– Все твои мысли я слышу. Я рад, что нравлюсь тебе. Хотелось бы и дальше тебя не разочаровать. Будешь мне верен – не будешь страдать.

– А я снова вспомнил… про Хозяина. Он обещал мне награду, – смущаясь, обронил Владимир.

– Какая память! Надо же, все помнит он. Хозяин слово держит… иногда, – насмешливо изрек демон.

– Нет, я помню, он говорил довольно убедительно со мной. Не мог он лгать, он правду мне сказал.

– Правду? Ну, ты рассмешил! Ждать правды от лукавых! А разве сам ты никогда не лгал крестьянским бабам, проституткам, Глашке, Игнату, матери, скопцу, друзьям? Мне список сей продолжить? Забавник, так меня смешишь. Как можно верить бесам, коль сам был в обещаньях хуже их? Ты был еще повесой, а врал уж так, что Велиал[11] на миг притих. Ты правды захотел? Отвечу я словами гениального пиита: «Нет правды на земле. Но правды нет – и выше»[12]. Добавлю от себя лишь маленький штришок: «Её и ниже тоже НЕТ, дружок!»

Владимир удрученно опустил голову.

– Ну ладно, успокойся. Я шучу отчасти… Не будешь вредным – будет тебе счастье! Я твой наставник в этом веке тьмы. Сначала мы изучим курс учебный, а после наберешь себе очков. Коль будешь ученик прилежный – награды будут. Тут без дураков!

Костер разгорался сильнее, стало тепло. Владимир почувствовал: его клонило ко сну.

– Я вижу, ты устал с дороги. Не бойся, скоро отдохнешь. Я расскажу тебе о месте, где сотню лет ты незаметно проведешь. А, в общем, слушай: это место тоже – ад. Но ад совсем не тот, какого ты боялся. Тут нет котлов с кипящею смолой, и души в них не стонут, и черти не кладут охапки дров под них. Здесь все иное, сам потом увидишь…

Последние слова демона Владимир едва слышал. Он сильно устал, дрема незаметно овладела сознанием, голова склонилась к мягкой звериной шкуре. Ему снилась вереница образов: печальные ангелы, лицо плачущей матери, растерянный Игнат, идущий под конвоем двух солдат, бледное и прекрасное лицо Глафиры. Он увидел сельский погост. Показалось, ноги коснулись земли. Стоял солнечный сентябрьский денек. Листва на деревьях немного пожелтела. Тонкие паутинки переливались и таяли в прозрачном воздухе. Взгляд скользил по могилам. Владимир подошел ближе – свежий могильный холм, комья рыхлой земли, цветы возле креста. На кресте написаны буквы и цифры… Это – его имя и годы жизни. Сердце сжалось от тоски. Он увидел плачущую мать, сидящую возле могилы. Заглянул ей в лицо. Она сильно постарела и вся сгорбилась. От прежнего кокетства и лоска не осталась и следа. «Моя смерть превратила ее в старуху. Как жалко мне ее. Мы часто ссорились – я обижался. Она была во многом не права. Но, она – моя мама, и она до сих пор любит меня», – взор туманился от набегающих слез. Владимир подошел к матери и попытался ее обнять. Она не видела его, но показалось, почувствовала его руки и вся встрепенулась, глаза с надеждой и испугом смотрели вокруг. Он прижался к ее груди, пахнуло знакомым ароматом детства, цветочными духами и валерианой.

– Мама, мама, не плачь. Я – жив, – тихо проговорил он.

– Володя, милый, ты здесь? Отзовись! Я чувствую: ты рядом! Володя! Сынок! Володя! – кричала она со слезами.

– Володя, Вова, вставай! Нам пора! – протяжный голос матери внезапно перешел в чуть резковатый мужской баритон. Рука Виктора тормошила его за плечо, выталкивая из сновидения, в котором была его мать. – Ты слишком долго спал. А нам пора идти.

Владимир едва разлепил веки, лицо казалось мокрым от слез: «Это был не сон. Я точно видел маму».

– Какой, однако, ты чувствительный… Раньше я за тобой такого не замечал. Ладно, хватит сырость разводить. В пещере и так влажность большая. Нам надо идти. Я устал, поджидая, когда ты проснешься.

В руках у Виктора оказался большой факел. Его пламя ярко освещало все кругом. Виктор приподнял факел выше, и Владимир заметил какой-то темный блеск и шевеление. Показалось, что стены дышат и колышутся, а на него уставились тысячи пар маленьких черных, словно бусины глазок. В этих бусинах отражалось пламя костра и, казалось – эти невидимые создания смотрят очень злобно, мечтая вонзить зубы в любое свободное горло. А может, кровавая рана Владимира распаляла это жестокое желание. Он вздрогнул, мороз пошел по телу, от страха шевельнулись волосы.

– Ну, налетели кровососы, – проговорил Виктор. – А ну, кыш-кыш отсюда!

Послышался неприятный шорох и скрежет когтей о камни. Потом раздался утробный, звериный клекот, и стая летучих мышей, потревоженная демоном, со свистом взлетела в темный потолок пещеры. Она устремилась к невидимому своду, потом упала: кожистые серые крылья неприятно коснулись голов и рук спутников, оскаленные, покрытые короткой шерстью морды, злобно смотрели на Владимира.

– Вы не поняли меня, маленькие вампиры? Ищите себе другие жертвы. Летите в мир подлунный. В нем много крови, там утоляйте свою жажду. Владимир – мой ученик, и этим все сказано! Кыш, отсюда!

От чувства холодящего омерзения Владимир зажмурил глаза. А когда открыл их, то увидел – конец мышиной стаи мелькнул в одной из бесконечных анфилад зловещей пещеры.

Виктор снова взял его за руку и повел в один из длинных коридоров. Под ногами хлюпала вода, серые стены, подернутые черной плесенью, тоже казались склизкими. По ним то и дело мелькали юркие змеи, щетинистые многоножки и пауки. Владимир холодел от чувства брезгливости, он опасался, чтобы какая-нибудь тварь не заползла к нему под воротник. Они шли долго. Наконец уперлись в каменную дверь. Демон слегка нажал на нее, камень со скрипом отворился. В глаза ударил свет.

* * *

Это был не солнечный свет. Свет в этом мире был похож на петербургскую белую ночь. Солнца не было, но не было и тьмы. Легкая серость, влажная дымка, местами клубился туман. Но после мрака пещеры этот мир воспринимался, как подарок. Стояли деревья, вдалеке виднелся лес, луга, дорога.

– Ну как? Не страшно? – спросил Виктор.

– Это и есть Преисподняя? – ошеломленно прошептал Владимир.

– Глупец, это и есть подарок Хозяина для тебя. Ад бывает разным. В нем много этажей. Твоей душе, не без моей протекции, Хозяин предоставил сей этаж. А мог в котел отправить. Чувствуешь, как повезло тебе? Так радуйся и слезы вытри. А то, какой пассаж: кресты, могилки, церкви… Оставь, сей гнусный эпатаж! – Виктор погрозил длинным пальцем перед носом Владимира. – Ты жив, и вечность перед нами. Я многое не стану говорить, чтоб не испортить кейф от пребывания… Излишние познания нам могут навредить. Пока. На этом вот этапе. Твоей души волнения и страх я в игры завлеку, сплетя все нити нави[13]…Что далее? Скажу потом. Всему своя пора.

Они вышли к дороге. Ноги тонули в мягкой пыли желтого оттенка. По обочинам росли деревья. Они совсем не походили на те, что встречались на среднерусских широтах. Нет, здесь были и березы, и осины, и дубы. Но меж них, словно богатые чужестранцы среди местного «народца», вольготно зеленели каштаны, кипарисы, платаны и даже пирамидальные тополя и пальмы. И сами деревья были чудны: часть их цвела ярким майским цветом, и около цветов копошились крупные пчелы. Движения этих пчел казались более медленными, чем на земле. Иногда пчелы сталкивались друг с другом, производя монетный звон. Владимир засмотрелся на насекомых и чуть не упал, запнувшись о дорожный валун. Ему показалось: пчелы тоже приглядываются к нему и странно шушукаются меж собой.

Другие деревья не цвели, а наливались плодами. Здесь были и яблоки и груши. Причем на одной и той же ветке. Диковинные плоды разнообразных цветов и форм гроздьями свисали с веток. Некоторые образцы он видел впервые. Самым странным было то, что листья на деревьях выглядели, словно неживые. Они были неестественно ровные, блестящие, утолщенные. Казалось, их специально покрыли глянцевым лаком. Владимир никак не мог понять: в чем дело? И тут его осенило: неужели в этом мире нет ветра? Листья не дрожали от легких порывов. Все замерло, словно на бутафорской декорации. Теперь они шли по дороге, покрытой хрустящим терракотовым гравием.

– Родной мой, ты потом изучишь: и фауну и флору сих краев. Идем скорее. Я должен тебя к дому привести. Натуралист нашелся! – демон хмыкнул. – А ветер здесь бывает. Но, правда, не всегда… Хочу – бушуют бури, хочу – стоит жара!

Впереди на дороге, откуда ни возьмись, показался крупный, полный господин с русой бородой и пшеничными усами. Одет он был, как зажиточный крестьянин – в кумачовую рубаху, домотканые крепкие штаны, яловые сапоги и безрукавку, отороченную овечьим мехом. На голове глянцевым околышем поблескивал новенький картуз. Красноватые, пухлые, подернутые рыжим волосом руки, держали большую корзину. Белая домотканая тряпица прикрывала ивовый обруч.

– А, господин Горохов! Рад видеть вас, – произнес Виктор. – Откуда вы?

– Здравы буде, Магистр! – подобострастно ответствовал полный господин и низко поклонился. – Вот, лытаю* (см. Приложение. Толкование некоторых старорусских слов.) токмо с устатку, окрест сюзема грибы собираю. Скажу вам: зело лепые грибочки народились. Верите, так и прядали сами в корзину. – Он приподнял край тряпицы – в корзине лежали крепкие боровики, рыжики, маслята.

– Охотно верю, господин Горохов. А с домашними делами вы управились? В лаборатории все ладно?

– Что вы, патрон, зачем же сякое воспрошать? Я – холоп ваш чредимый и присно тщание сподоблен проявлять и бдети, наипаче о лаборатории похимостной. Се бо, яки я дерзну ослушаться моего наказателя и окормителя? Сиречь, меня туганить не требно, я и сам могу себя окаяти, ежели от недбальства студа не иму…

– Похвально слышать, – перебил его демон. – Такое трудолюбие и рачение о делах наших скромных делает вам честь, милейший. Разрешите представить: Владимир Иванович Махнев. Теперь он тоже будет вашим соседом.

– Вельми благаю! – улыбаясь, закивал Горохов, глядя то на Владимира, то на Виктора. – А меня Федором Петровичем величают, – важно, переходя на бас, представился путник. – А можно полюбопытствовать о сроке проживания? – неожиданно, совсем не к месту брякнул он и густо покраснел.

– Эх, Горохов, разве вы не помните, за что Варваре на базаре оторвали длинный нос? – отвечал демон.

– Нет, нет, конечно. Простите мою навязчивость. Опять я оплошал.

– Да не навязчивость сие зовется, а любопытство – ваш порок, – усмехнулся Виктор.

Глаза Владимира заметили что-то странное: корзина с грибами, накрытая тряпкой зашевелилась, в ней что-то пискнуло и приподнялось. Горохова сии метаморфозы ничуть не смутили. Красная ладонь шлепнула по верху, словно утихомиривая кого-то.

– Убо, трожды вельми благую! Я раб, смердящий от туги и искуса. Вдругорядь сякое воспрошать воздержуся. Разрешите, откланяться? Господин Махнев, милости прошу: заходите ко мне в гости, – уныло промямлил Горохов и поплелся по дороге. Объемистая корзина странно подрагивала в его крепких руках.

– А что он спрашивал о сроке проживания? – поинтересовался Владимир.

– Видишь ли, мой друг, не смотря на то, что жизнь в моих пределах вполне удобна и даже весела, иная душенька, что мышка в щелку, стремится к новому рожденью, мечту лелеет искупить грешки «святыми» мыслями, поступками благими…

– И ей дается право? Её надежды не напрасны? – спросил Владимир, чуть затаив дыхание.

– Я сказал, стремится… – бровь демона лукаво приподнялась, красивое лицо вновь исказила усмешка. – Ты о правах забудь навеки. Здесь каждому свой срок определен. Горохов у меня живет уж третий век. И для него сие – болезненный вопрос. Разгадку получить он тщится. Он глуп, и нет, чтобы смириться… Смирением, глядишь бы, отменил себе урок.

Впереди густо стелился туман. Красная крыша, крытая ровной черепицей, едва виднелась в беловатых клубах, похожих на ватные облака. Владимир и демон вошли во влажную пелену. Туман пах травой, ванилью, кофе и, как ни странно, в нем присутствовал аромат любимого одеколона, английских сигар и легкий оттенок восточных благовоний.

– Чувствуешь, мы подходим к твоему дому. Я обустроил его на твой вкус, – с гордостью изрек Виктор.

Владимир только ошарашено осматривался по сторонам. Пройдя густые, пряные и влажные клубы тумана, они оказались возле невысокого голубого забора. За ним шла зеленая лужайка, цветочные клумбы и сам дом. От удивления рот Владимира приоткрылся. И было, чему удивляться. Они никак не ожидал, что здесь, в аду он сможет зажить в таком добротном и красивом доме. Этот дом чем-то напомнил ему свой собственный в фамильном имении. Конечно, он был меньше, без лепных колонн и острого фронтона. Но все же… Белые, ровные стены, большие окна с разноцветными занавесками, горшки с геранью, аккуратная крыша, второй этаж, небольшая мансарда – все это смахивало на милое сердцу Махнево. Уютный дымок сизой струйкой вился из беленной печной трубы. Крыльцо, украшенное кованной чугунной вязью, вело на крытую резную веранду. Чистые, словно промытые стекла, немного блестели. Белые деревянные рамы украшал легкий растительный узор. Во дворе росли кусты жасмина, сирень, несколько яблоневых деревьев, ближе к дому пестрели клумбы с астрами и еще какими-то незнакомыми цветами. В глубине двора показался маленький флигель и несколько хозяйственных построек. Взор Владимира чуть затуманился от предательски набежавшей слезы.

– Ба, да у меня déjà vu, от твоего умильного взгляда. Знаешь, кого ты мне напомнил? Шафака! Ты так сейчас похож на него… Та же благодарность во взгляде. Я живо помню то, как он оказался в твоем доме. Тебе льстила восторженность турчонка, его «охи» и «ахи». Не правда ли, приятно ощущать себя щедрым хозяином, на которого смотрят восторженные глаза несчастного раба?

– Шафак не был несчастным… Я слишком баловал его, – возразил Владимир, краснея.

– Угу, как балуют любимую игрушку иль собачку. У попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса, он ее… Ах, это не из этой оперы. Ну ладно уж, любил. Ну, а зачем же бросил одного в лесу? Ты думал, он найдет в нем колбасу, иль хлеба раздобудет на березе? С собаками и то не поступают так. Хотел ты, чтобы турок постройнел? А турок чуть с тоски не околел…

– Может, хватит попрекать меня Шафаком? Ведь не я его, а он меня убил.

– Будь поумнее ты и с меньшею гордыней – не стал бы хвастать множеством клинков. Да это все равно, что цЫгана поставить сторожем в конюшне рысаков. Итог один: и цЫган лошадей угонит, булату турок тоже применение найдет.

– Да и не турок был он вовсе! – досадливо отмахнулся Махнев.

– Но с детства жил в Османии, а стало быть, тех мест он нравы все-таки впитал. А ты, как слабоумный… басурманину(!) коллекцию оружия достал!

Они зашли в дом. Обстановка походила на его собственные комнаты в имении – дорогая итальянская мебель, гобелены, картины, бархатные шторы. Просторная столовая с камином, гостиная, библиотека с приличным собранием книг, пара комнат для гостей – все это находилось на первом этаже. Поднялись на второй этаж. Широкая кровать с балдахином, высокие стулья цвета вермильон[14], мягкие кресла и пате[15] – все это сильно напоминало обстановку банной горницы в его поместье. Блестящий трехногий столик приютил замысловатый бронзовый турецкий кальян. Рядом лежали длинные костяные и бамбуковые курительные трубки, стеклянная масляная лампа нежнейшего бирюзового оттенка для поджигания опиума, каменные чаши, и досканец[16] с папиросами. Причудливые цветы фуксии, лаковые иероглифы и крючковатые клювы диковинных жар-птиц, танцующих по бокам блестящей лампы, приковывали любопытный взор.

– Я даже опий и гашиш здесь приготовил для тебя. Зачем же грешника лишать достойного занятия? Правда, хочу предупредить, что адские наркотики действуют немного иначе…

– Да? И как же?

– Ну… как тебе сказать. Возможно, позже сам поймешь, возможно, эта одурь не понравится – другого зелья точно не найдешь. Хоть все леса и долы здесь облазишь, к торговцам обратишься, вот беда – другого опия никто не предоставит. Ах, впрочем, это – ерунда…

– Я тоже так думаю. К чему мне опий в адском царстве? Какая разница, какой он?

– Как сказать… Запомни, Вольдемар, здесь все – иное. И чем закончится никак не угадать, – глаза Виктора сверкнули, – ты новичок здесь и поэтому не знаешь, насколько этот мир отличен от того, где ты недавно жил. Пойми, здесь все непредсказуемо: меняет формы, цвет и запах. Приходят образы, уходят образы – здесь не статично все и нелогично даже.

– Не больно много логики я видел и в подлунном мире, – грустно вздохнув, промолвил Владимир.

– Ты это зря! Довольно предсказуемо там было многое, поверь… Как только ты родился, тебя уж сразу и любили – отец, мамаша, тетушки, прислуга, мамки-няньки. Крестьяне верные пахали на тебя. Любили бабы, Глашка полюбила. В том мире постоянным было все. И если не все, то многое. По крайней мере, для тебя. Ты только глазоньки открыл, к тебе уже бежали, чтобы одеть, умыть и кудри расчесать. Искусный кухарь булки пек умело. И запах кренделей, и запах ветчины – все постоянным было и… никаких сюрпризов не таило. Весной цвели деревья, а к осени колосья зрели. А после ночи утро наступало. А здесь – иное все. И движется иначе. Откуда все приходит, в чем смысл, в чем удача? Ты не узнаешь, не поймешь, тем паче сам себе не сможешь объяснить. А в прочем, сам потом увидишь.

– Ну и ладно. Хватит, уж меня стращать. Я так устал от суеты земной, что с удовольствием здесь век свой скоротаю.

– Ну, вот и славно. И зачем страдать? Мне по душе спокойный твой настрой. Жаль, но суеты и здесь не избежать. Я не шучу, философ мой. Спокойно лишь в раю… Сие – не наше дело. У каждого свой вкус, но что до моего – в раю скорее скучно. А здесь, я обещаю: скучать совсем не будешь, и право не грешно и здесь заняться блудом… Ну, а что? Ты снова удивлен? И здесь найдутся бабы, и даже мужики, которые охотно избавят от тоски.

Владимир еще раз окинул глазами спальню. На стене висели портреты обнаженных дам, их роскошные тела покоились в достаточно фривольных позах. Посередине стены, среди обнаженных прелестниц висел портрет самого Виктора.

– Не удивляйся. Я оставил свой портрет. Ты всюду под моим присмотром. Но спальня – особое место. Здесь я оставил свои… глаза. Мой портрет, если ты, конечно, не против, будет наблюдать изредка за тем, что в ложнице твоей творится. Я знаю, что ты неравнодушен к оргиям и любишь, чтобы кто-то наблюдал со стороны. Так вот, я иду на поводу у твоих наклонностей, – демон шаловливо улыбнулся. – Ладно, ты ко всему привыкнешь понемногу. Пойдем-ка лучше выпьем за знакомство.

Они спустились в столовую.

– А что, я здесь смогу есть и пить? – спросил Владимир. Будто в ответ на вопрос, у него заурчал голодный желудок.

– Да сможешь, если будет желание. Сможешь силой мысли заказать еду. Но этому надо еще научиться. Пока твоя воля и мысли слишком слабы, чтобы заказать что-то приличное. Ладно, я помогу.

Виктор щелкнул пальцами, и на деревянном столе появилось блюдо с нарезанной ветчиной, ваза с фруктами, хлеб, ноздреватый сыр и пыльная бутылка старого вина, запаянная сургучной печатью. Виктор откупорил бутылку, холодная пенистая струя темно-красного вина наполнила бокалы, пахнуло терпкой вишней и виноградной лозой.

– А не плохой букет, однако! – пригубив вино, Виктор зажмурился от удовольствия, – это вино я достал из собственного погреба. Знаешь, иногда я балуюсь виноделием. Этот экземпляр лежал в моем подвале с 1450 года. Хотя, в моей коллекции есть вина намного старше.

Владимир удивленно округлил глаза.

– Да-да, именно в том году на Аппенинах был славный урожай. Я и воспользовался. Запасся парой сотен бутылок. Я такие вещи не доверяю никому. Сам за всем досматриваю. Отжимом занимаются самые красивые девушки, они пляшут на бочках со спелыми гроздьями. Мои помощники следят за суслом, купажируют, если нужно, очищают, фильтруют. А я дегустирую. Это – очень хлопотное занятие. Зато, какое качество! Да и к тому же, я могу быть всегда уверен в том, что меня не отравят по злодейскому умыслу. Шучу, шучу! Я сам кого угодно отравлю. Кажется, мы отвлеклись. Ты пей.

Владимир поднес ко рту бокал, но на минуту замешкался: волновала рана.

– Не думай, рана затянулась. Здесь время идет иначе. Я обещал тебе: пару дней пройдет, и она затянется. Так вот, на земле уж больше дней прошло. Пей и не бойся. Тебе порезали лишь горло. А ты представь, когда голова и вовсе отлетела – отсечена на плахе топором. Так, те несчастные довольно долго трогают ее и опасаются притом, чтобы она срослась покрепче и больше не отпала. Не бойся – твоя рана легче.

– Легче? Вы опять смеетесь? Ее хватило, чтобы умереть, – Владимир отхлебнул несколько глотков, по телу разлилось приятное тепло. Стало немного грустно, глаза снова увлажнились.

– Не грусти, Вольдемар. Давай выпьем за твое… Ну, за здоровье пить бессмысленно, – демон хихикнул, – а выпьем мы за новоселье.

Они снова выпили. Тяжелые мысли стали покидать голову Владимира. «А что, может, не так все и плохо? И сам черт – не брат. Или брат?» – размышлял Владимир сквозь пьяный дурман.

Сам собой вспыхнул огонь в камине, затрещали сухие поленья, пламя осветило красивое лицо Виктора. Он снова улыбался.

– Брат, брат. И черт к тому же, – кивнул демон.

«Надо быть аккуратней, он слышит каждую мысль», – сообразил Владимир. Вино кружило голову.

– Ха-ха, мне так смешно. Раз я слышу каждую твою мысль, зачем же их таить? Я все равно услышу!

«Сидит, красуется. Уж больно он хорош. А где его рога, копыта, хвост?» – Владимира разбирало острое любопытство.

В ответ на эти рассуждения раздался мощный щелчок об пол, словно удар хлыста распорол воздух. Владимир замер, его неумолимо тянуло глянуть вниз. Он устыдился своего порыва и выждал несколько минут, едва сдерживаясь. Рука умышленно подтолкнула вилку к краю стола. Вилка со звоном упала на каменный пол. Он наклонился, чтобы ее поднять и увидел то, о чем смутно догадывался: из-под длинного плаща Виктора, дрожа и дерзко поигрывая, торчал внушительный волосатый… хвост. Вместо кожаных ботфортов на ногах оказались… раздвоенные копыта. Демон слегка постукивал ими, хвост то скручивался в спираль, то загибаясь кренделем, ложился возле ног.

Владимир, дрожа всем телом, распрямился. Он боялся посмотреть в лицо Виктора. А тот, будто нарочно, опустил русую голову. Среди волнистых, чуть рыжеватых кудрей двумя небольшими шишками бугрились… рога.

– Все на радость моего дорогого протеже. Захотел рога – будут тебе рога! – демон благодушно хохотал.

У Владимира кружилась голова, пламя камина дрожало в глазах – лицо демона плыло где-то рядом. Виктор улыбался белозубой улыбкой, потом лицо вздрагивало и начинало расплываться. Вместо человеческого облика появлялся черт. Он еще хитрее подмигивал, в уши назойливо лез его сумасшедший хохот. Потом кружение прекратилось.

– Ну, хватит. Пойдем во двор, я познакомлю тебя с твоими стражами, – отчеканил демон. – На сей раз без смеха.

Владимир, пошатываясь, пошел за ним. Его взгляд снова скользнул по ногам Виктора. Копыт уже не было. На ногах снова красовались кожаные ботфорты. Исчез и хвост. Они вышли на крыльцо. Виктор залихватски свистнул. И тут же, откуда-то из глубины двора послышался то ли глухой скрежет, то ли хлопанье крыльев…

Владимир остолбенел от страха. К ним бежали странные существа – их было двое. Это были даже не существа, а настоящие чудовища.

– Кто это?! – прокричал Владимир и закрыл лицо руками.

– Не бойся. Это – горгульи, твои стражницы. В нашем мире они исполняют роль цепных псов. Я создал их специально для тебя. Они знают с детства – ты их хозяин, и будут служить долгие годы. Учтя твой нежный нрав, я специально создал самочек. Открой глаза, посмотри, как они рады тебе. Они же – прелесть!

Владимир открыл глаза и опустил руки. Теплые, упругие носы тут же ткнулись в его ладони, длинные, шершавые языки облизали пальцы. Теперь Владимир с опаской рассматривал этих неземных созданий. Одна горгулья была скорее похожа на кошку: та же мягкая шерстка, бело-рыжий окрас и кошачья морда с круглыми красными глазами. От обычной кошки ее отличали большие размеры, свирепый вид и хвост, похожий на тигриный, в темную полоску. На спине красовались крылья. Они были не очень крупные и без шерсти, но тоже с бело-рыжими пятнами на кожистых перепонках.

Другая горгулья казалась почти черной, с белыми пятнами. У этой голова походила на птичью – мощный клюв венчал страшную пасть. Тело черной горгульи покрывали блестящие перья.

Обе свирепые стражницы ластились к ногам Владимира, словно домашние собачонки.

– Да погладь, ты их. Не бойся, не укусят. Они так преданы тебе.

Дрожащая ладонь Владимира опустилась на головы этих странных созданий. Пальцы нерешительно почесали за ушком сначала одну горгулью, а потом другую. Раздался утробный клекот и повизгивания. Два гибких хвоста виляли, словно у собак, приветствуя хозяина, ушки вздрагивали от радости, крылья вздымались и тут же опускались. Горгульи прижимались к его ногам, шумно дышали. Штаны и руки испачкались их горячей слюной.

– Довольно. Кыш. Идите-ка на место, – приказал Виктор, – они будут хорошо охранять тебя и слушаться во всем. Когда услуги их тебе нужны не будут, они превратятся в камень. Ты позовешь их – они снова оживут. Приятные создания. И ни забот и никаких хлопот, и кушать не попросят. Если только сам ты пожелаешь угостить милашек, то с радостью воспримут угощенье.

Горгульи, поджав хвосты, немного разочарованно потрусили в глубину двора.

– Ну что же, Вольдемар. На этом мы простимся. Пойди поспи немного. После я приду. И постепенно расскажу о цели пребывания… в аду. Если проснешься раньше, а меня не будет рядом – не теряйся. Сходи, немного прогуляйся. Здесь лес и поле, речка даже есть. Здесь есть соседи – всех не перечесть. Одно прошу – будь, Вова, осторожней. Здесь доверять не стоит никому. Ну ладно, ты поймешь чуть позже: откуда что, зачем и что к чему, – Виктор еще раз улыбнулся, задрожал и пропал. Только легкая струйка дыма рассеялась в воздухе.

Владимир вернулся в дом. Вокруг была тягостная тишина. «Я до сих пор не могу прийти в себя. Во-первых, я – умер, во-вторых – живой. Живу в аду. Но ад-то не простой… Что дальше ждет меня?» – печалился он.

Он поднялся на второй этаж в спальню. Около стены стоял комод, над ним висело большое зеркало. Владимира тянуло посмотреться в него. Он глянул. Вид в зеркале был обычный, как при жизни, только волосы чуть взлохматились, и взгляд выдавал беспокойство – в глазах поселилась тревога, темные круги на веках говорили о смертельной усталости. «По сути дела, в зеркале моя душа. А тело? И тело вроде прежнее. А могло бы быть другое. Но Виктор, кажется, сказал, чтобы я оставил это. А что? Несмотря на усталость, оно не так уж плохо смотрится. На шее шарф мешает. Надо бы взглянуть на рану, но что-то страшновато». Пальцы потихоньку отогнули край шелкового платка – за ним не было ни крови, ни страшной раны. На месте пореза осталась лишь тонкая, едва заметная полоска. Он снял шелковый платок. Платок упал на пол, немного полежал, а потом превратился в пеструю живую змейку и уполз в щель между стеной и полом. «Вот, бесовщина! Зарезали, а я – живой. И где теперь убийца мой? Ах, Шафак – Шафак, как грустно мне! Я делал все не так», – безрадостные мысли одолевали душу.

Он снова пристально посмотрел в зеркало: отражение вопреки его собственному желанию нахмурилось, злобно посмотрело на хозяина и скорчило противную гримасу. Владимир отпрянул от комода. «Да уж, в этом мире не соскучишься. Захочешь – не дадут!»

Он подошел к кровати, лег, не раздеваясь. Пока подвохов больше не было. Тяжелый сон затуманил голову и смежил усталые веки.

Глава 2

Он так и не понял, сколько времени продолжался этот крепкий сон. Глухой стук заставил пробудиться. Владимир открыл глаза – стук усилился. Было впечатление, что стучат в деревянную дверь. «Черт, как не хочется вставать! Кого это несет ни свет ни заря?» – он повернулся на бок, хмурый, сонный взгляд скользнул по бархатной портьере.

«Где все слуги? Неужели никто не может открыть? – рука пошарила в поисках колокольчика. И тут он все вспомнил. – Господи, я же умер!»

За окном стояла все та же сероватая мгла. «Белые ночи! Прямо, как летом в столице. Как я наслаждался белыми ночами и одновременно ненавидел их! Это было так давно, словно в другой жизни. Дурак! Это и была другая жизнь!» – он горько усмехнулся. – «Зато в этой покоя не дают уже с утра. Полно, а утро ли сейчас?».

Владимир откинул одеяло и сел. Оказалось, он был одет в довольно приличные светло-серые брюки и свежую шелковую сорочку. Ни грязи, ни следов крови не было и в помине. Возле входа в комнату стояла пара добротных яловых сапог.

«Вот бесовщина…» – едва подумал он, как повторный стук заставил его вздрогнуть.

Пришлось обуться и спуститься вниз. Он вышел на крыльцо. Возле крыльца сидели обе горгульи и, злобно рыча, смотрели на ворота. За воротами маячило что-то пестрое.

– Месье Махнев, откройте. Это я, ваша соседка, – прозвучал приятный женский голосок, – отгоните стражников. Я их боюсь.

«Я их и сам боюсь», – прошептал Владимир, а вслух крикнул:

– Да, да, конечно. Я сейчас открою!

«Как мне отогнать горгулий? Интересно: у них есть имена?» – озадачился Владимир.

– Стражники мои, кис-кис. На место, – неубедительно промямлил он.

На удивление: обе горгульи тут же перестали рычать. Преданные и любящие глаза уставились на незадачливого хозяина, хвосты виляли от радости, словно запущенные метрономы.

– Спасибо, девочки, за охрану. Киски, идите пока к себе. Я позже вас позову.

«Киски» радостно потрусили вглубь двора. Калитка распахнулась, а на пороге появилась дама. Трудно было определить ее возраст. Вначале показалось – ей лет двадцать. Потом, когда она приблизилась, он подумал, что ей должно быть около тридцати. Она была очень недурна собой. Плотный корсет шелкового платья цвета берилла хорошо подчеркивал стройную фигуру. Французский кипенно-белый гипюр обрамлял глубокое декольте, открывающее волнующий, пышный бюст. Из-под милой летней бланжевой шляпки мягкими локонами спускались каштановые волосы. Бисквитный парасоль, кружевные перчатки, тонкий носик, нежный овал лица и темные распахнутые глаза – все это чертовски понравилось Владимиру. Он даже немного растерялся, увидев на пороге своего «адского дома» столь прелестное создание. «Ба, а здесь вовсе не так плохо, как могло бы быть», – подивился он. А милая дамочка лучезарно улыбнулась.

– Позвольте войти, месье Махнев?

– Да, да, конечно. Милости прошу, мадмуазель… – он запнулся.

– Вольдемар, я давно не мадмуазель, а мадам. И зовут меня Полин Лагранж. Я русская, но мой последний муж был французом. Отсюда и фамилия – Лагранж. Ах, как я рада нашей встрече. Я ваша ближайшая соседка и довольно наслышана о многочисленных достоинствах хозяина этого дома, – она кокетливо протянула ручку для поцелуя, длинные ресницы вздрогнули, томный взгляд карих глаз скользнул по лицу Владимира.

– Я тоже очень рад знакомству. Милости прошу ко мне в дом, – молвил он и галантно поцеловал тонкую кисть, облаченную в кремовую кружевную перчатку. Пахнуло вербеной, пудрой и еще чем-то неуловимым.

«Однако какая женщина, и взгляд-то какой», – сердце забилось еще сильнее в предвкушении близкого знакомства. Она впорхнула на крыльцо, изящно приподняв край пышной юбки – обнажилась узкая ножка, одетая в светлую бархатную туфельку на высоком каблучке.

«Какая маленькая ножка… Я точно сегодня овладею ей, – смело решил Владимир и сам поразился своей наглости. – Хорош гусь! Не успел умереть, как снова ХОЧУ! Эти бабы точно сведут меня с ума. Даже здесь от них нет покоя».

– О, у вас так мило! – гостья все также улыбалась, поигрывая сложенным зонтиком.

Она вышла на середину комнаты и, водрузив парасоль в виде тросточки, кокетливо обошла вокруг. Эти хитроумные реверансы позволили Владимиру хорошенько разглядеть ее тонкую талию и аппетитные, крутые бедра. Полин остановилась, вздернула носик, любопытный взгляд прошелся по внутреннему убранству дома. – Вольдемар, я сужу по этому дому, что в прошлой жизни вы жили весьма недурно и имели изысканный вкус. Виктор, наш общий знакомый, как правило, обустраивает жилища своих подопечных согласно вкусам последних, либо учитывая их пожелания. Надеюсь, что когда-нибудь я увижу вас и у себя, в моем скромном особняке.

– Проходите, Полин. Чувствуйте себя, как дома.

– Как вам спалось?

– Да как сказать? Спал я крепко, но так и не понял: какое время суток проспал. Ни аглицких консольных часов, ни брегетов[17], ни даже шварцвальдиков[18] с кукушкой я здесь не заметил. Проснулся, а за окном все тот же серый день, похожий на петербургскую белую ночь.

– Мой дорогой, часов вы здесь и не увидите. Главные ЧАСЫ находятся у Виктора. У этих часов два круга. Один отмеряет внутреннее время. О нем не положено знать местным обывателям. Внутреннее время течет неодинаково, хаотично, вернее так, как этого пожелает Магистр. И поэтому, мы никогда не знаем, сколько продлится этот унылый серый день. Вы так метко его охарактеризовали: петербургская белая ночь. И между тем это – местный день. А бывает, что среди дня вдруг надвигаются густые сумерки. Наступает ночь. Она тоже длится очень долго – заснешь, долго проспишь, откроешь глаза – а на дворе все та же угольная чернота. От этой путаницы голова идет кругом. Знаете, у меня первое время были жуткие мигрени. А главное: среди кромешной тьмы на небе висит эта чертова луна. Цвет ее – чаще красный, реже желтый так зловещ, что я стараюсь во время длительной ночи даже на улицу меньше ходить, – лицо Полин немного погрустнело. – Другой круг, а вернее круги этих часов – это время каждого из нас. Причем идут они для каждого по-разному. У кого-то бегут, словно сумасшедшие, принося морщины и седые волосы, у кого-то идут вспять, а у некоторых, – она понизила голос, – например, у господина Горохова, они и вовсе почему-то стоят.

– Да уж, Виктор верно говорил, что здесь все непредсказуемо.

– Виктор всегда знает, о чем говорит. Непредсказуемо – это еще мягко сказано. Не забывайте, вы не в раю, и не в божьем мире. А время… Вы даже не представляете, как его хаос может извести любого. О, эта мука не так уж и безвинна. Магистр заключил сделку с Хроносом[19]. В собственном царстве он сам судья и властитель каждой секунды. Он сам запускает и останавливает весь механизм, сам открывает и сворачивает пространство. Мы – лишь жалкие его рабы, и не нашим грешным душам трепетать в ожидании утра, – Полин попыталась улыбнуться, но ее улыбка вышла отчего-то слишком натянутой и жалкой. – Вольдемар, вы уже фрыштикали[20]? – вдруг нарочито бодро спросила она, решив сменить тон и тему разговора.

– Нет, не успел. Видите ли, я только проснулся и к тому же, готов признаться: не совсем еще привык к новой жизни.

– О, я уверяю: вы привыкните. Хотя признаюсь честно, – она перешла на шепот, – я тут давно, однако ко многому, – она протяжно вздохнула, – ко многому я до сих пор привыкнуть, ну никак не могу.

– Ладно, Полин, нам не стоит грустить. Я думаю: не так-то все и плохо. Увидев вас, я воспарил духом. Раз здесь живут такие красавицы, значит для меня не все потеряно.

– Спасибо, месье Махнев. Вы так любезны, – ее лицо немного оживилось, а щечки порозовели от легкого смущения, – а давайте вместе пофрыштикаем.

– Давайте, – выпалил он радостно. Спустя мгновение его взгляд стал несколько растерян. – Наш общий знакомый объяснил мне вчера, что еду я должен заказывать усилием воли. Все это замечательно. Но черт его знает, если честно, я еще не пробовал, как это делается.

– Я подскажу вам, мой друг. Вы должны мысленно представить то блюдо, кое желаете увидеть на своем столе. Чем четче будет заказ, тем больше это блюдо будет соответствовать вашим вкусовым предпочтениям, – Полин лукаво улыбнулась, – правда, вначале у многих совсем не получается сие кулинарное действо. Здесь нужна небольшая практика. Вольдемар, вы очень талантливы, и ваше воображение развито намного лучше, чем у многих смертных, а потому с легкостью справитесь с задачей. Итак, напрягите внутреннее зрение, сделайте заказ, щелкните пальцем – и мы приступим к фрыштику.

«Легко сказать», – раздумывал он, волнуясь.

Махнев подошел к широкому столу, зажмурил глаза, в воздухе прозвучал сухой щелчок. Послышался удар тарелки об стол, затем что-то чавкнуло, булькнуло и шумно плюхнулось, фонтан мокрых брызг окатил лицо и руки. Он открыл глаза: Полин лежала на другом краю стола, ее тело дрожало от смеха. То, что появилось на столе, произвело странное впечатление на Владимира: на плоской деревянной тарелке красовалось бесформенное, желеобразное месиво подозрительного бурого цвета, источавшее запах болотной тины. Оно не просто лежало, оно дышало, колыхалось и булькало. Множественные пузырьки вздувались по его поверхности, лопались, выпуская пары серного газа. Вместо ложки и вилки рядом с блюдом валялись обглоданные кости какого-то животного. Стояли тут и чашки, наполненные вонючей коричневатой жижей.

– Вольдемар, позвольте узнать, а что вы заказали? – еле проговорила Полин, давясь новыми приступами смеха.

– Я заказал яблочный пудинг со сливками, булочки с ванилью и кофе, – обескуражено обронил он.

– Не переживайте. Сейчас все исправим. Я же говорила: здесь нужна практика, – она едва справилась со смехом.

Гостья решительно встала, раздался негромкий щелчок, и все жуткое безобразие, сотворенное Владимиром, вмиг исчезло. На столе появилась белая, крахмальная скатерть, две фарфоровые тарелки с горячим яблочным пудингом, серебряные вилки, ложки, ножи. Рядом стояла ваза с фруктами: яблоками, персиками, виноградом. Свежая сдоба издавала легкий аромат ванили. В масленке плавилось желтое масло. Серебряный сливочник был до краев наполнен тугими матовыми сливками. Легкий дымок от кофе врезался в ноздри, вызывая зверский аппетит.

– Мой друг, давайте, наконец завтракать, – произнесла Полин уже без смеха. Она нежно улыбалась, глядя на Владимира.

– Милая Полин, и что бы я без вас делал!

– О, это – пустяки. Для меня это – сущее удовольствие – накормить такого прекрасного мужчину, как вы. Если пожелаете, я буду все время вам готовить.

– Спасибо, Полин. Мне, право, неловко вас так обременять. Но я с удовольствием подумаю над вашим предложением, – он пылко и многозначительно посмотрел на даму.

Они приступили к фриштику. Махнев готов был признаться, что вся еда была вкусной, свежей и к тому же очень аппетитной. Он ел сладкий пудинг, смакуя хрустящую корочку, политую свежими сливками, и запивал его черным кофе. После еще одного, довольно мягкого щелчка появилась бутылка соломенной мадеры. Полин наполнила хрустальные бокалы и, глядя бархатными глазами, протянула один Махневу.

– Давайте, Вольдемар, выпьем за наше знакомство. Я несказанно рада, что вы наконец появились здесь. Думаю, со временем мы узнаем друг друга ближе…

«Какого черта со временем? Я уже сейчас ее хочу, – размышлял он, пьянея, – странно, я и здесь не перестаю ощущать знакомое чувство вожделения. Мне кажется, оно даже сильнее, чем при жизни. Чресла горят огнем так, словно я был в далеком походе и не видел баб, по меньшей мере, полгода».

Владимир скосил глаза на брюки – они вздыбились между ног, оттопыривая шерстяную ткань.

«Хорошо, что Шафак ЕГО от злости не отрезал. Хотя, горло-то затянулось, значит и ОН бы заново вырос. А вдруг бы не вырос? А вдруг бы новый был меньше и хуже? Нет, со своим – оно спокойней как-то».

Полин перехватила его взгляд и покосилась на оттопыренную ткань. Плутовская, блудливая улыбка пробежала по полным губам, открытая грудь задышала чуть сильнее. Было видно, что ей безумно хочется близости красивого соседа. Она решила немного оттянуть восхитительный миг, а потому резко встала. Поигрывая бедрами, прошлась по комнате. Карие глаза внимательно рассматривали старинные картины, нежная ручка, облаченная в кружевную перчатку, не выпускала бокал светлого вина. Она то и дело подносила его к губам, делала несколько глотков и снова нарочито внимательно рассматривала художественные полотна.

«А эта красотка – не промах. Вон, как бедрами виляет. И провалиться мне на этом месте, если я сейчас ей не вдую, как следует. Хочу, чтобы эта кареглазая кошка застонала подо мной, как стонали все мои любовницы», – строил планы Владимир, зверея от страсти.

Он встал и, подойдя к ней, обнял сзади: сильные руки почти сжали тонкий стан, упругий гость решительно потерся о бедра. Она повернула лицо, легкий поцелуй холодных и пряных от вина губ, заставил вздрогнуть.

– Володя, не торопитесь. Давайте присядем. Вы совсем меня не знаете… – пролепетала она нерешительно. Её дыхание участилось, бессмысленный, затуманенный взгляд уставился на то место, где упруго дыбился внушительного вида фаллос. Было заметно, что она едва владеет собой от страшного вожделения.

– Для того чтобы влюбиться в женщину, совсем не обязательно знать все ее тайны. Напротив, флер таинственности несет в себе массу удовольствия. Разгадывая загадки, ты постепенно раздеваешь женщину, снимая с нее по очереди все детали туалета. Женщина без тайны – голая женщина, которая стоит на торговой площади на общем обозрении. Такую вряд ли будешь вожделеть, – промолвил Владимир, заглядывая в ее глаза. Он намеревался взять Полин на руки и отнести в спальню.

Кружевные ладошки ловко перехватили протянутые руки, Полин увернулась и отскочила в сторону.

– Вольдемар, видите ли, здесь так не принято. Я обязана рассказать вам, почему я сюда попала. Это… это условие Магистра. И если у вас после моего рассказа останется еще желание близости, то я буду очень счастлива.

– Полин, излишняя демагогия и словесные прения вызывают лишь изжогу, а не вожделение.

– И, тем не менее, я – обязана. Так вот: я здесь потому, что на «Том свете» у меня было… восемь мужей. Многих это удивляет: отчего так много?

– Да уж, – Владимир усмехнулся, – Полин, вы содержали мужской гарем?

– Нет, – ответила она и покраснела. – Вольдемар, как вам это в голову могло прийти? Я же не султанша. Я – русская и жила преимущественно в России. Просто… мои мужья умирали один за другим.

– Как? Все восемь? У вас была эпидемия?

– Я – «черная вдова». Мне приходится быть откровенной. Сразу после женитьбы каждый из них начинал чахнуть и постепенно умирал, – она жеманно всхлипнула.

– Не понял, вы их голодом морили?

– Нет, я их… любила слишком часто и истово. Они не выдерживали силы моей страсти. Виктор сказал, что у меня темперамент Мессалины.

Махнев от души расхохотался.

– Да уж, вы меня позабавили. Как жалко, Полин, что мы с вами не встретились раньше, и наши судьбы не пересеклись. Я уверяю, меня бы вы не измотали любовной скачкой. Ваши несчастные мужья, очевидно, были слабаками.

– Не все из них были хрупкого телосложения. Скорее – наоборот. А с вами, Вольдемар, мы никак бы не смогли встретиться в последней жизни. Дело в том, что я вас… намного старше.

– Полин, вы ждете от меня комплиментов? Я вам их скажу. Вы – просто красавица. Вы – юны, хороши и свежи, словно садовый персик.

Она легко улыбнулась и кокетливо вздохнула.

– И это еще не все.

– Ну, что еще? Чем вы еще хотите меня напугать? – Владимир дурашливо округлил глаза.

– Я обязана. Таков уговор. Кроме мужей, у меня было много любовников.

– Отлично! Сие обстоятельство прибавляет вам больше цены! Еще чем удивите?

– Кроме любовников… я бегала к гусарам. Я занималась любовью со многими… одновременно.

– Да?? А отчего вы так краснеете? От ваших откровений мой жеребец скоро прорвет ткань крепких штанов. Дерзну угадать: вы любили содомию?

– Да, и это тоже, – она опустила длинные ресницы и задышала еще чаще.

– Жалко, что со мной нет верного друга – моего приказчика. Вдвоем мы бы вполне удовлетворили все ваши изыски. Вы бы еще пощады запросили… Полин, признайтесь, – Владимир подошел ближе. – Смею надеяться, вы любили «двойное вторжение» двух очень внушительных орудий?

Щечки Полин заалели густым румянцем. Она не ответила Владимиру, а только судорожно сглотнула, густые ресницы дрогнули в ответ на дерзкий вопрос.

– Хватит рассуждений. Пойдем наверх, в спальню.

– Нет, стойте… А вдруг я разочарую вас? Вдруг я не та, за кого себя выдаю? Порой страсть отнимает разум, – глаза Полин потемнели.

– Только не у меня, – с жаром ответил Махнев. – Такая красавица не может разочаровать, – он протянул руки.

– Стойте. Скажите, хоть пару слов о себе.

– Вы же сами говорили, что наслышаны о моих достоинствах.

– И все же…

– Всех моих грехов не перечесть. Грешить я начал лет с… двенадцати. Не сосчитать всех девушек, которых я лишил невинности, не сосчитать всех женщин, которых обманул. Курил я много опия, устраивал оргии. А в конце своей короткой, но такой насыщенной удовольствиями жизни я испробовал любовь мужчины. Правда, он был – кастрат, и он меня убил в итоге.

– Как кастрат? Он был без пениса? – глаза Полин округлились от удивления.

– Полин, ну почему эти детали так волнуют вас, женщин? Одна моя знакомая, ее зовут Мари, уже спрашивала у меня нечто подобное, – усмехнулся Владимир.

– И что вы ей ответили?

– Я ответил ей, что у кастрата был пенис. У него не хватало тестикул. Их отсекли в детстве, ради сохранения певческого голоса.

– Какое варварство!

– Согласен. Но это – обычная практика. Смею сказать, что в Италии многие родители ведут своих отпрысков мужеского пола на подобную процедуру добровольно, в надежде, что их любимое чадо возьмут в церковный хор или оперу. И далеко не из каждого кандидата получается отменный исполнитель сопрано или альт. О, злобные компрачикосы[21] сегодняшних дней! Представьте, Полин, какая циничная усмешка судьбы: тебе отсекли яйца, а певцом Miserer Allegri ты так и не стал!

– Да уж. Хуже и быть не может.

– Может! Поверьте, может. Многим евнухам в сералях отсекают весь мужской арсенал совершенно, так сказать, под корень.

– О, ужас! А как же они… писают?

– Это – сложная процедура. Я не буду сейчас рассказывать слишком подробно об ее этапах. Когда я был в Турции, то мне однажды показали гениталии полного скопца. Он был темнокожий. Так вот, Полин, представьте живот обычного мужчины. Хотя, необычного, ибо скопцы полнеют подобно дамам в возрасте, у некоторых отвисает грудь. Но суть не в этом. Вы смотрите в область пупка, взгляд скользит ниже и… о, ужас! Там, где обычно находится пенис, нет вообще ничего!

– То есть совсем ничего? Что-то же должно остаться? Он же должен как-то мочиться?

– Ничего… Только кустик жалких волос и пухлый лобок, похожий на женский.

– Он что, совсем не писает?

– Я уже говорил, что сия операция очень сложна, и выживает после нее лишь треть пациентов. Так вот, сразу после отсечения гениталий несчастному вставляют в мочеточник серебряную трубку, гусиное перо или оловянный гвоздик со шляпкой и не дают пить несколько дней. Если спустя какое-то время скопец сумеет помочиться через оные приспособления, значит, он останется жив, а если нет, то судьба его решена – он умрет в страшных муках. Кстати, темнокожие кастраты выживают чаще, чем европейцы после подобной экзекуции. Один знакомый турок Мехмед – эфенди рассказывал мне, что оскопленные белые пленники раньше гибли сотнями. Вот почему в гаремах больше темнокожих евнухов. А европейцам чаще делали частичное оскопление… Кому-то отсекали одни тестикулы, а кому-то, что намного хуже – отсекали пенис, либо его часть.

Что, к слову, не всегда являло собой более гуманный исход. Многие из несчастных, подвергшиеся этой ужаснейшей операции в зрелом возрасте, не утрачивали плотской тяги. Ужаснейшей тяги… И она подчас была столь мучительна, что кастраты добровольно прощались с жизнью, лишь бы избавиться от огненного вожделения. В этом смысле более гуманна сия операция в очень юном возрасте, почти в детстве, до момента созревания плоти… Хотя мне, просвещенному европейцу, все эти обычаи кажутся настолько варварскими, что само понятие «гуманности» здесь выглядит абсурдно. – Владимир помолчал, взгляд серых глаз немного погрустнел. – Таким образом, надеюсь, я удовлетворил ваше, Полин, любопытство. Но, судя по лукавству, таящемуся в ваших прекрасных глазах, вы знали это все и без меня… А может, и лучше меня.

– Да, я очень любопытна. А потом, не знаю, отчего, но меня сильно заводят подобные разговоры. Подавление желаний плоти. Не в этом ли боль и изысканная сладость? – глаза Полин потемнели. – Вы не обмолвились ни единым словом о… женской кастрации.

– О нет, Полин, тут я пас! Я, конечно же, слышал об этом и не раз и знаю, что таковая существует особенно в странах Африки и Азии. Там есть мнение о том, что женщина должна быть лишена всяческой природной страсти. Что она должна служить лишь инструментом для проявления животной похоти своего супруга и сосудом для вынашивания плода. Там некоторым женщинам еще в детстве отсекают клитор, дабы они не получали полного удовольствия от любовного соития.

– Какой ужас! – пролепетала Полин.

– На мой взгляд, это – также гнусное изуверство… А есть даже такие страны, где местные эскулапы берут на себя полномочия перекроить половые органы женщины на свой извращенный манер. Их не устраивает то, что сотворил Создатель. У них, видите ли, на сей счет свои взгляды. Они отсекают девочкам не только клитор, но и половые губы и зашивают все так, что на месте прекрасной раковины появляется пустое гладкое место. Что может быть нелепее? Еще страшнее, когда этой операции подвергаются взрослые женщины – рабыни, попавшие в плен, и определенные в гарем к одному из местных царьков.

– Какое издевательство! Если женщина уже знает, что есть наивысшее блаженство, и с лепестками ее плоти уже играли и не раз, то, каково ей всего этого лишиться?

– И здесь известны случаи, когда оскопленные наложницы лишали себя жизни. Иногда природа и голос страсти стоят выше человеческого разума… Полин, давайте сменим тему. Что касается меня, то одним из высших удовольствий я нахожу лицезрение распахнутой и возбужденной женской плоти. Вид устрично-розовой, чуть припухшей вульвы, истекающей соком, не может оставить равнодушным любого нормального мужчину.

– Нормального, да… – игриво отозвалась Полин. – Но мы немного отвлеклись. Владимир, вы так и не были со мной откровенны до конца.

– Почему?

– Вы не сказали о своем экзотическом любовнике самого главного.

– Ну, и?

– Я хотела знать: какими размерами был его пенис? Испытывал ли он удовольствие посредством его? И употреблял ли он его по отношению к вам, Вольдемар, в активной роли? – Полин еще больше покраснела и отвела в сторону, затуманенный страстью, взгляд.

– Ах, как вы несносны в своей пытливости, любопытнейшая из женщин! С чего вы взяли, что я буду с вами столь откровенен? – Владимир приподнял бровь и с вызовом посмотрел на Полин.

– С того, что в этом нет ничего предосудительного. Вы, верно, забыли, мой друг, что находитесь не в божьем мире на рауте у Дубоносовых или Виноградовых, а в Преисподней. А вернее, в той ее части, где живут и получают наказание самые злостные любодеи. Владимир, вы – один из нас, и я не вижу причины скрывать пикантные подробности ваших грехов. Запомните, здесь этого не любят… – В глазах Полин сверкнул какой-то красный огонек.

«А она не простая женщина», – заподозрил Владимир, но вслух произнес:

– Ну что же, если вы настаиваете, то я отвечу: у моего любовника был не очень большой пенис. Скорее, его можно назвать небольшим, особенно в обхвате. Да, он получал оргазм посредством его… Хотя, еще больше он испытывал удовольствие от другого… А вот, насчет себя я отвечать не буду. По крайней мере, вам Полин… Я испытал в жизни массу наслаждений, не пренебрегая разными эмпирическими методами. Заметьте, эмпирическими, потому, что мне до сих пор по душе быть именно самцом, доминировать, покрывать. Надеюсь теперь, вы поняли меня?

– О, да! И я скажу вам, это – такой плюс для вас, Владимир, – она хохотнула. – Поверьте, хорошие самцы в цене даже в преисподней. Здесь, к сожалению, столько мужчин, по сути, напоминающих вашего любовника Шафака.

Владимир вздрогнул, услышав знакомое имя.

– О Полин, вам даже имя моего убийцы известно?

– Мне известно многое. И даже то, что вы пытались скрыть… Но не будем об этом. Я вижу, вы до сих пор страдаете, Владимир, из-за коварства молодого турчонка.

– Не то, чтобы страдаю. Я досадую слегка, переживаю за собственное легкомыслие. Не будь я столь самонадеян, то попал бы сюда намного позже… Ладно, давайте не будем о грустном. Полин, вам достаточно откровений? Женщины уделяют столько внимания всяческим условностям. Еще четверть часа подобных разговоров, и мой жеребец так застоится в стойле, что заболеет. Довольно!

Он подхватил гостью на руки и понес в спальню. Она не сопротивлялась. Наоборот – изящная ручка крепко обвила его шею, карие глаза томно закрылись, дыхание участилось.

Через минуту прелестница наконец-то оказалась на широкой кровати, а наш герой принялся торопливо развязывать ленты, расстегивать крючки на корсете, стягивать чулочки. Потянул с руки перчатку. Она не дала ее снять.

– Не надо, Вольдемар. Сие – моя причуда. Перчаток не снимайте. Пусть на мне останутся хоть эти лоскутки кружева.

Владимир раздевал Полин, все более зверея от страсти. Ее тело выглядело столь аппетитным: большая, упругая грудь, тонкая талия, длинные стройные ножки. Каштановые волосы щедро рассыпались по подушке. Она хитро улыбнулась и перевернулась на живот, предоставив благодарному зрителю крупные розоватые ягодицы. Узкая спина прогнулась, оттопырив круглый зад. Губы Владимира потянулись к тугим и одновременно нежным полусферам. Несколько поцелуев заставили Полин вздрогнуть. Она возбужденно застонала, роскошный зад поступательно задвигался навстречу. Владимир проник пальцами в сжатую щель. Там было многообещающе влажно. Пальцы почувствовали оба сочные и готовые к соитию отверстия. Задняя вишневая дырочка так и дразнила решительного гостя – она дрожала от вожделения.

– Ах Полин, как вы горячи… – прошептал он. – А ваша роскошная раковина струится соком. Идите ко мне поближе, я приласкаю ваш трепетный бутончик.

Его рука протянулась к возбужденному лону, указательный палец лег на выпуклую горошину, запрятанную в устье розоватых губок. Полин застонала еще громче.

– Да еще, пожалуйста, еще… Поцелуй меня туда… Какое счастье, что у меня в отличие от рабынь из Африки, есть клитор… – молвила она, задыхаясь.

Фаллос стоял сверх меры. Он перевернул Полин на спину. Руки решительно раздвинули стройные ноги женщины. Распахнутое лоно выглядело столь притягательным, что он согнулся и припал языком к розовой сочной плоти. Язык почувствовал, как скользкие и мягкие лепестки, сшибающие ароматом возбужденной до предела самки, становятся более упругими и распухшими. Полин извивалась и стонала от удовольствия, она двигалась навстречу изысканным и смелым ласкам. Ее роскошный зад танцевал так, словно хотел подсказать любовнику правильный путь. Владимир откликался на ее страстные призывы, язык и губы рисовали витиеватый узор, тот узор, который мнился распаленной до предела Полин. Он почувствовал, что женщина вот-вот разрядится бурным оргазмом.

«Ну нет, моя крошка, так не пойдет. Ты кончишь не ранее, как я загоню в тебя своего главного друга», – решил он и отстранил губы от жадного до ласк зева. Полин охнула.

– Владимир, я изнемогаю… Возьми меня целиком. Войди в меня скорее! – едва выдохнула она и поддалась навстречу.

Он вошел в нее медленно, распаляя желание так, что она застонала от страсти.

«Ну вот, теперь ты будешь кончать… А твою заднюю подружку я оставлю на десерт». Их любовный танец продолжался довольно долго. Он стонал от удовольствия. Полин была слишком аппетитна. Она извивалась от страсти, ровные зубки покусывали нижнюю губу, кружевные пальчики теребили торчащие соски. Он вгонял фаллос во всю исполинскую длину, ощущая горячий жар узкой, почти девичьей вагины.

«А какова детка! Её дырочка так узка, словно у нее и не было восьмерых мужей и сотни любовников. Неужто не разъебли? Странно… Ну, ничего, уж я-то исправлю сие упущение, – подумал он и раздвинул еще шире ее стройные ноги. – Погоди, ты у меня еще ходить не сможешь… А уж как я раскурочу твою сладкую попку, – ему казалось, он сходит с ума от страсти».

Сначала Махнев не понял, в чем дело… Он решил: ему мерещится. Дело в том, что с каждым ударом фаллоса – происходили довольно странные метаморфозы с его партнершей. Полин менялась на глазах. Сначала она чуть похудела, роскошное тело уменьшилось в объеме, словно опало. После его цвет из молочного, приобрел другой оттенок – бледно-желтый. Шея, грудь, полные плечи и руки покрылись темными пятнами. Белая упругая кожа странно сморщилась и стала походить на старый пергамент. Налитые шарики грудей сдулись и повисли жалкими пустыми мешочками.

Он присмотрелся к лицу. О, ужас! Он занимался любовью вовсе не с молодой красоткой. Это была все та же Полин, но лицо ее отчего-то стремительно менялось: черты стали резче, крупнее, щеки опустились, лучики морщин беспощадными лезвиями прорезали нежную кожу вокруг глаз, взгляд потускнел, седые пряди жемчужными струйками растеклись по каштановым локонам. Она мгновенно постарела! Он спал с женщиной, которой было далеко за шестьдесят.

Как только он осознал это, то захотел соскочить с Полин. Но не тут-то было. Её жадное устье еще сильнее обхватило фаллос. Казалось, его втянули в жесткую «сосущую воронку». И эта воронка ухватила член, словно зубастый стальной капкан. «Наверное, то же самое испытывают кобели, когда «сучий замок» захлопывает в себе орудие животной страсти», – лихорадочно подумал он. Меж тем Полин все более входила в раж, тело сотрясалось от множественных оргазмов. Владимир зажмурил глаза. Он боялся их открыть. Но когда открыл, то чуть не лишился чувств: перед ним оказалось лицо очень старой женщины. Пожалуй, он не встречал при жизни таких древних старух – желтое морщинистое тело, высохшая грудь, тонкие седые волосы, крючковатый нос, впалые глазницы и беззубый рот. Крик ужаса вырвался из груди Владимира, одновременно с ним он испытал сильнейший оргазм. Да, это был именно оргазм, выплеснувший из него огромное количество семени, скрутивший судорогами все тело, опустошающий наслаждением столь острым, что он на мгновение потерял сознание. А когда пришел в себя, то вместе с удовольствием он почувствовал ноющую боль в паху, отвращение и липкий страх.

Старуха улыбнулась беззубым ртом и кокетливо повернулась на бок. Худое, скелетообразное бедро, покрытое желтой морщинистой кожей, скрюченная ладонь, облаченная в кружевную перчатку, горбатая спина с грядой неподвижных острых позвонков – все это жуткое «великолепие смерти» заставило Владимира отвести глаза. Он лежал на спине и не знал, что делать дальше. Пахнуло тленом и плесенью. «Вот так сюрприз! Любовь со старухой. Да, этот мир, пожалуй, не только не предсказуем. Он еще и сверх меры коварен! Смогу ли я вообще теперь любовью заниматься после этого случая?» – лихорадочно размышлял он.

Взгляд скользнул по стене, на которой висели портреты. Среди них он увидел совсем живое лицо Виктора. Магистр на портрете скроил сочувствующую гримасу: тонкие брови приподнялись, взгляд погрустнел, уголки губ скорбно опустились. Он протяжно вздохнул.

«Надо же, сочувствует он! Нет, чтобы предупредить меня по поводу этой мадам! А еще наставник называется, – обиженно рассуждал Владимир. – Неужели ему доставило удовольствие лицезреть мои барахтанья со старухой? Хотя, вначале она казалась такой молодой и хорошенькой. Черт знает, что!»

Выражение лица Виктора на портрете из сочувствующего перешло в хитрое. Демон шутовски ехидно посмеивался и потирал изящные ладони.

«Вот гад! Еще смеется! А чего я, собственно, разлегся? – опомнился Владимир, – надо встать и распрощаться с мадам Лагранж».

– Володенька, – раздался скрипучий голос, – мне было так с вами хорошо. У вас такой славный жеребчик. Я таких еще не встречала. Я хотела бы продолжить наши игры. Моя «задняя подружка» вся в томлении. Она ни за что не откажется от знакомства с вашим красавцем.

– Мадам Лагранж, видите ли, я вспомнил: мне срочно надо идти… по делам. Возможно, чуть позднее я познакомлюсь со всеми вашими «подружками»… Однако не сейчас. Я сильно спешу. Я пришлю нарочного, когда смогу с вами вновь увидеться.

Полин вздрогнула, ее высохшая рука затряслась от волнения, она нащупала простынь и прикрыла жуткую наготу. Она медленно встала и, стараясь не смотреть на Махнева, побрела шаркающей походкой к зеркалу. Глянув на свое отражение, Полин подняла глаза на портрет Виктора.

– Вам верно смешно, Магистр? Я чувствую ваше удовольствие. Вы сняли с меня «покров» раньше, чем оно требовалось. Стыдить вас за жестокость, увы – глупо, а главное – бессмысленно! – горько молвила Полин скрипучим старческим голосом. Что ж, finita la commedia! Я удаляюсь. Занавес!

Она долго искала свои вещи, вяло перебирая юбки, корсет, чулки. Ей было тяжело одеваться: морщинистые, дряблые руки дрожали; мутные, подслеповатые глаза слезились; спина плохо сгибалась. Заколов седые тирбушоны[22], Полин надела шляпку и опустила на лицо густую вуаль из алансонского гипюра. Владимир тоже наскоро оделся. Они спустились вниз. Полин шла медленно, с трудом передвигая старческие тяжелые ноги, Махнев конфузливо волочился следом. На пороге она остановилась и, не поворачивая лица, произнесла:

– До свидания, Вольдемар! Рада была нашему знакомству. На прощание один момент: не обольщайтесь сильно, дорогой. Я говорила вам – здесь время у каждого бежит по-своему. И неизвестно, какую пакость на сей раз придумает наш общий друг. Не исключено, что и вы через год превратитесь в дряхлого старика, либо в прыщавого юношу. Не думаю, что предстоящие метаморфозы вас порадуют. А теперь, прощайте! Будет время – заходите. Мой дом стоит через два от вашего, с левой стороны. Я буду очень рада…

Она тихонько спустилась по ступенькам крыльца, ее сгорбленная спина, облаченная в нелепое, не по возрасту светлое платье, трясущаяся голова, покрытая вуалью, вскоре скрылись за воротами и пропали из виду.

«Ну, что за чертовщина! Такая женщина и такой страшный удел! Хотя, отчего меня заботит ее судьба? Возможно, и я очень скоро буду сухари в чае мочить, – удрученно размышлял Владимир. – Кстати, о сухарях! Надо посмотреть: может, что-нибудь осталось от нашей трапезы? Я, кажется, сильно проголодался. Эта дама, похоже, высосала из меня много сил. Неудивительно, что все ее мужья постепенно загнулись».

Он вошел в дом и отправился прямиком в столовую. Взгляд упал на обеденный стол. О, ужас! На белой крахмальной скатерти все так же стояли тарелки и бокалы. Но что творилось с остатками еды? Куски пудинга почернели, зеленая плесень покрывала их со всех боков, фрукты сморщились и засохли, сливочник был пуст – на его дне тоже красовалась бурая мохнатая поросль. Мало того – все это немного подрагивало и дышало. Он подошел еще ближе – тошнота стремительно подкатилась к горлу. Меж остатков пищи копошились… белые черви!

«Да это же, черт знает что! Чем я позавтракал час тому назад?» – думал он с отвращением.

Владимир схватил белую скатерть с остатками странной еды, свернул ее узлом и бросил в угол.

«Который сейчас час? И что мне дальше делать? И как еды нормальной раздобыть? – он нервно ходил по комнате. – А что, если снова попробовать заказать фрыштик? Закажу-ка, я хлебный каравай, масло и чашку чая. Может, получится? Это – ведь такая малость».

Владимир остановился. Попытался сосредоточиться на хлебном каравае и кружочке масла. Щелкнул пальцами. Он ждал какой-нибудь пакости: стука, брызг и вони. Однако ничего неприятного не случилось. Он открыл глаза: как ни странно, на столе стояла довольно симпатичная чашечка с чаем – белая с синими цветами; от нее исходил настоящий чайный аромат! Но то, что было рядом с чашкой, повергло Владимира в уныние. Вместо пышного каравая и масла, на столе одиноко лежал маленький серый сухарик.

«Какое щедрое угощение! Демоны читают все мои мысли. Упомянул сухари в чае – пожалуйста. Получите и распишитесь», – подумал Махнев и горько усмехнулся. Но делать было нечего: он размочил сухарик и схрумкал его за одну минуту. Сам чай оказался довольно неплохим – в нем присутствовали восточные ноты.

Делать было нечего. За окном серел все тот же унылый день. В доме стояла полная тишина. Владимир окинул скучающим взглядом этажерку с книгами, рука потянулась за одной из них. И тут взгляд упал на бархатное кресло – в нем лежал парасоль. Это был кружевной бисквитный изящный парасоль мадам Лагранж. Очевидно, Полин забыла его. «Что взять со старушки? А вдруг он ей нужен, как трость? Надо бы отнести, тем паче она недалеко живет. Но как не хочется снова лицезреть черты ужасного тления бедной старой женщины. А, впрочем, заняться все равно – нечем. Пойду-ка я прогуляюсь», – вознамерился он.

Сборы были недолгими: он лишь расчесал русые кудри, оправил рубашку, придирчивым взглядом оглядел брюки. Все было в относительном порядке. К счастью, у двери на вешалке висел серый сюртук, вполне подходящий к его брюкам. Он примерил его, тот оказался впору. Захватив кружевной парасоль, Махнев направился к выходу.

Каблуки яловых сапог простучали по деревянным ступенькам, скрипнула голубая калитка, Владимир оказался на улице. Местами курился все тот же серый туман. Его пары окутывали землю неоднородно, создавая серые воздушные островки. Эти воздушные островки плавали на разной высоте. Ноги осторожно ступили на дорогу, покрытую мелким терракотовым гравием. «Полин сказала, что живет недалеко от меня. Надо повернуть направо, пройти два дома, и будет ее жилище», – рассуждал он.

Он шел медленно, озираясь по сторонам. Было очень тихо. Вокруг стояли все те же странные деревья, которые он встретил в начале своего прибытия. Березы и рябины перемежались с островерхими кипарисами, красно-ствольными, похожими на раскрытые зонтики, пиннами, и веерными кокосовыми пальмами. Все выглядело статично и бутафорски искусственно. Противоположный край дороги просматривался очень слабо – сквозь плотные клубы тумана выглядывали кусты, деревья, дальше них мрело лиловое поле. Край поля венчал темный, едва различимый лес.

Все так же поражало отсутствие даже малейшего ветерка. Позади захрустел гравий – послышались чьи-то шаги. Он обернулся. За спиной никого не было. Шум тут же смолк. Он двинулся дальше – звуки странных шагов прозвучали еще явственней. Он снова оглянулся – опять никого. В пустом пространстве раздалось чье-то бормотание, возня – кто-то невидимый смачно высморкался, а после раздался довольно грубый, раскатистый смешок. И этот невидимый господин (судя по звукам, они принадлежали существу мужского пола) прошел мимо Владимира, бесцеремонно толкнув его шерстистым и увесистым боком. Махнев потерял равновесие и свалился на дорогу. Невидимка загоготал еще громче и побежал вперед. На пустой дороге обозначилась цепочка следов. Но это были не человеческие следы. Отпечатки на гравии напоминали огромные львиные лапы. Владимиру стало не по себе, он внутренне сжался. «Каким же чудовищем окажется этот монстр, если он решится визуализировать свою личность?» – прикинул он с тревогой.

Невидимый монстр убежал далеко вперед, теперь его шаги напоминали топот копыт. Владимир снова поежился и устремился вперед. Пройдя мимо густых, тропического вида кустов, он невольно засмотрелся на гигантских стрекоз. Те шумно парили меж ярких цветочных гирлянд. Присаживались на бархатные, гиацинтовые цветки и замирали, глядя на мир огромными полукруглыми сферами. Их выпуклые глаза, переливаясь всеми цветами радуги, были похожи на цветные зеркала. Отчаянное любопытство подстегивало Владимира рассмотреть ближе этих величавых летуний. Он наклонился к одной из стрекоз. Круглый, слюдяной глаз, словно в зеркале отразил его лицо, исказив красивые черты в овальную, удлиненную форму с вытянутым носом. Подобное отражение можно увидеть всякий раз, если посмотреть в хорошо начищенный, пузатый чайник или самовар. Владимиру стало смешно, и он невольно фыркнул, зажав рот ладонью. Стрекоза моргнула купоросным веком в обрамлении длинных ресниц, томно вздохнула, черный, загнутый кверху хвост дрогнул, хлопнули золотистые крылья. Владимир едва успел отскочить. Эти огромные крылья чуть не прищемили его любопытный нос. Стрекоза с укоризной покачала головой и, грузно оторвавшись от желтого цветка, с шумом полетела в сторону лилового поля.

«Да уж, вот это фауна и флора», – подивился он и пошагал дальше. Пройдя мимо цветущей черемухи, усыпанной странными розоватыми цветами, он уткнулся в высокий, темно-красный забор. По-видимому, за ним находился чей-то дом. Как выглядел сам дом – рассмотреть не удалось. Мешал забор. Проходя мимо двери, Владимир почувствовал: за ней кто-то стоит. В замочной скважине поблескивал чей-то глаз и с любопытством наблюдал за Владимиром. Приосанившись и напустив на себя равнодушие, Владимир сделал вид, что не замечает любопытного взора. И прошел мимо. Позади скрипнула дверь, он резко обернулся. Из полуоткрытого проема на мгновение высунулся чей-то длинный – предлинный нос, и тут же спрятался. Дверь захлопнулась, проскрежетали тугие засовы. Человек-нос поспешно ретировался. И снова воцарилась тишина.

Следующий дом стоял на маленьком пригорке. Невысокий забор огибал его кругом, уходя редким частоколом в туманную, темно зеленую даль, напоминающую лесную чащу. И дом, и забор представляли собой жалкое зрелище. Забор местами покосился и упал, тут и там зияли огромные прорехи, ввиде сломанных или оторванных досок и жердин. Его давно никто не красил, труха и вековая пыль разъели дерево так глубоко, что казалось – пни его, и он разлетится в прах. Сам дом тоже выглядел не просто запущенным, а даже немного зловещим. Деревянные бревна потемнели, черная крыша покосилась, пустые глазницы распахнутых окон пропускали серый свет. За окнами не было ни штор, ни цветов, рваные клочья паутины походили на обрывки грязных тряпок. Казалось, дом давно заброшен: все пространство около него заросло бурьяном и чертополохом. Владимир присмотрелся: кроме бурьяна вокруг произрастали высокие камыши. Послышалось кваканье лягушек. Длинные, острые стебли камышей поднимались до самого крыльца. Само же крыльцо обильно почернело от воды, зеленая ряска заволокла ступени вплоть до разбухшей, деревянной двери. «Видимо, здесь давно никто не живет, это – не дом, это – какое-то болото», – решил он.

И вдруг он услышал женский голос и смех. В доме кто-то был! Голос оказался приятным и по-девичьи чистым. Из-за мрачных стен понеслась звонкая песня:

Топится, топится

В огороде баня.

Женится, женится

Мой милёнок Ваня.

А у кого какая баня,

У меня с белой трубой.

У кого какой залётка,

А мой самый дорогой.

Не успела моргануть,

Да убежал уже к другой.

До свиданья, Ванечка,

Да я тебе не парочка.

Тебе тридцать, тридцать, вот,

А мне семнадцатый идёт.

Да у тя рожа бородата,

Я девчонка молода.

Тебя милый, за измену

Лихорадка затрясит,

Да на четырнадцать недель,

Да по четыре раза в день.

Топится, топится

В огороде баня, ох!

А мне Ваня изменил,

Да и опять ко мне пришёл.

Он опять ко мне пришел —

Меня дома не нашел!

Песня смолкла, послышался лукавый смех, в пустой глазнице окна мелькнул девичий силуэт в пестром сарафане и снова пропал. Владимира потянуло посмотреть ближе: кто эта таинственная девушка. Рука коснулась ржавой ручки, старая дверь легко распахнулась. В тот же момент по двору прошумел ветер, пригнулись камыши и бурьян, в воздух взметнулись вихри опавших листьев, из-под старой крыши вылетела стая откормленных, черных ворон.

«Ба, а вот и ветер. А я думал, его здесь и вовсе нет», – Владимир шагнул во двор странного дома. Какая-то неведомая сила приподняла его на четыре локтя над землей и бросила вниз. Кроме этого, на него свалилась отломанная трухлявая калитка и пребольно стукнула по лбу. Кто-то невидимый взял Махнева за шиворот и, тряхнув пару раз, вышвырнул пинком за ворота. Все эти манипуляции сопровождались дерзким и ехидным женским смехом. Старая калитка взлетела сама собой, зависла на пару секунд над забором, а после, будто нехотя, встала на прежнее место, ржавые гвозди с жутким скрежетом воткнулись обратно в расхлябанные петли.

«Ну, и черт с вами! Очень надо в гости к таким хозяевам ходить!» – обиженно рассудил Владимир и, отряхнув испачканные брюки, поплелся дальше в поисках дома мадам Лагранж.

Пройдя еще некоторое расстояние, он увидел кружевной кованый забор с высокими, остроконечными пиками. В воздухе запахло вербеной и пудрой. «Наверное, здесь и обитает мадам Лагранж. Надеюсь, что она-то не вышвырнет меня за порог».

Кованая ажурная калитка была чуть приоткрыта. Он зашел во двор. И просто застыл. Было такое ощущение, что вокруг изменилось пространство.

Впереди простирался огромный двор. Это был даже не двор, а целый парк. Аккуратные, ровные газоны, прямоугольные цветочные клумбы поражали яркостью и ухоженным видом. На клумбах пестрели крупные цветы пурпурных, фиолетовых, сиреневых, цвета индиго, гиацинтовых, лилейных, амарантовых, лазоревых, цвета Авроры, альмандиновых, цвета Марины, нефритовых, опаловых, жонкилевых, кошенилевых и многих других тонов. Это был целый фейерверк ярких неземных красок. Огромные бабочки, такие же пестрые, как и цветы, порхали с одного цветка на другой. Здесь было намного светлее, чем на улице. Владимир невольно посмотрел на небо – нет, солнца на нем не было. Свет шел откуда-то сбоку. Казалось: это свечение огромных прожекторов или театральных софитов затопило ярким светом этот шикарный двор.

«Ого! – присвистнул он негромко. – Господа, а вы часом не ошиблись? Я точно в аду? По моим скромным представлениям так должен выглядеть Эдемский сад».

Кроме клумб всюду красовались стриженные конусообразные, круглые, овальные деревья. Некоторые из них цвели: розовые и белые цветы источали тончайший аромат. Иные гнулись от множества диковинных плодов. Длинные, посыпанные мелкой розоватой мраморной крошкой, дорожки вели к высокому серому особняку, стоящему на небольшом зеленом холме. От кованой калитки до этого пышного дома простиралось значительное расстояние. Сей особняк напоминал французский дом в «Большом стиле»[23]. Прямоугольные, гранитные кирпичики формировали крепкие, монументальные стены; шпалеры, увитые диким виноградом, доходили до второго этажа; высокие, резные окна украшали бархатные портьеры; лепные пилястры в виде цветочной мозаики спускались с крыши до земли; изящный портик с шестью колоннами венчался белым треугольным фронтоном – таков был дом мадам Лагранж.

С чувством уважения и восторга Махнев разглядывал этот необычный двор. «Да уж, вот это – роскошь! И как же она жила в прошлой жизни? Может, старуха была княгиней или графиней?» – невольно подумал он. – «Откуда, все это великолепие?»

Он двинулся вглубь двора. Повеяло свежестью, лицо и руки увлажнились – на них попали брызги чистой воды. Посередине двора серебряным зеркалом круглился мраморный фонтан. В центре фонтана красовалась скульптура обнаженной девушки с поднятыми руками. Внешность обнаженной мраморной прелестницы сильно напоминала Полин. Ту Полин, какую он увидел сегодня на пороге собственного дома, ту Полин, которая вначале так его очаровала. Из поднятых кверху ладоней стройной статуи бил мощный поток. Переливаясь бриллиантовыми искрами, прозрачная, чистая вода падала назад в мраморную круглую чашу. Владимир подошел к фонтану, ладонь поймала тонкую струйку. Он поднес воду к лицу и с наслаждением вдохнул почти родниковую, ледяную свежесть. Ему захотелось умыться – настолько приятной и чистой показалась эта вода. Он нагнулся и увидел: в бурлящей глубине фонтана мелькнули легкие тени. Через секунду показались красные и ранжевые спинки, развевающиеся, длинные плавники и ажурные хвостики больших золотых рыбок. Эти чудные создания плавали и резвились в маленьком искусственном водоеме.

Владимир с наслаждением опустил руку в бурлящую водную стихию. В этот момент произошло нечто странное: свет на мгновение потух, воцарилась полная, зловещая темнота. Он никогда не видел такой угольной темноты. Откуда-то из-под земли послышался сильный гул, уши заложило, стало страшно и одновременно тревожно. Спина моментально взмокла, ноги подкосились, и он упал на колени рядом с фонтаном. Вслед за темнотой на мгновение вспыхнул свет и вновь погас. Теперь вспышки света перемежались с полным мраком – словно кто-то баловался с огнем: то зажигал, то гасил яркие свечи. И среди этого неприятного мельтешения взгляд Владимира упал на воду в фонтане. Она перестала течь и играть. Она застыла, словно густой глицерин или липовый мед. Не плавали и золотые рыбки – неживыми яркими, лохматыми сгустками они застыли в этой странной, неподвижной субстанции. В коротких промежутках света он разглядел и то, что брызги падающей воды тоже застыли в пространстве и не падают вниз, а висят воздухе, словно гирлянды холодных алмазов. Свободная рука осторожно коснулась цепочки неподвижных капель – те с шумом осыпались на землю, как горох с обеденного стола. Владимир с восторгом и страхом таращился на стеклянную россыпь твердых капель, которые лежали у его ног горкой чистокровных бриллиантов. Свет все также мелькал. Владимир перевел взгляд на воду в фонтане – она оставалась статичной. Более того – вода загустела еще сильнее и даже слегка подрагивала, словно крутой холодец. Владимир пошевелил пальцами – они двигались с большим трудом. Он напрягся и с силой рванул руку из диковинной густоты. И как только рука, преодолевая огромное сопротивление тугих желеобразных пластов, выскочила наружу – тут же прекратились игры света и тьмы. Не успел он моргнуть, как все встало на свои места: вода снова стала текучей, искристой и прозрачной; рыбки заиграли красными плавниками; брызги воды приобрели свойства свободного падения; а под ногами Владимира образовалась небольшая лужица – россыпь твердых водных камней вновь стала жидкой.

«Что это? Дьявольские козни или игры со временем? Может, в этот момент произошло то, о чем говорила Полин? Наверное, Виктор захотел позабавиться с прерогативой Хроноса: то останавливал время, то запускал вновь. Однако каков проказник! Да уж, удовольствие не из приятных», – рассуждал Владимир.

Он направился к дому. Широкие мраморные ступени портика вели к массивной двери. Потемневшая бронзовая ручка, отлитая в виде когтистой лапы невиданного животного, шоколадный палисандр полотна – дверь также поражала своей необыкновенной роскошью. Два огромных капских[24] каменных льва – застывшие стражники сидели возле двери. Владимир немного замешкался на входе, постоял пару минут в нерешительности, и наконец набравшись смелости, громко постучал.

Дверь почти мгновенно распахнулась. На пороге оказалась молодая белокурая девушка в скромном темно синем платье с белым воротничком и манжетами. Кокетливый передник, надетый поверх платья, выдавал в ней горничную или прислугу. Она приветливо улыбнулась.

– Добрый день, господин Махнев. Милости просим. Мадам предупредила меня о вашем визите.

– Да? – удивленно протянул Владимир и шагнул за порог. Позади он услышал звериный рык, скрежет когтей и странное глухое постукивание. В нос ударил резкий запах крови, запах дикого леса и запах опасности. Владимир быстро обернулся и остолбенел от ужаса: каменные львы внезапно ожили! Повернув кудлатые, черные головы вслед Владимиру, они злобно и раскатисто рычали; желтые холодные глаза смотрели с вызовом; толстые, длинные хвосты упруго постукивали о мраморный пол. Львы готовились к прыжку. Белокурая горничная испуганно захлопнула дверь перед носом двух чудовищ. Когтистая лапа стукнула по закрытой палисандровой двери, раздался злобный рык, а после все стихло.

«Ничего себе шуточки! Они же могли прыгнуть на спину и разорвать меня в клочья, – рассуждал Владимир со страхом. Он едва перевел дух. – Зачем эта старуха держит таких охранников? Чего ей охранять? Свою невинность?»

– Месье Махнев, пройдите, пожалуйста, в комнату для гостей. Мадам Лагранж просила вас немного подождать, – смущенно, но вместе с тем очаровательно пролепетала блондинка и сделала книксен. Владимиру удалось разглядеть ее чуть лучше. Под тканью скромного платья уместилась высокая, пышная грудь, ниже шла тонкая талия. Девушка была довольно высокого роста. Белокурые локоны спускались на покатые плечи. Светлый тон ровной кожи, голубые глаза, крупный чувственный рот. «Однако! Как хороша чертовка. Вот бы с кем я с удовольствием сошелся поближе. А то… подсунули старуху. А тут такие горничные ходят аппетитные». Блондинка, словно прочитав его мысли, чуть задержалась на пороге. Голубые глаза смотрели смело и с вызовом. После она изящно развернулась и вышла из комнаты, крутые бедра вильнули на прощание и скрылись за тяжелой бархатной портьерой.

Владимир огляделся. Его оставили в довольно большой комнате. Под ногами переливался начищенный до блеска, мозаичный паркет. На стенах висели роскошные гобелены, лакированные бордюры с искусственными фруктами и цветами шли вдоль огромных тканых полотен. Сюжет этих гобеленов сводился к изображению французских и итальянских пейзажей. Отблеск свечей в массивных бронзовых канделябрах выдавал щедрое присутствие золотых нитей в ткани рукотворных картин. Листья, трава, игры света в струящейся воде, облака в небе – во всех изображениях блистало натуральное золото. Мебели было мало: два массивных шкафа с потемневшими бронзовыми накладками, письменный секретер, несколько юфтевых банкеток и пара роскошных стульев, стоящих вдоль стен. Бархатные темно-вишневые портьеры украшали высокие окна. Такие же портьеры висели и на входе, куда удалилась горничная.

Прошло около пятнадцати минут – старуха так и не появилась. «Ей тяжело ходить – поэтому, ее так долго нет. Как только носят ноги эту несчастную Полин? Она вот-вот развалится от старости. Может, не стоило ее беспокоить? Надо было передать парасоль горничной и пойти домой. Пожалуй, я так и сделаю. Правда, есть одно «но»… Кто отгонит голодных хищников от двери? Похоже, я вляпался, куда не следует. Здесь на каждом углу подвох. Ну, разве может лев загрызть меня в аду? Теоретически – я давно умер. А практически – мне страшно. Черт знает что!»

Он хотел отправиться на поиски горничной, но взгляд задержался на тяжелой портьере у входа. Из-за портьеры показалась холеная и изящная женская ручка, обнаженная до локтя. Длинный пальчик с острым розовым ноготком согнулся полумесяцем и поманил Владимира к себе. Он пошел на этот странный зов. Раздался лукавый женский смех – похожий на звон серебряных колокольчиков. Потом смех пропал, испарилась и хозяйка прелестной ручки. Он вышел за порог комнаты, перед ним простирался длинный коридор. По обеим сторонам тянулись высокие дубовые двери. Часть из них была – закрыта, часть – распахнута. Слышалась музыка и дамский смех. В дверных проемах трепетал разноцветный шелк – это легкий сквозняк гулял по коридору и комнатам. Владимиру казалось, что помимо голосов он слышит чей-то лукавый и назойливый шепот. Он заглянул в первую распахнутую дверь.

Его взору открылся огромный зал. Убранство этого зала было еще более роскошно, чем в той комнате, где он пребывал недавно. Всюду блистали жирандоли[25], отражаясь в блестящем мозаичном паркете, старинные портреты неизвестных господ в массивных бронзовых рамах украшали стены, обтянутые голубым шелком. Возле высоких окон с позолоченными, витыми решетками, примостилась пара темно-синих роскошных диванов, типа канапе[26],три мягкие банкетки и несколько стульев с высокими спинками. В углу располагался изразцовый камин, блики огня танцевали на черной, лакированной поверхности старого фламандского клавесина. Но главным было другое. За клавесином сидел строгий пожилой мужчина в мантии и светлом парике. Он играл инструментальную сюиту, напоминающую своими аккордами торжественную павану[27] «Belle qui tiens ma vie»[28]. На пюпитре покоились открытые ноты, длинная, тонкая указка лежала рядом. Это был учитель танцев. Недалеко от него стояли ученицы, их было семь или восемь… Но какие! Это были – юные, прехорошенькие девушки, почти девочки в нарядных платьях и белых, припудренных паричках. На свежих щечках играл розовый румянец, большие, распахнутые глаза блестели от бликов каминного огня. А может, девушек так вдохновляла музыка. Музыка и впрямь была необыкновенной. Учитель, прикрыв усталые глаза, медленно перебирал пальцами по клавишам – девушки, затаив дыхание, слушали. Потом он перестал играть и сказал им что-то по-французски, Владимир не расслышал, что именно. Но девушки встрепенулись, встали парами и принялись разучивать сложные танцевальные па. Учитель ходил меж ними, строгий взор следил за правильной осанкой учениц. Старые руки учителя то и дело поправляли тоненькие ручки своих подопечных, указка постукивала по узким, изящным спинкам. Шел урок танцев. Владимир долго стоял, не в силах оторвать взгляда от столь юных и грациозных созданий. Хорошо, что его никто не заметил. Он постоял еще немного и покинул эту комнату.

В другой комнате он обнаружил несколько танцевальных пар довольно зрелых дам и кавалеров. Они танцевали менуэт. Невидимый оркестр играл красивую мелодию. Все дамы и кавалеры были одеты в изысканные шелковые с гипюром костюмы, которые носили при Версальском дворе, их головы покрывали напудренные парики, в шляпах пружинисто пестрели разноцветные эгреты[29]. Так роскошно и куртуазно могли выглядеть лишь вельможи самого короля. Движения танцующих отличались необыкновенной слаженностью, плавными линиями и жеманной манерностью. Дамы изящно делали плие, кавалеры снимали шляпы, производя ими в воздухе замысловатые пируэты. Затем танцующие церемонно кланялись друг другу – их лица выражали особую торжественность. Дамы проходили вперед и в бок, шурша мощными шелковыми юбками. Сие пышное действо напоминало королевский балет или спектакль.

Этот зал блистал еще сильнее двух предыдущих. На мраморных постаментах возвышались фарфоровые вазы, полные охапками белых и пурпурных роз. Розы источали дурманящий аромат. Возле дверей, словно неподвижные истуканы, стояли чернокожие слуги. Другие лакеи находились в глубине зала, на их руках покоились подносы с фужерами и бутылками темного вина. Сбоку от танцующих красовался овальный перламутровый стол, уставленный воздушными пирожными, вазами с фруктами и тарелками с яркими закусками – то были оранжевые креветки и омары в гирляндах кремовых и фисташковых розеток.

«Что это? Бал? Кто эти люди? Это гости мадам Лагранж? Но где же она сама?» – рассеянно рассуждал Владимир, глядя на пеструю вереницу жеманных господ.

Он покинул и эту комнату. Странным было то, что на него никто не обращал внимания, будто он стал невидимкой.

Другая открытая комната была чуть меньше. Она скорее напоминала учебный класс. За ученическим столом сидели двое юношей, лет семнадцати или восемнадцати, и записывали что-то в тетради. Напротив, на небольшом возвышении, находился стол учителя. На нем расположились голландский глобус, старинный микроскоп, потемневшие от времени, толстые книги в кожаных переплетах, стеклянные колбы с неизвестным содержимым, валялось множество заточенных гусиных перьев. Раскорячив короткие когтистые лапки и приоткрыв узкую зубастую пасть, сбоку от стола, на специальном постаменте, стояло чучело довольно крупного, желтобрюхого, нильского крокодила.

На стене висели гравюры, изображавшие странные металлические механизмы и огромных насекомых в разрезе. Учитель стоял спиной к ученикам. Твердая рука чертила мелом геометрические фигуры и цифры. Ученики смотрели на доску и, высунув от усердия розовые языки, записывали в тетради научные знания. Учитель повернулся. Владимир смог хорошенько рассмотреть его четкий, немного хищный профиль, уголки опущенных узких губ, волевой подбородок. На вид ему было около сорока лет.

Владимир пошел дальше. Он не стал более заглядывать в боковые комнаты, его потянуло к той, что находилась в самом конце этого странного коридора. Она была плотно закрыта. Он подошел к двери, душу охватило странное волнение. Постояв пару минут, Махнев решительно взялся за ручку.

Глава 3

«Надо же, какие длинные ноги… и цвет кожи – le café au lait – «кофе с молоком». Кто это – мурин[30], араб или мулат? Но, до чего красив! А она? Она – королева…» – думал Владимир спустя несколько минут.

Он распахнул последнюю дверь. И увидел нечто, что сильно поразило его воображение. Пред ним открылся огромный зал. Цвет стен, мебели, тяжелых бархатных портьер переливался нежно сиреневыми и лиловыми оттенками, сгущаясь по углам в темно-синий кобальт. Свет множества свечей был столь ярок, что напоминал целое пожарище холодного огня – мягкие, но яркие лучи не просто светились, они слегка люминесцировали, делая воздух густым и дымчато-перламутровым.

Посередине этого огромного зала стояла широкая кровать, заправленная белоснежным шелковым бельем. У этой кровати была одна – задняя полированная, инкрустированная змеевидным узором, спинка. Все остальное пространство оставалось свободным. Благодарному зрителю открылось великолепное, торжественное, ярко-бесстыдное таинство…

Вначале он увидел длинные мужские, чуть раздвинутые ноги. Более всего смущал их экзотический кофейный оттенок и необыкновенная длина. Это были ноги крупного, атлетически сложенного мужчины-мулата. Чуть позднее Владимир разглядел его мощный торс, сильные руки и курчавую темноволосую голову. Лицо мулата с вывернутыми, полными губами, синими глазами и тонким носом также поражало изысканной южной красотой. Мулат лежал на спине полностью обнаженный. На нем сидела хорошенькая, стройная девушка. Цвет ее белоснежной кожи настолько контрастировал с кожей мужчины, что этот «кофе со сливками» мог потрясти фантазию любого художника. Махнев, будучи в душе поэтом, в очередной раз пожалел о том, что боги не наградили его еще одним талантом – талантом живописца.

Девушка сидела на мужчине, спиной к Владимиру. Но это он понял чуть позже. Разрозненные детали этой яркой картины постепенно овладевали сознанием. Вначале показались белоснежные полушария довольно крупной попы, выше шла тонкая подвижная талия и узкая спина. Копна каштановых, вьющихся волос нестройным водопадом спускалась на обнаженные плечи. Девушка не просто сидела на мужчине, она совершала движения любовного танца, а вернее не танца, а бешеной скачки. Роскошный, влажный зад скакал галопом на толстом шоколадном стволе. В какую-то минуту она приподнялась чуть выше – ствол выпал. Владимир поразился его внушительным размерам. Девушка сладострастно вскрикнула, изящная ручка с жадностью схватила то, что упало рядом, и водрузила сей предмет на место. Узкая спина выгнулась, как у кошки, розоватый альков двух полушарий раздвинулся сильнее – Владимир, затаив дыхание, смотрел на то, как мощно и упруго движется ее сочный зев, скользя по толстому фаллосу. Ниже, словно два мохнатых кокоса, дрожали упругие, темные шары. Быстрые движения, звуки шлепков, сладострастные стоны – все это завораживало настолько, что Владимир не мог пошевелиться. Он стоял, словно околдованный и впитывал в себя детали этого возбуждающего действа.

Гибкая спина прогнулась вперед, девушка на минуту замерла, тонкая ладонь отвела прядь густых волос за ухо, обнажился нежный профиль. Владимир попытался рассмотреть ее ближе – она лукаво усмехнулась и вновь отвернула гордое лицо. Его тянуло посмотреть ей в глаза, но он не решался двинуться с места. Смутная догадка закралась в сердце – уж больно ее профиль походил на профиль Полин Лагранж. На ту юную Полин, которую он встретил на пороге своего дома. Тот же упрямый, чуть вздернутый носик, та же форма губ, та же длинная шея. В ответ на его любопытство девушка на мгновение повернула лицо. Это была… Полин. Но эта Полин выглядела еще моложе. Этой Полин было не более семнадцати, восемнадцати лет.

Она самодовольно улыбнулась. Откуда-то сбоку, словно из-под земли, появились еще двое почти одинаковых, обнаженных мулата. Они подошли к кровати и встали с двух сторон. Это были очень высокие, стройные мужчины. Владимир никогда не видел таких красивых, атлетически-развитых африканцев. Их крупные фаллосы находились в полной боевой готовности и слегка подрагивали…

Полин прошептала что-то на незнакомом, шипящем с присвистом языке, щелкнула пальцами, еще раз оглянулась на Владимира. Её лукавый, чуть насмешливый взгляд стал почти зловещим, карие глаза потемнели. Она походила на прекрасную ведьму. Две нежные, но сильные и властные ручки потянулись к дрожащим приапам.

Спустя мгновение картина стала и вовсе потрясающей. Теперь Полин была похожа на всадницу, ведущую под узду двух великолепных жеребцов-ахалтекинцев[31]. Мускулистые, поджарые мужчины так напоминали этих древнейших, породистых скакунов. Пылкий темперамент, высокое телосложение, широкая грудь, атласная смуглая кожа с сеточкой едва проступающих темных вен, широко поставленные, миндалевидные глаза – создавали это странное сходство. Полин все также скакала верхом на одном мулате, белые ладошки едва удерживали рядом двух других. Тонкие пальчики с трудом обхватывали их напряженные, каменные орудия.

Неизвестно сколько времени бы длился тот ступор, в котором оказался Махнев. Он чувствовал, что его собственный жеребец с большим удовольствием бы погрузился в любое свободное отверстие Полин. Тем паче, что одно из них – темная кофейная звездочка, манило так, что не было сил терпеть.

Неожиданно рядом с собой он услышал влажный шепот и другой женский голос.

– Месье Махнев, мадам просит прощения. Она заставляет вас ждать. Не соблаговолите ли, обратить внимание на других дам? Хотя бы на меня?

Мягкие ладони почти с силой отвернули его лицо от Полин.

И тут у Владимира еще сильнее закружилась голова. Он отвернулся от мадам Лагранж, но увидел другое… Вся огромная комната наполнилась обнаженными мужчинами и женщинами. На полу, застеленном пушистым персидским ковром, на креслах, банкетках, возле стен и окон в разных, довольно откровенных позах, одновременно предавались греху множество людей. Все они были хорошо сложены, молоды и красивы. Цвет кожи разнился от ослепительно белого, до иссиня черного.

В стороне от кровати, прямо на ковре, двое белокожих, крепких на вид мужчин, одновременно совокуплялись с хорошенькой широкобедрой чернокожей девушкой. Она стонала, закатывала кверху голубоватые белки глаз, сочные, почти коралловые губы то раскрывались ярким цветком, то вытягивались в тонкую, бутонообразную трубочку. Мимика ее лица казалась необычайно подвижной. Замысловатые ряды африканских косичек делали ее голову несоизмеримо маленькой, относительно широких подрагивающих, мясистых бедер. Длинные обезьяньи пальчики теребили дутые золотые кольца, вставленные в торчащие соски маленькой, конусообразной груди. Такие же кольца, только крупнее украшали тонкие запястья и щиколотки. Владимир долго не мог отвести взгляд от этой экзотической чернокожей красавицы. Особенно ему понравились узкие, розоватые ступни с круглыми светлыми пятками и мелкими, почти детскими пальчиками. Концы пальчиков венчали крохотные, похожие на рыбью чешую ногти, окрашенные темно-красной киноварью[32]. Ему так захотелось рассмотреть ее везде: «Интересно, а там у нее тоже есть какое-нибудь колечко? Наверняка, есть…» Мелькнул нежный зев крохотной, почти устричной раковины, мелькнуло и золото кольца… Владимир, завороженный блеском золота, пялился на багровую плоть распахнутых губ, обрамленных кружевом черных волос. Темнокожая вакханка, сидя верхом на любовнике, будто нарочно раздвинула ноги так, что любопытный Владимир смог хорошенько рассмотреть всю яркость ее бесстыдного лона. Золотое кольцо, продернутое сквозь скользкую плоть, дрожало от малейшего касания. Широкая ладонь одного из любовников нырнула к коралловому сокровищу, настырный палец нащупал колечко и потянул его к верху…

«Что он делает? – с тревогой подумал Владимир. – Неужели ей не больно?»

Как ни странно, негритянка в ответ на жесткую ласку протяжно застонала. Но Владимир готов был поклясться – это был стон наслаждения. Пока Махнев рассматривал анатомические особенности шоколадной дивы и раздумывал о том: есть ли у неё клитор, или же колечко продернуто сквозь лепестки оставшейся плоти, оба ее любовника почти одновременно закончили страстный танец. Один из них разрядился в ее узкое лоно, прокричав какое-то странное ругательство на непонятном Владимиру языке. Другой, с проворством дикого зверя, вскочил с колен и поспешил отправить огромный жезл в полураскрытый рот женщины. Она с жадностью заглотила его внушительное орудие и чмокнула от удовольствия… Дрогнули плетеные косички, бутончик подвижных губ едва сомкнулись на толстом орудии белого мужчины. Темнокожая красавица принялась так энергично двигать головой по натянутому стволу фаллоса, что изо рта любовника вырвался не стон, а судорожное шипение. Жестом руки он указал ей, что она должна двигаться чуть медленнее. Теперь она совершала неторопливые кругообразные повороты головой. Мужчина стонал от наслаждения.

По темной шее прошла волна – второй любовник получил желаемое. Долгий спазм узкого, черного горла красноречиво свидетельствовал о том, что ее партнер разрядился приличным количеством семени. Он дернулся еще пару раз и осел на мягкий ковер.

Оба мужчины полежали некоторое время, приходя в себя. Затем один из них достал откуда-то с полу небольшую кожаную котомку. Сильные руки развязали прочную тесьму, широкая ладонь нырнула в глубину дорожной сумки. Судя по озабоченному лицу крепыша, он что-то искал внутри. Через минуту суровое выражение сменилось некоторой удовлетворенностью. Волосатая рука извлекла что-то блестящее. Это была длинная золотая цепь толщиной в палец, ее конец венчал маленький крючковатый карабин.

Мужчина встал, расправил затекшие ноги и, глядя сверху вниз на лежащую на ковре негритянку, проговорил ей что-то хриплым голосом. Его любовница приподнялась на локтях и вдруг замотала головой, круглые, выпуклые глаза смотрели с испугом. Раздалось нервное бормотание, какое-то тонкое всхлипывание, гладкие колени судорожно сжались, плотно закрыв яркую раковину. Тогда мужчина прикрикнул на нее, выражение его глаз внезапно сделалось суровом, почти злым. У шоколадной дивы дрогнул подбородок, она покорно опустила голову и развела стройные ноги. Мужчина подошел к ней, его руки закопошились возле ее раздвинутого лона. Сначала Владимир не понял его движения. Но через пару секунд ему все стало ясно. Мужчина закрепил конец золотой цепочки за колечко, спрятанное в алькове темно-красной плоти чернокожей любовницы. Оба мужчины пошли куда-то и потянули за собой даму так, словно это была собачонка, посаженная на привязь. Женщина вынуждена была поспешать, ибо любое промедление могло доставить ей физическую боль.

«Судя по всему, эта шоколадная пери является их рабыней. Но кто эти люди? Какого они роду и звания?» – все эти мысли, обгоняя друг друга, проносились в воспаленном сознании Владимира.

Рядом со странной троицей лежала еще одна обнаженная рыжая блудница. Разметав огненные локоны по теплому ковру, она кусала от сладострастия губы, полные белоснежные груди с яркими, красноватыми сосками круглились двумя подвижными шарами. Другая – темноволосая женщина-лесбиянка, стоя на коленях, ласкала губами горячий альков, широко раскинутых, стройных ног рыжеволосой менады[33]. На эту увлеченную парочку поглядывал высокий, напомаженный, несколько манерный блондин с широкими, бледными плечами в рыжих конопушках. Он смотрел на внушительный, миндальный зад склоненной брюнетки, и поглаживал длинный красноватый фаллос.

Спустя минуту он грохнулся возле увлеченной парочки лесбиянок и направил решительного гостя во влажное лоно брюнетки. Женщина вздрогнула, но не отогнала от себя настойчивого поклонника. Ее круглый зад поддался навстречу высокому блондину. Тот принялся наносить резкие удары. Брюнетка выгнулась еще сильнее и застонала от удовольствия. Ее рыжеволосая подруга подняла голову и отстранилась, чтобы не мешать удовольствию страстной брюнетки. Помедлив пару минут, она подползла на коленях к мужчине и встала рядом со своей подругой, оттопырив пухлый, в ямочках, белокожий зад. Озадаченный взгляд блондина прошелся по распахнутым вратам обеих подруг. Но он не растерялся – теперь его мощный фаллос входил то в одно отверстие, то в другое. Обе женщины мычали от острого наслаждения.

С правой стороны, перекинув пышнотелую красотку через подлокотник шелкового кресла, мужчина с длинными усами и волосатой грудью, внешне похожий на бравого гусара, энергично двигал задом над распростертым женским телом. Женщина охала, повизгивала и издавала весьма сладострастные звуки. «Гусар» долбил ее так, словно хотел проткнуть насквозь, однако дама не высказывала ни малейшего признака или желания переменить свою участь. «Гусар» выкрикивал что-то несуразное командирским тоном, широкая ладонь звонко шлепала ее полный зад, он приказывал женщине менять позу. Та проворно подчинялась, с готовностью раздвигая ноги так широко, словно работала ранее гимнасткой или акробаткой. Последняя поза, в которой усатый мужчина употребил свою партнершу, выглядела столь странно, что Владимир усомнился: не сломает ли дама спину, свернувшись в столь затейливый узел…

Чуть поодаль Владимир заметил высокого, голубоглазого, коротко стриженого блондина, напоминающего чертами баварца или австрийца. В объятиях блондина, трогательно прижавшись к широким плечам, сидел другой мужчина – смуглый юноша, хрупкого телосложения с копной темных, вьющихся волос и по-женски пухлыми губами. «Баварец» стиснул запястье своего любовника, другая сильная ладонь ухватилась за копну густых волос и притянула податливую юношескую голову к раскрытому паху. То, что произошло между ними дальше, заставило Владимира вздрогнуть и отвести глаза.

В другом углу – одна смелая брюнетка принимала одновременно троих. Ее полные ноги свешивались по обе стороны бедер крупного мужчины, лица которого Владимир не разглядел. Второй, смуглый и поджарый любовник наносил довольно быстрые удары в покорный женский зад. Третий направлял могучий фаллос прямо в рот, едва дышавшей от возбуждения брюнетки. Еще трое голых крепышей покорно ждали своей очереди. Их похотливые глаза горели от возбуждения, горячие ладони сжимали воспрявшие, готовые на бой, орудия. Брюнетка стонала и визжала, словно молодой поросенок, но лишь тогда, когда освобождался ее крупный, растянутый развратом, рот…

«Бедная дамочка, а если очередь желающих удвоится? – подумал Владимир. – До чего же похотливые создания, эти несносные бабы! Неужто было мало одного?»

На подоконнике восседала другая русоволосая красавица. Разведенные в стороны длинные и полные ноги поражали молочной белизной и открывали темный, бесстыдно распахнутый альков крупного лона, выше которого круглился чуть розоватый, мягкий живот. Завитки длинных, распущенных волос струились по плечам и касались деревянного полотна подоконника, томный взгляд зеленых глаз рассеянно скользил по макушке темноволосого мужчины. Рослый брюнет, стоя на коленях, не отрывал рта от жадного до ласк, мохнатого сокровища. Красотка стонала, широкий зад двигался навстречу, тяжелые груди с вздувшимися сосками торчали в стороны, пухлый рот судорожно хватал воздух, полное тело содрогалось от удовольствия.

Рядом с ней, сидя на шелковом пуфике, занималась любовью другая пара. Женщина казалась чрезвычайно хрупкой, с детскими неразвитыми формами: маленькая, плоская грудь, узкие мальчишеские бедра, худенькие ножки. Прямые, длинные волосы иссиня черного оттенка почти закрывали желтоватое лицо.

Она двигала плечами, густые конские пряди падали назад. Она походила на китаянку или жительницу океанических островов. На широком, но нежном лице красовались узкие миндалевидные глаза, некрупный, приплюснутый носик и маленькие, сочные губы. Возле нее примостился рослый рыжеволосый великан с внушительным орудием… Его фаллос, буравя узкую плоть, двигался медленно и с таким трудом, что китаянка морщилась от боли.

«Не мог найти себе кого-то покрупнее, – озабоченно подумал Владимир, – он же раздавит и порвет эту маленькую крошку с далекого острова…» Но «крошка», как ни странно, не оказывала никакого сопротивления. Гримасы боли перемежались с выражением полнейшего удовольствия. Ее глаза светились восхищением, признательностью, каким-то восточным благоговением перед бурным натиском рыжего великана. Она трепетно вздыхала и шептала какую-то тарабарщину на туземном языке. А может, это была ее молитва или любовная мантра? Лишь изредка с маленьких губ срывался легкий стон, худенькие ножки дрожали, на затуманенные глаза набегали слезы. Но может, это были слезы любви и восторга?

«Кто их разберет этих баб? – рассуждал Владимир. – Развратница! Пускать в себя такую оглоблю…»

Он чувствовал, что его самого уже начинает трясти от страшного, звериного возбуждения.

Всюду, куда бы ни посмотрел наш герой, была одна похоть. В ушах стоял гул из стонов, криков, сладострастного шепота. Владимир не понимал: спит он, или все это происходит наяву. Перед глазами мелькали длинные языки, раскрытые мокрые губы, разномастные ягодицы, бесстыдные раковины вагин, и огромное количество разноцветных эрегированных фаллосов.

Он вздрогнул – чья-то мягкая рука настойчиво теребила его плечо. Махнев попытался сосредоточиться. Перед ним стояла обнаженная блондинка – горничная мадам Лагранж. Как он мог о ней забыть?

– Месье Махнев, простите меня за назойливость, не составите ли вы мне компанию, пока мадам занята? – кокетливо, немного смущаясь, пролепетала она.

– Конечно, составлю, – прохрипел ошеломленный Владимир.

Было такое ощущение – словно его на мгновение выдернули из быстровращающейся детской карусели или из середины пестрого калейдоскопа. Кружилась голова, немного подташнивало. Не смотря на это, вожделение было столь сильным, что казалось: его фаллос треснет от натуги, и скоро польется кровь.

– Меня зовут Анетта, – едва успела проговорить блондинка. Последние звуки ее голоса потонули в сладострастном поцелуе. Владимир, словно хищник, набросился на хорошенькую Анетт.

Он с удивлением обнаружил то обстоятельство, что на нем не было никакой одежды. «Когда я успел раздеться? Опять какая-то чертовщина!» – едва подумал он, и тут же погрузился в теплое, узкое лоно блондинки.

Анетт оказалась очень темпераментной женщиной. Она так энергично двигала круглым, упругим задом, большие груди с острыми сосками были столь аппетитны, что через пару минут наш герой буквально взорвался потоком живительной влаги. Они полежали несколько минут, ошарашено разглядывая причудливые позы совокупляющихся сладострастников. Всеобщая вакханалия имела такой накал, что любой, кто попадал в ее поле, сразу же, неумолимо заражался безудержной похотью.

Лежа на ковре, краем глаза Владимир успевал поглядывать на середину зала, на ту кровать, где «скакала» главная наездница, хозяйка дома – величественная Полин. В струйках перламутрового тумана образ Полин выглядел нечетко, а чуть размыто. Даже сквозь пелену Владимир уловил еще одну перемену декораций… Появился четвертый мулат. По его характерным движениям Владимир понял: любительница содомии получила еще одного желанного жеребца. Он замкнул тылы этой странной «кавалькады», вогнав внушительное орудие в спелый зад королевы.

«А бабушка-то не промах. Хотя, какая же она бабушка? Черти! Вы задурили мне все мозги… Я так устал от ваших мистификаций», – путались мысли Владимира. Мысли путались, а фаллос предательски стоял.

Он еще раз сблизился с Анетт. На этот раз он поставил ее на колени и вогнал, налитой от крови член, прямо в узкий, розоватый анус. Анетт вскрикнула от боли и поддалась вперед, пытаясь освободиться от столь крупного и решительного гостя. Но, охваченный безумным вожделением, Владимир не дал ей опомниться. Сильные пальцы впились в нежную шею блондинки – он притягивал ее с такой силой, что женщина стонала, всхлипывала и крутила задом. Через минуту она обмякла и покорно выгнула спину, а еще через минуту принялась сама насаживаться на упругий ствол.

– Прости милая, тебе придется чуточку потерпеть… – едва выдохнул он. – Ты сама этого хотела… Сейчас тебе станет хорошо…

Анетт простонала что-то в ответ, открывая припухший от поцелуев рот. Через несколько минут он разрядился в узкую дырочку доброй порцией, горячего как лава семени, и упал на персидский ковер. Спина и мокрые от пота руки с наслаждением окунулись в мягкий, шелковистый ворс. Тяжелые веки сомкнулись от усталости, хотелось спать. Прошло несколько минут.

Но и после этого возбуждение не утихло. Странным было то, что оно разгоралось с еще большей силой. Рука пошарила рядом – он хотел еще раз воспользоваться услугами гостеприимной блондинки. Изощренная фантазия услужливо подкидывала новые похотливые позы, в которые он намеревался поставить податливую Анетт. Но блондинка куда-то исчезла.

Владимир недолго пребывал в одиночестве.

– Меня зовут Акеми, – звуки нежного голоса заставили вздрогнуть. От сладкого спазма шевельнулись волосы на груди и голове. – Господин не будет возражать, если Акеми присядет рядом?

– Нет, нет, – Владимир качнул головой. – То есть да, присаживайтесь.

Легкий шелк коснулся голой ноги и живота, круглой россыпью прозвенели колокольчики, пахнуло чем-то свежим, и одновременно горьким. Это был запах белой хризантемы. Над ним проплыло нечто странное: белые, черные, пурпурные и золотистые тени… Это была японка. Кукольное лицо покрывал тонкий слой рисовой пудры, ярко-вишневые губы выглядели маленьким темным пятном, узкие, чуть припухшие глаза, подведенные черной тушью, смотрели ласково и совершенно бесстрастно. Черный глянец волос, уложенных в причудливую прическу, контрастировал с фарфоровой белизной лица. Из волос торчало несколько деревянных палочек, костяные гребни, и множество живых цветов – розовых и ярких фуксий, спускающихся длинной гирляндой по тугим, распущенным прядям.

«Что за диво-дивное? Наверное, это гейша, – подумал Владимир. – Но к ней нужен особый подход, уединенность. У меня никогда не было гейши. Не буду, же я ее при всех…»

– Владимир-сан может не стесняться. Я не гейша, я юдзё[34]. Правда, совсем недавно я получила почтенный ранг таю[35]. Со мной ты можешь без стеснения делать многое. У тебя такой могучий жезл, что Акеми без колебания выбрала именно его. Он будет моим талисманом и защитой от злых духов. Если бы мы оказались у меня на родине, я повела бы тебя в сэнто[36] и отдала бы подобающие почести твоему «священному жезлу». Здесь иные правила, – она поклонилась, маленькие ладони соединились в трепетный бутон. Воцарилось молчание, кроткий, восхищенный взгляд коснулся груди и живота обнаженного Владимира. Она старалась не смотреть на твердеющий член – он наливался свинцовой тяжестью и расправлялся прямо на ее глазах. – Оу, какой Владимир-сан сильный мужчина! – смущенно пролепетала она. Вишневые губы обнажили полоску зубов, покрытых золотистой, почти черной пылью. – Если господину угодно, пусть он свяжет меня и воспользуется своим священным правом. Акеми любит, когда ее связывают.

Японка снова поклонилась, тонкие ладони коснулись золотистого пояса кимоно, несколько ловких движений, и красный шелк соскользнул с узких, мальчишеских плеч. Обнажилась неразвитая девичья грудь, плоский живот, узкие бедра и худенькие ноги. В алебастровой белизне сомкнутых бедер топорщился кустик иссиня черных, густых волос.

– Владимир-сан, свяжи меня подобно морской звезде, и пусть твой ласковый угорь вползет в раскаленную раковину, – она протянула моток пеньковой веревки. – Только позволь вначале обмыть твоего резвого кальмара, прежде чем он ворвется в волшебные врата рубиновой пещеры.

Рядом с полуобнаженной японкой, на которой из одежды оставался лишь золоченый пояс и деревянные сандалии на высоком каблуке с тремя подставками, возник фарфоровый тазик с водой. Пахнуло чайной розой и миндалем. Холодные пальчики прикоснулись к натянутой плоти. Эти прикосновения напомнили трепет крыла садовой бабочки или дрожание полураспустившегося бутона бархатной фиалки. У Владимира снова пошел мороз по коже, и встали дыбом все телесные волоски.

– Ииии, – простонал он. – Акеми, милая, что ты делаешь со мной?

– Я лишь хочу обмыть твой славный жезл, мой господин, – прозвенел тоненький голосок.

Она взяла в руки торчащий сверх меры член, движением ноги подвинула таз с водой и принялась аккуратно и нежно обмывать раздутую головку и лиловый от возбуждения ствол. Владимир стонал от наслаждения. Через пару минут Акеми достала тряпичную салфетку и промакнула капельки душистой воды. Она полюбовалась на чистый и вполне готовый к бою инструмент. Вишневые губки прикоснулись к блестящей головке.

– Как ты хочешь, чтобы я тебя связал?

– Раздвинь широко мои ноги и привяжи ступни к двум концам этой бамбуковой палки. – Владимир огляделся. В этом чертовом доме все предметы возникали прямо из воздуха. Рядом с японкой оказалась крепкая, длинная палка. – Я хочу, чтобы Владимир-сан мог хорошенько видеть рубиновые стены моей пещеры, а не только заросли у входа. Но перед этим Владимир-сан я попрошу тебя связать мои запястья над головой.

– Но разве тебе не будет больно, моя маленькая? – прохрипел возбужденный Владимир.

– Мне будет очиень, очиень приятно, – она улыбнулась темными зубами.

Он сделал так, как хотела смелая юдзё. Худенькие, белые ноги распахнулись так широко и легко, словно Акеми всю свою короткую жизнь служила балаганной гимнасткой. И Владимир увидел-таки ярко красную пещерку белолицей юдзё. Он вошел в нее с неземным наслаждением.

Владимир не понял, сколько времени он провел с прекрасной Акеми. Ему казалось, что вокруг них вырос высокий бамбук – целая бамбуковая роща, и сами они лежат на изумрудной и мягкой циновке. Замерли все звуки, зал, полный совокупляющихся людей, уплыл куда-то в стороны и стал почти невидимым. Перед лицом Владимира была лишь страстная японка. Она морщилась, плакала от боли и захлебывалась от страсти, шепча ласковые слова. Он поворачивал ее то передом, то задом. Искушенная в любовном ремесле, маленькая юдзё подсказывала ему все новые комбинации страстных совокуплений с использованием веревки. Кроме этого в ее шелковом узелке оказался целый набор деревянных и каменных дилдо, коими она просила затыкать пустующие отверстия. В ход пошли деревянные прищепки, костяные крючья и кожаная плеть. Акеми любила получать удовольствие посредством боли. Они зашли так далеко, что худенькое белое тело его новой любовницы приобрело местами багровый оттенок, а рубиновая раковина распухла от множества прищепок.

– Акеми, нам нужно остановиться. Этому омуту не будет конца. Смотри, твое тело горит от порки и прищепок, – выдохнул Владимир после очередного оргазма.

– Как прикажет мой сильный господин, я ухожу… – прозвенел тоненький и немного разочарованный голосок Акеми. – Если Владимир-сан пожелает, я тут же появлюсь. Стоит тебе лишь подумать о маленькой юдзё, как я примчусь быстрее лесного ветра.

Не успел он опомниться, как Акеми накинула красное шелковое кимоно, собрала веревки, прищепки и другие атрибуты страстной любви. Мелькнул фейерверк ярких красок, звякнул серебряный колокольчик, воздух наполнился ароматом хризантемы. Раздался легкий хлопок, и юдзё исчезла. Пропала, словно мираж и бамбуковая роща.

После исчезновения японки, Махнев заново ощутил свое присутствие на всеобщей вакханалии – вернулись все запахи и звуки.

После нее к нему потекла вереница других соблазнительных женщин – рыжие, брюнетки, чернокожие, мулатки, азиатки…

Он сбился со счета – сколько раз его приап входил в разномастные: узкие и не очень, теплые и почти горячие, гладкие и волосатые, тугие и скользкие тоннели. Сбился со счета – скольких женщин он удовлетворил. Он лежал на многих, многие скакали на нем, он вставлял горячий, ненасытный ствол в разные отверстия и, казалось, был готовым удовлетворить все страждущие похотью, адские тела. Под конец член почувствовал влажное и нежное касание – это были губы робкого, смуглого юноши. А потом и рука светловолосого, широкоплечего «баварца» по-хозяйски потянулась за его детородным отростком… У него уже не было сил противостоять натиску всех сладострастников и собственному вожделению. Натруженный фаллос горел, как огонь. Усталые губы едва слышно прошептали:

– Хватит, господа… Это уже слишком. Я устал… от вашей любви. – И он тут же упал словно подкошенный. Вокруг послышались дикий хохот, визги, улюлюканье… А может, ему это мерещилось.

Владимиру чудилось – он погружается в глубокий обморок. Сознание потихоньку покидало изможденное развратом тело, а может, он просто засыпал. Этот странный, глубокий сон позволил отвлечься от адского вожделения. Он спал, но в то же время мог видеть все, что творилось вокруг. А вокруг продолжалась все та же всеобщая бурная оргия. Её накал нарастал: она становилась все более изощренной и бесстыдной.

Женщины визжали и извивались, подобно змеям, из разверзнутых ярко карминных губ вылезали раздвоенные жала. Мужчины скакали вокруг, словно толпа безумствующих сатиров. На минуту ему показалось, что это не люди, а сборище козлоногих и мохнатых бесов, ведьм и отвратительных чудовищ.

Одна из женщин, раздираемая безудержной похотью, широко открыла жадный рот, щелкнули острые зубы – пенис партнера был откушен. Несчастный взвыл от боли, обе руки старались прикрыть место, откуда фонтаном полилась кровь, то место, где еще недавно покачивалось внушительное орудие. Вся оголтелая толпа разразилась поощрительными возгласами в ответ на этот ужаснейший поступок. Как ни странно, ее жертва не стал долго горевать. Он тоже утробно заржал, немного дернулся, крутанулся на одной козлиной ноге, и на месте откушенного приапа вдруг появилось целых два. С торжествующим криком он кинулся на поиски коварной членовредительницы.

В другом конце зала Владимир увидал женщину без головы. Она двигалась навстречу кавалеру в бешенной любовной скачке, а ее голова лежала на ковре и моргала выпуклыми, голубыми глазами. У иных дам вдруг исчезли руки и ноги, а туловища удлинились, превратившись в некие ящероподобные существа. Он увидел, что по залу стали летать отдельные фрагменты тел: волосатые руки совершали хватательные движения, оторванные головы шевелили языками и чмокали губами, глаза вываливались из впалых глазниц.

«Да что же это делается? – сквозь сон подумал Владимир. – Куда я попал? Господи, неужто ты не видишь всего этого срама? За что? Спаси меня, Боже!»

И в этот момент Махневу показалось, что чья-то невидимая ладонь ударила его по щеке. Удар оказался столь сильным, что голова мотнулась в сторону, хрустнули позвонки на шее, во рту появился солоноватый привкус горячей крови. Эта странная пощечина вывела его из глубокого сна. Туман рассеялся, все встало на свои места. Люди вновь обрели человеческие черты – исчезли козлиные морды и раздвоенные копыта. Перестали отваливаться части тел и летать по огромному залу. Оргия продолжалась, но ее участники более не выглядели монстрами, они выглядели обычными людьми.

Он так и не понял, что происходит с ним: сон это, явь или грезы. Постепенно на смену усталости пришла необыкновенная легкость. Казалось: из тела ушел вес, и стоит только захотеть – он полетит. Владимир закрыл глаза, поджал ноги, оттолкнулся от пола и… взлетел. Он оттолкнулся так сильно что, не рассчитав силы, стрельнул в пространство огромной комнаты, словно бумажный снаряд из мальчишеской деревянной рогатки – голова ударилась об узорчатую лепнину высокого потолка. «Ух, как высоко! Надо бы опуститься ниже. Да и голове неудобно. Завис, как закорючка», – озаботился Владимир. Мысленно он постарался переместить центр тяжести к ногам. Странно, но это удалось – усилием воли он опустился на несколько локтей. Рассмеявшись от удовольствия, Владимир кувыркнулся в воздухе, перевернулся на живот и полетел в другой угол огромного зала, к старинному камину. Оказавшись возле него, он протянул ладони – пламя горело ярко, освещая рельефные изразцы и глянцевый лак паркета, но руки не чувствовали привычного, уютного тепла. Это был синеватый, холодный огонь. Он оглядел себя – теперь он снова был одет.

Ему почудилось – глазурь на изразцах стала ярче и живее. Блики огня играли на выпуклых рисунках. Владимир присмотрелся – маленькие квадратики каминной плитки изобиловали фривольными сюжетами: светловолосые, голые нимфы убегали от сатиров; те гнались за ними по лесным чащобам, тряся красными эрегированными приапами; томные барышни задирали подолы пышных юбок, обнажая бутоны раздвинутых губок; бравые солдаты приспускали штаны перед уличными торговками и манили последних в темные подворотни. И главное – все они были живые! Здесь тоже шла своя маленькая греховная жизнь. Взгляд Махнева скользнул вдоль сиреневых стен. На них тоже ожили сюжеты гобеленов и живописных полотен: пасторальные пастушки бесстыдно совокуплялись с пастухами, забыв о своих козочках и коровах; восточная красавица, охваченная пылкой страстью, отдавалась турецкому султану; вельможные дворяне короля разглядывали перси юной герцогини, а та, задрав пышную юбку, широко раздвигала ноги. Там было много других похотливых картинок. Владимир с трудом оторвал от них взгляд. Но то, что творилось в самом зале, завораживало еще больше. Владимир не задержался надолго возле причудливого камина.

Он парил в перламутровых струях и теперь уже бесстрастно наблюдал за тем, что делается внизу. Казалось, что все совокупляющиеся в беспорядке люди стали походить на живую лиловую массу или корни тропических растений – так диковинно переплелись меж собой их разномастные тела. Зал будто стал еще шире – он выглядел, словно огромное зыбкое и бескрайнее поле, окутанное сиреневым свечением. Владимир отлетел к стене, расширенными глазами он созерцал эту грандиозную вакханалию. Она восхищала дерзкой бесстыдностью оголтелого сборища адских прелюбодеев и одновременно пугала – казалось, эти люди давным-давно сошли с ума и не могут, не в силах остановить всеобщее безумство. И безумством этим правит ужасная сила… Невидимый режиссер поставил этот спектакль, а теперь сидит в зрительном зале, наблюдая со стороны «плоды своего извращенного гения».

Владимир оттолкнулся от стены и полетел туда, куда его все время тянуло – в центр зала, туда, где стояла кровать Полин Лагранж – хозяйки дома, королевы сладострастников.

Мулаты исчезли. Полин лежала в одиночестве и потягивалась, словно сытая, холеная, хорошо откормленная, гладкая кошечка. Было видно: ее славно удовлетворили, и она могла теперь позволить себе нежиться в шелковой постели и дремать сладким сном. Вдруг мелькнула чья-то тень, и к ней прилег новый обнаженный красавец – стройный, длинноногий мужчина с великолепной фигурой и светлой кожей. Полин настолько обрадовалась гостю, что распахнула навстречу ласковые руки, с губ сорвался благоговейный восторг. Каштановая кудрявая головка притулилась к груди нового любовника. Полин так трепетно прижималась к незнакомцу, что Владимир невольно позавидовал ему.

Мужчина приподнялся на локте, голова, покрытая русыми с легкой рыжиной локонами, склонилась над Полин. Любовник нежно и страстно целовал хозяйку в губы и шептал что-то на ухо – она все розовела, карие глаза закрывались от истомы. Ее снова охватило вожделение. Ладонь незнакомца сжала упругую грудь, а позже спустилась ниже, длинные пальцы проникли во влажное лоно. Бедра красавицы дрогнули и двинулись навстречу. Русоволосый мужчина на минутку замер и приподнял лицо, мелькнула знакомая острая бородка. Это был Виктор! Его пристальный взгляд скользнул по Владимиру, барахтающемуся где-то под потолком. Демон подмигнул и лукаво рассмеялся, обнажив ровные, белые, почти волчьи зубы.

В тот же миг дрогнуло пространство. Нежно-сиреневые краски потемнели, кобальтовая синева густым туманом потекла на середину. Кровать, на которой лежала Полин, зашаталась. Из-под нее вырвалось пламя. Ровные, яркие языки огня обрамляли ее со всех сторон. Но это обстоятельство ничуть не смутило ни Полин, ни Виктора – они сплелись в еще более страстных объятиях. Прямо над их головами ожил лентообразный, деревянный орнамент прикроватной спинки. Не просто ожил, он превратился во множество живых змей. Скользя холодными разноцветными спинками, змеи ползали над телами двух любовников, сплетались в кольца и сверкали длинными, раздвоенными жалами.

Какой-то странный вихрь подхватил нашего любопытного героя, стукнул плечом об косяк и вышвырнул в длинный, пустой коридор. Позади с шумом захлопнулась дверь. И в этот самый момент он услышал дикий, почти звериный крик и стон Полин. Это был крик такого страстного и длительного оргазма, что у нашего героя заложило уши. Он вообще ни разу не слышал, чтобы женщина именно так кричала от страсти. Даже стены содрогнулись от этих звуков.

Он медленно полетел дальше, потирая ушибленное плечо. Надо было улетать из этого дома. «Погостили – пора и честь знать. Достопочтенные хозяева, не надоело ли вам столь долгое присутствие гостей?» – думал Махнев, летя по длинному коридору. Его охватило чувство раздражения и легкой обиды: «Полин даже не соизволила ко мне подойти. Смотрите-ка, она занята… Конечно, разве ей до меня?»

«А куда я, собственно, спешу? Если хозяйка по уши занята развратом, то что же делают другие обитатели этого странного дома? Где же, танцующие менуэты, благородные господа? Где юные ученицы и ученики?» – внезапно вспомнил Владимир и залетел в первую открытую комнату.

Это была комната, похожая на ученический класс. Та самая комната, где некоторое время назад Владимир видел строго учителя с мелом возле доски и двух юношей, склоненных над тетрадями. Ученики и учитель были на месте… Но, что они делали!

Суконные штаны учеников были приспущены ниже колен, рубахи и вовсе отсутствовали, сами юноши лежали ничком на ученических партах. Их алебастровые мелкие ягодицы круглились упругими беззащитными полушариями. Худенькие, узкие спины с выпуклой цепочкой позвонков, тонкие шеи, вихрастые затылки – все выдавало покорность и полное подчинение. Напротив них стоял учитель – этот крепкий и рослый мужчина с тонкими губами, орлиным носом и волевым подбородком. Он, в отличие от юношей, был одет. На нем все также, спускаясь книзу широкими фалдами, красовалась профессорская, длинная мантия. Лицо учителя покраснело, светлый парик съехал на затылок, глаза горели лихорадочным огнем… Его рука сжимала длинную розгу. На полу, недалеко от стола стояло ведро с пучком размоченных прутьев.

«В чем они провинились – эти старательные, скромные юноши? Неужто они посмели шалить или не выучили урока? – рассуждал Владимир, – или это обычная ситуация? Может, он сечет их ежедневно в назидание и усмирение гордыни?»

Мелькнула розга, в воздухе раздался свист – разящие удары градом посыпались на ягодицы обоих учеников. Старательный экзекутор наносил пару ударов одному юноше – тот вскрикивал, белые полушария вспухали красными рубцами, затем он уделял такое же внимание другому. Удары розги падали то резко, то с некоторой изуверской оттяжкой. Юноши вскрикивали, дрожали, все плотнее сжимая ягодицы. По мере того, как продвигалась порка, мужчина отчеканивал резкие фразы по-немецки. Владимир не разобрал толком, что он произносил. Но заметил другое: темная мантия учителя оттопырилась в нижней части живота. Она не только оттопырилась – сквозь широкую прореху показалось внушительное, красноватое орудие. Ученый немец задышал часто и глубоко. Он прекратил порку, юноши стояли покорно, все в тех же, унизительных позах.

Владимир висел в воздухе и пристально наблюдал за происходящим. Его присутствие не смущало ни строгого учителя, ни учеников – он был для них невидим.

Красная от работы ладонь немца полезла в боковой карман. Мгновение – и в руках показалась круглая серебряная коробочка. Толстые пальцы, дрожа от нетерпения, открутили крышку. Блеснуло содержимое – это был какой-то желтоватый, пахучий жир. Учитель подхватил небольшую порцию жира и склонился над телами учеников. Владимир догадался, в чем дело: настойчивые руки профессора коснулись сжатых юношеских ягодиц…

– Meine liebsten Jungs, sie sind so artig, ich komme zu euch![37] – бормотал он, глаза горели похотью.

Учитель откинул полы мантии. А дальше началось такое, что вначале вызвало у Владимира чувство сильного любопытства и знакомой тяжести в паху. Ему даже показалось, что эта тяжесть снова потянула его к полу. Падать не хотелось, ему нравилось чувство полета. Кроме вожделения, Владимир ощутил некоторую болезненность.

Сказывалась предыдущая оргия. «Надо сдержать себя. Полечу-ка я дальше. Пусть этот похотливый ученый сухарь балует свою извращенную плоть. Не высока ли плата за полученные знания?» – с сарказмом думал Владимир и поглядывал на худенькие, приклоненные тела юношей.

Но те не сопротивлялись… Они шли навстречу причудам своего учителя. В какой-то момент Владимиру помстилось, что все трое – вовсе не люди, а козлоногие сатиры, потешающиеся реакцией гостя.

Владимир поднялся выше, тело вновь стало легким. По этой комнате тоже заструился сиреневый свет. Пространство вздрогнуло, завибрировало, из углов послышался влажный шепот и шумное дыхание. Владимир поспешил к выходу. Он чуть замешкался возле двери – голова оказалась выше дверного проема. Он опустился ниже, лег на живот. Это было похоже на плавание в морских соленых волнах. Воздух необычного дома позволял ему летать и резвиться в пространстве. Он хотел было покинуть странный класс, как вдруг боковое зрение уловило некое шевеление в противоположном углу.

Там на небольшом постаменте стояло довольно крупное чучело желтобрюхого нильского крокодила. Вдруг крокодил пошевелил короткой шеей, открылись желтоватые в крапину глаза и тут же снова закрылись тонким кожистым веком, клацнули мощные челюсти, пасть захлопнулась и вновь распахнулась во всю ширину. У Владимира по спине пробежал легкий холодок – такими огромными показались нечистые зубы зловещей рептилии. Крокодил поднатужился, уперся короткими лапками и, шевеля длинным и толстым хвостом, слез с металлического штыря, поддерживающего его грузное тело. Хвост, покрытый костяным гребешком, дрогнул, и крокодил неуклюже плюхнулся на паркетный пол. Раздался звук падающего с высоты тяжелого мешка, набитого мокрым песком. Крокодил постоял пару минут, глядя вокруг немигающими ореховыми глазами, мощно шевельнул корпусом, желтое брюхо скользнуло в середину комнаты. Там остановился, снова осмотрелся и замер. Казалось: крокодилу безразличны все присутствующие.

Учитель истово пыхтел возле тел услужливых учеников, те мычали что-то нечленораздельное, изредка всхлипывали. Он возбужденно выкрикивал короткие немецкие фразы, грубо и сладострастно одобряя своих «птенцов». «Он докричится, – озаботился Владимир. – Сейчас эта «гадина» сожрет всех троих. Но сначала она откусит его красный жадный инструмент. Будет знать, как злоупотреблять своей властью над юными, неокрепшими душами. Гадкий содомит!»

Как ни странно, коричневая клетчатая «гадина» не обратила никакого внимания на такие близкие и явно удобные жертвы. Крокодил еще раз моргнул, острая морда поднялась к потолку, взгляд рептилии задержался на Владимире. «Отчего он так на меня смотрит?» – с тревогой подумал Махнев.

Крокодил встрепенулся, огромный хвост изогнулся и ударил по паркету, короткие когтистые лапы приподняли мощное тело, и… крокодил вдруг очень быстро побежал. А побежал он в сторону Владимира, висящего возле дверного проема, примерно в трех локтях от пола. Все произошло слишком быстро – Владимир едва успел взлететь повыше – он снова больно стукнулся о верхнюю, потолочную балку. Мощные челюсти клацнули где-то внизу. Мало клацнули, крокодил стал подпрыгивать на месте, пытаясь дотянуться до носка Владимира. Его оскал был настолько зловещим, что Махнев пожалел о собственной беспечности. «А если внезапно закончится мой сонный полет, и я паду в открытую пасть этому монстру?» – с ужасом рассудил он. У него взмокла спина.

На миг показалось – он стал тяжелее, его неумолимо тянуло к полу. «Надо собраться с мыслями, отбросить сомнения, надо усилием воли взлететь повыше. Я не боюсь. Я не боюсь. Это – всего лишь сон. Это – не настоящий крокодил, это – чучело», – думал он, дрожа от страха.

Но крокодил не разделял его «радужных надежд». Наоборот, ужасная рептилия стала подпрыгивать все выше. Ее зубы поцарапали каблук сапога, из пасти пахнуло зловонной гнилью. Владимир крепко зажмурил глаза, взялся за дверной косяк и с большим трудом вылетел из комнаты в коридор. Позади раздался гул и свист, комната наполнилась густым темно-синим светом, замерцала, а потом и вовсе потемнела. Паркетный пол дрогнул, середина обвалилась, образовались широкие трещины, как во время землетрясения. Трещины бежали очень быстро, издавая глухой, грозный треск, крошились деревянные узоры мозаичного паркета, щепки со свистом улетали в жуткие разломы. Трещины все ширились, обнажая угольно-черную пропасть – из нее показались языки яркого огня.

Мебель, парты с голозадыми учениками и учителем-извращенцем, толстые книги, школьная доска с цифрами, цветной глобус, гусиные перья, микроскоп – все полетело в черную дыру, из которой бушевало пламя. Последнее, что свалилось в пропасть – был профессорский парик и стеклянные химические колбы. В ушах Владимира еще долго стоял звук разбивающегося о камни стекла. Такой же звук, если бы с высокой кавказской горы сбросить поднос с хрустальными фужерами.

Владимир завис в коридоре и тяжело дышал, а за порогом комнаты стояла густая темнота, озаряемая всполохами адского огня. И вдруг среди полной тишины раздался шорох и скрежет когтей о камни. Секунда, и над обрывом показалась острая, чешуйчатая крокодилья морда и две когтистые лапки. Крокодил уцелел! И не только уцелел, он упирался конечностями, крутился и помогал себе мощным хвостом – он пытался вылезти из темной дыры на торчавший изломом, порог.

Тут Махнев не стал долго рассуждать. Перспектива быть сожранным взбесившимся чучелом была ему явно не по душе. Рука решительно взялась за ручку уцелевшей двери, он уперся плечом и с силой захлопнул тяжелую дубовую дверь. Послышался глухой удар, некоторое сопротивление, скрежет когтей, а после звук, который напомнил падающее с обрыва, тяжелое бревно.

Минут пять или десять прошло с тех пор, как Владимир распрощался с чучелом. Он сидел на корточках в пустом коридоре. Вокруг не было ни души. Кобальтовый туман сочился из-за плотно закрытой двери и оседал по паркетному полу влажными пятнами.

«Смогу ли я снова летать?» – рассеянно подумал он и расправил затекшие ноги. К великой радости его тело вновь стало легче, будто кто-то надул в животе воздушный шарик. Владимир оттолкнулся и завис на высоте двух локтей. До слуха долетела музыка. Это был не менуэт и не величественная павана. Это были веселые звуки: визжали нежные скрипки, гудели озорные волынки, серебряными голосами им вторили флейты и рожки, залихватски бухали литавры и барабаны.

Владимир поспешил навстречу бодрой мелодии. Пред ним открылся огромный зал. Тот зал, где некоторое время назад знатные вельможи с придворными дамами горделиво исполняли менуэт. Сейчас они вытанцовывали веселую гальярду[38]. Пары красовались друг перед другом сложными, почти виртуозными движениями – прыжками, подскоками, ножными пируэтами, «журавлиными шагами». Часть танцоров прятала лица под таинственными, разноцветными, остроносыми масками, украшениями из перьев и прочей карнавальной мишурой.

И все бы ничего, если бы не одежда танцующих, а вернее – частичное отсутствие последней. У некоторых дам распустилась передняя шнуровка плотных корсетов, выпустив на волю аппетитные, белоснежные груди с яркими сосками. Эти холеные, ничем не сдавливаемые шары подпрыгивали при каждом танцевальном движении, обнажились также руки и покатые плечи. Другие дамы танцевали в корсетах, но… без юбок. Ниже корсетов красовались широкие батистовые панталоны и крепкие ножки, облаченные в шелковые чулки и миниатюрные туфельки с позолоченными пряжками и искусственными цветами. Сквозь тончайшую, ажурную батистовую ткань и алансонский гипюр просвечивали круглые, широкие зады разгоряченных танцем, попрыгуний – они соблазнительно подрагивали от прыжков и пируэтов. Когда танцовщицы поворачивались передом, ниже округлых животов упруго топорщились кустики темнеющих волос. Кавалеры не сводили горящих глаз со своих партнерш. Один разудалый танцовщик подпрыгивал на месте, словно бешеный журавль, и вдруг встал как вкопанный – его дама нечаянно разорвала жемчужную нитку и изящно нагнувшись, решила подобрать жемчуг с паркетного пола. К ней на помощь пришло еще несколько дам в панталонах. Владимир и сам с удовольствием лицезрел манящие булочки приклоненных баловниц. Тонкая ткань не прикрывала темную сердцевину волнующих полусфер.

Версальские кавалеры перестали танцевать, их взгляды устремились на «искательниц жемчуга». Дамы нарочно подбирали бусинки так, чтобы покрасоваться оттопыренными попками и узкими талиями в корсетах. Надо сказать, что и сами кавалеры-живчики не отличались полной экипировкой. Только сейчас Владимир обнаружил, что большинство из них уже скинули гульфики и нижнюю часть пышной амуниции. И теперь их внушительные орудия торчали в полной боевой готовности, выглядывая тупыми розоватыми нашлепками из-под камзолов и коротких плащей.

Одна корпулентная дамочка наклонилась слишком низко, пухлая ручка потянулась за жемчужиной, закатившейся под столик с фруктами – ткань тонких панталонов треснула от натуги, и удивленным зрителям предстал роскошный розоватый зад. Дамочка ойкнула, покраснела, свободная рука прикрыла внушительную прореху, но раздался повторный треск – панталоны разъезжались по швам. Шалунья попыталась встать – но это плохо получалось. Она была полненькая и неуклюжая. Ее смущенный и беспомощный взгляд остановился на кавалере – невысоком коренастом мужчине с усами и бородой. Но тот и не подумал подавать ей руку. Он бухнулся рядом, сильные волосатые руки ухватились за пышные бедра толстозадой егозы. Та и охнуть не успела, как он сорвал остатки тонкого батиста, эрегированный крупный фаллос с завидным упорством прорвался к месту своего прямого назначения. Послышалось пыхтение и оханье аппетитной толстушки.

Все остальные участники «придворного балета», молча, наблюдали за сценой прелюбодеяния двух вельможных господ. Руки многих мужчин потянулись к талиям и задам рядом стоящих, баловниц.

Вдруг на середину зала вышел высокий мужчина в светлом парике и длинном камзоле, расшитом золотыми галунами. Это был – церемониймейстер. Он стукнул по полу длинным узорчатым скипетром.

– Вельможные дамы и господа, минуту внимания, – прозвучал торжественный голос, – двое из наших гостей раньше времени предались плотским утехам. Не будем им мешать. Готовое пролиться – пусть прольется; готовое взять семя – пусть похвалу воздаст и будет плодородным. Танцуем фарандолу[39] – наш последний танец. Распоряжение ее Величества: кто проходит круг, тот может предаваться сладкому соитию. Пусть меч последнего, ворвавшись в лоно ножен, замкнет весь танцевальный круг.

Послышался гул одобрения, яркие улыбки вспыхнули на лицах тех дам, которые были без масок. Ударили литавры, запиликали скрипки и валторны. Невидимый оркестр заиграл веселую фарандолу. Церемониймейстер кинул газовый платок ведущему танцору, и все пары в быстром темпе, взявшись за руки, пустились в залихватский пляс. Этот танец напоминал игру в «ручеек» или причудливую цепочку.

Владимир парил над танцующими. Ему нравился этот живой, заразительный танец. «Эх, может отбросить все приличия и присоединиться к веселым вертунам?» – подумал он, и решил было опуститься на пол. Но в последний момент отчего-то передумал: «Пожалуй, не стоит. Кто их знает, примут ли они меня в свое общество? Ведь я даже никем не представлен. Да и наряд у меня не подходящий для бал-маскарада. Как-нибудь в другой раз».

Но и танцующие не стали слишком долго утруждать себя фарандолой. Владимир присмотрелся к веренице «версальских топтунов». Теперь все дамы и кавалеры двигались по паркету полностью в обнаженном виде. «Быстро же они разоблачились, черт возьми! Куда только испаряется вся одежда в этом бесовском доме?» – размышлял он с раздражением. – Гляди-ка, засверкали телесами… Голозадые срамники. Мудя скачут, аж прихлопывают. А бабищи-то ихние, вон какие сытые попрыгуньи… Титьками пудовыми трясут – хоть бы постеснялись. Не дамы, а потаскухи. Фу, смотреть противно».

Первая пара танцоров, проскакав круг, шумно и тяжело дыша, повалилась прямо на пол.

Дородная девица подняла толстые ляжки и впустила в себя внушительный член своего солидного партнера. И пошел совсем иной танец. Полные руки женщины обняли любовника за поясницу. Она притягивала его к себе с такой силой, что мужчина утопал в ее пышном лоне. Рядом с ними упала другая пара, потом третья, четвертая…, весь танцзал теперь был полон совокупляющихся придворных вельмож.

Одна из дамочек – рыжеволосая, курносая шалунья – встала на четвереньки и подняла довольно увесистый белокожий зад, выпустив на волю кустики курчавых волос, две половинки выпуклых, словно персик упругих губок и анус цвета спелой клубники. Именно этот яркий анус, выставленный напоказ без всякого стыда, свел с ума крупного мужчину в светлом парике. Он давно искал глазами подходящую пару. Увидев предлагаемое сокровище, он силой оттолкнул других претендентов на клубничную сочность смелой толстушки и примостился рядом. Женщина вскрикнула и застонала от сладкой боли.

«Ага, не будешь подставлять, – с легким злорадством рассудил Владимир. – Кто тебе сказал, что все мужчины будут деликатны? Ты бы вначале посмотрела, что у него между ног, прежде чем подставлять свой нежный зад».

Хорошенькая, смуглая брюнетка решительным движением сбросила с себя светлый парик, маску из перьев и узкий корсет. Босые ножки прошлепали к мозаичному столику с фруктами. Владимир невольно залюбовался ее распущенными темными локонами, упругим задом и подрагивающей грушевидной грудью. Она ловко убрала вазу и, освободив себе место, улеглась прямо на стол. Стройные ноги раздвинулись довольно широко, обнажив четкий треугольник иссиня черных волос, покрытых скользкой влагой. Брюнетка закатила глаза, из смуглой груди вырвался призывный стон. На этот стон и бесстыдную позу раздвинутых ног откликнулись сразу трое. Возле столика образовалась легкая возня, похожая на потасовку. Победил сильнейший. Это был довольно крупный рыжий красавец с курчавой бородой и огненной шевелюрой. Сильные руки притянули брюнетку еще ближе к краю стола, мужчина крякнул и вогнал свое орудие так глубоко, что смуглянка протяжно застонала.

Владимир поднялся выше – он парил прямо под потолком. Как и в предыдущих комнатах, пространство зала стало мерцать сначала сиреневым свечением, а после темно-синий кобальтовый туман густо заструился из углов к середине. В уши вливался влажный шепот и сладострастные вздохи.

«Как-то я стал уставать от их выходок… Хоть бы какое-то разнообразие внесли. Вместо всеобщей оргии взяли бы… и лекцию научную прослушали, – ему стало смешно, – или… книжки умные почитали, вот, к примеру, Псалтырь…» – Владимир расхохотался и кувыркнулся в воздухе.

В ответ на «крамольные мысли» какой-то сильный вихрь закружил его, словно волчок, и пару раз тряхнул так, что Махнев испугался за сохранность собственной головы. А после этот же невидимый вихрь выпнул его в коридор, стукнув лбом об пилястру. Дубовая дверь танцзала с шумом захлопнулась. «Однако как я не осторожен. Хорошо еще, что не надумал отправить танцующих шалунов в собор на литургию или в монастырь на покаяние, – рассуждал он, потирая ушибленную, в который раз, голову. – Нет, нет! Я не думал даже об этом. Глуп я – вот и болтаю, что ни попади. Прошу простить великодушно за гаерство моё». Владимир мысленно оправдывался перед невидимым распорядителем его души. Но он лукавил. Не оправданий он хотел. Он словно бы бросал дерзкий вызов. Но вот кому? И имел ли он право? «Не слишком ли я обнаглел?» – подумал он с долей тревоги. Ответом была полная тишина длинного коридора. – «Значит, еще не слишком». Владимир отряхнулся и полетел дальше.

Позади раздался сильный грохот, похожий на горный обвал. «Однако что-то слишком хлипкие в доме полы. Куда не сунься – всюду обвалы. Неужто и эти «голозадые виртуозы» улетели в пропасть? Жаль, очень жаль. А танцовщиц как будет не хватать! Отменные были тетки: телеса холеные и плясали недурственно».

«Где-то здесь была славная комнатка с юными чаровницами, что брали уроки танцев. Неужто и эти нежные создания находятся в плену жаркого греха? А этот пожилой господин, учитель танцев? Неужели и он, потеряв честь и достоинство, польстился на перси молодых прелестниц?» – Владимира разбирало жуткое любопытство.

Он угадал! Девицы – эти, на вид неопытные, совсем юные создания уже не разучивали танцы. Владимир застал их за другим занятием… Клавесин молчал, нотные листы веером разлетелись по полу. Встав кружком, молодые вакханки приподняли пышные юбки. Под юбками не было даже панталон. Восхитительно стройные ножки, облаченные в кружевные чулочки на подвязках, молочной белизны колени и едва распустившиеся бутоны маленьких губок, покрытых первым пушком – вот, что увидел Владимир. Это зрелище ему сильно понравилось. «Эх, ежели бы я сегодня не упахал своего коня, то с удовольствием бы прокатился на одной из этих необъезженных кобылиц или на нескольких сразу. А что? Славная бы скачка получилась. Как я люблю пуховую зелень молодых лужков. Возможно, они девственницы? – размечтался он и тут же осекся, – вот дурак, откуда в аду девственницы? Все девственницы в других, весьма отдаленных отсюда местах… Хотя, кому ТАМ, наверху нужна их девственность? Кто ТАМ сумеет оценить сладость зеленого плода? Вот тебе, Володя, новая загадка, новый, так сказать, парадокс. Опять я философствую. Однако вернемся к нашим юным кобылицам».

А юные «кобылицы» не просто задрали юбки – они вызывающе демонстрировали свои альковные красоты престарелому сладострастнику. Учитель танцев, стоя на коленях, пристально рассматривал нежные лепестки плоти, его морщинистая рука держала оптический монокль. Рука тряслась от возбуждения, учитель кряхтел, пускал слюни, сизые губы тянулись к девичьим бутончикам. Девицы фыркали, пересмешничали и нарочно дразнили старого дуралея откровенным позами. Одна из девушек чуть больше раздвинула ножки, другая повернулась восхитительным задом и наклонилась вперед, третья обнажила маленькие груди, четвертая присела на корточки так, словно собиралась пописать…

Ладонь учителя потянулась к прелестям той, чей пирожок распахнулся шире других, обнажив розовенький, упругий клитор. Старый сладострастник положил указательный палец на припухшую от возбуждения плоть, и принялся ласкать клитор быстрыми, порывистыми движениями. Девушка закатила глаза, стон наслаждения сорвался с алого, раскрытого рта. Она легла на диван и раскинула ноги еще шире, изящная ручка притянула старика за шею. Учитель замычал, захлебываясь от сладкого нектара, текущего из лона возбужденной нимфоманки. Одновременно с этим он попытался приспустить собственные панталоны. Девушка уловила его неловкое движение и решительно отстранилась, пухлые губы скривились в презрительной усмешке. Ее колени сомкнулись, лишив сладострастника любимого занятия. Она обратилась к рядом стоящей подруге. Та поняла ее просьбу и легким движением отодвинула надоедливого старика. Прелестницы расположились удобнее и принялись ласкать друг дружку тоненькими, умелыми пальчиками и горячими молодыми языками.

Обескураженный учитель танцев застонал от горького разочарования, сизые губы шептали слова укора и непомерной обиды, по желтым щекам бежали мутные слезы. Он взывал к девушкам так, словно был голоден и просил подаяния. Но те были равнодушны к его жалким просьбам, они лишь хихикали, глядя на стариковские барахтанья.

Старик приспустил панталоны и вытащил вялое, белесое орудие. Трясущаяся рука принялась энергично дергать неприглядный отросток, пытаясь привести его в боевую готовность. Но все усилия оказались тщетными.

Владимир внутренне содрогнулся от мысли, что и с его упругой плотью может когда-нибудь случиться нечто подобное. – «О, как природа равнодушна к мольбе о твердости приапа. Красотка юная смешлива – ей непонятна боль утраты».

Внезапно учитель упал на пол и забился в «падучей» – у старика не выдержали нервы. Из кривого, впалого рта полилась пена, руки и ноги содрогнулись от жутких конвульсий, бесцветные глаза молили о помощи.

Девушки не бросились к нему, взгляд ангельски-голубых глаз сделался холодным и равнодушным. На лицах появилось брезгливое выражение. Одна из них принесла свой маленький, расшитый бисером ридикюль, и извлекла оттуда довольно внушительных размеров дилдо. Остальные девицы захлопали в ладошки. А дальше началось такое, что привело Владимира к удручающе правдивой мысли – юные создания были далеко не девственны. Появилось еще несколько деревянных фаллосов и толстая восковая свеча. Все эти предметы были пущены в ход. Юные нимфоманки скинули юбки и корсеты. Нежные ручки ласкали груди своих подруг, раздвигались ноги, облаченные в шелковые чулочки и кремовые туфли, дилдо с легкостью исчезали в скользких горячих норках. Девочки ласкали друг дружку губами и тонкими пальчиками, их полуобнаженные тела дрожали от страсти, нежные груди сотрясались от сладких оргазмов.

Учитель танцев перестал биться в болезненном припадке и смотрел на учениц застывшим, мертвым взглядом. «Может, старик умер?» – озаботился Махнев. Одна из девушек оторвалась от любимого занятия и повернула голову к учителю. «Ну вот, хоть одна вспомнила о старом сладострастнике. Все-таки, он – их учитель. Сейчас она поднимет старика, даст воды», – надеялся Владимир. Он отчего-то проникся острой жалостью к этому немощному, старому человеку. Но его надежды не оправдались. В руках девочки неизвестно откуда оказалась льняная простыня. Ей она и закрыла сухенькое тело учителя, его мелкую, седую голову со стеклянными глазами. Парик учителя валялся рядом. «Они прикрыли его так, как прикрывают хладный труп. Что за жестокие создания! Такие милые мордашки и нежные тела, и такие каменные сердца. Хотя… о чем я? Возможно, старик получил по заслугам. Не он ли их развратил?»

Синий густой туман постепенно охватил своим покровом и сладострастных девиц. Теперь все они были полностью обнажены. Как ни странно, в комнате снова зазвучали чарующие звуки фламандского клавесина, к нему присоединился орган. «Мило и трогательно: юные развратницы ублажают себя под звуки удивительной мелодии. Похоже, это – концерт Баха», – подивился он. В синем свечении юные тела выглядели столь обворожительно, что Владимир стоял, потрясенный плавными линиями тел хорошеньких нимфоманок. Текущая синева меняла свои оттенки от легкого, перламутрового лазурита и аквамарина, до почти вайдовой и дымчатой, антрацитовой черноты. И этот свет более не напоминал туман, он обволакивал тела прозрачными струями, похожими на морскую воду, а серебристые звуки мелодии создавали особую торжественность, граничащую с душевным умилением. Ко всему прочему, откуда-то с потолка пошел снег. Он падал медленно и мягко. Крупные хлопья покрывали тела девушек белым саваном. Владимир присмотрелся: оказалось – ученицы спят, утомленные любовной игрой. Их маленькие головки уткнулись в нежные плечи друг друга, голубые глаза прикрылись длинными, бархатистыми ресницами, изящные носики заострились – девушки спали так крепко, словно умерли. В них не было и признака жизни. Хлопья снега густо запорошили бледные лица. Казалось, что это – не девушки, а фарфоровые куклы или манекены, сваленные в кучу нерадивым декоратором. Окаменели не только лица, каменными и неестественно жесткими выглядели длинные руки и ноги. Владимиру стало не по себе: «Неужели им не холодно? Может, они и вправду мертвы? Почему не видно даже признаков дыхания? Но как они прекрасны…»

«Господи, как я устал! – выдохнул Владимир. Его ноги стояли на полу. Рука взялась за ручку двери – медленно, со скрипом закрылась и эта, последняя комната. – Глупец, зачем я имя Господа припомнил? И где? – горькая усмешка скривила губы. – Господь меня не слышал и при жизни. Неужто тут меня услышит – сквозь толщи адовых препон? Как не разумен я в суждениях. Я просто сильно утомлен».

Он действительно почувствовал смертельную усталость. «Надо выбираться из этого странного дома, – рассуждал он. – Кстати, а вот и выход». Он хотел было открыть входную дверь, но вспомнил о свирепых стражниках – капских львах.

«Интересно: а эти киски окаменели или рыскают в поисках добычи? Не хотелось бы под конец моего пребывания в гостях, попасть в зубы к этим усатым милашкам», – озаботился Владимир. Он подошел к двери, рука сжала массивную бронзовую ручку, дверь поддалась. Махнев не стал раскрывать ее широко – он приоткрыл лишь маленькую щелку и выглянул на улицу. Почти рядом с дверью показался толстый светло-коричневый хвост, увенчанный шерстяной кисточкой… И этот хвост шевелился и постукивал о мраморный пол портика. Раздался раскатистый, похожий на небесный гром, звериный рык – Владимир захлопнул дверь. Сердце вновь забилось от липкого страха.

«Господи, боже мой, ну что за зверский дом! Ну, сколько можно меня пугать? Виктор обещал меня опекать, а сам оставил на произвол судьбы. Ни тебе хозяйки, ни слуг – все куда-то проваливаются к чертям собачим, а меня то и дело пытаются сожрать всякие монстры. Едва от крокодильчика отвязался, как эти доисторические чудища преградили путь!» – злился он. От обиды закипали слезы. Вдруг взгляд упал на высокое боковое окно в передней: «А что, если выбраться через него? Возможно, эти киски не увидят меня, и я огородами добегу до своего дома».

Он подошел к окну и потянул за ручку узорчатой рамы – окно с легкостью распахнулось. Владимир заглянул вниз – высоковато, но внизу, к счастью, не было ни души. Он решил тихонько спрыгнуть. Как только ноги коснулись земли, пятым чувством он ощутил неладное. За спиной кто-то был… Владимир медленно повернул голову – на него смотрели зеленоватые львиные глаза! Одна из хитрых кошек обежала дом с боковой стороны и готовилась к страшному прыжку. Лев находился на расстоянии шести шагов: он пригнул черную гривастую морду, усы и лапы чудовища были перепачканы свежей кровью. Железные мышцы напряглись, хвост подрагивал от предвкушения легкой добычи.

Владимир похолодел от страха – бежать было некуда. Он знал, что гигантский лев догонит его в два прыжка. Ватные ноги не позволяли сделать и шага. Махнев крепко зажмурил глаза – хотелось, чтобы лев исчез, чтобы он оказался миражом или эпизодом кошмарного сна. Если бы это был сон, то в подобной ситуации он бы поднатужился и вновь взлетел. Владимир набрал в грудь воздуха, поджал ноги и… оттолкнулся от земли. Все произошло слишком быстро – лев клацнул ужасной пастью, пахнуло кровью – но Владимир был уже слишком высоко. «Какое это счастье – что я научился летать, – ликовал он, вздох облегчения вырвался из груди. – Накася, выкуси, хитрая морда!» – Махнев торжествовал.

Он открыл глаза – внизу мелькнула желтая спина разочарованного хищника. Лев потрусил к входной двери злополучного дома. Там его поджидал второй монстр. Перед ним лежала груда окровавленного мяса. Львы раздирали довольно крупную тушу. «Надо же, какие жадные! У самих столько еды, а им все мало», – он висел в воздухе, примерно, на высоте второго этажа и наблюдал за львиной трапезой. Среди кровавого месива мелькнул кофейный лоскуток. Махнев содрогнулся от ужасной догадки. Что они едят? Вернее кого? Он присмотрелся – предчувствия не обманули. Крепкие зубы монстров разрывали человеческое тело. Это было тело одного из кофейных красавцев. Несчастный мурин, который некоторое время назад ублажал хозяйку дома, попал на съедение этим жутким тварям. «А может, они сожрали всех четверых? Какая страшная участь! А может, Полин Лагранж – эта нимфоманка и сладострастница приказала скормить хищникам своих очередных рабов? Может, она умерщвляет каждого любовника, как царица Тамара? Мне не разгадать этой жуткой тайны. Надо лететь домой, подальше от этого гиблого места».

Он отвернулся от львиного обеда, его мутило от вида и запаха человеческой крови. Мраморный портик с колонами выглядел теперь, словно жертвенный алтарь. С ровных ступенек текли красные потоки и моментально впитывались в зеленый газон. «Сейчас я миную этот «эдемский сад», фонтан с золотыми рыбками – а там уже недалеко и выход. Скорее, скорее за калитку. В гостях – хорошо, а дома – лучше», – рассуждал Махнев, торопясь покинуть поместье Лагранж.

Внезапно воздух загустел, и Владимир завис над парком. Он попытался преодолеть эту липкую густоту, шевелил ногами, махал руками, словно крыльями – его свободный полет сильно затормозился. Теперь он не летел, а скорее висел в воздухе. Было такое ощущение, что его, как тряпичную марионетку, подвязали за тонкие невидимые нити. Он трепыхался, тужился, пытался сопротивляться – но оставался на месте. Наоборот – зловещий кукловод решил немного поиграть со своей игрушкой. Невидимые нити напрягались – шевелились руки и ноги. Его крутили и вертели – он кувыркался в воздухе и скакал, словно резиновый мячик.

Владимира опустили к земле – нос и щека уперлись в густую траву газона, выпуклый серый глаз с удивлением рассматривали маленький мир земного царства. Тут и там сновали мелкие муравьи и букашки, гусеницы и комары. «Надо же, здесь есть не только гигантские стрекозы и бабочки, здесь живет и более мелкая козявочная братия», – удивился Владимир. Мордочки этих насекомых имели слишком осмысленное, почти человеческое выражение, хитрые глазищи с удивлением таращились на Владимира.

Потом их что-то отвлекло. Они засуетились: одни захлопали крылышками, другие навострили усы, третьи шумно вдыхали воздух.

Голова Владимира одной щекой лежала на земле, а тело висело почти вертикально. Он проследил направление букашек – те, перескакивая через преграды из палочек и травинок, спешили к бурному потоку. Поток журчал, словно вешняя вода. О, ужас! Это была не вода. Это ручейки крови, стекающие с мраморных ступеней, соединились в один широкий поток. Поблескивая упругим глянцем, ручейки превращалась в широкую реку, утекающую глубоко под землю. Она бежала не только со ступеней портика, теперь рубиновые струйки сочились из плотно закрытой двери. Сама дверь дрожала. Чудилось – на нее изнутри давит страшная сила, похожая на горный водопад. Деревянная дверь служила искусственной плотиной на ее пути.

«Сколько же надо убить людей, чтобы получилось столько крови? Может, это кровь всех сладострастников из самого большого зала?» – Прямо на его глазах головы муравьев и букашек прильнули к блистающему руслу. Их жадные рты хлебали соленую влагу, стоя на берегу. Это зрелище отдаленно напоминало водопой коров и лошадей у реки после жаркого, летнего дня. Горлышки волнообразно подрагивали – насекомые жадничали, отталкивали друг друга от адской реки. По мере того, как они насыщались, менялся и их облик. Они становились похожими на ужасных, маленьких монстров; у многих выросли рога; засверкали красными угольями глазницы; тела покрылись серой шерстью, выросли копыта и клыки. Насекомые увеличились в размере. Теперь они походили на тучных крыс или летучих мышей, с острых клыков стекали пухлые темные капли. Напившись досыта, эти мерзкие твари тяжело отползали от кровавого русла. Их злобные морды с интересом поглядывали на лицо Владимира. Они готовились к нападению…

И тут невидимый кукловод сжалился над своей марионеткой. Потянув Владимира за ногу, он поднял его над землей. Не просто приподнял, он пульнул его на такое расстояние, что у бедняги захватило дух. Он вылетел, словно пробка из бутылки теплого шампанского. Земля вместе с домом показалась маленькой точкой, а потом и вовсе пропала из виду. Теперь он парил высоко, где-то в космических просторах. Тело охватил жуткий холод. Кругом стояла кромешная тьма, освещаемая вереницами сверкающих созвездий. Мерцание звезд становилось то ярче, то слабее – слезились глаза. Он чувствовал себя самой маленькой песчинкой во Вселенной. Рядом с шумом пронеслась комета, оставив после себя дымный шлейф, где-то прозвучали взрывы, казалось – тела гигантских планет, сталкиваются друг с другом, создавая жуткий скрежет и гул.

Владимир бултыхался в безвоздушном пространстве. Ему чудилось, что это – конец. Где-то далеко послышались величественные звуки. «Наверное – это музыка небесных сфер», – подумал Владимир. Мелодия становилась все громче, он узнал ее. О, боже! Это была бессмертная музыка Моцарта – «Реквием Ре-Минор».

Кружевной воротник его белой сорочки промок от падающих слез. Воротник мок и тут же покрывался коркой льда. Застывало сердце – иголки льда проникали сквозь тонкую кожу.

– Господи, неужели и здесь ты меня не слышишь?! – закричал Владимир. Гулкое эхо взорвало пространство. – Возьми меня к себе. Я слишком устал!

Его снова взяли за воротник. Теперь он болтался, словно рыба на крючке. Невидимая леска натянулась, и он снова полетел к земле, а вернее гораздо ниже – в саму Преисподнюю.

В ушах раздался резкий свист, промелькнули ватные облака, голубизна неба, звенящая зелень лесов, желтизна полей – все проносилось пестрыми лентами. Потом полетели камни – целые камнепады, рушились гигантские горные хребты, проваливались под землю целые равнины, дрожали оранжевые каньоны, как в воронку утекали пески бескрайних пустынь. В земляные трещины обрушился океан. Полыхнуло море огня, послышалось шипение. Вода вселенским потоком лилась в огненную бездну. Клубы белого пара взлетали на неведомую высоту и там взрывались, сея вихри искр…

Владимир очнулся. Он снова находился в парке перед домом Полин Лагранж. Ему показалось: адский кукловод отпустил натяжение нитей и посадил несчастного на невидимый стул. Стул раскачивался в серовато-белых клубах. Владимир опустил голову. Картинка усадьбы изменилась до неузнаваемости. Дом почернел, темные трещины раскололи каменные стены, вместо дикого винограда по стенам и шпалерам ползли корни старых сухих деревьев. Порой мерещилось, что это – не корни, а толстые змеи опутали весь дом. В пустых глазницах некогда роскошных окон отсутствовали признаки жизни, рыжая ржавчина и паутинные тенёты обвивали ажурную металлическую вязь. Входной двери не оказалось на месте – сорванная с петель, она валялась на мраморных ступенях. Вместо двери зиял темный провал. Черные разводы ползли по ступеням – вся кровь давно высохла и запеклась отвратительной коркой. Недалеко от полуразвалившегося портика белели два скелета. Желтоватые овальные ребра напоминали гигантскую выпуклую гребенку. Это были скелеты капских львов.

Изменился и сам парк: ушла бутафорская яркая зелень. Деревья засохли, жухлая листва покрывала некогда зеленые ветви. Часть деревьев и вовсе обуглилась, серый пепел толстым слоем припорошил жалкие остовы голых крон. Не было и спелых плодов – коричневые, сгнившие останки яблок и персиков давно окаменели. Всюду царил тлен и запустение.

Фонтан пересох и разрушился. Куски разбитой статуи валялись на земле, бурый мох и кустики желтой травы проросли сквозь некогда прекрасный профиль мраморной головки Полин. «Сколько же лет я плавал во Вселенной? Здесь все выглядит так, словно прошли века», – подумал Владимир. Сильная зевота свела рот, веки отяжелели и он погрузился в глубокий сон.

Глава 4

– Что, укатали Сивку крутые горки? – насмешливо спросил демон у спящего Владимира. – Дорвался дурень до бесплатных пряников…

Ответом была полная тишина и мерное посапывание. Ответчик крепко спал: длинные руки свисали, словно плети; римский нос уткнулся в подушку и походил на смятый свинский пятачок; волосы, запутанные в колючих репьях, торчали в разные стороны; подозрительные бурые пятна, грязь и несколько рваных дырок украшали мокрую сорочку; брюки также не отличались свежестью; подметка одного из яловых сапог и вовсе отлетела – обнажилась красноватая стертая пятка.

– Ну, как тебе мои представления? Я думаю, они оценены тобою по достоинству, – демон самодовольно хмыкнул.

Он знал, что Владимир крепко спит и не может дать ответов на поставленные вопросы. Однако он знал и другое: сон его подопечного не давал последнему возможности оправдаться, но то, что вещал наставник, Махнев прекрасно слышал. Это были проделки Виктора: если ему было нужно – его слышали даже скелеты тысячелетней давности или моль в шкафу. Не просто слышали, а «мотали на ус» каждое слово и изменение интонации.

Поэтому Виктор спокойно продолжал свой монолог. Он деловито вышагивал по спальне Владимира, изящные руки покоились за спиной, голубым холодным светом полыхал крупный бриллиант, украшающий длинные аристократические пальцы. Глянцем вороньего крыла отливал бархат безупречного черного фрака, сшитого по последней светской моде шестидесятых годов девятнадцатого века – тех годов, откуда так внезапно и трагически выпал Владимир Иванович Махнев. Червонным золотом блистали пуговицы, стягивающие жилет на стройном торсе демона. Широкие плечи не нуждались в портновских хитростях в виде подкладных ватных валиков и пышных складок у рукавов – фрак сидел как «влитой». Примерно такие фраки носил и сам Владимир, когда выходил в свет. Воротник белоснежной рубашки украшал шелковый шейный полосатый платок. Золотая булавка с причудливым вензелем – буквой «L» – соединяла края платка. Изменилась и его прическа: он стал коротко стриженым, элегантным, напомаженным блондином с серыми глазами.

– Володя, в доме у Полин я слышал все твои мысли. Некоторым радовался, особенно когда ты подсыпал «аттической соли»[40], иные меня разочаровывали… И вот что я тебе скажу, любезный бонмотист[41].

Ты срамников стыдить решился,

В «своем глазу бревна не видел».

Ты, милый мой, перестарался —

И этим слуг моих обидел.

Но наши – коротки обиды.

Кого хотим – обидим сами.

Виктор остановился, щелкнул каблуками, укоризненный взгляд прошелся по спине несчастного Владимира. Затем он присел на край широкой кровати.

Ну ладно уж, поспи немного.

Проснешься – будь готов

Бесовское ученье постигать.

Я научу тебя со мной не спорить,

И местных грешников любить и уважать.

А будешь кочевряжиться и фыркать —

В котел отправлю!

Понял? Нет? Молчишь…

Я в лучшие места тебя «оформил»,

А ты еще бунтуешь и гундишь!

И имя Боженьки припомнил…

Дурак! За это ж могут навсегда убить…

И прах развеять в черной бездне

И имя навсегда забыть.

Да, да, забыть!..

Рука демона легла на плечо Владимира. Тонкие пальцы приподняли лоскут оторванного рукава, легко коснулись спутанных волос своего подопечного. Лайковой перчаткой он смахнул песок со спины Владимира. А после достал из кармана кружевной батистовый платок и с выражением легкой брезгливости обтер им свои изящные ладони. Спустя мгновение он продолжил более нежным тоном:

Володя, вроде ты не глупый,

Безумствовать? Тебе? – грешно!

Пойми, ведь Старику не слышно

Твоих кривляний:

«Господи, за что?!!!»

Ведь я с тобою благодушен: кормлю, лелею и учу.

Но будь и ты ко мне послушен —

Пойми, как лучше я хочу…

Твоя душа – моя награда за службу верную Отцу,

А ты мечтаешь о разлуке…

Неужто веришь, отпущу?

Виктор усмехнулся и еще раз пристально посмотрел на Владимира.

– Ты видишь, Володенька, как я забавляюсь с тобой? Даже стихами научился разговаривать. Не всегда удачно, но все-таки… – Виктор хмыкнул и нахмурился. – Надо же, спит аки младенец! Неужто и впрямь так устал? Батюшки, в шевелюре-то седые волоски появились. Ах-ах, нежное дворянское отродье! А что же ты дальше то будешь делать? А ты, вообще, зачем к бабушке-то поперся? Сидел бы дома сиднем, так нет же – пустился «во все тяжкие». Парасоль хотел вернуть? Ну-ну… – демон расхохотался.

Кружевной зонтик Полин валялся рядом с кроватью Владимира.

* * *

«Как болит голова… Надо вставать», – мутный взор скользнул по проему окна. За ним тлел все тот же серый, унылый день. – «Укатали Сивку крутые горки… Ишь, умник, насмешничает надо мной. В лучшие места меня «оформил». Да в гробу я видел ваши лучшие места!» – на зубах скрипел песок. Владимир сплюнул на пол. «Благодетель нашелся… То с бабками меня знакомит, то крокодилов натравливает, то львам готов отдать на съедение, то в небо швыряет, то песочные бури устраивает. И это – лучшие места?! – Владимир злился. – А вот возьму, и вообще не встану. Мне некуда идти – буду лежать, пока ИМ не надоест. Весь век буду лежать, пока ОНИ меня заново в другую жизнь не впихнут! Я же помню – их «Главный» говорил: поспи немного, век пройдет, и все такое… Поспи, я разбужу… А тут, какой уж сон? Львы-то настоящие были! Во сне таких не бывает. А кровь!? Меня до сих пор мутит от воспоминаний о кровавых реках».

Он посмотрел на портрет Виктора – рамка была пуста, вернее, вместо красивого лица и торса демона, в рамке присутствовал какой-то голландский натюрморт – бутылка вина, мясная подкопченная рулька, зелень лука, свежие мясистые томаты, розовый редис, еще какие-то овощи, краюха ржаного хлеба и добрый ломоть желтого ноздреватого сыра.

Сколько прошло времени – он не понял. Может час, а может сутки. Махнев дремал, крутился с боку на бок, мучился от безделья. К всеобщей пакости – ему сильно захотелось есть. Нарисованная на картине снедь упрямо лезла в глаза – натюрморт стал шире, объемней и занимал теперь чуть не половину стены. Он перекрыл собой все другие полотна. Ко всему прочему по комнате потекли запахи. Но что это были за запахи! Мускатным орехом, чесноком, кайеном[42] и дымком запахла злокозненная рулька – почудилось, что он находится не в спальне, а в мясной лавке; заблагоухал чем-то кисленьким жирный сливочный сыр; хлебная краюха источала такой аромат, что казалось – ее только что вынули из печи! Откуда-то потянуло горячим раковым супом, сдобренным свежим укропом и жареным луком. Желудок злобно урчал, рот наполнился горячей слюной. «Как хочется есть! С тех пор, как я здесь – меня ни разу нормально не покормили», – думал Махнев с обидой. Совсем некстати зачесалась немытая голова. – «Придется вставать. Надо хоть что-нибудь поесть и привести себя в порядок».

Владимир встал и подошел к зеркалу: из серебристого полотна овальной рамы на него глянуло осунувшееся лицо с темными кругами вокруг глаз, несколько репейников торчали в грязных, спутанных волосах, от рубашки оторвался кружевной ворот, рукав разошелся по шву. «Да, вот это видок… – присвистнул он. Блеснули седые пряди, – неужто я поседел?» В ответ на тревожные мысли отражение в зеркале дрогнуло, расплылось, по краям побежали красноватые огоньки и вдруг, вместо жалкого, потрепанного Владимира в зеркале появился другой Владимир. Это был он, и не он… Этот Владимир приторно улыбался и походил на сытого купчишку. Новое отражение значительно прибавило в весе, облачилось в клетчатый, желтоватый сюртук, рубашку в васильковый горошек и зеленый галстук. Этот, безвкусно одетый Махнев, был к тому же розовощек, напомажен, гладко причесан на прямой пробор и чисто выбрит. На губах играла гаденькая, приторная улыбочка. Адское зеркало снова глумилось над несчастным хозяином.

Как только он подумал о воде, мыле и чистой одежде – ноздри уловили другие запахи. Он оглянулся. Странное дело – на противоположной стене обнаружилась новая дубовая дверь. Владимир готов был поклясться – чуть раньше ее не там не было. Он подошел к полуоткрытой двери и осторожно заглянул в новую комнату. «Теперь понятно, откуда эти ароматы… Так пахнет английским мылом, чистыми полотенцами и одеколоном», – рассуждал он. Какое счастье – вновь открытая комната была оборудована, как уборная.

Аккуратный мозаичный пол, изразцовые, голубоватые стены, белый комод с полотенцами и чистым бельем – все это умилило нашего героя до слез. Он не был сибаритом в полном смысле слова, однако чистоту тела, комфорт и опрятность одежды, равно как и модный покрой костюма ценил очень высоко.

Рядом с комодом красовалось трюмо с овальным зеркалом и полированным туалетным столиком. Множество гребешков, ножницы, щипцы для волос, китайский бритвенный прибор с костяными ручками в виде змеиных головок, блестящие и матовые флаконы с темно-древесными духами – все это было щедро выставлено на столе и радовало глаз. Диковинная мозаика из драгоценных камней украшала крышку зеленого сафьянового несессера. В глубине коего Владимир обнаружил еще множество флакончиков с Кельнской водой, Лоделавандом[43], миндальным и розовым маслами, серебряную пудреницу, щетки для ногтей, полировочные бархотки, мелкие щипчики и несколько стальных лезвий.

Но главным было даже не это… Посередине комнаты стояла довольно объемная медная ванна. Две деревянные крашеные ступеньки вели в ее широкое лоно. Владимир, держась за поручень, поднялся и осторожно заглянул вниз. Он боялся, что бесы из пакости наполнят ее чем угодно, только не водой. Каково же было его изумление – внизу плескалась обычная, чистая вода. Дрожащие пальцы коснулись поверхности. Вода оказалась теплой. Рядом стояло два стеклянных кувшина для ополаскивания. Он быстро разделся и нырнул в нагретый сосуд Гигиеи[44].

«Какое это наслаждение – помыться после смерти в чистой воде! – думал Владимир с улыбкой. – Я – вивёр[45], а не мылся с конца прошлой жизни». Он долго плескался, тер мочалой руки и ноги, пальцы с трудом вытягивали репьи из спутанных волос. Он аккуратно притронулся к шее – на месте пореза не ощущалось никакой боли. Блаженно вытянув ноги, Владимир прикрыл глаза и даже задремал. Сквозь дрему почудилось – пахнуло вином. Глаза открылись – вместо воды вокруг плескалось розовое, игристое шампанское…

«Опять ваши фокусы… Ну, не можете вы без мистификаций. Пора бы привыкнуть, а я таращусь, как баран на новые ворота. Зачем столько вина испортили? Увольте – пить его отсюда я не буду, тем паче на голодный желудок!» – думал он с раздражением. Через пару минут вино исчезло – вокруг опять была обычная теплая вода. Владимир вылез из купальни.

Около получаса он провел возле зеркала – причесывался, брился, втирал духи в виски и запястья. Аромат Фарины был столь восхитительным, что Махнев с долей зависти отметил – у него в домашней коллекции не было таких изысканных духов. Зеркало в ванной комнате казалось обычным – изображение не строило гримасы и не рядило хозяина в нелепые наряды. «Хоть тут я могу поблагодарить своего покровителя. Спасибо Виктор, за новый аромат, чистые полотенца и теплую воду», – Махнев и вправду был очень признателен.

Позади он обнаружил дубовый шкаф. Руки потянулись к створкам. Створки распахнулись – внутри оказалась одежда. На плечиках висели сюртуки – два из шалона[46] и три камлотовых[47]; несколько брюк, твиновые[48] охотничьи пиджаки; три фрака – один из тонкого синего сукна с золотыми пуговицами, и два черных – из бархата; парчовые жилеты и много другой роскошной одежды. Стопка чистых рубашек лежала слева от костюмов, тут же разместились галстуки, шейные английские платки, шляпы и шелковые, блестящие цилиндры. Он извлек пару рубашек – они поражали тонкостью ткани, изысканным кружевом, модным фасоном, пастельной палитрой цветов и нежных оттенков. Такие рубашки он покупал себе в парижских салонах, на Кузнецком мосту в Москве или на Невском. Внизу стояли коробки с обувью.

Через десять минут Владимир с удовольствием разглядывал свое отражение. Он вновь нравился самому себе. На нем отлично сидел модный шалоновый сюртук песочного оттенка. Муаровый жилет, светлые, строгого покроя брюки, лощенные ваксой, узконосые штиблеты, кожаные перчатки в тон пиджаку, трость с золотым набалдашником и фетровая бобровая шляпа тонкой выделки дополнили весь ансамбль. Лицо казалось свежим и отдохнувшим, серые глаза сияли, роскошные волосы лежали мягкими кудрями.

Он собирался уже покинуть ванну, как взгляд случайно упал на мозаичный пол уборной. Каменные плитки были густо заляпаны подозрительными красно-бурыми каплями.

Дорожка из капель шла к самой купальне. Владимир осторожно подошел к объемистой ванне, поднялся на ступеньку и заглянул вовнутрь.

– Черт, опять здесь это! Ну, сколько можно? Меня сейчас стошнит! – крикнул он.

Купальня до самого верха была наполнена кровью! Багровые пятна заляпали края и поручни, лужицы крови растеклись и по полу. Владимир пошатнулся и зажмурил глаза. Пространство дрогнуло, послышался чавкающий, сосущий звук, где-то внизу открылась невидимая крышка – и вся кровь с шумом унеслась в широкую подземную воронку. Владимир открыл глаза – ванна оказалась пустой и чистой, отмытым и влажным выглядел и мозаичный пол, банные полотенца лежали аккуратной стопкой. Во всем царил порядок и свежесть. Было такое ощущение, что пришла невидимая горничная и навела в этой комнате идеальную чистоту.

– Возможно, я – ханжа и слишком брезглив. Но, право, господа, вот так-то ведь гораздо лучше! – ухмыльнулся Махнев, – а, впрочем, пардон, я кажется, снова забываюсь.

Он вернулся в спальню и только тут заметил кружевной парасоль Полин. Зонтик валялся рядом с кроватью. «Странно, ведь я вчера шел лишь за тем, чтобы отдать его хозяйке. Я точно помню: на входе в зловещий дом зонт был со мной. Как же получилось, что он снова у меня? Разве я не отдал его горничной? Как ее имя? Анетт! Ума не приложу. Ладно, отдам при случае», – он поднял зонтик и сунул его в шкаф. «А хороша была белокурая чертовка Анетт, да и Акеми тоже недурна…» – постояв пару минут в задумчивости, Владимир тряхнул кудрями и направился к выходу.

Ноги сами собой привели его в столовую. Внутренне волнуясь, он присел за дубовый стол. «Необходимо сосредоточиться и сделать мысленный заказ. Я хочу… Я хочу… А вот, хотя бы мясную рульку, такую же, как на натюрморте в спальне. И хлеба, и луку, и овощей. Хочу пряженцев, икры, паштетов… Хочу…» – он зажмурил глаза, нос уловил разные запахи. Волнующе пахнуло пирогами, бараньим супом, омарами, гусиным паштетом.

Он снова открыл глаза, от волнения затряслись руки: «Сейчас я все это закажу! И пусть только попробуют мне это не предоставить». Ароматы сводили с ума. Он случайно посмотрел на стены. Еще вчера на них красовались портреты каких-то дам, знатных господ, пасторальные пейзажи. Куда все исчезло? Тематика картин изменилась до неузнаваемости… На одном из огромных полотен была изображена средневековая царская зала с роскошным обеденным столом. Художник проявил чудеса живописного мастерства. Все блюда и закуски, изображенные на картине, выглядели словно настоящие: толстобрюхие жареные рыбины поблескивали капельками прозрачного жира; розоватое мясо, надрезанного поросенка, сочилось свежим соком и источало головокружительный аромат; тут же стояли блюда с запеченными гусями, лебедями, рябчиками и цесарками; свисали долу гигантские гроздья янтарного винограда; красные яблоки, желтые зернистые груши так и манили к себе. Повсюду были расставлены серебряные кубки, полные ароматным вином. За столом восседал правитель (Владимир так и не узнал его образ) в длиннополом кафтане из амарантового виссона[49], соболиной шапке и с бородой, словно у попа. Справа и слева от него располагалась многочисленная именитая челядь.

На другой картине была изображена дородная, краснощекая купчиха. Крупную коровью голову украшал калач из толстой русой косы. Таких купчих можно было встретить повсюду в среднерусской полосе. Купчиха сидела в тени раскидистых деревьев, на летней веранде, перед ней стоял овальный обеденный стол. Огромные груди, облаченные в васильковый ситец простонародного сарафана, покоились двумя холмами прямо на столе. Полную шею обхватывали красные стеклянные бусы в три ряда. Купчиха самодовольно улыбалась. На глуповатом, круглом лице сияла сытая улыбка, холеная белая рука, растопырив веером короткие пухлые пальцы, держала китайское блюдце с ароматным чаем. Купчиха чмокала маслеными губами, маленькие глазки осоловели от удовольствия. И было из-за чего! На столе красовались румяные пироги трех или четырех начинок, пышная кулебяка, стопка опарных блинов, холодная паюсная икра, вазочка с вареньем, туесок с медом, сливочник, наполненный свежими сливками… У Владимира от голода кружилась голова.

На третьей картине шла царская охота, вернее пиршество после нее. Недавно убитый кабанчик жарился на раскаленном вертеле. Пылали угли, выпуская по ветру трескучие искры. Стол, покрытый светлой скатертью, изобиловал разными закусками. Тут и там возвышались вазы с фруктами; спелые арбузы алели рассыпчатой, крупяной влагой; судки с паштетом плавились от жира; пироги, изысканные закуски и множество разнообразного жареного, душистого мяса.

«Я сойду с ума от ваших гастрономий. Если вам жалко делиться со мной вашей трапезой, можете дать мне хотя бы кусочек мяса, пару пирожков, и… немного вина. Сейчас я сосредоточусь и сделаю этот заказ. Это просто, я знаю, что просто… Это – проще пареной репы», – уговаривал сам себя Владимир.

Вдруг раздался грохот – на дубовый стол откуда-то сверху свалился темный, закопченный чугунок. Из чугунка валил пар. Но это был не мясной пар. Пахло как-то просто и незатейливо.

«Пахнет какой-то кашей или травой. Интересно: что там? Какой гадостью решили накормить меня на этот раз?» – с тревогой подумал Владимир. Он приподнял горячую крышку и чуть не обжег пальцы. Крышка с гулким грохотом ударилась о каменный пол, Владимир чертыхнулся. Чугунок был полон желтыми кусками… пареной репы.

– Спасибо огромное, – с горечью промолвил Владимир. – А не боитесь, что от постного меню ваш грешник просветлеет духом? Не ад, а монастырь какой-то.

Но делать было нечего – он понял, что сегодня ничего другого ему не предоставят. Рука потянулась за репкой. Он откусил и поморщился – на зубах захрустела сладковатая мякоть неприхотливого русского корнеплода. Махнев был голоден, а оттого даже простенькая репка показалось ему необыкновенно вкусной.

Пока он уписывал желтые куски, картины на стенах ожили. Все персонажи принялись с огромным аппетитом поглощать разнообразные, вкусно пахнущие закуски. Царские едоки шумно пили вина и закусывали окороками жареной дичи. Слышался легкий гул застольной беседы, звон серебряных кубков, радостная возня. О чем они говорили, Владимир не слышал, зато было отчетливо слышно, как они едят. Махнев видел, как шевелятся их жадные рты и вздрагивают красные шеи. От смачного пережевывания у царских слуг трещало за ушами. Все они чавкали, причмокивали, облизывали смуглые пальцы и искоса поглядывали на Владимира. Их хитрые и наглые глаза подмигивали, довольные бородатые рожи ехидно похохатывали. Сам царь протянул нечистые волосатые руки к заливной рыбе…

Владимир покосился на тучную купчиху – та, приоткрыв зубастый рот, проталкивала в него пальцами трубочку, завернутого и щедро сдобренного икрой, масляного блина. Набив полные щеки, она с трудом пережевывала один блин, в то время как скользкие пальцы подносили ко рту второй бисерный икорный рулончик. По белому подбородку тек жир, масляные губы время от времени прикладывались к чашке горячего сладкого чая – ароматный напиток утекал в вольную утробу со свистящим звуком. Казалось – во рту у толстощекой бабищи стоит мощный насос. Не прошло и пяти минут, как стопка с блинами уменьшилась на полтора вершка, опустела и пятая по счету чашка. Купчиха откинулась на спинку плетеного кресла и отдувалась от сытой трапезы, хитрые глазищи победоносно поглядывали на Владимира.

Участники царской охоты закусывали свежим кабанчиком и ржали, словно молодые кони на зеленом лужке.

«Bon appétit[50], господа! Смотрите, не обкушайтесь. С вашей прожорливостью возможно и заворот кишок заполучить-с. А я уж, как-нибудь и репкой обойдусь. Здоровее буду!» – бормотал Владимир, его лицо краснело от злости.

Покончив с нехитрой трапезой, он решил немного прогуляться. Надев шляпу и перчатки, он взял в руки трость и вышел на крыльцо. Возле ступенек сидели его верные стражники – горгульи. Но на этот раз они выглядели каменными истуканами и даже не дышали.

«Ну и ладно – спят, так спят. Не буду пока тревожить моих славных кисок или птичек… Кто знает, к какому классу животного мира относятся эти прелестные создания? Бьюсь об заклад: если бы их увидел наш профессор по естествознанию, то старик бы тут же «дал дуба», так и не классифицировав этих странных субъектов», – Владимиру стало смешно, и он вышел за ворота.

Он решил двинуться в ту же сторону, куда ходил вчера. Его разбирало жуткое любопытство – как там дом Полин, и жива ли его хозяйка? Как и накануне наш герой миновал высокий красный забор – человек-нос все также стоял за высокой дверью, маленький глаз внимательно следил за Владимиром.

Ветхий дом, окруженный водой с камышами, выглядел по-прежнему уныло. Женского пения он не услышал. Зато увидел нечто другое: через весь двор была протянута веревка, на которой сушилось мокрое белье – полинялые мужские подштанники, красные рубашки, домотканые полосатые штаны и множество серых портянок.

«Видать, певунья наконец обрела свое счастье», – подумал Владимир и хмыкнул.

Ноги сами несли его к ажурному забору. О, чудо! За забором был все тот же парк в большом Версальском стиле, зеленели цветочные клумбы, бил фонтан, дом выглядел целым и невредимым. Вдалеке послышался голосок Полин, другие женские голоса и низкий мужской баритон. Стараясь не шуметь, Владимир открыл калитку. Встав на цыпочки, он тихонько проскользнул во двор и притаился возле кустов с диковинными цветами, похожими на розовую магнолию. Отсюда его никто не видел, зато ему было видно почти все. Первым делом он покосился на входную дверь – она стояла на месте, мраморный портик отливал ослепительной чистотой, все также вились к небу виноградные шпалеры. Возле двери сидели угрюмые львы, но на сей раз они выглядели абсолютно каменными. Владимир даже усомнился – не приснилось ли ему вчера его странное приключение?

На зеленой стриженой лужайке розовыми, желтыми, белыми и сиреневыми пятнами выделялись изящные женские фигурки. Теперь платья и костюмы дам соответствовали последней английской или французской моде, шестидесятых годов 19 века. Того времени, откуда так рано выпал наш герой.

Женщины играли в крокет. Полин Лагранж – юная, хорошенькая Полин смеялась громче всех, изящная рука поддерживала пряди каштановых волос, милая шляпка кокетливо закрывала макушку мелкой породистой головы. Другая рука сжимала деревянный молоток, по траве катился яркий желтый шар, секунда, и под радостные, одобрительные возгласы шар влетал в расставленные воротца. Дамы ворковали о нарядах, шутили, улыбались. Рядом стоял рослый, красивый мулат с подносом – несколько фужеров с шампанским и тарелка с персиками покоились на его серебристой блестящей поверхности.

«Однако муринов и кофейных любовников у дамочки хоть отбавляй. Одних сожрали, появились другие», – рассудил Владимир и попятился к выходу. Он не хотел, чтобы его видели. В самый последний момент показалось, что проницательный взгляд Полин устремлен прямо на него, что ей отлично известны все его тайные маневры. Полин едва заметно усмехнулась, горделиво вздернула носик и, демонстративно отвернувшись, повела светскую беседу с другой симпатичной, рыжеволосой дамой.

Владимир, пригнув голову, пятился к забору. Рука нашарила чугунную ручку, скрипнула ажурная калитка, он вышел за ворота.

Одна из юных и неопытных муз, совсем некстати шепнула ему на ухо парочку незатейливых строчек:

Оставлю я сей вертоград[51] с его цирцеями младыми,

Их тонкий стан, лукавый взгляд таят коварство и погибель…

Он замер на минуту, лица коснулась легкая, одухотворенная задумчивость, ладонь качнулась в такт стихотворной рифме, и родилось продолжение:

Муринов крепких череда падет в альковах страстных пери,

И львиным рыком возвестят о жажде жертвенной скудели…

«Да-да, увольте, пока я не готов к повторному визиту в этот Версальский вертеп. Не заманите вы меня сюда ни академическими позами изящных фигур, ни предстоящими авантюрами», – согласился он с музой. – «Прогуляюсь-ка, я лучше к лесу».

Уверенной походкой, насвистывая военный марш, охваченный легкой бравадой, вполне довольный собой, он направился к противоположному краю дороги, туда, где вдалеке виднелась кромка темной чащобы.

Владимир вспомнил, что в самый первый день, когда Виктор вел его к новому жилищу, они встретили на улице какого-то господина. Как его звали-величали? Кажется, какой-то Горохов. У того в руках была корзина с грибами. «А что? Может, несчастный тоже с голодухи поплелся за грибами… Хотя, по его упитанному виду этого не скажешь. Кстати, он приглашал к себе в гости – надо будет как-нибудь нанести визит вежливости. Может, он поведает мне что-нибудь интересное, если я вообще разберу, что он говорит», – рассуждал Владимир. – «Правда, пойду-ка я в лес, наберу грибов и приготовлю их себе на обед», – в ответ на его мысли, желудок снова призывно заурчал. – «Но как я их буду готовить? Повара-то моего рядом нет. Эх, была не была, авось и сам разберусь».

Он прошел еще с полверсты, мимо диковинных деревьев, пока дорога не свернула к лиловому полю. Его давно интересовало: отчего обычное поле мрело издалека таким странным цветом? Что на нем растет? Он подошел ближе – сиреневые, фиолетовые, цвета индиго, блё-раймондовые[52], милори[53], ультрамариновые мелкие цветы сплошь покрывали это обширное пространство. «Это же лаванда! Да, именно лаванда или цветы очень похожие на нее. Именно такую лаванду я видел летом на юге Франции в Провансе. Удивительной красоты флора. Господа, а вы – эстеты. Мне вторично кажется, что я попал в Эдемский сад. Правда, солнышка нет. Но все равно – очень красиво!» – размышлял очарованный Владимир. Он наклонился к лиловым цветам – они источали тонкий, неземной аромат. Пальцы коснулись нежных на вид соцветий. По кустикам прошла волна, цветы отклонились от рук так, словно не желали его прикосновений. Тут же послышалось какое-то странное бормотание на французском языке и ворчливый шепот. Махнев немного опешил и отдернул руку. Потом кто-то невидимый сказал уже по-русски, но с сильным французским прононсом, угрюмым, старческим голосом:

– Убери руки, дерзкий барчук! Чай, не у себя в поместье шастаешь. Не твое – не трогай…

– Простите, я не хотел! – Владимир покраснел до корней волос.

– Не хотел он! Что ты лезешь везде, где не положено. Суешь свой нос – куда ни попади. Лапаешь, что не требно. Сидел бы дома, бонвиван[54]…

Владимир, молча, таращился на лиловые кустики.

– Ну, что встал, как истукан? Шел к лесу, так иди, – проворчал невидимка.

Махнев попятился от лиловых кустиков – ему стало крайне неприятно и досадно – на него прикрикнули и устыдили так, словно он был дворовым, крестьянским мальчиком. Теперь он шел посередине дороги, стараясь не разглядывать яркие цветы. Несколько раз почудилось – в кустах лаванды мелькнули чьи-то тени, слышался ворчливый шепот. Он заметил какое-то барахтанье и чьи-то томные вздохи, потом мелькнули босые мужские ноги, через пару сажень из фиолетового марева приподнялась растрепанная женская голова с торчащей косой. Голова охнула, качнулась, чья-то круглая ладонь прикрыла рот, голова снова исчезла в нежных кустах. Послышалась возня, за ней последовали характерные сладострастные стоны. Было такое впечатление, что злобное поле, воротившее невидимую физиономию от его рук, не пожалело своей территории для более габаритных вторженцев.

Он прошел по дороге с полверсты, как вдруг – из лавандовых кустов выкатился на дорогу маленький ребенок, одетый по-взрослому. Владимир приблизился к нему и только тут смог хорошенечко его рассмотреть. Это был не ребенок, это был – карлик. А может, и гном. Рост карлика не превышал и одного аршина. Одет он был в зеленый шерстяной костюмчик, желтую рубашку; огромные, не по росту башмаки с кисточками красовались на махоньких, коротких ножках; крупную голову, лежащую прямо на плечах, венчал небольшой полосатый колпак – похожие колпаки надевали на ночь сытые, вальяжные дворяне.

Но вид этого малютки был далек от вальяжности. На круглом, старообразном личике застыло хмурое выражение, кулачки коротких рук напряженно прятались в карманах. Карлик злобно, исподлобья оглядывал Махнева.

– Добрый день, – пробормотал Владимир, – к сожалению, не имею удовольствия знать ваше имя…

– Меня зовут Фрол Карпович, – перебил его малютка, – у меня, господин Махнев, совершенно нет времени на светские беседы. Я хотел бы вас спросить лишь об одном: не встречали ли вы по дороге моей жены, ее зовут Селеста?

– Нет, кажется, не встречал, – неуверенно ответил Владимир, – позвольте, узнать: а как она выглядит?

– Какая вам разница? – раздраженно молвил карлик, – вам расскажи, так вы и сами решите приударить за ней. Вот, смотрю: глаз-то у вас – блядский, кудри – залихватские, а нрав – кабацкий. И одет-то, как лондонский Данди.

– Ну, что вы такое говорите? Я, милейший, по кабакам-то не хожу-с. Я, знаете ли, все больше ресторации посещаю.

– Все вы так говорите и благородных из себя корчите, – возразил Фрол Карпович, – а до чужих жен, ох как падки, как хохлы до соседского сала.

– Прощайте, милейший. Я думаю: нам не стоит продолжать разговор в подобном тоне, – важно парировал Владимир, кивнул головой и поспешил подальше от вредного «сморчка». Фрол Карпович проводил его подозрительным, недружелюбным взглядом.

Владимир вышел к широкой поляне, за ней высились темные деревья. Это была необычная поляна: часть травы выглядела зеленой, часть имела синеватый, металлический оттенок. Он наклонился. Ладони коснулись коротких ростков – они и в правду казались отлитыми из тонкого метала или фольги. Владимир чуть не порезал пальцы об острые края. Среди сочных стеблей сапфировыми, рубиновыми, опаловыми, амарантовыми, ранжевыми огоньками горели бутончики мелких цветов – эти цветы смотрелись драгоценными камнями, разбросанными сумасшедшим ювелиром.

Маленькие холмики перемежались с впадинками, из которых клубами валил то белый, то голубой, то желтый пар, попахивало серой и озоном. Холмики, покрытые зеленой травой, слегка дрожали в голубом свечении и, презрев законы земного тяготения, плавали прямо над поляной. Красными огнями их покрывали цветы, похожие на трепетные маки.

Владимир осторожно ступил на траву, пару раз ноги увязли в чавкающих, сосущих впадинках, из-под земли вырывались пузырьки и струйки горячего пара. Тут и там среди травы попадались маленькие, похожие на разлитую ртуть, зеркальные лужицы – размером с женскую шаль. Бледные кувшинки с тонкими, необычайно хрупкими лепестками, словно вырезанными из кости или яичной скорлупы и малахитовыми, плоскими листьями качались на их скользкой поверхности.

Средь блестящих, словно шлифованных, розовых и серых в крапинку валунов проскальзывали темные спинки лесных змей и юрких, с бронзовым отливом ящерок. Владимир замирал от страха всякий раз, когда какая-нибудь рептилия заползала ему на туфли. Змея шипела, глянцевая чешуйчатая головка взлетала над землей – на Махнева глядели умные, почти человеческие, проницательные глаза. Он чертыхался и отбрасывал непрошеную гостью подальше. Та с шипением отползала.

«И зачем я так вырядился? Легкие туфли и шалоновый сюртук никак не подходят для подобной прогулки! А еще удивлялся: чего это мои крестьянки ходят в лес, словно пугала огородные», – думал Владимир с чувством большого раздражения на самого себя.

Недалеко от уха послышался громкий писк, Владимир обернулся – рядом с головой кружило несколько комаров. Но что это были за комары! Размеры этих комаров превышали размеры крупного воробья. «А если они меня укусят?» – Он снял шляпу и принялся отмахиваться от ужасных монстров. Те улетели, но не сразу. Один из них, похожий на летающую крысу, ощерился и клацнул зубами недалеко от уха.

Владимир вошел в лес. Обрадовало то, что большинство деревьев выглядели привычно, по-родному: темные сосны и ели перемежались с березами и толстыми дубами. Однако и тут присутствовали свои странности: на части елей красовались зеленые иголки, другие казались голубыми, иголки третьих – носили темно-синий оттенок. На березах, кроме листьев, встречались мелкие зеленоватые яблоки; кусты жимолости и бузины переплетались с магнолиями и кипарисами; ветви дубов гнулись от неведомых коричневатых плодов, похожих на засохшие груши или финики.

Среди темных елей с разлапистыми ветками торчали две нелепые, жутко высокие, веерные кокосовые пальмы. На верхушке одной из пальм сидел дятел и долбил клювом плотную кору. Подлетела стая тучных птиц – это были гладкие, сытые вороны и… несколько разноцветных хохлатых попугаев. Как соседствовали меж собой эти птицы, Владимир не понимал. Он только и успевал разглядывать таинственные странности этого потустороннего леса.

В обрамлении ярко зеленых, колючих листьев, спелыми гроздьями горела лесная малина. Голодный Владимир обрадовался, увидев родные ягоды. Дрожащая рука потянулась за сладким лакомством, пара ягод оказалась во рту. Владимир приготовился ощутить знакомый с детства вкус.

– Черт! Тьфу, какая гадость! – он плюнул не разжеванные ягоды себе под ноги. Они оказались солеными! Не просто солеными, а горько-соленого привкуса.

Взгляд опустился ниже – прямо под ногами росло множество довольно крупных грибов. «Какой, я беспечный – грибов полно, а корзины-то и нет! Куда я их буду собирать? В шляпу, что ли?» – думал он с раздражением. – «Ладно, сорву хотя бы пяток. Они крупные, мне хватит».

Он наклонился, рука, облаченная в перчатку, потянулась за самым симпатичным белым боровиком. И вдруг гриб ожил. Он пискнул и отпрыгнул от руки Владимира. От неожиданности Владимир стал пятиться задом, наткнулся на большой серый валун и упал, затылок стукнулся о березу – перед глазами поплыли круги и разноцветные звездочки.

Вова по грибы пошел – Вова фигушку нашел,

Пошел Вова за малиной – нашел хрена половину!

Он открыл глаза, чтобы посмотреть: кто декламирует эти глупые детские стишки. Вокруг никого не было. Похоже, их болтал сам гриб…

– Ну, и ладно! Не хотите – не надо! Обойдусь и без ваших грибов и ягод! – ответил обиженный Владимир. Он потирал ушибленный затылок и пытался подняться на ноги.

Мимо него пролетела рыжая тень. Откуда-то сверху на землю спрыгнула очень крупная белка с пышным хвостом. Она походила на упитанную кошку. Белка пристально посмотрела на Владимира. Наш герой буквально опешил от ее вида. На беличьей мордочке красовались миндалевидные синие глаза, длинные, густые ресницы обрамляли их сверху и снизу. Глаза белки были щедро подведены сурьмой, чернели и летящие, соединенные на переносице, брови. Такие глаза Владимир встречал у восточных красавиц. Беличьи губы также казались накрашенными… Не просто накрашенными. Такой ярко карминной помадой пользовались лишь уличные кокотки. Белка томно посмотрела на Махнева, подведенные веки кокетливо моргнули. Белка сделала замысловатый реверанс и упала на спину, роскошный хвост прикрыл нежное, беловатое брюшко. Хвост подрагивал, белка обмахивалась им, словно опахалом или веером. Она открыла размалеванный рот и запела человеческим голосом:

Вольдемар, тебя люблю – своей лаской одарю!

Ты мне нравишься – слов нет…

Хочешь, сделаю минет?

Владимир сидел на земле и ошарашено разглядывал белку «легкого поведения». Он услышал треск сучьев. Кто-то подошел со спины и положил руку на его плечо. Владимир вздрогнул и поднял глаза. Позади стоял улыбающийся Виктор. Правда, одет демон был слишком необычно: вместо элегантного костюма на нем мешковато топорщились холщовые штаны, простонародная рубашка, подпоясанная бичевой, лыковые лапти, голову украшала широкополая соломенная шляпа. Изящная левая рука держала корзину, полную отборных грибов. Было такое ощущение, что перед Махневым стоит обычный молодой, деревенский мужик. Он даже ссутулился, правая рука опиралась на сучковатую палку.

– Вставайте, Вольдемар. Вам помочь?

– Не надо, я сам, – Владимир с трудом поднялся на ноги. Он потирал ушибленный затылок и не сводил глаз со странной белки.

Белка тем временем уселась на пенек и закинула ногу на ногу, вытянутая лапка поблескивала накрашенными красными ноготками. Она вызывающе поглядывала на Владимира, пушистый хвост изящно расположился рядом.

– Софи, чего ты ему предлагала сделать? Омлет? Котлет? Я право не расслышал, – поинтересовался Виктор у белки.

– Ну, вот еще! Нашли кухарку. Виктор, вы плохо обо мне думаете. Не для того меня мамочка такую красавицу на свет родила, чтобы я стряпней занималась и котлеты у плиты жарила. Виктор, я создана лишь для любви, – белка еще раз призывно посмотрела на мужчин. – Господин Махнев, мое предложение остается в силе. Если я вам понадоблюсь, разыщите меня на пятой опушке, возле маленькой избушки, рядом осинка с апельсинками растет – там и черт меня найдет. Белка захихикала и в два прыжка скрылась за высокими желтыми кустами.

– А что, белку зовут Софи? – спросил ошеломленный Владимир.

– Да, а почему тебя так это удивляет?

– Виктор, а может, хватит? Скажите, отчего, когда вы рядом, то все вокруг стихами говорят – грибы, белки, вы сами? Замечу, что пошлейшими стихами. Вы в прозе можете мне мысли излагать? Давно мне хочется всех к черту вас послать! – злобно выкрикнул Владимир.

– Забавник, ты какой. Забыл? Мы все давно у черта, и сам ты с демоном стихами говоришь, – Виктор улыбался широкой улыбкой. – А что, тебе не нравятся мои стихи? Молчи! Тебя же, ведь я слушал, хоть издыхал порою от тоски… Мой тонкий слух твои «вирши» не услаждали. Ты – бездарь, на мой взгляд. Шучу, шучу! Не Байрон и не Пушкин, а туда же… Как выпьет, так и выдает стихи… Ха-ха, стихами эту ахинею, я сударь, называть бы не спешил. Махнев, своими гнусными «виршами» ты местных «стихоплетов» рассмешил.

– А что, здесь разве тоже есть пииты? Пииты тоже попадают в ад? – спросил смущенный Владимир. Он был настолько подавлен, растерян и пристыжен, что и не знал, чем парировать жестоким словам Виктора.

– Конечно, есть! Чего бы, им не быть? Махнев, ведь можно слыть и неплохим пиитом, но, что пикантно – быть при этом содомитом! – демон похохатывал от удовольствия. – Увы, но муза не спасает от греха.

Владимир затравленно посмотрел на демона – тот рвал крупные ягоды малины, отправлял их пригоршнями в рот и жмурился от удовольствия.

– Итак, на чем мы остановились, дорогой мой, Владимир Иванович? – глаза Виктора лукаво поблескивали, красивый рот был измазан красным малиновым соком.

Владимир сел на пенек и пожал плечами.

– А остановились мы на том, что тебе поднадоела стихотворная форма нашего общения. Так? Дорогуша, я этого и добивался! Это был мой первый урок. Он самый легкий и невинный. Впредь я постараюсь не надоедать тебе стихами. Оставим сие занятие для гениев иль для юнцов безусых. Гениев – не много, их, к сожалению – единицы. Ну, а юнцов безусых можно только пожалеть. Стихи – не самая большая глупость в их суетной жизни. – Виктор помолчал, глядя в упор на своего подопечного – тот не знал, куда деть от стыда глаза. – Я думаю, что в следующем воплощении ты не будешь больше марать бумагу и напрягать мой нежный слух. Ибо – Verba volant, scripta manent[55]. Да, да, голубчик, остается… И поверь, этими «остатками поэтического сумасбродства» довольно сомнительного качества засорен весь мыслимый и немыслимый эфир и все его пределы. Ты меня уразумел?

Владимир кивнул.

– Вот и славно! Мне нравится, когда ты во всем меня слушаешь. Пожени, «смирение – молодцу ожерелие», как говаривал незабвенный Петруша[56]… Эх, зело великий был самодержец, каких мало… Но и самодур тоже был отменный – венценосный сумасброд! – хохотнул Виктор. – Как сейчас помню его «Всешутейный гаерский Конклав»[57]. Ох, и затейные, я тебе скажу, оргии там проходили. И я на них бывал! Да. И не единожды мы спирю[58] с Никиткой Зотовым[59] танцевали.

Глаза демона лучились от приятных воспоминаний. Он даже хохотнул несколько раз, припоминая пикантные, а порой и безобразные подробности Петрушиных забав: голых попов, обряженных в свиней, шута Тургенева. Надутого мехами, дворянина Мясного. Припомнил он и имена каких-то бахусных девок, с которыми плавал в чанах с пивом и занимался сутками развратом.

– Володя, я там жил и наслаждался, парил и восхищался! А каков был язык! Один славный русский мат. Наслышан ли ты, как самодержец сам себя нарекал? – Пахомом Пихахуем! – демон веселился. – Это я тебе лишь малую толику поведал о Петруше. Будет время, больше расскажу. И, кстати, тебе, как образованному человеку, будет интересно узнать многое, и именно от меня, из первых, так сказать, рук. О, я поведаю тебе о моей дружбе с византийским Михаилом, и с Константином, с Нероном и Калигулой, с царем Иваном, да много еще с кем. О сатурналиях[60] расскажу. Мои сатиры там зело грешили.

Владимир смотрел на демона несколько ошарашено и восхищенно, но уже без прежнего удивления.

– Но что-то мы отвлеклись от темы, – опомнился Виктор. – А говорили мы… Ах, да! О стихах. Открою тебе маленький секрет: когда я отучал тебя виршами баловаться, то и сам пристрастие к ним небольшое получил. Не думал, не гадал, как в метроманы[61] угодил! Если я буду изредка сбиваться на рифму, ты голубчик, не суди строго своего учителя. Я – гений тьмы, но и у меня свои слабости случаются.

Владимир поднялся с пенька и пошел рядом с демоном. Виктор собирал грибы, Владимир задумчиво молчал и рассматривал диковинных птиц и лесных зверей. Откуда-то из кустов медленным шагом, широко расставляя столбовые когтистые лапы, тащилась огромная черепаха. И все бы ничего, но цвет ее векового панциря отливал оранжевыми красками, а каждый костяной квадрат был исписан китайскими черными иероглифами.

Черепаха, не обращая внимания на двух товарищей, невозмутимо проследовала в другой конец поляны и скрылась в кустах цветущего жасмина.

В другой стороне послышался гортанный птичий клекот. Виктор раздвинул густые еловые ветки – открылась еще одна диковинная полянка. Трава на ней светилась голубоватым, неоновым свечением. Над травой плыли изумрудные, ярко желтые, пурпурные, лазоревые всполохи. Несколько минут Владимир с восхищением смотрел на этот странный фейерверк и не мог понять: что это?

– Это гигантские королевские павлины танцуют свой брачный танец, – пояснил Виктор, – видишь ли, Володя, страсть и инстинкт размножения настолько заполняют помыслы каждой твари, что даже эти глупые птицы готовы ночи напролет бахвалиться драгоценными пёрьями перед своими блеклыми толстенькими самками.

По дороге попадались ягоды, фрукты, орехи и даже спелый на вид, виноград. Владимир опасался их рвать. Виктор шарил в кустах сучковатой палкой, наклонялся и то и дело доставал с кустов и веток разные экзотические плоды. Не мудрствуя лукаво, магистр с аппетитом поглощал все лесные щедроты. У Владимира от зависти текли слюнки.

В одном месте они набрели на невысокую пальму. Овальные, мягкие листья служили колыбелью для связок янтарных, светящихся плодов. Это были бананы. Демон подошел к пальме, изящные пальцы ловко сорвали желтые полумесяцы тропических фруктов, тяжелыми лепестками опал чулок кожуры, мучнистая мякоть исчезла в жадных губах. Демон причмокивал от удовольствия, смакуя каждый кусочек спелого лакомства.

– Володенька, ну что ты стоишь, как неродной? Кушай! Смотри, какие спелые фрукты. И форма у них приятная – фаллическая… Или ты не голоден? – доброжелательно спросил Виктор.

– Спасибо, я попробую, – ответил Махнев и робко потянулся за бананом.

Дрожащая рука сняла желтую шкурку, он откусил ароматную мякоть и зажмурился – банан оказался именно бананом. Владимир принялся с жадностью поглощать спелые серповидные плоды. Он делал это так, будто за ним кто-то гнался.

Со спины послышался треск сучьев, и громкий рык. Владимир оглянулся – прямо на него шел огромный бурый медведь. От страха он не мог сдвинуться с места.

– Не бойся, он не укусит, – успокоил Виктор, – он не опасен. Сейчас клянчить что-нибудь начнет.

– Барин, дай пятачок на опохмел. Голова с утра болит – сил нет! – заговорил медведь, обратившись к Владимиру. Медвежья морда и впрямь выглядела опухшей и помятой. Когтистая лапка свернулась ковшиком так, словно бурый гигант просил милостыню.

Владимир опешил и стал поспешно рыться в карманах в поисках денег. На удивление – оба кармана были набиты серебром и медью.

– Возьмите, пожалуйста, – протянул Владимир обе руки. На них поблескивала горстка монет.

– Премного благодарствую, барин, – проревел Мишка, – нам лишнего не надоть. Я тока пятачок возьму – за ваше здоровье выпью.

Мохнатая лапа ловко выудила пятак из горсти монет, Мишка низко поклонился и поковылял в противоположную сторону. Владимир смущенно смотрел ему вслед.

– Как этот бурый недотепа напомнил мне твоих крестьян. Помнишь, их «сермяжные рыла» и «посконные морды»?

– Помню, – ответил Владимир, серые глаза наполнились слезами.

– Но-но! Какой, ты нежный! Не надо мне тут сырость разводить – плесень в лесу прорастет. Ностальгия замучила? Вспомнил о своих подданных?

– Вспомнил, отчего бы и не вспомнить? Я же как-никак – отец их родной был. Без меня они осиротели! – Владимир вздохнул, – куда теперь денутся? Маман одна с ними не справится…

– Маман твоя сама себе ума дать не способна…

– Виктор, не говорите о ней плохо. Она – моя мать. Это – святое.

– Ах-ах! Какие сантименты. Я право, пока не знаю – куда она попадет в Ад или в Рай. Уж слишком она молится о спасении ваших душ. Твою-то душу уже не отмолить, а вот ее… Ладно, не люблю я «гадать на кофейной гуще», а потому – сменим тему. Хотя, как вспомню ее издевательства над Глашкой, так умиляюсь от души!

Владимир снова вздохнул.

– Вернемся к «посконным рылам». И вот что я тебе скажу: твои «ревизские души» и вправду – дураки!

– Почему?

– Смотри: ты их строго наказывал, на тяжелые работы отправлял, женихов с невестами разлучал, девок крестьянских портил и брюхатил. А они? Им бы при жизни тебе мудя с удом оторвать, а они в пояс кланялись… Умер – они тебя в церкви поминают. Да так истово… Свечки ставят. От их помину у нас в адском царстве обвалы случаются, ураганы и оползни. А плачут так, что хмарь стоит на небе. Поверишь, я летел однажды. Смотрю: стоят три дурня у дороги. Худы, оборваны – все трое. И сожалеют. Думаешь, о чем? О том, что помер ты… И плачут, приговаривая: хороший барин был! Как жалко, мол, его…

Владимир крякнул и горделиво приосанился.

– А если они молиться будут за меня, да еще кто-нибудь помолится – какая-нибудь бывшая любовница, так может, того… – робко поинтересовался Владимир. Он даже жевать перестал: кусок банана чуть не застрял в горле.

– Чего еще, того? – нахмурился демон.

– Ну, вдруг они своими молитвами мою участь переменят?

– И не надейся! Не получишь ты поблажек. Володя, ты меня в расстройство вводишь! От твоей неблагодарности я весь киплю. Я его бананами кормлю, экскурсии устраиваю, а он так и норовит сбежать. Тебе известна апофегма[62]: сколь волка не корми, он все же смотрит в лес. Это, Вова, про тебя! Опять ты злишь меня не в меру. Я столько сил потратил – неужто думаешь, позволю отмолить твою душу? Другую бы и отмолили, но не твою! Ты мне самому нужен, потому я не позволю. Не бывать этому! – глаза магистра горели от гнева, соломенная шляпа сползла на затылок. В ту же минуту небо заволокло свинцовыми тучами, грянул гром, острые, яркие молнии вспороли серый купол.

– Да ладно, ладно. Я просто так спросил. Вы – мой учитель. Я же должен знать условия, законы, правила. Ведь мне здесь дальше жить, – затараторил Владимир, оправдываясь.

– Смотри, у меня! И у моего пристрастного к тебе расположения возможен и естественный предел! Не скрою – ты мне симпатичен. У тебя есть вкус, изящные манеры, способности, к стихам талант, бонтон[63] и спесь. Все преимущества твои не перечесть… И все же, я могу в тебе разочароваться и отдать другим. Тогда и поглядим: чего достоин ты, а что взамен получишь… Вас учишь, непокорных, учишь, а вы – все рветесь прочь. Язык – твой враг. Не в силах я помочь тому, кто слишком уж речист, иль глуп не в меру. Того уж не спасут и светские манеры.

– Виктор, я жутко извиняюсь перед вами. Прошу прощения. Вы правы – я язык сдержать не смог. Давайте успокоимся! Я не хотел… Я буду лишь слугой, вассалом верным, послушником и псом у ваших ног.

«Что я несу? – подумал Владимир. – Я ли это говорю? Каким вассалом? Идиот…»

– Ну ладно, сын мой. Это – только нервы. Продолжим умный и полезный диалог… – демон смягчился. В глазах появился покой и удовлетворение. – Ты видишь – мне забавно это: когда я злюсь, то в рифмы ухожу. А, впрочем, все равно: меня эмоции тревожат, я за словами в гневе не слежу. Не зли меня Володя, а не то грозу получишь… А «правила» со временем изучишь, чтоб знать, какие речи «городить», и за какие могут на кол посадить.

Владимир от страха вытаращил глаза, лицо покрывала смертельная бледность. Виктор посмотрел на него пристально и расхохотался.

– Володя, вольно! Успокойся. Ты пошутил – и я тебе ответил. Но в каждой шутке доля правды есть. Бананы дальше можешь кушать. Я буду говорить – ты будешь меня слушать.

Махнев кивнул. Тучи потихоньку рассеялись, гром укатился в дальний конец леса.

– Вернемся к «ревизским душам». Да, я хотел тебе сказать, что «крепостное содержание» то отменили. Царь отменил своим указом.

– Как так? – удивился Владимир.

– А так: свободу мнимую народу подарил, на землю цены увеличил, а бунты недовольных в крови потопил.

– Куда теперь пойдут мои «сермяги»? Кому они теперь нужны?

– А это – никому неинтересно. Свободу дали – лапти в зубы и чеши…

Какое-то время оба шли молча.

– Ладно, Вольдемар, не будем грустить. Я не люблю грустных и лирических мыслей. У меня от них зубы болят. При прежней жизни ты не больно-то заботился о подданных своих. Я повторюсь, что поражался их покорности. Ты занимался блудом с девками и женами последних – они терпели. Ты «брил им лбы»[64], слал их в каменоломни, кого и на каторгу – они терпели. А должны были тебя убить. Иль, на худой конец, пожалуй, оскопить… А что, Володя, если бы вправду – отсекли серпом твое «хозяйство»? Как псу блудливому, коту или бычку? И вкус, и прелесть жизни полного кастрата ты ощутил бы сразу. К Шафаку милость проявил. Возможно, даже подружился… По-настоящему. Вы бы поняли друг друга с полуслова, кручинились бы об одном. Приапические страсти тебя бы мигом покинули, как продажная кокотка покидает разорившегося любовника, – демон снова лукаво улыбался, – хотя, еще не вечер и не утро. Всему своё время – подробности кастратовой жизни тебе еще предстоит узнать…

Владимир вздрогнул и поежился. Виктор от души рассмеялся.

– Ладно, не дрожи. Мои уроки будут носить скорее эмпирический характер, нежели иметь физический эффект. Видишь ли, мне по сердцу целостность твоего организма. Твое «хозяйство» – образец для подражания и эталон породы, образчик мужской силы и гордости! Это говорю тебе я – демон прелюбодейства! – Виктор захохотал так, что небо над лесом вновь раскололось кривыми молниями. Затем он сказал уже тише: – Хорошо, что Шафак тебе только горло порезал. Открою, Володя, страшную тайну: порезы лечим легко, даже головы пришиваем, но притачивать назад фаллосы местные умельцы, увы, так и не научились! Ты был прав, когда поблагодарил судьбу за то, что турок не отрезал тебе самое дорогое… Здесь выпала тебе опять «рутерка»[65]. Нет, конечно, бы пришили… Попробовали приживить. Дело в упрямой статистике: приживаются лишь два отростка из десяти! У остальных – или отваливаются, как переспелые груши, да еще в самый ответственный момент, либо дают такие сбои при эксплуатации… У одного – прижился вначале, но после усох, утрусился малость и, как назло, такой наперсток оказался, что хозяину ничего не оставалось, как голубей на лавочке кормить. Все дамочки над ним насмехались, глумились сгоряча… Он больше и не попал к нам. В следующей жизни стал монахом, а потом и в раю оказался. И там голубей на лавке кормит. Вот так, Володя… Вопрос фаллический – очень щепетилен.

– Да я уж понял, – обронил Владимир.

– Вернемся к ранее упомянутым, «посконным рылам». Давно хотел поговорить с тобой вот, на какую тему: я так полагаю, что это только русские настолько благодушны, что им легче простить негодяя, прелюбодея, казнокрада, жулика и сатрапа, чем взяться за вилы или топоры… выразить, так сказать, праведный гнев?

– Ну, почему? Русский бунт бывает страшен, – возразил Владимир.

– Бывает… но до него дожить надобно. А русский мужик, пока «гром не грянет», лучше раза три напьется с горя и неделю проспит. А опосля подумает: «А может, ну его… бунт? Может, так обойдется или рассосется? Может, я и сам – дурак?»

– В характере русского человека испокон века особая мудрость народная живет. Не противится он злу насилием… По-моему, это – разумно, – не без гордости и спокойно парировал Владимир. – Как там, в Христианской заповеди говорится: кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую. Значит, Иисус в Нагорной проповеди учил народ отвечать на зло – добром, не бунтовать, а смиренно принимать все невзгоды, – проговорил Владимир и осекся. Он резко развернулся к собеседнику и подобострастно заглянул в глаза Виктора.

Тот молчал и хмуро разглядывал, вмиг побледневшее лицо своего подопечного, руки демона властно покоились на широкой груди.

– Ну?.. – холодно кивнул демон, – что дальше? Чего ты замолчал? Тебе ли, прелюбодею, в чертогах адовых вспоминать слова Иисусовы? Ты что, милок, бананами объелся?

– А вот и не объелся, – храбро возразил Владимир, – у нас с вами свободная дискуссия. А я по такому поводу вот, что скажу: мне всегда не нравилась эта заповедь. Моя натура против бунтовала, когда нам на уроках читали «Закон божий». Ну, помилуйте, тебя обидели, а ты еще спасибо обидчику должен сказать? – затараторил Владимир. – Глупее и не придумаешь. Я, например, не согласен с подобной резигнацией[66]. И точка!

Виктор скептически посматривал на Махнева.

– Ну-ну. Отчасти убедительно твоё риторство. А дальше что? – недоверчиво спросил демон.

– А дальше… Мне вообще многие христианские заповеди не симпатичны, – запальчиво брякнул Владимир. – Они… как бы это сказать… неисполнимы и, порой нелепы. Ну, хотя бы «не укради». Ну, до чего смешно! Сколько лет стоит земля, и жив человек – столько лет все и воруют: от мальчишек на базаре, до фараонов, императоров, царей и генерал-губернаторов. И ничего… А у русских воровство – вообще навязчивая идея. Они так и смотрят – где и что плохо лежит. Или «не желай дома ближнего своего и его жены» – а как быть, ежели желается? А про «не прелюбодействуй» я и вовсе говорить отказываюсь. Без этого вообще, зачем жить?

– Ну, без нарушения тобой этой заповеди так часто, истово и с особым цинизмом не состоялась бы наша, поучительная во всех смыслах, беседа, – смягчившись, ответил демон и хитро улыбнулся. – О библейских заповедях, их истинности или «относительности» мы еще поговорим позднее. Сейчас меня интересует иное…

– Я весь во внимании, – по-мальчишески отвечал Владимир. Его глаза блестели лихорадочным огнем, красные пятна выступили на скулах. Он внутренне радовался, что так удачно отвел от себя гнев своего покровителя.

– Я, почему тебя про психологию русского человека спрашиваю? Мне интересно узнать твое мнение на сей счет, – проговорил Виктор, – я, видишь ли, жизнь и характер многих европейцев наблюдал и изучал подробно. И так тебе скажу: иной француз шпажонкой тычет, а русский лишь по кухням хнычет. Не знаешь, почему?

– Не знаю… – обескуражено молвил Владимир и развел руками, – видать – характер такой или судьба.

– То-то, что характер. Слушай, Володя, а что ежели, лет этак через сто я похлопочу перед «Советом», чтобы в следующей жизни ты родился не русским, а французом? Будут «ля муры», «ту журы», дуэли и прочие прелести. Французы – очень темпераментные малые и до любовных утех охочи.

– Право, я не знаю… Может, оно и неплохо…

– Не знаешь?! – грозно отозвался Виктор. – Нет, Володя, ты и в следующей жизни будешь – русским. Прикипел я душой к вашим «посконным рылам» и «сермяжным мордам». Ох, как прикипел! С вами интересно! Русские – моя страсть! Только русские могут с обреченной оголтелостью работать сутки напролет без сна и пищи в каменоломнях, на солевых рудниках, на верфях, на пашнях, на лесных вырубках – зарабатывая гроши. А потом пойти в кабак и за один вечер пропить эти «гроши», проливая горькие слезы о «пропащей русской душе»… А могут большую часть добытого в поту, отдать юродивому кликуше или сифилисной девке без носа. Вот где страсти, вот где стихия! Володя, ах, кабы ты знал, какие трагедии разыгрываются на русских просторах… Шекспир бы плакал, ежели бы видел те спектакли! Куда его Макбетам и королям Лирам? Здесь свой разгул, своя драма! А дикость, Вова, дикость-то какая! Азиатчина! Какие тут французы со шпажонками? Шпажонки-то их от накала страстей не только бы оплавились, но и в пыль рассыпались. А русский бой кулачный? – глаза демона разгорелись лихорадочным огнем. – Кулачный бой – это же песня! Это у вас, дворян – политесы, балы, светские рауты. А у «сермяжных морд» – свои забавы. Как сойдутся стенка на стенку, село на село – так аж брызги крови вокруг летят и шипят в холодном снегу. Смертные внизу – бьются, а мы повыше – демоны против ангелов. Тоже бьемся, руки тренируем – перья и шерсть летят в разные стороны. Вот так, дружок. Быть тебе и в следующей жизни – русским.

– Буду! Я люблю свое Отечество и культуру русскую люблю! – гордо ответствовал Владимир.

– Да и, кстати, насчет любви… К бабам вашим русским уж больно я неравнодушен. Какие образы, какая стать, какая синь во взгляде гордом! Куда там какой-нибудь Жоржетте за милым по холодному снегу босой бежать? Да ни за что не побежит! А ваши – даже на каторгу вослед плетутся, горшими слезами уливаются, забыв о дворянской чести и достоинстве. Вашим бабам – денег-то и злата не надоть – одной любовью сыты и бывают. Только у русских есть эта дурацкая поговорка: «с милым и в шалаше – рай». Что, может быть глупее? Глупы они, добры не в меру, но красивы, а фигуры какие! Я прямо-таки адоратер[67] по части русских баб. Вспомнить, хотя бы, Глашку твою. Редкостная красавица! А любила-то тебя как! На могилке плакала…

Владимир глубоко вздохнул.

– Дурак, ты Володя… Такую девушку отверг. А какая бы из нее жена получилась. Ууууу. Одна мечта! Детишки – красивые. А ты заладил: скучно с ней, да скучно… Тебя тянуло к оргиям, разврату и опию. Вот и случилось то, что случилось. За что боролся – на то и напоролся.

Пару минут демон молчал, покусывая травинку белыми, ровными зубами.

– А знаешь, Володя, она до сих пор, с кем в постели бывает – лишь тебя рядом и мнит. Глаза закрывает и грезит… Имя твое повторяет, бедняжка.

– Как так в постели? Она что после меня многим отдавалась? – спросил Владимир. В голосе почувствовалось раздражение и ревность.

– Нет, ты определенно – смешной! Она поплакала порядком. Ну, а после-то что? В монастырь из-за любви к тебе, покойничку, идти? Тебя, Володя, НЕТ, а жизнь-то продолжается. Спит твоя Глашка с любовниками, как миленькая! И не просто спит – от страсти кричит, губы алые разевает. То попку, то передок сладкий подставляет… Да и полно, разве не этого ты желал, когда спроваживал ее подальше от благоверного супруга, прямиком в ласковые руки своей белокурой подружки Мари? Мари – очень заботливая «французская матушка». Именно так называют ее в собственном борделе. Уж она-то и сама ее обласкает и с другими поделится.

– Черт! – Владимир ударился лбом о ветку раскидистого дуба, а после от души выругался матом.

– А вот это – по-нашему! Это – мой язык.

– Глаша в борделе? – стараясь выглядеть спокойным, спросил Владимир. Только он один знал, чего ему стоило это спокойствие.

– А не скажу! – глаза демона лучились от иронии. – Стало жалко сиротку? – он пытливо рассматривал реакцию своего подопечного. – Насчет Глашки раньше времени не тревожься… Дай срок – еще так нагрешить успеет – мы ее к себе и заберем. Аккурат тебе в любовницы. А не нагрешит – поможем… Это – вопрос очень скорого будущего.

– Скорее бы…

– Вот, что в тебе люблю, так это – твою прыть, – ответил Виктор и рассмеялся.

Глава 5

Собеседники незаметно миновали еще пару диковинных полянок. Тропинка вела все ниже, петляя среди причудливых бархатных, почти мохнатых, алых цветов, серых и розовых мраморных валунов, изогнутых коряг, покрытых густым, изумрудным, нефритовым и темно синим пористым мхом. Владимиру казалось: он слышит порой тихий женский смех, похожий на звон серебряного колокольчика, конский топот, возню и страстные вздохи. Он напрягал слух – наступала полная тишина, раздавался лишь треск сучьев под ногами. А может, это был не смех, а переливы родниковой воды или плеск бурного лесного ручья. Глаза и в правду наткнулись на маленькие террасы, покрытые свежей, сочной травой. Меж них струился чистый лесной ручей.

Владимир невольно залюбовался серебристой водой – прыгая с уступа на уступ, с камня на камень, она падала, блистая молочно-опаловой пеной в водоворот маленькой песочной канавки. Сильно захотелось пить. Оторвавшись от Виктора, он сделал несколько шагов в сторону ручья, наклонился, губы почувствовали привычную прохладу. Он зажмурил глаза и сделал несколько глотков – зубы заломило от холода, вода оказалась свежей и необыкновенно вкусной. Глаза открылись – что-то было не так. Сначала он не понял, что именно – качнулась земля, его повело в сторону, к горлу подкатился ком. Поток воды, пренебрегая свойствами земного тяготения, обратился вспять. Ручей побежал в обратном направлении – канавка наполнялась водой, поднимала пенистый, опаловый водоворот вверх, поток устремлялся назад. Пару минут Владимир с удивлением рассматривал это чародейство: воздух вздрогнул, потемнел и снова загустел также, как у фонтана Полин. Вода на миг остановилась, превратившись в хрупкое стекло. Владимир таращился на прозрачный, словно сталактитовый столбик. Свет неприятно мерцал, пространство вибрировало, уши заволокло густым теплом. В кромешной темноте произошли новые изменения: ручей снова потек в правильном направлении, но сама вода теперь казалась черно-глянцевой. В воздушном мерцании Владимир разглядел ее багровый цвет. Вода снова превратилась в кровь! Во рту ощутился знакомый солоноватый привкус. Владимир поднес руки к лицу – теплая, липкая субстанция струилась меж пальцев и капала на траву. Манжеты белой сорочки, рукава песочного шалонового сюртука, застежка жилетки – все было перепачкано кровью, бурые пятна пестрели и на светлых брюках и узконосых штиблетах.

Мерцание длилось недолго, недолгой была и тошнота. Через мгновение ручей вновь стал прежним – чистая, прозрачная вода стекала с террасок, устремляясь в зернистую песочную колыбель. Руки и одежда оказались чистыми. Владимир отшатнулся от ручья.

– Здесь славная родниковая вода, – услышал он позади себя. – Пей, Володя. Чего ты не пьешь?

– Спасибо, я напился, – пробормотал он и покосился на демона.

С беспечным и невозмутимым видом тот восседал на лесном пеньке и вдыхал аромат диковинного, альмандинового мохнатого цветка.

– Напился? Вот и хорошо. Помнишь, я говорил тебе, что этот мир – необычен, нестатичен и нелогичен даже?

– Помню. Я все помню, Виктор.

– Ну, вот и отлично! – улыбнулся демон. – Хорошая память – залог плодотворной обучаемости.

Они прошли чуть дальше, вглубь леса. Прозрачным хрусталем блеснуло полотно лесного озера, затерянное меж густых деревьев. Спутники вышли к песчаному бережку, спускающемуся к тихой водной глади. Озеро казалось круглым и довольно большим. Противоположный берег терялся далеко вдали, уходя камышами в темнеющую лесную чащу. Владимир присмотрелся – дальний край озера источал бледно розовый, кисельный оттенок, и шевелился алой рябью.

– Это – фламинго. Я нарочно поселил их на том берегу. У них там гнезда. Не правда ли, красиво? Словно клубника в сливках? – с гордостью проговорил Виктор. Он держал руку козырьком, оживленные глаза смотрели вдаль.

– Да, это необыкновенно красиво! Виктор, я удивляюсь устройству здешних мест. Только настоящий эстет мог столь изысканно обустроить все вокруг. Флора и фауна, собранная здесь, напоминает Эдемский сад.

– Это еще что! Ты еще не все видел… Ты, верно, полагал, что моя епархия должна быть представлена зыбучими песками, вулканами, пышущими лавой, да степными колючками? – самодовольно хмыкнул демон. – Нет, Володя, ты правильно заметил: я – эстет, гурман, вивёр и эпикуреец. Не все мои собратья разделяют эти пристрастия. Иных я раздражаю. И даже слишком. У меня есть подозрение, что подобное вольтерьянство и склонность к возрождению утраченной гармонии мне презентовала в наследство моя незабвенная маменька, княгиня… Ладно, не буду ее имя вслух упоминать. – Виктор умолк на мгновение, дурашливо прикусив язык. – К слову сказать, именно она отличалась отменным вкусом, блистала лоском светской львицы, поражала собеседников ясным умом и здравыми суждениями. Она же привила мне вкус к хорошей живописи, музыке, отменной еде и развлечениям. Володя, а какая красавица она была! Недаром мой папенька влюбился в нее с первого взгляда, пролетая мимо ее ночного окна. Влюбился так, что себя не помнил – кидал к ее ногам и злато червонное, синь яхонты[68], чистые, словно слеза, диаманты[69] и жемчуга окатные[70] – все богатства мира. Покорял самые высокие вершины; бросался то в пламя, то на глубины морские; звезды с неба доставал; завоевывал государства и народы. Ничего для нее не жалел. Но и намаялся он с ней тоже порядком: при всей широте и незаурядности ее вольной натуры, матушка бывала истерична, взбалмошна, ревнива и мстительна, как истинная ведьма. Представь себе, смертная, православная по рождению, княжеская дочь, она сделалась отменной ведьмой, по сути своей. Да, она недурственно колдовала. Папенькины нечастые адюльтеры аукались ему шквальными ветрами, ураганами, зубной болью или полнейшей неспособностью к любовным утехам, – демон расхохотался от души. – А уж, какие проклятия сыпались на головы несчастным соперницам! Mamma Mia, едва ли одна из них осталась в живых, посягнув на «святое» – матушкино сокровище. Маменька очень любила отца. И как выяснилось позже, любовь ее оказалась много крепче и продолжительней папенькиной пристрастности. Ах, мужчины… Как скоротечна наша страсть. Ты согласен с последним?

– Ну, в общем-то, да, – неуверенно промямлил Владимир.

– То-то же.

Виктор с легкой грустью смотрел на алые всполохи фламинго. Большая часть птиц качалась на воде. Но с десяток красавиц, пробежав тонкими длинными ногами, и взмахнув широкими крыльями, полетели в сторону сине-зеленого леса.

– В своей епархии я все обустроил по-своему, не пренебрегая, конечно же общими правилами и законами. Законы тьмы – это святое! Ими пренебречь нельзя. Но сам посуди: какой и кому вред от того, ежели я буду сидеть не в яме с горючей и вонючей грязью и плеваться пеплом, лавой и испражнениями, подбрасывая дровишки под котлы с грешниками – а в Жакобовском кресле, хорошо одетым и причесанным? Вот и я также считаю… А как наказать и обучить своих подопечных я и сам придумаю… У меня хоть и фламинго есть, однако же и камуфлетов[71] и пакостей на всех вас с избытком хватит. Ты-то это понял? Я, Владимир, потому так откровенен с тобой, что чувствую в тебе родственную, в чем-то душу. И как «эстет» «эстету» открою тебе маленький секрет – только в моей «епархии» возможны такие поблажки. К грешникам другого ранга закон более суров. Но и у меня – не больно-то забалуешь!

Владимир подошел к воде. Она казалась столь прозрачной, что были видны мелкие и крупные камни, водоросли и стебли кувшинок. Сами же огромные кувшинки, покрытые белыми, кремовыми и чуть розоватыми цветами, живописно качались на поверхности воды. Заросли густых, сочных, зеленых стеблей водной осоки окаймляли хрустальную гладь с двух сторон, редея на месте песчаного пляжа.

Владимир не мог оторвать взгляда от этого водного великолепия. Внезапно поверхность воды вздрогнула, забурлила белыми пузырьками, к берегу пошли широкие круги. Он присмотрелся – в прозрачной глубине шло некое светлое и темное движение. «Неужто, это – крупные рыбы? – озадачился Махнев, – интересно: какими видами пресноводной фауны населил наш «эстет» этот чудесный водоем?»

В десяти шагах от берега поверхность озера вздрогнула: из синеющей глубины вынырнула женская головка. Показалась и тут же пропала.

– Виктор, там женщина?!

– Не совсем, мой друг. Сие – не женщины, сие – русалки, – отмахнулся демон.

– Как, русалки? – ошарашено выдохнул Владимир и отошел на несколько шагов.

– Опять ты удивлен! Володя, ты так похож на своих глупых крестьянок… При жизни ты их поражал, сбивал с толку. Они, наивные – дивились, таращили глаза. А ныне этим же эффектом, хоть и при иных обстоятельствах, наслаждаюсь я.

Меж тем поверхность озера заволновалась еще сильнее. Тут и там выглядывали прелестные головки, увитые роскошными, длинными волосами. Русалки подплывали ближе, улыбались, кивали головами, подмигивали и посылали воздушные поцелуи. Нежные бледные ручки отталкивали круглые, плоские листья, щедро украшенные пышными, похожими на короны, кувшинками – расчищали путь к берегу. Показались и роскошные, высокие груди с яркими ореолами красноватых сосков, покатые плечи, тонкие талии, ниже темнела блестящая… чешуя. Их было (Владимир подсчитал) – ровно десять.

Три русалки легли животами на светлый песок, нижняя массивная часть, увенчанная крупным серым плавником, оставалась в воде. Они лежали на песке, словно крымские купальщицы и томно поглядывали на мужчин. Белоснежные груди покоились в маленьких искусственных лагунах речной заводи. Еще шесть оставались в воде. Одна из русалок присела на пятнистый, речной валун. Внешность всех водяных дев была столь миловидна, что Владимир не мог оторвать любопытного взгляда, засматриваясь то на одну, то на другую. Лица той, что присела на валун, он не разглядел. Русые золотистые волосы закрывали ее тонкий нежный профиль. Эта скромница почти не поднимала глаз. Владимира что-то взволновало в ее облике. Что именно, он пока не понимал.

– Виктор, вы взяли с собой ореховый прутик? – прозвучал нежный голосок одной из наяд – он походил на журчание лесного ручья. Владимир вздрогнул, очарованный мелодикой неземного голоса. Она была черноволоса и кареглаза. Маленькие красные бутоны увивали роскошные черные кудри, спускающиеся ниже плеч, темные глаза влажно лучились. Она отвлекла на себя внимание Владимира.

– Взять-то, взял. Но вы не получите его сегодня. Еще не время, – лениво процедил Виктор. – Как пройдет две луны, тогда и дам. Вволю нагуляетесь…

– Ну, Виктор, ну, пожалуйста, – послышались другие нежные голоса. Русалки затрепыхали ручками – на мужчин полетели холодные брызги. Их молящие глаза смотрели на демона, они переговаривались серебряными голосами, возмущенно ворковали меж собой и упрашивали отдать им какой-то ореховый прутик.

– Я сказал – нет, значит – нет! – решительно выпалил Виктор.

Лица русалок исказились обиженными гримасками, в глазах иных сверкнул злобный огонек. Одна ударила ладонью по воде, послав мужчинам мощный веер холодных брызг. Другие забили плёсами, подняв целую бурю. Владимир и Виктор едва успели отскочить.

– Вот видишь, мой друг, каковы несносные бабы, даже если они – рыбы! Ну, никакой благодарности. Сколь ни ублажай – им все мало! – с досадой промолвил Виктор, утирая воду с лица.

– А что за ореховый прутик, который они просят?

– Да вот он, – рука демона нырнула в широкий карман холщевых штанов и вынула с виду обычную ореховую веточку. – Этот прутик – их палочка-выручалочка. С помощью него они имеют возможность на время избавляться от рыбьего хвоста. Махнешь им вдоль тела водной красотки – и у нее появляется пара чудных, стройных ножек.

– А почему вы, Виктор, не хотите им его отдать? Им, верно, тоже хочется ходить.

– Наивный, не ходить им надо, а блудить! Они уже устали пробавляться – любовью лишь устами заниматься…

– Ах, вот в чем дело… – Владимир почему-то покраснел, – а с кем в лесу крутить любовь?

– Не бойся, охотников и теплого народца[72] здесь хоть отбавляй. Ты просто их не видел по дороге, а они не посчитали нужным тебе представиться. Здесь полно троллей, сатиров, лешиев и всякой другой нечисти мужеского пола. Поверишь, Володя, я устал ходить и собирать по лесам и пажитям этих речных эротоманок. Бывало, так дорвутся до скоромного, что себя забудут – волосы запутают по корягам, вина напьются, вусмерть уебутся… – Виктор дурашливо запнулся и сделал круглые глаза. – Они такие – удержу-то и смирения не знают. Вот я и решил их малость попридержать. Понеже, воздержание еще никого не губило. Не правда ли, мой друг? – Виктор хитро подмигнул.

И тут Владимир еще раз взглянул на ту русалку, что так и сидела на камне и с грустью смотрела вдаль, бледные пальчики перебирали пряди длинных волос. Она почти не бунтовала. Владимир быстрыми шагами подошел к камню. Русалка подняла голову, золотистые волосы рассыпались по спине, обнажив до боли знакомое лицо. Фиалковыми глазами на него смотрела… Глаша! Обнажились знакомые полные плечи, голые налитые груди. Владимир впал в ступор.

– Глаша, это ты? – прошептал он.

Русалка нежно и грустно улыбнулась и кивнула головой.

Владимир подбежал к Виктору.

– Виктор, там, там… Глаша! Она разве умерла и превратилась в русалку? Может, она утонула?

– Может, и утонула… Хотя, я бы наверняка знал, – небрежно молвил демон и проглотил какой-то темно-зеленый фрукт, похожий на сморщенную грушу.

– Ну, посмотрите – это точно она! – запальчиво проговорил Владимир. Он взял Виктора за рукав и потащил его к воде. – Смотрите!

– Да неет. То не она, – протянул Виктор, смачно дожевывая грушу, – с лица вроде похожа чуток, а телесами-то нет. – Глашка посправнее была, – глаза демона лукаво блеснули.

Но Владимир не мог ни о чем, и ни о ком уже думать. Все помыслы были направлены только на русалку Глашу. Ему так захотелось ее обнять. Только сейчас он почувствовал, насколько по ней соскучился, его до дрожи потянуло к ней.

– Пойдем, Владимир, свет Иванович. Пущай мои наяды плещутся до поры до времени. А прутик я им пока не отдам. Успеют – хорошего помаленьку. Рука демона залезла в карман широких штанов и положила его назад. Но прутик отчего-то выпал на речной песок. Владимир воровато осмотрелся и незаметно подобрал волшебный инструмент. Засунув его в карман своего сюртука, он оглянулся в сторону озерной глади. Почти все русалки скрылись в прозрачных водах. И лишь русалка Глаша смотрела на Владимира и протягивала к нему полные, белоснежные руки, в фиалковых глазах стояли слезы. «Ну, ничего. Я сделаю ей ножки и заберу к себе», – решил Владимир и почувствовал огромной силы вожделение. Потная ладонь сжала в кармане ореховый прут. Он еще раз оглянулся на русалку – ему показалось: в ее глазах появился лучик надежды.

Демон и Владимир снова повернули в сторону леса. Голубая полоска хрустального озера прощально мелькнула меж деревьями и вовсе скрылась. Они снова шли по лесной дорожке.

Откуда-то сверху Владимир услышал шорохи и поднял глаза – в ветвях раскидистого дерева (это был дуб), свесив вниз мощные ноги, увенчанные крупными копытами и покрытые густым темным волосом, сидели два голых мужичка. Судя по их облику, это были не люди, а сатиры. На коренастых телах почти отсутствовали шеи. Крупные быкообразные головы с небольшими рожками покоились на могучих, покатых плечах. Угрюмые, исподлобья взгляды блуждали по фигурам двух спутников. Виктор тоже поднял глаза вверх.

– А… Вот вы где, голубчики. Давненько я вас не видел. А ну, спускайтесь вниз, негодники.

Ветки дрогнули, послышалась возня, треск, влажный, надсадный кашель, тяжкие вздохи и нервный шепот.

– Поторопитесь, господа! Что-то вы не слишком-то расторопны. Куда прыть-то свою подевали? Что-то на той неделе я за вами не замечал излишней степенности. Скакали, аки горные козлы и пакостили также.

Сверху посыпались листья, треснули дубовые ветки, градом запрыгали желуди, пяток крупных ворон, ворчливо каркая, отлетели от дерева. Дрогнула земля – к ногам путников упали два увесистых, темных куля. «Кули» распрямили затекшие волосатые ноги и сутулые спины, рогатые головы склонились в низком поклоне. Опущенные долу глаза теперь смотрели жалко, почти невинно. Сатиры кротко и подобострастно поглядывали на своего хозяина и шмыгали носами. Вид этих чудищ напоминал нашкодивших гимназистов, оправдывающихся перед директором гимназии. Теперь Владимир смог хорошенько рассмотреть этих мифических существ, стоящих перед ним в самой, что ни на есть реальности.

Сатиры были невысокого роста, ниже Виктора и Владимира. Темный, густой волос покрывал развитые коренастые торсы. На смуглых лицах кустилась рыжая растительность. Узкие, почти татарские глаза прятались под мохнатыми бровями, зрачки, похожие на арбузные семечки, бегали, словно у застигнутых врасплох воришек или грабителей с большой дороги. Красным цветом отливали широкие, приплюснутые и облупленные носы, чуть вывернутые сизые губы прикрывали ряд широких, редких и желтых зубов. Сатиры были обнажены, но гениталий Владимир не увидел – причинные места прятались в густых паховых зарослях. Но главным было не это. От сатиров пахло едким потом, псиной и козлиной шерстью.

– Познакомьтесь Вольдемар, это – Атис и Матис. Местные лесные Казановы. Известные в округе плуты и ловеласы, – представил Виктор.

– Чего уж, сразу и Казановы… – прокуренным, хриплым голосом промямлил один из сатиров. Звуки его голоса были столь низки, что Владимир невольно поежился. – Ну, побаловались чуток. С кем не бывает?

– Вы изнасиловали двух новеньких нимф, согрешили с семью менадами. В итоге все семеро забеременели! Спутали волосы трем наядам, привязав их к корягам. Да так спутали, что я своим гребнем еле расчесал… Надругались над Селестой, причем самым грубым и противоестественным способом. Вы даже умудрились изловить господина Печенкина! И его не пожалели. Вы же знаете: бедняге и так нелегко живется у деспотичной жены. И это все, вы называете: побаловались чуток?

– Это не мы… – нестройным грубым хором возразили рогатые плуты.

– Не вы? Помилуйте, как же не вы? Ежели все ваши жертвы, не сговариваясь, на вас показали.

– Ну, то есть… того, – один из сатиров чесал меж рогов крупной, волосатой лапищей. – Не мы одни… Там были еще Тур, Орест, Пемений, Марон, Астрей, Гемон, Мудозвон и Крепкоуд.

– Там еще лешие пакостили, и два силена прибегали из соседнего леса, – робко вставил второй сатир.

– Ну, я и с тех спрошу, как подобает. Вы за себя отвечайте.

– А что нимфы? Если новенькие, то нечего было голышом на ручье белье полоскать… Они наклоняются, а нам что делать?

– Вас не спросили, чем им у ручья заниматься!

– А менады и сами лезут! – снова возразил сатир.

– Конечно, лезут, – подхватил его товарищ. – Скажи, Матис, мы просто шли, а они разлеглись на поляне, груди выставили, ноги былые раскинули. А мы что, железные? А про наяд и говорить нечего. Они нас домогаются постоянно. То в воде их ублажай, то на сушу вылазят. Они и волосы сами путают…

– Сами путают, сами себя к корягам привязывают. Так? Ага, вас послушать, господа, так вы прямо – ангелы, херувимы небесные. Может, не там обитаете? Может, вас в другую сторону отправить?! – грозно спросил Виктор.

– Нет, не надо! – хором ответили сатиры. – Мы не будем… Вернее будем этими… как там… я позабыл…

– Жетельменами! – радостно вспомнил второй.

– Да никто не заставляет вас быть джентльменами, господа, и идти против своей природы. Я лишь прошу быть чуть благоразумнее и не вредить флоре и фауне, а так же постараться не плодить безотцовщину… А что там у вас с Селестой произошло? Почему Фрол Карпович мне на вас жалобу в канцелярию прислал?

– Фрол Карпович сам виноват. Надо лучше за женой следить. А он только жалобы во все инстанции строчит! – пробурчал Атис.

– Шпиён, фискал и ябеда этот Фрол Карпович! – вставил Матис. – А жена его – гулящая! Об этом все знают!

– Истинная, правда – гулящая, господин Виктор!

– Ну, хорошо. С ней я разберусь. А Печенкин? Он-то чем вам не угодил? Да и потом, неужто вам баб местных мало? Раньше я за вами мужеложства не наблюдал…

Сатиры густо покраснели и, потупив курносые морды, молча, смотрели в землю. Один из них ковырял копытом травяной дерн, пытаясь выкопать небольшую корягу.

– Ну?! – грозно спросил Виктор. – Чего замолчали? Нечем парировать?

– А он сам нарвался…

– Как это?!

– А чего он по лесу от своей бабы с веревками бегает?

– А вам-то, что за забота?

– Печенкина и баба евонная тоже бьет и приходует, как хочет… Так и мы. Добавили, так сказать. Ему все едино… Он же и так несчастный. Какая ему разница? Семь бед – один ответ.

– Ах вот, как негодники рассудили! Ну, я вам задам!

Сатиры отскочили на несколько шагов и ждали, словно побитые собаки.

– Короче… Раньше восхода луны, я запрещаю вам блудствовать и пакостить.

– Зачем, Магистр, так жестоко? Мы же не ангелы, и не серафимы, и не херувимы, – жалостливо заканючили волосатые джентльмены. – Нам не выдержать и дня. Нас природа по-другому скроила.

– Ничего страшного! Кто вкусил сладость томления и муки воздержания, тот удовольствие получит – равное троим. Правда, Володя? – Виктор хитро подмигнул чуть ошалевшему Махневу.

Владимиру показалось: он где-то слышал подобные слова, причем неоднократно. «Не я ли сам все время повторял их?»

– А теперь брысь с глаз долой! – незлобно прокричал Виктор.

Курносые сатиры развернулись и побежали в близлежащие кусты. Они проскакали, словно горные козлы, куцые хвосты мелькнули в густых зарослях и пропали. Через мгновение от них не осталось и следа, только воздух, пахнущий мускусным потом и шерстью, выдавал их недавнее присутствие.

– Ты думаешь, утерпят? – озабоченно спросил Виктор.

Владимир пожал плечами. Ему опять вспомнилась русалка Глаша. Он смотрел на Виктора, но мысли его были далеки – тянуло в сторону озера в знакомые, как ему казалось, объятия.

– Ты понимаешь, им трудно устоять: по лесу столько баб аппетитных шастает. Ладно бы – по грибы просто ходили. Так нет – они так и норовят донага раздеться. А потом еще жалуются, – прервал его фантазии демон.

– Так все напасти от баб! – глубокомысленно изрек Владимир.

– Ты полагаешь?

– Конечно от них! Я вот помню, у себя в усадьбе на покосе… – начал было он, но тут же запнулся и умолк. Его взгляд был устремлен в сторону поляны.

Мимо них пробежал субтильный миловидный мужчина со светлыми, льняными волосами, одетый в шелковый голубой камзол. В одной руке он удерживал небольшой табурет, в другой торчал моток веревки. Лицо мужчины покрывала аристократическая бледность. Длинный нос, печально опущенные уголки тонких губ, заплаканные глаза – все это создавало странное сходство с театральным персонажем Пьеро.

– А вот и господин Печенкин. Легок на помине, – улыбаясь, молвил Виктор, – сейчас вешаться будет.

– Как, вешаться? – Владимир посмотрел на Виктора.

Стройный господин махнул через поляну, прямо к толстоствольной, чуть серебристой березе, приставил к дереву табурет, заплаканные глаза отыскали ветку потолще. Ловкие пальцы в считанные минуты закрепили петлю. Печенкин встал на табурет и скорбно посмотрел на демона и Владимира.

– Виктор, вы его не остановите? – взволновано спросил Владимир. – Он сейчас лишит себя жизни.

– Неа… не остановлю, – вальяжно процедил Виктор. Он наклонился, нашарил в траве крупный гриб и, смачно откусив шляпку, принялся его с хрустом жевать.

– Ну, так как же? – пробормотал Владимир и чуть не рванулся, чтобы спасать тщедушного Печенкина. – Месье, не надо! Я уверяю Вас – нет такой причины…

– Стоять! – приказал Виктор. – Не спеши. Сейчас посмотришь еще одну комедию.

Печенкин тем временем накинул петлю на тонкую шею, всхлипнул, гордо поднял голову – прощальный взгляд коснулся верхушек деревьев и края серого неба. Спустя мгновение стройные ноги, облаченные в узкие серые панталоны, оттолкнули деревянный табурет. Печенкин вскрикнул, словно раненный журавль, дернулся всем телом и… повис на веревке. Лицо несчастного посинело, глаза остекленели, язык вывалился изо рта, ткань панталонов потемнела в области паха, и что-то закапало в траву. – Печенкин обмочился. Зрелище было из малоприятных. Владимир отвернул лицо. Прошла пара минут.

Позади он услышал хруст ветки и сильный удар. Владимир обернулся. Березовая ветка, на которой висел тщедушный, мертвый господин обломилась – несчастный грузно свалился на землю. Владимир покосился на его сизое лицо. Оно было мертвым.

– Гляди, Володя, как этот гаер валяет комедию. Я не удивляюсь, что сатиры надругались над ним. Грех не надругаться над дураком. Фу! И пахнет-то дурно…

– Но, как же… Он реально умер. Вон и не дышит уже. А язык… Я смотреть не могу.

– Ну, о твоей изнеженности я осведомлен. Только смею тебя уверить – Печенкин ломает эту комедию каждую неделю на протяжении уже двух веков. Ты сам подумай: можно ли лишить себя того, чего тебя уже давно лишили? Я о жизни говорю… – Виктор сорвал еще один гриб, похожий на мухомор, и с аппетитом схрумкал и его. Затем он отряхнул руки и медленно подошел к мертвому Печенкину. Носок лыкового лаптя пошевелил мертвое плечо.

– Осип Аполлонович, хватит валять дурака. Вставайте, милейший, и познакомьтесь с Владимиром Ивановичем. Падаете, ломаете ветки на моих коллекционных деревьях, корчите из себя удавленника. Вы – не самоубийца и попали сюда не с этим делом. Мне могут когда-нибудь надоесть все ваши мелодраматические экзерсисы, я не выдержу и отправлю вас на этажи к самоубийцам. Там у вас быстро желание сие отобьют на веки вечные. А то вешается – новичков пугает и козлоногим повод дает, мужеложством заняться. Ну как такого несчастного не сделать еще более несчастным? Вова, они с ним славно забавлялись и до повешенья и после. А он все ходит и ходит… Видать, понравилось? А, Осип Аполлонович, понравилось? Печенкин, тебе мало твоей фурии? А на прошлой неделе до того заигрался, что пролежал здесь трупом три дня, завонял, и падальщиков привлек из соседних лесов.

Труп пошевелился, выпавший язык спрятался за ровными зубами, лицо из синего приобрело свой прежний, бледный вид. Печенкин всхлипнул, приподнял голову, мутные глаза уставились на демона.

– Не надо меня на нижние этажи, – жалостливым голосом пропел горемыка. – Я постараюсь более не делать этого, – худые пальцы, покрытые свежими царапинами, освободили шею от веревки, Печенкин нехотя поднялся с земли. – Меня зовут Осипом Аполлоновичем, – промямлил несчастный и протянул Владимиру грязную, мокрую ладонь.

– Владимир Иванович Махнев, – представился наш герой, но руки не подал, а лишь брезгливо поморщился.

– Ну, что ж господа, вот и познакомились! А насчет ваших посулов, что не будете вешаться, так в том у меня большие сомнения имеются. Здесь как в поговорке: «зарекалась свинья в огород не ходить», – промолвил Виктор. – А что, господин Печенкин, не угодно ли вам пригласить нас к себе домой на рюмку рома? Владимир Иванович хотел бы познакомиться с вашей прекрасной женушкой. Правда, Вова? – Виктор повысил голос и заговорчески подмигнул Владимиру.

– Да я, если честно, хотел уже отправиться домой. Столько впечатлений, я что-то подустал немного, – нерешительно ответил Владимир. Его не оставляла навязчивая идея: броситься втихаря к лесному озеру и разыскать Глашу.

– Ничего, у Печенкина посидишь в гостях, выпьешь, расслабишься – куда и усталость пройдет. Ведь пройдет, правда же, господин Печенкин.

– Да, пройдет, – промямлил Осип Аполлонович. – Господин Махнев, я приглашаю вас к себе. Я недалеко живу. Мы славно посидим. Я познакомлю вас с моей женой Кларой. Проговорив это, он вернулся к березе за табуретом и веревкой.

– Я думаю, что Клара будет нам рада! – уверенно проговорил демон, и троица решительно зашагала из леса.

Их путь лежал теперь не мимо лавандовых полей, к ним они не вернулись. Осип Аполлонович повел спутников немного влево. Они шли по ровной лесной дорожке, мимо кустов орешника и старых, раскидистых платанов. Среди платанов колючими свечками стояли вечнозеленые кипарисы. В корявых стволах многовековых деревьев мелькали чьи-то бледно-зеленые лики.

– Это – дриады, – пояснил Виктор. – Они прячутся в крупных деревьях. Предпочитают дубы, ивы, платаны, акации. Но самое излюбленное их дерево – это секвойя. Я для этих бледнолицых красавиц с южного края целую рощу посадил. Смотри-ка – видать, рощи-то мало, раз они сюда пробрались. Надо расширять лесную и лесопарковую зону.

– Они сюда перебрались из-за лешиев и сатиров, – вяло возразил Печенкин.

– Еще чего? Они же почти не слазят с деревьев: зачем им сатиры? Да и буйства темперамента я что-то не наблюдал за ними. Питаются листочками, да орешками – откуда плотской тяге взяться? – усомнился Виктор.

– Они-то не слазят, зато к ним некоторые «рогатые и волосатые» хорошо лазают, – ехидно проворчал Печенкин. – Я даже видел пару раз как «рогатые» почти насильно поили дриаду горячей кровью и угощали мясом ягненка, – тоном ябеды сообщил Печенкин.

– Ах, так! – разозлился Виктор. – Ну, я им всыплю. Кастрирую двоих – остальные быстро хвосты прижмут. А то разгулялись не на шутку – даже невинных дриад, моих нежных девочек начали совращать.

– Это дриады-то невинные? – тихо возмутился Печенкин. – Да они хоть кого изведут – все соки высосут…

Владимир слушал этот диалог и с неприязнью косился на Осипа Аполлоновича. Он не любил шпионов и ябед. А у Печенкина, наоборот, как ни странно, улучшилось настроение. Он бодро шагал к собственному дому. Вскоре тропинка стала еще шире, и путники оказались перед невысоким кованым забором. За ним шел ухоженный фруктовый сад и пара больших цветочных клумб. Сам дом был построен из серого камня, имел два этажа, удобную мансарду и светлую террасу.

Послышался цокот каблучков, откуда-то, из-за неплотно прикрытой двери, выходящей на террасу, раздался нежный женский голосок: «Ося, это ты? Ты вернулся, мой дорогой?»

Ося помрачнел, втянул голову в плечи и ответил нараспев: «Да, Кларсончик, это я. Я не один. Со мной гости».

На террасу вышла дама. Это была смуглая, плотная брюнетка с миловидным лицом. Черные роскошные волосы, собранные в высокую прическу спереди и распущенные сзади, тяжелыми локонами украшали некрупную породистую голову. Карие распахнутые глаза, обрамленные бархатными ресницами, смотрели смело и радостно, тонкий нос венчался чуть подрагивающими, резко очерченными ноздрями, ниже шли пухлые чувственные губы. Над верхней губой, как это часто бывает у брюнеток, темнел нежный пушок. Светлое кружевное платье с открытым лифом и тугим корсетом плотно обтягивало пышные формы женщины. Аппетитная смуглая грудь лежала натянутыми сверх меры холмами и вздымалась при дыхании.

– Батюшки, кто к нам пожаловал! Виктор, как я рада вас видеть, – проворковала дамочка грудным голосом и, подойдя к магистру, протянула две полные ручки для поцелуя. – Представьте мне вашего спутника. Какой приятный мужчина, – шоколадные глазищи с любопытством и восхищением рассматривали Владимира.

– Познакомьтесь, Клара. Это господин Махнев. Он прибыл к нам совсем недавно. Я делаю ему экскурсию по нашим краям, – проговорил Виктор и по-хозяйски прошел на террасу. Виктор снял соломенную шляпу и забросил ее куда-то в угол, затем он плюхнулся в широкое плетеное кресло, выпрямил длинные ноги, рука потянулась к лежащей на столе, книге. Ленивый взгляд прошелся по названию «Жестокая любовь», изящные пальцы перевернули страницы, на губах появилась блуждающая усмешка. Демон сделал вид, что увлекся чтением.

– Меня зовут Владимир Иванович, – представился Владимир и приосанился.

– Я польщена. А меня зовут Кларисса Феофановна. Но для своих, я просто – Клара, – проворковала брюнетка. – Вы себе представить не можете, Володенька… Можно, я буду вас так называть? Так вот, вы себе не представляете, насколько я рада нашему знакомству. Вы – такой видный и приятный мужчина. Я бы сказала больше: вы просто редкостный красавец…

– Клара, не начинай. Не надо смущать нашего гостя, – робко перебил ее супруг. Он сидел в другом плетеном кресле и уныло рассматривал ногти на руках.

– Ах Ося, помолчи. Когда придет твой черед, тогда и скажешь или прокричишь. А сейчас пойди переоденься. От тебя опять разит несносно, – зловеще хохотнула хозяйка. Осип же беспомощно посмотрел на свою жену, заморгал белесыми ресницами, и без того красные его глаза снова увлажнились.

«И чем она так его изводит? – рассуждал про себя Владимир. – У бедняги все время глаза на мокром месте. Похоже, он болен неврастенией».

– Ну, хватит, – поднялся Виктор, – Кларисса, накрывай на стол. Я что-то проголодался на свежем воздухе. А Владимир Иванович и подавно. Какой день уже постится репкой, да бананами. Правда, Володя?

– Как так постится? Такой красивый мужчина не может голодать. Такому мужчине надобно много сил, – проворковала Клара.

– Если честно, я бы перекусил немного, – нерешительно отозвался Владимир и покосился на Виктора. При мыслях о еде, его желудок свирепо заурчал.

– Сию минуту, – ласково молвила хозяйка, – обед не заставит вас ждать слишком долго.

И действительно, спустя короткое время из гостиной потянуло ароматом свежего мяса, печеного хлеба, пряженцами и жареным луком.

– Милости прошу, дорогие гости! – торжественно произнесла мадам Печенкина и распахнула дубовые двери. Откуда-то из глубины дома вернулся переодетый и чисто умытый господин Печенкин. Теперь он был одет в нелепый сюртук брусничного оттенка.

Гостиная, находящаяся на первом этаже, была уставлена парчовой и бархатной итальянской мебелью конца 18 века, оттенка шамуа[73]. В камине потрескивал огонь. Живописные полотна украшали желтые, обтянутые шелком, стены. Жилище Печенкиных выглядело очень уютно. Но главным было другое – посередине комнаты стоял огромный стол, покрытый белой, кружевной, крахмальной скатертью. Во главе стола высилась голубая фарфоровая ваза с охапкой ярких цветов. Более всего среди них выделялись головки алых маков, ромашек и васильков. Вокруг вазы разместилось множество различных блюд и кувшинов с душистыми винами. Но что это были за блюда! «Сколько же должно пройти времени, чтобы я научился заказывать себе нечто подобное? – с чувством легкой зависти подумал Владимир, – отчего в моем доме только репка и сухарики на столе?».

Карамельной желтизной отливали жареные с чесноком цыплята; в чугунной гусятнице томились куски тушеного с капустой гуся; бараньи ноги, обложенные запеченным картофелем с россыпью базилика и укропа, покоились на большом серебряном блюде; малосольная семга, распластанная розоватым веером, лоснилась от жира; печеные пирожки и тминные булочки источали такой аромат, что Владимир чуть не упал в обморок. Пестрели иноземными этикетками дорогие вина: португальская мадера и рубиновый портвейн; французская, сладкая как любовь, люнель; пахнущий горячим миндалем, иллирийский вишневый мараскин; столь любимое Алексеем Михайловичем[74] мадьярское токайское; согретое солнцем и заботой старого винодела, бургундское пенистое.

В довершении всего хозяйка поднесла блюдо с красными хвостатыми омарами, их продолговатые, раздвоенные клешни свешивались через край. Они казались живыми – темные, блестящие глазки смотрели с легкой укоризной на незваных гостей. Один из омаров приподнял маленькую усатую мордочку и грустно вздохнул. Владимир зажмурил глаза и снова открыл – наваждение пропало. Изящные ручки Клары расставили на столе два хрустальных судка с холодной зернистой икрой и масленку, полную желтым сливочным маслом.

А потом была трапеза. Владимиру казалось, что он никогда не насытится. Он почти не слышал застольной беседы. К концу обеда желудок был благодарен хозяину, а Владимира потянуло ко сну. Он с трудом выбрался из-за стола и сел в глубокое бархатное кресло. Сквозь дрему едва прорывались застольные разговоры Виктора – тот вел себя словно развязанный «светский лев»: радушно хвалил хозяйку, смеялся, острил и подтрунивал над Осипом Аполлоновичем. Осип Аполлонович, в свою очередь, уныло и без аппетита жевал куриную ногу и, подперев щеку, слушал многословия красноречивого и обольстительного демона. Хозяйка кокетничала, громко хохотала, взгляд смеющихся шоколадных глаз то и дело блуждал по лицам гостей.

Владимир и вправду задремал и почти ничего не слышал, как вдруг громкий окрик прервал его уютный, послеобеденный сон.

– Ося! Какой, ты неловкий! – раздался голос хозяйки. В нем появились истеричные ноты.

– Кларочка, я нечаянно, прости, пожалуйста. Я все сейчас вытру, – пролепетал испуганный Ося.

Владимир с трудом разлепил сонные веки и обнаружил следующую картину: неловкий Ося, потянувшись за пирожком, опрокинул фарфоровую вазу с цветами. Бурая вода растеклась по белоснежной скатерти, цветы рассыпались в блюдо с омарами. Омары, снова ожили: они шушукались, фыркали и строили брезгливые рожицы…Ося моргал белесыми ресницами, отчего-то дрожал и не переставал извиняться.

– Клара, я все уберу. Ты только не сердись. Я прошу тебя, – лепетал он, все более бледнея.

«Вот же придурок малохольный! – подумал Владимир. – И чего так унижаться перед бабой? Подумаешь, вазу опрокинул! Я бы за такие выходки эту вазу ей на голову надел – знала бы, как с мужем разговаривать».

– Нет, Ося, поздно! Ты провинился, и я должна тебя наказать! – мстительно прокричала его жена.

– Не надо, Клара! Не сейчас. Не надо при гостях, – взмолился несчастный.

– Нет, Ося, экзекуции не избежать. И я сделаю это именно сейчас, при наших гостях. Это будет показательная экзекуция.

– Не надо, Клара! Пощади!

Сон у Владимира сняло, словно рукой, он решительно вскочил на ноги.

– Господа, спасибо за угощения. Я что-то засиделся у вас. Пора и честь знать. Разрешите, откланяться? – выпалил Владимир.

– Сидеть! – властно прошептал Виктор. Он незаметно подошел со спины. – Я не давал тебе команды топать домой. Сейчас мы увидим еще один спектакль. Он позабавит тебя. А может, ты и сам согласишься принять в нем участие…

– Господа, мне надо переодеться и все подготовить к предстоящему действу. Это не займет много времени, – кокетливо проворковала Клара. В ее зрачках отразилось пламя камина, они расширились, еще больше потемнели и выглядели почти зловеще. Тонкие пальчики крепко вцепились в худенькую руку мужа.

– Иди, дорогуша. Мы с Владимиром подождем, – ответил Виктор.

Не прошло и десяти минут, как дверь распахнулась, а на пороге появилась Кларисса Феофановна. Сверху донизу ее укутывал черный, серебристый плащ, на голове сверкала бриллиантовая диадема, мочки маленьких ушек украшали продолговатые сапфировые серьги в россыпи мелких алмазов, высокую куафюру[75] венчала черная страусиная эгрета. Она загадочно и томно посмотрела на мужчин и опустила острый подбородок.

– Прошу вас, господа, следуйте за мной, – сузив глаза, прошептала она. Полная голая ручка выскользнула из-под полы длинного плаща, пальчик с отточенным красным ноготком поманил к себе.

Виктор и Владимир заворожено пошли на призывный жест хозяйки. Они миновали еще одну комнату, напоминающую по виду библиотеку, свернули в узкий коридор и уперлись в низкую, темную дверь с тяжелым засовом. Хозяйка ловко отворила засов, дверь скрипнула, потянуло сыростью и летучими мышами. Дверь вела на каменную площадку, ниже которой шла узкая винтовая лестница. По бокам от лестницы, на закопченных стенах весели укрепленные металлические факелы. Неровные языки пламени выхватывали темноту, удлиняли и искажали тени. Крупные сапфиры Клариссы, отражая огонь, горели ослепительными искрами, не меньше сапфиров горели ее темные, прекрасные глаза.

«А хозяйка, определенно, хороша, – подумал Владимир, – прямо Шамаханская царица. Надо же, у такого идиота и кисляя – такая красивая жена. Но что-то есть в ней зловещее». Словно завороженный и сонный змей, убаюканный звуками чарующей флейты факира, Махнев безропотно спускался в подвал за Клариссой и Виктором. Пару раз он поскользнулся на узкой лестнице, стопа ощутила нечто, похожее на нетолстую веревку. Ему показалось – из-под ног выскочила какая-то хищная, волосатая тварь. Раздался цокот твердых когтей о каменный пол, раскаленными углями сверкнули чьи-то злобные, маленькие глаза, послышался вздох и злобное ворчание. Но все это длилось не более секунды. Владимир не успел толком разглядеть: кому принадлежат эти красные глаза. Волосатая тварь снова юркнула в густую темноту подвала.

Наконец они оказались на месте. Это было довольно большое и мрачное помещение, без окон. Освещение шло от множества закрепленных на каменных стенах, факелов. Посередине располагался прямоугольный деревянный стол, пара лавок, темный шкаф, несколько юфтевых[76] кресел. Тут же красовалась… пыточная дыба. На дыбе что-то белело. Махнев подошел ближе: спиной к зрителям, скрючившись и опустив белокурую голову, был подвешен хозяин дома – Осип Аполлонович. Бедняга был полностью обнажен – худая спина с цепочкой выпуклых позвонков переходила в унылые, продолговатые ягодицы. Осип стоял на коленях и покорно молчал.

«Господи, какое унижение, – подумал Владимир. Ему был неприятен вид несчастного обнаженного подкаблучника. – С каким бы удовольствием я врезал бы этой дамочке по ее симпатичной мордашке».

Дамочка же, в свою очередь, пригласила гостей расположиться в креслах. Сама же вышла на середину комнаты и легким движением руки сдернула с себя серебристый плащ. Обнажилась великолепная, упитанная фигура восточной красавицы. На хозяйке не было платья – пышные формы скрывал тугой корсет, сшитый из черной кожи, ниже корсета шли коротенькие кружевные панталончики и черные шелковые чулки на подвязках с бархатными бантами. На стройных, чуть полноватых ножках красовались остроносые туфли на высоком каблуке. Обильные груди, стесненные корсетом, выпирали так, что виднелись темные ореолы крупных сосков.

Кларисса насладилась эффектом, произведенным на мужчин, и победоносно посмотрела вокруг.

«Неплохо было бы привязать эту кареглазую ведьму и отходить ее по-полной. Видать, этот малохольный ни разу не вдувал ей, как надо. Я засадил бы ей так, что она навсегда бы забыла о своих жестоких и деспотических замашках. Распустили бабу!» – размышлял Владимир, ощущая знакомую тяжесть в паху.

Меж тем Кларисса, не разделяя его «домостроевских» настроений, подошла к закрытому шкафчику. Створки распахнулись, озабоченный взгляд прошелся по полкам. Нежная ручка выудила из шкафа увесистую плетку и подошла к дыбе. Крепко привязанная белокурая «жертва» не дергалась и не сопротивлялась, а лишь понуро смотрела в пол и жалобно хныкала.

– Господа, я попрошу вас сесть удобнее. Начинаю экзекуцию, в ходе которой, я с удовольствием прислушаюсь к вашим советам. Если кто-то желает присоединиться ко мне, я буду только рада, – проговорила Клара нежным голоском. Пальцы с длинными ноготками крепко сжали шестиконечную плеть.

Женщина подошла вплотную к мужу и, схватив его за волосы, отогнула голову назад.

– Ося, ты понимаешь, что провинился? – зловеще прошептала смуглая бестия в лицо своему мужу. Тот обреченно кивнул. – Ося, я на глазах гостей должна тебя наказать за твою неуклюжесть…

Хищный, плотоядный взгляд красотки скользнул по худосочной спине и мелким ягодицам Осипа, маленькая ладонь нежно погладила спину, спустилась к пояснице. Кларисса ущипнула мужа за белокожий зад, пальцы снова впилась в рукоять шестиконечной плети. Раздался свистящий удар. Печенкин дернулся и взвыл. Владимиру показалось, что удар был не столь сильным, чтобы так громко кричать. У него в прошлой жизни в арсенале игрушек для плотских утех были подобные плетки, которыми он с приказчиком хлестал крепостную Лушку, да и других баб. Лушка тоже истошно голосила, но то были скорее страстные крики. Лушка кричала от удовольствия… Либо этот Осип так изнежен, либо он снова ломает комедию.

Кларисса продолжила порку, Осип закричал еще громче.

– Нет, дорогой, твои крики раздражают наших гостей. Погоди, я заткну тебе рот.

С этими словами Клара вынула из шкафа довольно крупный кожаный кляп с ремешками и ловко закрепила его на лице мужа. Затем она взяла в руки небольшой хлыст и с энтузиазмом продолжила свои действия. Лицо красавицы раскраснелось, ноздри трепетали, влажный язык облизывал чувственные губы. Белокожее тело мужа покрыли красные вспухшие полосы. Осип мычал, извивался и дергался. Вскоре он обмяк – показалось, что несчастный потерял сознание.

Владимир покосился на сидящего рядом Виктора. В руках демона оказались два бумажных кулька. Виктор лузгал подсолнечные семечки и сплевывал кожуру в пустой кулек. Весь его вид говорил о том, что ему не только безразлична эта унизительная порка, но и, пожалуй, даже скучна.

Меж тем Кларисса отвязала несчастного и повернула его передом к сидящим зрителям. И тут Владимир обнаружил новое, интересное обстоятельство – детородный отросток Осипа Аполлоновича не просто воспрял, но и торчал так сильно, что казалось: вот-вот наступит долгожданная кульминация. Да и сам «отросток» был довольно внушительных размеров. Пожалуй, даже слишком внушительных для столь субтильного субъекта, коим был Осип Аполлонович.

«Ага, дружок. Оказывается, тебе это все по вкусу», – злорадно рассудил Владимир.

Меж тем Кларисса принялась стегать живот, ноги и торчащий пенис своего муженька. Локоны смуглой бестии прыгали по плечам, лицо вспотело, одна из упругих грудей выскочила наружу и колыхалась при каждом резком движении хозяйки.

Осип морщился, закатывал глаза, слегка хрипел – кричать громко не давал кожаный кляп. И вдруг по белому телу прошла сильная судорога, сводя тонкие пальцы рук и ног. Бедра Осипа поддались навстречу так сильно, что крепкие веревки врезались в нежное тело. Несчастный выгнулся дугой, пытаясь хоть немного прижаться каменным фаллосом к бедру разгоряченной Клариссы. И в тот же момент его член поднялся еще выше, тестикулы напряглись… Словно из раскаленного жерла вулкана, из красноватой, раздутой головки брызнула первая порция спермы, за ней вторая и третья. Из горла Оси вырвался какой-то булькающий звук, струйка слюны побежала по плохо выбритому подбородку. На каменном полу образовались две небольшие субстанции – лужица беловатого, вязкого семени и капли слюны. Фаллос Осипа постепенно обмяк, скукожился, теперь он походил скорее на унылую серую тряпочку.

– Слабак, так быстро кончил, – разочарованно протянул Виктор и сплюнул в кулек кожуру от семечек.

– Не беспокойтесь, патрон, эта скотинка кончит у нас сегодня не единожды, – запальчиво возразила Клара и сдула со лба упавшую прядку волос. – Абсолютный рекорд господина Печенкина – это двенадцать раз за пять часов. Я, верно, говорю, Ося? – спросила мужа Кларисса и больно дернула несчастного за волосы.

Осип промычал что-то нечленораздельное и моргнул тонкими веками.

– Правда, после подобных рекордов Ося с большим трудом делает пи-пи… Но и в этом есть свои приятные моменты… Ося и катетеры тоже любит, – глаза Клары горели от похоти. – Господа, если вы не возражаете, то я продолжу.

Она прекратила порку и развязала мужа. Взяв его за бледную, безвольную руку, она подвела Осипа к прямоугольному столу. Тот пытался слабо сопротивляться, но Клара прикрикнула на него и пригрозила кнутом. Осип послушно взгромоздился на невысокий стол и лег на живот, крепко сомкнув худые, безволосые ноги. Но Клара ударила его по икрам.

– Шире, раздвинь их шире, Ося. Я хочу видеть твою пугливую дырочку, – прокричала ненасытная брюнетка.

После этого она привязала его ноги и руки веревками к специальным кольцам и вернулась к шкафчику. Распахнув дверки, Кларисса стояла в задумчивой позе. Затем она повернула прекрасное лицо к Владимиру.

– Вольдемар, не окажите ли мне услугу? – спросила она, черные брови сошлись на переносице.

– Какую, мадам? – сухо отозвался Владимир.

– Подойдите, пожалуйста.

Владимир нехотя встал и подошел к Кларе. Сделав несколько шагов, Махнев обнаружил то, что, несмотря на все душевные противоречия и попытки анализа развернувшихся событий, его собственный приап напрягся так сильно, что это обстоятельство становилось слишком очевидным и для Клары и для Виктора.

– Как вы думаете, с какого дилдо начать? – пролепетала хозяйка и посмотрела на Владимира невинными глазами.

Владимир заглянул в шкаф. Целая полка была уставлена различного вида и форм искусственными деревянными и каменными фаллосами, с ремешками и без.

– Нет уж, мадам. Прошу меня уволить от этого занятия. Выбирайте сами, – холодно ответил Владимир.

– Жаль, – разочарованно протянула Кларисса Феофановна, – а мне говорили, что вы – настоящий знаток в таких вещах, и что при жизни у вас была целая коллекция подобных игрушек.

– Была… при жизни. Я, в сущности, не против. Мне просто сейчас не хочется, – пробормотал Владимир и густо покраснел. – Давайте как-нибудь в другой раз…

– Владимир, а ты что застеснялся? Не надо и здесь менять своих привычек и пристрастий. Ты помнишь, сколько славных образчиков ты приобрел у Мехмеда-эфенди – торговца «сладкого товара»? – встрял демон.

– Помню, – хрипло отозвался Владимир.

– А сколько возбуждающих масел, притирок, жиров для смазки анусов? У него ты и Шафака приобрел, – проговорил магистр, заглядывая к Махневу в глаза.

– Все я помню! – раздраженно буркнул Владимир.

– Ну, а чего же здесь растерялся? Помоги Кларе выбрать нужный экземпляр. Мой совет вам, голуби, выбирайте сразу покрупнее.

Услышав слова демона, несчастный Осип взвыл, словно раненный зверь, попавший в капкан.

– А ты молчи. Твои уроки еще долго будут идти, – спокойно проговорил демон, обращаясь к Печенкину.

Кларисса выбрала довольно крупный экземпляр, затянула его ремешками у себя на животе. Она медленно подошла к Осипу, деревянный дилдо покачивался и был готов к работе.

– Не забудь о смазке, – встрял коварный Виктор.

Владимир резко отвернулся и зажмурил глаза. Противная тошнота подкатила к горлу. Раздался сильный грохот, пространство вздрогнуло, мимо глаз промелькнули каменные стены подвала, вспыхнул ярче и снова погас огонь факелов, посыпалась земля. Какая-то лохматая, скользкая тварь подпрыгнула к ноге Владимира и пребольно укусила его за лодыжку. Махнев стал куда-то стремительно падать.

Когда он очнулся, то увидел, что стоит в лесу, недалеко от лавандовых полей, рядом с ним находился Виктор. Демон все так же бесстрастно лузгал подсолнечные семечки.

– Володя, я тебя не узнаю! Откуда такой морализм и ханжество? Ты часом не заболел? – в глазах демона была неподдельная тревога. – Неужели, ты пожалел этого придурка? Мы не посмотрели и половину представления. Клара отходила бы его по полной, увеличивая размеры пыточных орудий. А позже она бы применила и другие виды пыток – тиски, клистиры, щипцы и прочую дребедень.

Владимир пожал плечами и мысленно чертыхнулся, потирая укушенную ногу.

– Вова, запомни: здесь я никому не делаю поблажек. Не будет их и тебе. Но, пожалеть Печенкина? Он гнусный тип…

Владимир молчал.

– Ладно, приоткрою тебе завесу его биографии. Он здесь уже больше ста земных лет. А ранее он был тихим насильником. Все в округе знали его как порядочного господина, благородного отца многодетного семейства, его родословная по материнской линии уходит вглубь веков. А на самом деле он был страшным развратником и прелюбодеем. Подвал собственного дома Печенкин оборудовал, как пыточную камеру, куда обманным путем заманивал девушек и юношей. За свою тридцатилетнюю жизнь этот белокурый господин изнасиловал более ста человек. Нет, он – не убийца. Он лишь – прелюбодей. Но прелюбодей коварный и хищный. Моим сатирам далеко до его коварства. Они – невинные дети по сравнению с ним.

– А Клара? – спросил удивленный Владимир.

– Клара – тоже хорошая штучка, но до Осипа ей далеко. Она – одна из его жертв. Он заманил ее в ловушку. Держал у себя три месяца и каждый день насиловал. Она возненавидела его и поклялась отомстить. Вместе с ним она возненавидела весь мужской род. Про нее ходили легенды: она обзавелась преданной прислугой и крепким домом с множеством потайных комнат. Это было не сложно сделать – Кларисса была достаточно состоятельной особой и к тому же графского рода. А после она принялась в отместку знакомиться с разными мужчинами – иные из них были очень богаты. Заманивая в дом очередного мужчину, она напаивала последнего вином со снотворным. Когда несчастный просыпался, то обнаруживал себя в потайной комнате связанным, обнаженным и беспомощным. Затем Клара его насиловала… Троих в начале даже оскопила сгоряча. Итог – она у нас. Она, будучи вначале жертвой, стала палачом. Клара и здесь своих привычек не переменила: кроме Оси иногда и других мужичков заманивает. Особенно неравнодушна к новичкам. – Виктор многозначительно посмотрел на подопечного и рассмеялся.

Владимир шел рядом с демоном и о чем-то думал.

– А здесь, видишь как – поженились, живут вместе. Как-то ладят. Осип бегает от Клары в лес, вешается, но снова возвращается назад. Я уже не раз предлагал ему поселиться отдельно, оформить развод, но он не хочет. Понимаешь, Владимир, человек ко всему подлец привыкает, а иногда и входит во вкус. Синдром жертвы. Садист и его жертва – это слишком обширная тема. Мы как-нибудь с тобой ее коснемся и не раз. Ты все понял? – нахмурился Виктор.

– Ну, в общих чертах, конечно, – с готовностью отозвался Махнев. – Я вот еще что вспомнил: а Полин, она кто?

– Она же представилась тебе при первом знакомстве.

– Представилась. Только… в ее доме столько странных вещей происходило. А кто эти люди из комнат, танцовщицы, ученики и прочие?

– Много будешь знать – скоро состаришься, как Полин, – перебил его Виктор. А странностей здесь хватает. Для того и работаем. А ты не расслабляйся, держи ухо востро. Не то – откусят! – демон захохотал.

Владимир натянуто улыбнулся.

– Еще вопросы?

– Почему в доме у Полин я мог летать, а сегодня я за собой такого не замечал?

– Не было причины – вот и не летал. С полетами не все просто. Я вообще удивлен: как быстро ты научился этому фокусу. У иных и веками не выходит. К полетам более склонны те, кто обитает в Раю. Мои же подопечные, в основном, ходят или бегают, реже ползают, – Виктор хохотнул. – Порода… Володя, в тебе есть порода и дерзкая прыть.

– Хорошее дело – а если бы я не взлетел, где надо, то меня сначала бы сожрал крокодил, а потом и львы, если бы от крокодила что-нибудь осталось? Так?

– Может, и так, – хмыкнул Виктор. – Ну, не сожрали же – вот и успокойся. Ладно, возвращайся домой. Отоспись. Ты скоро мне понадобишься. Совсем скоро у тебя начнется учебный курс. Пока набирай силы.

Владимир побрел к своему дому. Когда он миновал несколько дворов и попал к воротам своего жилища, то вспомнил о русалке Глаше.

«Я совсем позабыл о Глашеньке. Она это или не она? – думал он. – Нет, определенно – она! Но, почему русалка? Ладно, завтра я во всем разберусь».

Он поднялся на крыльцо. Горгульи все так же спали каменным сном, только теперь они не были похожи на сидящие изваяния, теперь они окаменели лежа, свернувшись калачиками, словно дворовые собачонки.

Владимир поднялся в спальню. Только здесь он понял, как сильно устал. Снятая одежда была сброшена на стул, усталые ноги с наслаждением ощутили холод шелковой простыни.

«Я посплю немного и тихонько проберусь к лесу, – думал он, проваливаясь в глубокий сон. Потом он вспомнил о чем-то и вскочил на ноги. Рука полезла в карман песочного сюртука. Владимир с радостью нащупал ореховый прутик и блаженно улыбнулся. Тяжелая голова упала на подушку. Морфей крепко смежил сонные веки.

Ему приснился удивительный сон. А был ли это сон?

Кто-то невидимый подошел сзади. Владимир не видел лица этого человека, он лишь уловил боковым зрением, что незнакомец одет в длинную светлую тогу с развевающимися на ветру фалдами.

– Владимир, ты находишься в аду. Но твоя душа сейчас спит. Во время сна ты можешь на некоторое время вернуться в ту жизнь, откуда недавно ушел, – проговорил незнакомец громким шепотом. От звуков его голоса шло небольшое эхо.

– Кто вы? – испуганно спросил Владимир

– Я – ангел снов. Я посланник светлых сил. Мне нет хода к адским душам, пока они бодрствуют. Лишь иногда я прорываюсь в это царство тьмы. Тогда, когда душа входит в поток безвременья, во сне. Я могу прорваться лишь к той грешной душе, о которой молится хоть одна живая душа в божьем мире. Глафира Сергеевна молится о вас…

– Глаша?! – радостно воскликнул Владимир.

– Да она сейчас сидит у вашей могилы и плачет. А до этого в церкви была, свечку за упокой души вашей грешной ставила.

– Глашенька, девочка моя… – по щекам Владимира потекли слезы.

– Хотите, пока длится ваш сон, я ненадолго пущу вас на землю? Об этом не узнают демоны. Вы посмотрите на Глашу. Правда, она вас не увидит.

– Конечно, хочу! – воскликнул Махнев.

Пространство дрогнуло, взорвался сноп искр, и Владимир устремился в потолок. Спина ударилась обо что-то твердое, его неумолимо тянуло ввысь. Прорезая тугие слои серого неба, он летел так, словно кто-то невидимый тащил его за воротник. Мелькнули пестрые всполохи, тело обдало ледяным холодом. А после стало тепло, глаза ослепли от внезапно брызнувшего, яркого света. Он оторвался от поверхности рыхлой и влажной земли так же стремительно, как улетает воздушный шар в ветреную погоду. Рука едва успела ухватиться за ветку высокого дерева. Легким усилием он притормозил свой стремительный полет и завис на верхушке зеленого, раскидистого дуба.

Глаза болели от света. Яркое майское солнце стояло в самом зените, дул весенний ветер. Повеяло свежей травой, зреющей, готовой к оплодотворению землей, наливающимся соком, деревом, цветущим первоцветом, ландышами и клейкими, молодыми дубовыми и липовыми листочками.

– Господи! Как хорошо в твоем мире! – От восторга и умиления из глаз брызнули слезы. – Как давно я не был здесь и не видел божьего дня.

Внизу он заметил легкое движение, услышал тихий, до боли знакомый шепот, почувствовал волнующий аромат и опустил глаза. Он висел в кроне огромного дуба, который стоял на… сельском погосте. Теплые от солнца, деревянные, каменные и чугунные кресты, словно унылые и безысходные изваяния заполнили все пространство внизу. Прямо под ним была его могила. А возле, на низкой скамеечке, в темном шелковом платье сидела Глаша. Изящная ручка, облаченная в черную, кружевную перчатку поправляла могильный венок и пристраивала свежие цветы. Владимир подлетел ближе и заглянул ей в лицо. «Как она хороша! Те же глазки, щечки… Только взгляд стал строже. А грудь, по-моему, больше…», – радостные мысли промелькнули в голове, словно вихрь.

Он опустился к ней и завис возле лица. Теперь он мог хорошенько рассмотреть знакомый профиль, овал нежной щеки, розовеющее ушко, прикрытое мягким локоном. Он плавал совсем близко и даже ощущал запах ее русых волос, кожи, новый, волнительный аромат духов. Она не видела его. Она с грустью смотрела на могильный крест, чувственные губы что-то шептали. Она повторяла его имя. Прекрасные глаза заволокло слезами. Она уткнулась в кружевные ладошки и тихо заплакала.

– Глашенька, милая, не плачь. Я здесь! Ты слышишь меня? – почти прокричал Владимир. Но она не слышала его.

Он прикоснулся к ее плечу, провел по волосам, погладил пышную грудь – она не реагировала. И тогда он изо всей силы громко прокричал:

– Глаша!!!

Она подняла заплаканное лицо и посмотрела прямо на него. Он подлетел и поцеловал ее в губы. Ему показалось – она почувствовала его присутствие, догадалась или даже увидела. Мокрые фиалковые глаза долго и восторженно смотрели в его сторону, губы шевелились.

– Спасибо тебе, любовь моя! – тихо прошептал Владимир и улыбнулся. – Я не знаю: каким я проснусь, что я буду делать и как дальше жить… Я даже не знаю, на какие грехи толкнут меня демоны в следующей жизни. Знай лишь одно – сейчас я – настоящий. И сейчас я люблю тебя так, как не любил никого и никогда. Я благодарю тебя за твою любовь!

Он не знал: услышала ли она его. Но он знал точно, что есть такие моменты, когда человеку не нужно говорить слова. Он не слышит, но все чувствует и все знает.

Владимир хотел было отлететь от Глаши, но его взгляд упал на соседнюю могилу. На табличке было написано имя и годы жизни его матери.

«Мама! Моя мама умерла! – он отшатнулся от земельного холма. – Как же так? Когда? Она ведь была еще не стара. Видимо, моя смерть подкосила ее. В аду мы с ней не встретились. Но может, она на другом этаже? Или же, она спасена?!»

Ему не дали времени на размышления, темный вихрь подхватил его от земли и завертел в тугом водовороте. Все так же мелькали искры и огненные ленты, плавилось пространство. Становилось то жарко, то холодно. Огненным колесом прокатилось яркое солнце. Потом все потемнело, на небо выплыла огромная, влажная и бледная луна.

Глава 6

– Володя, ты где сейчас был? – хмуро спросил демон.

В комнате стояла непривычная тьма, лишь на полу лежал желтый квадрат лунного света.

– Я? Здесь. Я спал, – прозвучал испуганный спросонья голос. – А что? Что-то случилось?

Владимир понял: судя по освещению в комнате, нескончаемый серый день сменила долгожданная ночь.

– Пока ничего. Ты вообще хорошо спал? Тебе ничего не снилось?

– Кажется, нет, – соврал Владимир, вытаращив сонные глаза.

– Смотри у меня! Я по запаху чую: сюда «белокрылый» пролез? Поди, сопли и сантименты тебе на уши вешал?!

– Мой сон был крепок. Похоже, без сновидений.

– Я слишком поздно спохватился. Не уберег твой сон, – посетовал Виктор. – В следующий раз буду бдительней. Я не слышал твоих слов и мыслей в этом сне – и мне это не нравится. Ты видел Глашу?

– Кажется, она-то мне и снилась…

– Ну и ладно, – вдруг повеселел Виктор. – Знаешь, сколько у тебя будет таких Глашек? Собьешься считать. Погоди Володя, вот пройдешь учебный курс, и будут у нас с тобой такие полеты… Ты не только будешь вхож в подлунный мир, но и в любую его точку, а также, если захочешь, познаешь будущее или вернешься в древние века. Знаешь, как я люблю бывать в прошлом! Станешь прилежным учеником – перед тобой откроется столько возможностей. Ладно, я пошел отдыхать, да и ты поспи еще немного. За окном ночь наступила.

Бдительный архонт[77] встал со стула и двинулся в сторону картинной рамы. Теперь он был одет в длинный темный плащ. На этот раз его голову покрывали черные блестящие кудри, щедро ниспадающие на плечи, на ногах скрипели высокие, кожаные ботфорты.

– Да, чуть не забыл, – Виктор наполовину уже влез в раму, но остановился. – Я тоже обратил внимание – Глашкины титьки стали еще больше… – сказав это, он исчез в темном, золоченом по краям, проеме.

Владимир со злостью откинул одеяло и сел.

«Вот ракалия[78], еще дразнит меня! – подумал он. – Нет, чтобы привести ее ко мне».

Сон пропал, он нервно заходил по комнате.

– Русалка! – вспомнил он. – Там на берегу озера меня ждет русалка Глаша. И мне все равно: она это или нет. Но я принесу ее домой и сделаю ей ножки. А потом… – он старался не думать, что будет потом. При мыслях о «потом» его приап вставал так, что становилось больно.

Владимир бодро подошел к окну – на небе сияла такая огромная луна, что было видно каждую травинку и каждый куст. Лунный лик походил на гигантский круг ноздреватого желтого сыра. Владимир почувствовал прилив душевных и физических сил. Он наскоро оделся и выбежал во двор. Горгульи не спали – они лежали возле крыльца и ласково мяукали, осклабив внушительного вида зубы.

– Я рад вас видеть, милые крошки! – прокричал он.

Горгульи замахали хвостиками и стали ласкаться к ногам хозяина.

– Погодите, очень скоро я приведу в этот дом хозяйку. А что? Если я не женился при жизни, то почему бы мне не жениться теперь? Всё не так одиноко, как одному. Вон и у Печенкина есть жена, – Владимир хохотнул, – хотя, чем иметь такую, то лучше всю жизнь прожить холостяком! А Глашенька, она – ласковая и кроткая. Она и за домом и за хозяйством присмотрит. Может, и еда у нее получится лучше, чем моя… Все же женщина, как-никак. А я смотрю: здесь без бабы не прожить.

Владимир разговаривал с горгульями. Те преданно смотрели на хозяина, навострив ушки, и внимали каждому его слову. Владимир хотел уже отправиться в дорогу, но остановился.

– Маленькие, вы голодаете вместе со мной? Видите, какой непутевый из меня хозяин получился. Знаете, что? Я сейчас сосредоточусь и попрошу вам…, например, рыбки. Вы любите рыбку?

Горгульи еще сильнее замахали хвостиками. Владимир сосредоточился и… о чудо! Откуда-то сверху упало объемистое деревянное корыто, полное карасей и жирных блестящих карпов.

– Ну вот, так-то лучше! – восторгу Владимира не было предела. – Кушайте, милые киски!

Он бодро выскочил за ворота и зашагал по дороге в сторону леса. Позади раздалось благодарное чавканье и мерное урчание двух счастливых существ. Горгульи уплетали рыбку.

Владимир шел по дороге и все также любовался диковинными деревьями. Лунный свет серебрил глянцевые листья. Казалось, что на деревья и кусты плеснули толстый слой перламутровой краски – все вокруг сверкало и переливалось, источая нежное, лазоревое и неоновое свечение. Он явственно услышал чьи-то вздохи. Присмотрелся – на одном из магнолиевых кустов, сложив огромные припудренные крылья, сидела гигантская бабочка. Но до чего же она была красива – лимонный тон крылышек перемежался с алыми вкраплениями ввиде причудливых глазков, черные усики нервно дрожали. У бабочки было лицо. И еще какое! Это был женский лик. Она была копией Тициановской Венеры Урбинской. Светлые волнистые локоны обрамляли нежное лицо, по прекрасным фарфоровым щечкам катились слезы.

– Что с вами, мадам? – робко спросил Владимир, наклоняясь к бабочке. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Ах, сударь, скорее нет, – вздохнула она. – Мой жених Робертино бросил меня…

– Как же так? Вы столь прекрасны…

– Я прекрасна, но коварству мужчин нет предела. Я отдалась ему ранее срока, и он покинул меня, посчитав легкомысленной, – она зарыдала еще громче.

Владимир с сочувствием и внутренним восхищением рассматривал ночную летунью и не знал: чем ей помочь. Она еще раз всхлипнула и изящно взмахнула огромными крыльями – перед глазами Владимира мелькнула яркая радуга тропически сочных оттенков. Он не видел таких причудливых расцветок у земных бабочек. На прощанье бабочка кротко посмотрела на Владимира и скрылась в густой синеющей темноте.

Он постоял еще немного и двинулся дальше. Позади послышались шаги – захрустел гравий. Владимир оглянулся – поблизости никого не было. Он снова пошел вперед – шаги прозвучали явственней. Он вспомнил. В тот день, по дороге к Полин, с ним происходили эти нелепые странности. Тот, кто шел позади, остановился и снова бесцеремонно толкнул Владимира чем-то мохнатым – Владимир не удержал равновесия и шлепнулся на дорогу. Раздался грубый мужской смешок, а вслед за ним и женское ядовитое хихиканье. Владимиру стало не по себе.

– Глянь-ка, погулять поперси, – произнес насмешливый женский голосок.

– Пущай гуляет, пока гуляется. Он догуляется до фонарей под глазами, – встрял мужской и утробно загоготал.

– А может, и вовсе сгинет. Леса-то у нас – гиблыеееее. Глядишь, кто-нибудь и сожрет по дороге, – захихикала невидимая спутница мохнолапого. – Шел бы ты, милай, домой подобру-поздорову и отсыпался… Дуй баеньки, Казанова нижегородский!

– А пусть себе тащится. Наше дело – предупредить. Он же – упертый, настырный чОрт! – хрипло отозвался «шерстистый бок».

– И то верно! Пойдем, Гриша.

Невидимые создания обогнули Владимира. Он вывернул шею, рассматривая то, как впереди обозначились когтистые следы, похожие на огромные львиные лапы. Следы «Гриши» имели большую форму, другие – очевидно, они принадлежали противной подружке шерстистого гиганта, выглядели вполовину меньше.

Владимир встал, отряхнул брюки. Стращания невидимых монстров оставили неприятный осадок. «Черт! Ну, не домой же возвращаться? – с раздражением рассуждал он. – У всех «лямуры», а я должен сиднем сидеть и приказы докучливого архонта исполнять. Надоело! И потом – там Глашенька лежит возле камушка, слезы льет. Не могу я обмануть ее ожиданий».

Он ускорил шаг. Промелькнул дом с красноватым забором. Ему показалось, что из замочной скважины сочится странный изумрудный свет. Он миновал и заболоченный дом – вокруг ветхого строения стояла густая, замогильная темнота. Не светились и окна. Дом казался мертвым и зловеще унылым. Слышалось лишь кваканье лягушек, шелест камышей и плеск воды. Свет яркой луны падал на болотную воду, золотя ее поверхность, в других же частях странного дома копошились немые тени.

Дойдя до дома Полин, он увидел темнеющий, ласковый сад, уютные окна, занавешенные золотистыми, тяжелыми портьерами и отблеск множества жирандолей. В других окнах мелькали мягкие тени, слышался женский смех и легкая музыка. От дома веяло домашней теплотой и дорогим покоем. За такими окнами должен гореть камин и пахнуть ванильными печеньями и кофе со сливками.

«Интересно, с кем сейчас Полин и как она выглядит?» – подумал Владимир. Послышалось серебристое журчание фонтанной воды и легкий шелест ожившей листвы. По крайней мере, здесь не было ничего необычного. Ему лишь почудилось, что на крыше дома, на самой трубе, в свете яркой луны обозначился лохматый, почти ведьминский, женский силуэт. Он попытался рассмотреть его лучше, но силуэт тут же пропал.

Владимир свернул к дороге, ведущей через лавандовые поля. Он просто обомлел от увиденного зрелища. Лиловые, синие, лазоревые краски цветочного марева переливались и мерцали в свете яркой луны настолько, что поле походило на огромное живое море. Оно не только переливалось, оно горело изнутри сапфирной и алмазной россыпью маленьких огней. Свет гигантской, низко висящей луны, создавал золотистую дорожку, от которой расходились колышущиеся в темноте, лучистые, трепещущие блики. Ему почудилось – он слышит звуки необыкновенной мелодии. Это была «Лунная соната» Бетховена: «Откуда идет музыка? Где сидит невидимый оркестр? Не само же поле издает эти звуки?» Но факт оставался фактом – над полем лилась, именно, «Лунная соната».

«Да… Наш эстетствующий демон любит все самое лучшее. Если бы я не знал, что умер и попал в ад, то снова подумал бы что, это – рай, или божий мир, где-нибудь на юге незабвенной Франции, – рассуждал наш герой. – Ах, Франция! Запах миндаля и меда, оливок и жареных каштанов, запах виноградной лозы и аромат пылкой и ненавязчивой любви…»

– Ну, что барчук, встал, как истукан? Шел и иди дальше. Не то все гляделки проглядишь на мое поле. Не ты сажал – не тебе и пялиться, – прервал его лирический настрой уже знакомый старческий, зловредный голос с носовым французским прононсом. Постепенно утихла и чудная мелодия.

– Простите, а вам разве жалко, если я постою, полюбуюсь красотой и музыку послушаю? – холодно отозвался Владимир.

– А вот жалко! Если хочешь знать: мои нежнейшие цветочки портятся от дурного взгляда. А вдруг ты, барчук, глазливый? А?

– Не говорите глупостей! – все, более раздражаясь, ответил Владимир.

– Глупости? Это ты глупостями у себя в поместье занимался. А я занимаюсь благородным делом – лаванду выращиваю. И кстати: вырасти свою, тогда и пялься! Шаматон![79]

– Пошел к черту! – буркнул Владимир и быстрыми шагами двинулся по дорожке, освещенной лунным светом.

Вслед ему посыпались ругательства на русском и французском языках.

Пройдя с полверсты, он увидел два странных силуэта – обнаженную, высокую женщину с распущенными волосами и маленького ребенка. Женщина шла уверенной, быстрой походкой, подрагивая крутыми, белеющими в темноте бедрами, ребенок держал ее за руку, подскакивал рядом, хныкал и что-то канючил. Малыш остановился и капризно затопал маленькими ножками, облаченными в длинные штиблеты. Владимира осенило – это же Фрол Карпович со своей блудливой женой Селестой. «Ага! Сейчас я полюбуюсь на его гулящую красотку, – злорадно подумал Владимир, – тем паче, что она голышом по полям бегает».

Но супруги не заметили Владимира, меж ними шел оживленный диалог.

– Селестина, я право устал от твоих измен, – озабоченно пел Фрол Карпович, заглядывая в шалые, отсвечивающие зеленью, глаза непутевой красавицы.

В том, что Селеста – красавица, Владимир имел удовольствие наглядно убедиться. Длинные белокурые волосы тяжелыми гирляндами падали на ровные, матовые плечи, прикрывая небольшую, торчащую вверх розовыми сосками, соблазнительную грудь. Ниже шла подвижная талия, плоский живот, маленькая красная розочка торчала из пупка. Такие же розы только крупнее были вплетены в венок, украшающий прелестную головку. Ниже пупка, прямо на лобке расположился трогательный дубовый листик, с трудом прикрывающий мохнатую красоту Селестины. Даже в лунном свете ее лицо казалось столь нежным и прекрасным, что от него трудно было оторвать взгляд.

«Жаль мне тебя, Фрол Карпович, – подумал Владимир, – нет тебе с такой женой покоя, и никогда не будет. Если обналичить все твои рога, наставленные зеленоглазой шалуньей, то ты из карлика подрастешь до великана».

– Селестина, ты хоть слышишь меня?

– Слышу, – лениво отозвалась красотка и сладко зевнула.

– А если слышишь, то ответь: сколько меня можно мучить? То гусар Ржеконевский, то маркиз де Жубер, то этот гадкий Епифан, – карлик всхлипнул и топнул ногой от возмущения. До каких пор мне терпеть твои адюльтеры? И скажи: зачем ты к сатирам повадилась ходить? Почему я должен тебя по кустам разыскивать?

– Ах, Фролушка, я и слов-то таких иноземных не знаю. Что еще за «дюльтер» такой? Говори по-русски.

– По-русски? А зачем же ты с маркизом Жубером французским занималась? А? Я платил за уроки, а ты ни слова не выучила!

– Зачем?? – Селеста деланно нахмурилась, потом хохотнула, будто вспоминая что-то забавное. Взгляд лукавых глаз скользнул по голове мужа, полные губы надулись, словно от обиды. – Я же не виновата, что мне языки и науки не даются? – капризно проговорила она.

– Ну, ладно. Пусть не даются. А почему Ржеконевский возле тебя крутился?

– Он меня верхом учил ездить, – смешливо откликнулась Селеста и присела в лавандовую траву.

– Ах, Фролушка, ночь-то, какая! А ты все гундосишь и гундосишь. Надоело!

– А Епифан? – визгливо вскричал карлик, – этот-то лапотник, чего? Что ему от тебя надо?

– Что надо? Что надо? Да то же, что и всем! – расхохоталась белокурая ведьма, – Епифан он… он, – маленькая ладошка закрыла рот. – Селеста давилась смехом.

– Селеста, солнышко, неужели тебе меня не жалко? – взмолился несчастный супруг.

– Ну почему? Жалко… – фальшиво протянула красотка.

– В том-то и дело, что просто – жалко. Ты не любишь меня! – Фрол Карпович повалил Селесту и принялся неуклюже осыпать ее страстными поцелуями. – Селеста, обещай, что ты не бросишь меня! Обещай!

– Фрол, отстань! – рассмеялась она. – Отстань, я тебе сказала, – голос прозвучал решительней. – Пошел вон, болван!

Фрол Карпович вскочил на ноги.

– Ну, ладно! Я тебе еще покажу, как мужем пренебрегать! Я отомщу! – злобно прокричал он, затопал ногами и скрылся в лавандовых кустах.

В ответ на его грозную тираду, Селестина лишь беззаботно рассмеялась. Затем она закинула ногу на ногу, положила прекрасные руки под белокурую голову и, казалось, задремала. Владимир на цыпочках пошел дальше – он не хотел себя обнаружить и внести еще больший разлад в семейную драму этого странного мезальянса.

Отойдя на несколько шагов, он услышал шорох и заговорческий шепот. Он оглянулся. Крупный мужчина, одетый в простонародный кафтан, подхватив Селестину, словно пушинку на руки, резво удалялся в противоположную сторону дороги. Селестина радостно смеялась, ласковая рука с нежностью обхватывала могучую шею желанного богатыря, изящная головка покоилась на широком плече любовника.

Через несколько минут Владимир был уже возле поляны, ведущей к лесной чаще. Плавающие в густом лазоревом и желтом тумане зеленые и синие травяные бугорки, облитые лунным светом, казались люминесцирующими копями царя Соломона. Среди глянцевого, однородного сияния тут и там выделялись рубиновые огни. Владимир не понял: что это – головки маков, маленькие фонарики или крылышки невидимых светлячков? Он наклонился ниже – в густой темной траве шла бурная жизнь. Он разглядел множество маленьких человечков. Все они были обнажены и… занимались любовью. Кто-то делал это открыто, а кто-то прикрывался травой или малахитовыми листьями лопухов, кто-то облюбовал место под сенью пятнистых, мраморных валунов. Обнаженные маленькие тела выглядели довольно привлекательно и походили на фарфоровые статуэтки. У некоторых крошек за спинами поблескивали прозрачные, словно стрекозиные крылья. Маленькие мужчины с рыцарским усердием ухаживали за миниатюрными красавицами. Добившись расположения, уводили последних в зеленые и синие травянистые ложа. Повсюду слышались пылкие вздохи почти детских голосов и характерные стоны.

«Кто это? Лесные духи, эльфы или гномы?» – с любопытством рассуждал Владимир. Ему не хотелось вторгаться в любовную страсть этих маленьких существ, и он двинулся дальше.

Свет яркой луны обнажал лесные дороги и превращал густые кроны деревьев в лохматых великанов, отбрасывающих, узорчатые тени. В лесу тоже стояла почти сказочная красота. Среди травы горело множество синих, изумрудных, желтых и пурпурных огней. Их фантастический свет отражал местами странное шевеление. Владимир присмотрелся – это было шевеление обнаженных тел. В уши вливался чувственный шепот, дыхание множества существ, стук множества сердец и гул сладострастных стонов. Владимир остолбенел, зараженный всеобщим духом вожделения. Его собственный приап стоял, словно каменный жезл. Он ускорил шаг в сторону лесного озера. Теперь тут и там ему попадались совокупляющиеся обнаженные тела. Мужчины – по-видимому, это были сатиры, выглядели не просто брутально, а даже зловеще. Они лежали на траве, прыгали по деревьям, прятались в густых кустах. Волосатые тела и мощные, смуглые и почти черные торсы контрастировали с белоснежными женскими телами, плавящимися молочным, перламутровым сиянием. Казалось – их роскошные, широкие бедра, пышные бюсты, сильные, полные ноги, прекрасные лица и длинные густые волосы только и созданы для чувственной любви.

Совокупления сатиров и менад выглядело столь наглядно и откровенно похотливо, что Владимир еле удержался от того, чтобы самому не подыскать себе подходящий объект. Теперь он смог хорошенько разглядеть и орудия любви козлоногих существ. В паху у многих раскачивались такие огромные, красноватые и толстые инструменты, что Владимир внутренне ахнул и немного поежился. Ниже внушительных приапов волочились тяжелые волосатые тестикулы.

Он загляделся на одну пару: рогатый герой, пружинисто оттолкнулся от земли и взлетел на ветки раскидистого дуба. В мощных лапах обреченно покоилась нежная светловолосая нимфа. Глаза ее были закрыты. Казалось: она потеряла сознание – пухлые ручки безжизненно болтались по обеим сторонам толстой ветки. Сатир деловито подтянул ее повыше, перегнул тонкую талию через торчащий сук и примостился возле упругих ягодиц.

«Полно, а жива ли его возлюбленная? Может, она умерла от страха?» – с тревогой подумал Владимир. Белокожая красавица не подавала и признаков жизни. Владимир, забыв об осторожности, приблизился к дереву. Сатир тоже заметил его, в глазах лесного монстра сверкнул злобный огонь, узкий лоб нахмурился. Это был незнакомый сатир. Его внешность отличалась от внешности Матиса и Атиса. Этот казался выше ростом и мощнее. Черные волосы кустились не только на теле, но и на лице. Острая бородка торчала клинышком, нос выглядел не курносым, а наоборот длинным и довольно крупным, ниже носа шла тонкая полоска сжатых, почти незаметных губ, голову венчали огромные полосатые, бычьи рога, загибающиеся назад. Этот монстр был настолько страшен, что Владимир, увидев его недружелюбный взгляд, поспешил ретироваться. Пройдя несколько шагов, он услышал женский стон и всхлипывания, а также гулкую дрожь векового дуба и грохот опадающих желудей. «Красотка жива!» – обнадеживающе рассудил он и зашагал дальше.

Слева открылась другая картина: трое низкорослых, но мощных и коренастых сатира тащили на руках корпулентную, грудастую и лохматую вакханку. Вакханка казалась пьяной – она распевала заплетающимся языком веселую итальянскую песенку, хохотала и слабо сопротивлялась бурному натиску рогатой троицы. Один из сатиров запнулся, все с хохотом и улюлюканьем кубарем покатились в заросли влажной травы. Вакханка встала на колени, выгнула крепкую талию и призывно оттопырила мясистые ягодицы с темнеющим красноватым альковом. Один из сатиров пристроился к дамочке и тут же вогнал длинное и мощное орудие в ее белокожий зад, другой, ухватив женщину за лицо, открыл ей рот, третий сжал лапами пухлые, аппетитные груди. А потом началось такое, что заставило Владимира ускорить поиски лесного озера.

Справа он заметил другое действо. На поваленной ветке серебристой ивы, в лунном сиянии сидел стройный и прекрасный юноша. Он не был сатиром. У юноши отсутствовала шерсть, не было и рогов. Его фигура походила на фигуру греческого Атланта – бугорки мышц подрагивали и играли при каждом напряжении тела. Роскошные русые кудри украшали его породистую голову. Нежные стебли и цветы белой лилии струились в волосах – на голове юноши покоился причудливый венок. Лицо тоже казалось удивительно благородным и красивым. Похоже, он знал о собственной привлекательности – гордый подбородок был заносчиво устремлен кверху. И лишь смеющиеся, синие глаза отсвечивали плутовским огоньком. Длинные, опущенные ресницы бросали легкую тень, делая взгляд таинственным и томным. Его взгляд был направлен вниз… У раздвинутых ног юноши копошились обнаженные женщины с распущенными волосами. Они по очереди ласкали его длинный, упругий пенис. Красавицы отталкивали друг дружку, вытягивая пухлые сладострастные губы, шевелили яркими язычками, алкали пряное лакомство, молочные спины дрожали и прогибались в сладостной истоме. Их влажные, округлые зады открывали готовые и страждущие грубой ласки, влажные тоннели. «Ох, едва ли он один сумеет погасить в вас любовный огонь, – подумал Владимир. – Шли бы вы к сатирам – те быстро вас угомонят».

На широком пне восседала другая спелая красавица. Она закинула назад черноволосую голову, руки едва удерживали вздрагивающее тело. Длинные, стройные ножки были раздвинуты. У ног вакханки примостился короткорукий, но кряжистый гном с крупной, плешивой головой и орлиным носом. Упираясь руками в круглые колени брюнетки, с силой раздвигая их в стороны, гном ласкал языком распахнутый, припухший пирожок изнывающей сладострастницы.

По дороге на лесном пригорке он встретил еще одну парочку. Мужская особь не походила на сатира: скорее это был огромный дед с прядями зеленых, словно болотная тина, волос и такой же зеленой бородой. Низ туловища странного деда был полностью обнажен и лежал на распластанном теле рыжеволосой красавицы, выше пояса шла заткнутая к подмышкам и вывернутая наизнанку рубаха из грязного льняного полотна. Рядом на траве валялись домотканые штаны и старые, стоптанные сапоги. Рыжая плутовка, широко раздвинув ноги, подбрасывала на себе кряжистого любовника, охала, стонала от удовольствия и сладострастно покусывала алые, полные губы.

Махнев засмотрелся и на эту парочку. Зеленовласый дед оторвал голову от шеи женщины и вперил очи на любопытствующего Владимира. От страха у Владимира перехватило горло: он даже не успел вскрикнуть, изо рта вырвался лишь приглушенный хрип. Дед смотрел пустыми, темными глазницами, в глубине которых мерцал фосфорный огонь.

«Это же леший!» – осенила молниеносная догадка.

Похотливое дыхание и стоны ночного леса, утопающего во всеобщей вакханалии, взорвались раскатами сильного грома, диким голосом вскрикнула ночная птица. Владимир вздрогнул, по телу побежали мурашки. Он снова посмотрел на рыжеволосую партнершу лешего. О, ужас! Вместо красавицы под телом деда извивалась страшная уродина, похожая на лесную кикимору. Рыжие волосы вмиг позеленели, цвет тела стал бусым[80], а местами даже покрылся турмалиновыми трупными пятнами. Лицо сделалось плоским, губы вывернулись и срослись с обрубленным носом, глаза провалились, руки вытянулись и скрючились на концах. Парочка на миг прекратила любовную игру и, вывернув длинные шеи, уставилась на Владимира. Потом монстры принялись гнусаво хихикать. Почудилось, что вместе с ними засмеялся и загукал целый лес. Со всех сторон, незнамо откуда к Владимиру полезли ветки и корни деревьев. Они царапали спину, путали волосы, цеплялись за воротник, рвали пуговицы, швыряли его из стороны в сторону.

Владимир едва владел собой, он с трудом уворачивался от натиска лесных гигантов. У него было одно желание: бросить все и убежать домой. Но он вспомнил о Глаше и постарался взять себя в руки. Тем более что среди густых деревьев блеснула полоска лесного озера. Одно довольно сильное, кряжистое дерево подхватило его за воротник вилообразной веткой и швырнуло поближе к вожделенному песчаному берегу.

Владимир огляделся. Как и ожидалось: хрустальная поверхность лесного озера в свете огромной луны казалась расплавленным жемчугом, пробитым холодными, белыми лучами. Серебристая лунная дорожка утекала в камышовый край, где спали, покачиваясь на легких волнах, длинноногие, розовые фламинго. От клубнично-сливочных перьев этих диковинных птиц в небе висело легкое облако, похожее на северное сияние или кружевную радугу.

«Нет, когда-нибудь я точно нарисую все это», – восхищению Владимира не было предела.

Белые и кремовые кувшинки, светились изнутри зеленоватым огнем и выглядели маленькими ночными светильниками. Было такое ощущение, что кто-то специально обсыпал их порошком белого фосфора – они горели таинственной, притягательной зеленью.

Но берег был пуст. Русалок отчего-то не было видно. «Виктор запретил им заниматься любовью, пока не пройдет две луны, – вспомнил Владимир. – Либо они настолько послушны, либо давно разбежались по лесу. Но как? У них ведь нет ног. А может, это сатиры повылавливали их из воды и утащили в кусты – путать волосы и заниматься развратом?»

Махнев, стараясь ступать осторожно, подошел к воде. Сердце стучало так, что закладывало уши.

– Глаша, ау, ты где? – громким шепотом прошелестел Владимир. – Иди ко мне милая, я вернулся за тобой.

Его призыв не остался незамеченным. Серебристая гладь заволновалась, забурлила множеством пузырьков, похожих на ртутные шарики, и на поверхности показалось несколько прекрасных головок. Их было меньше десяти – всего пятеро.

«По-видимому, другие уже определились с ночным досугом», – летуче рассудил Владимир.

Русалки довольно резво замолотили плесами, заработали руками, мгновение – и они выскользнули на влажный, песчаный берег.

– Месье Махнев, вы принесли ореховый прутик? – с замиранием в голосе спросила одна из русалок.

– Да-да, – растерянно ответил Владимир. Его рука нырнула в карман брюк. Карман был пуст!

«Я же оставил прутик в шалоновом сюртуке, а он висит в спальне! – осенило его. – Как, я мог забыть? Вот, шляпа! Так торопился, что забыл».

Черноволосая русалка перехватила растерянный и обескураженный взгляд Махнева.

– Девочки, этот барчук забыл прутик! – истерически завизжала она и с силой ударила по воде мощным хвостом.

Владимиру показалось, что его облили ушатом холодной воды. Рубашка и брюки вмиг промокли – хоть отжимай.

– Безжалостный негодяй! Эгоист! О чем ты только думал?! Лучше бы ты голову свою забыл! – подхватили другие. – А давайте его утопим!

– Нет, уж лучше мы откусим его противный, никчемный фаллос! – встряла третья и мстительно щелкнула острыми, белоснежными зубами.

– Почему, никчемный? – глупо спросил Владимир и попятился. – Мой фаллос еще ни разу не подвел меня, и не оставил ни одну даму неудовлетворенной.

– Скотина! Он еще издевается. Твой фаллос никчемен, потому, что мы не можем им воспользоваться! – ответствовали взбешенные наяды.

– Тише сестры, он пришел за мной, – услышал он знакомый, тихий голосок.

Откуда-то сбоку из зарослей высокой травы подплыла русалка, похожая на Глашу.

– Ну и пусть тебя забирает, – ответили ей другие рассерженные девы и отплыли от берега, плеснув от обиды плесами. Владимир еще долго слышал их злобные выкрики и страшные запугивания.

– Глашенька, как я рад тебя видеть! – Владимир протянул руки навстречу вожделенной красавице.

– Володенька, но у меня нет ножек, как ты меня поведешь? – печально спросила русалка Глаша.

«А, правда, как? – озаботился Владимир и почесал затылок. – А черт знает как? Дурная голова – ногам покоя не дает».

– Как-как? Обыкновенно! – запальчиво отвечал он. – Я тебя, любимая, на руках понесу!

– А не надорвешься? – проквакал из-за кустов ракиты чей-то ехидный голос.

– А вот и донесу!

Он подошел к берегу и подхватил русалку подмышки, затем потянул выше и взгромоздил ее на руки.

«Однако а русалка-то, какова! Чем же она питалась в этом водоеме, что набрала такой приличный вес?» – озабоченно подумал он.

Владимир сделал несколько шагов, но у него тут же взмокла спина, и затряслись колени. Сложность заключалась в том, что рыбий хвост прекрасной амфибии был покрыт слизью и тиной – руки с трудом удерживали массивные бедра – русалка съезжала все ниже, серо-зеленый плавник волочился по песку. Чешуя хвоста в лунном свете выглядела так же, как чешуя зеркального карпа, только во много раз крупнее. Русалка старалась обхватить Владимира за шею, прижималась полной влажной грудью, устраивалась удобней, но неизбежно выскальзывала из рук. На милом лице появилось оконфуженное и расстроенное выражение. Он попробовал продеть руку в том месте, где у женщин сгибаются колени. К сожалению, массивный хвост оказался столь упругим, что практически не сгибался, а наоборот, пружинисто шлепался на песок.

Владимир сделал около тридцати шагов, как позади него раздался громкий свист, и чей-то грубый голос окликнул:

– Эй, барчук, ты куда это рыбку поволок? Тебе кто разрешал наших дев воровать? Не для тебя они здесь плавают, тела белые холят, волосья отращивают. А ну, положь на место!

– Нее, ты гляди какой наглый! Не успел нарисоваться, как рыбу нашу умыкнул. Ты, холеная морда, голубая кровь, сначала свой водоем заведи, а потом и вынямывай оттеда хоть рыб, хоть лягух, – прохрипел второй злобный голос.

На него надвигалось двое волосатых сатиров. В руках обоих темнели увесистые сучковатые палки. Владимир обомлел и чуть не выронил русалку из рук. Она смотрела на него испуганными мокрыми глазищами и все сильнее прижималась к его торсу.

– Погоди, милая, – Владимир с трудом добежал до кустов орешника, разросшихся возле леса, и положил русалку на песок.

Он понял, что потасовки не избежать. Свирепые сатиры были настроены решительно. Мелькнули разгоряченные волосатые морды, блеснули колючие, темные глаза, пахнуло горячим козлиным потом. Один из сатиров со всего маху огрел Владимира по голове палкой, другой саданул кулаком в глаз и разбил губу. У Махнева поплыли перед глазами лиловые и красные круги, он обмяк и чуть не потерял сознание. Правда, он тоже успел поработать кулаками, и один из сатиров взвыл от полученного удара.

Вдруг из чащи раздался чей-то трубный звериный клич и раскатистое залихватское уханье. Сатиры встрепенулись и прекратили драку. Словно завороженные, они бросили палки и поскакали в темноту ночного леса. Густые черные заросли поглотили их плотные, разгоряченные тела.

«Хорошо, что их кто-то позвал, – подумал Владимир. Голова раскалывалась от боли, во рту появился привкус крови. – Иначе они бы и вовсе убили меня или покалечили».

– Владимир Иванович, – послышался жаркий шепот из кустов. – Вы живы?

– Жив-жив, Глашенька. Сейчас пойдем домой. – Владимир подбежал к русалке.

– Я так испугалась за вас, – всхлипнула она. В лунном свете ее фиалковые глаза казались огромными и блестящими. В них стояли слезы.

– Не бойся, милая, – Владимир с трудом переводил дыхание. Разбитая губа сочилась кровью, припухший правый глаз почти ничего не видел. – Давай-ка я закину тебя на плечо. Так будет лучше.

Владимир так и сделал – теперь рядом с лицом, закрывая боковой обзор, покоился увесистый, округлый зад тяжеленькой наяды. В нос назойливо лез запах тины и свежевыловленной рыбы…

Идти стало немного легче. Он делал сто или двести шагов, останавливался, отдыхал и шел дальше. Пару раз перед ним мелькнули насмешливые морды сатиров, испуганные и удивленные глаза лесных нимф. Вслед несся хохот, цоканье языков и улюлюканье. Во время очередного привала к ногам прыгнула белка. Он узнал ее. Это была Софи.

– Ах, Володечка, и вправду говорят: охота пуще неволи, – хмыкнула она и присела на сосновую ветку прямо перед глазами Владимира. – Что же ты моим предложением не воспользовался? Я ведь тебя ждала и обслужила бы по высшему классу. – Софи сузила глаза и присмотрелась к подбитому глазу Владимира. – Батюшки! Это кто же тебя, красавчика, так разукрасил? Идем ко мне в мою избушку, на пятую опушку. Туда, где осинка с золотыми апельсинками растет… Я приложу тебе на глаз лопушок, а губы соком драчун-травы смажу, и все как рукой снимет, станешь лучше прежнего. А рыбку-то ты в пруд отпусти или в болотце. Негоже рыбам по дорогам хаживать, по полям разгуливать, к добрым молодцам в приличные дома заруливать!

– Владимир Иванович, это кто? – ревниво спросила русалка, кивнув в сторону белки, и надула губы.

– Это… – Владимир почесал голову. – Это белка. Её зовут Софи.

– Откуда ты ее знаешь? – тоном законной жены, мгновенно перейдя на «ты», продолжила она.

– Да мы, собственно, недавно познакомились…

– Значит так! Кто ты, ледяная кровь, чтобы оправданий у моего любовника спрашивать? – с видом разъяренной базарной торговки, выкатив бархатные восточные глаза и распушив рыжий хвост, встряла Софи.

– Как так любовника? Володя объясни… – захныкала русалка.

– Никакой я ей не любовник, Глаша, послушай меня… Софи, не кажется ли вам, что вы поспешили с выводами?

– Ничего я не поспешила. Вова спал со мной и не единожды! – не моргнув, соврала наглая белка.

– Как спал? Ты же маленькая! – возмущению русалки не было предела.

– То-то, миленькая, что я – маленькая. Разве не слышала, как в народе говорят: сладок беличий глазок, потому что узок – не широк! Ты поняла, дурища толстозадая, о чем это я? – белка подоткнула лапки в боки, ощерила мордочку и, сдвинув восточные брови, грозно надвигалась на русалку.

Махнев понял, что ничем хорошим эта свара не закончится. Без лишних разговоров он подхватил русалку, взгромоздил ее себе на плечо и поволок дальше. Бесноватая белка все же успела подпрыгнуть и тяпнуть водную диву за палец. Русалка истошно вскрикнула, а белка скрылась в кустах орешника. Когда Владимир отошел на несколько шагов, хвостатая рыжая бестия выглянула из зарослей и принялась кривляться, подпрыгивать, корчить рожи и кричать вослед:

– Тащи, тащи. Воду из воды взял – водой и захлебнешься, а любовью дуры-рыбы не напьешься… По дороге запнешься, чуть насмерть не убьешься! Вспомнишь про Софи, да поздно будет! – она прокричала еще какие-то обидные слова, погрозила маленьким кулачком и скрылась с глаз долой.

Наконец темный лес остался позади, пролетели и лавандовые поля. Владимир старался идти мимо них тихо, чтобы не услышать злобных выпадов хозяина «лиловой роскоши». Но невидимый страж не удержался и пустил ядовитую реплику:

– Канешна! Зачем нам агрономией заниматься или цветы разводить для общественной пользы? У нас одни бабы на уме! Недаром тебе морду-то твою холеную разукрасили!

Владимир не стал пускаться в склочные прения.

Через полверсты показалась усадьба Полин. Владимир остановился, чтобы передохнуть. Он опустил русалку на траву. А сам распрямил затекшие плечи, отер пот со лба и глянул на темнеющий Версальский особняк в глубине ночного сада. Он вздрогнул от увиденного.

Луна, висящая над домом, окрасилась в багровый цвет. Лунное сияние теперь было не желтым и холодным, а скорее кроваво-зловещим. Не горели и окна дома, они зияли пустыми глазницами, сквозь них напрямую падал свет, выделяя остовы ржавых решеток. Дом вновь показался Владимиру старым, полуразрушенным, претерпевшим вековые изменения.

Сад тоже выглядел заросшим и неуютным. Но главным было другое: из середины сада шел страшный, зловещий гул, напоминающий работу гигантских металлических шестеренок или фабричного вала.

Владимир, словно завороженный, пошел в сторону витого забора, чтобы посмотреть: откуда идет этот грохот.

– Володя, ты куда? Не ходи туда! – в голосе русалки чувствовалась сильная тревога.

– Глашенька, посиди немного на травке. Я скоро вернусь. Гляну одним глазком и к тебе. Про «один глазок» Владимир почти не соврал. Второй, подбитый глаз почти ничего не видел.

– Вова, там страшно…

Но он почти не слушал ее, ноги несли его к дому Полин. Зайдя за ворота и обогнув несколько засохших и почерневших кустов, Владимир остановился и едва перевел дыхание. Посередине ранее роскошного двора с прямоугольными, ухоженными клумбами, газонами для игры в крокет, прямо на месте мраморного фонтана зияла огромная огненная воронка, уходящая глубоко под землю. Именно из этой воронки шел тот страшный гул и скрежет, к которому присоединялись теперь человеческие душераздирающие крики и звериный рев.

У Владимира от страха зашевелились волосы. Он захотел убежать, но словно какая-то невиданная сила, помимо воли, тянула его все ближе к этому месту. Теперь ему были отчетливо видны ее внутренние стенки – они и вправду походили на раскаленные до красна, железные лепестки, перевитые мощными тросами и вращающиеся таким образом, что казалось, будто воронка – это гигантский макабрический механизм, вгрызающийся в твердые пласты грунта. Движения огромных лопастей и создавали этот чудовищной силы скрежет. Помимо человеческих криков и звериного рева, из воронки валили клубы горячего желтого и красного пара и вырывались острые языки пламени.

В глубине ямы вдруг произошло какое-то шевеление и гулкая возня – будто невидимые чугунные гиганты столкнулись шипастыми боками… И, словно резиновый мяч, выпущенный с глубокого речного дна на поверхность воды, из ямы вылетел первый субъект.

Вид этого субъекта напоминал страшный кошмар… Примерно такое же чудище Владимир видел в глубоком детстве на старинной средневековой гравюре. Это было существо, похожее на свирепого дракона: с черной собачьей морды стекала огненная слюна; туловище смахивало на туловище пятнистой гиены с длинным и мощным, раздвоенным книзу хвостом; перепончатые серые крылья походили на крылья шерстистой летучей мыши. Чудище вылетело из воронки, осмотрелось, рыкнуло и присело на толстую ветку одного из засохших деревьев.

Через несколько секунд вылетел и второй, похожий на первого, крылан. Он тоже расположился на одной из почерневших веток, но сухое дерево не выдержало большого веса и треснуло – пугалище грузно осело на землю, зацепившись за острый сук бусым крылом. Оно недовольно рыкнуло – из пасти вырвалось пламя, и неуклюже скользнуло в другую часть двора, оставляя на земле глубокие борозды от мощных когтей.

Потом полезли монстры, напоминающие африканских пауков с красными огненными узорами на мохнатых, колючих спинах. Вылезли и химеры с львиными головами, увенчанными изогнутыми рогами и крыльями за жесткими, мускулистыми спинами.

Все чудовища разместились вокруг воронки – кто на кривых, засохших ветках, а кто и прямо на земле. Откуда-то сверху раздался зычный женский окрик, похожий на зов воинственного индейца, и свист хлыста. Владимир поднял глаза.

На краю карниза темной крыши, переливаясь в мягких красноватых лунных потоках, стояла обнаженная Полин с развивающимися, лохматыми волосами. Её ножки притоптывали от нетерпения, изящная ручка сжимала длинный хлыст.

– Займите свои места, мои верные слуги! – прокричала она и еще раз ударила хлыстом.

На земле вокруг зияющей воронки произошло неуклюжее шевеление, похрюкивание и суета. Наконец все адские «звери» заняли нужные позиции, образовав сложный живой узор вокруг похожего на цветок тоннеля, ведущего в центр Преисподней. Раздался ведьминский хохот, Полин, оторвавшись от карниза голыми пятками, взлетела высоко в темное густое небо. Сделав почти акробатический кульбит, она чуть снизилась. Теперь были хорошо видны торчащие, тугие груди, плоский живот и темный мысок в лоне сомкнутых стройных ножек. Полин облетела почетный круг и присела на что-то невидимое. Её ручки потянулись в сторону и ухватились за невесть откуда взявшиеся, золотистые канаты, перевитые пурпурными цветами. Полин принялась раскачиваться вперед и назад. Она сидела на невидимой жердочке, от натянутой прямо в небе, качели. А «милые зверюшки» следили за ней восхищенными взглядами. Все это зрелище напоминало цирковое представление со львами и бесстрашной дрессировщицей, раскачивающейся под небесным куполом. Полин смеялась от удовольствия, отталкивалась стройными ногами, качели улетали прямо к мерцающим звездам.

«А какова хозяйка? Какие разносторонние увлечения: от светских танцев и игры в крокет до виртуозной дрессуры и летания меж звезд! – дивился Владимир. – А что я, собственно, здесь забыл? Сую свой нос, куда ни попади. Надо бы уходить, не то веселая циркачка может в любой момент закончить полет на небесных качелях и натравить своих подопечных прямо на меня…» И правда – самый близкий к Владимиру крылан развернул пятнистую толстую шею и уставился горящими глазами прямо на нашего героя. Пасть крылана распахнулась, оттуда вырвался сноп искр, одна из искорок упала на рукав Владимира, задымилась и прожгла круглую дыру, расплавленный металл припаялся к коже руки.

Владимир дернулся от боли и бросился за ворота усадьбы. Русалка тревожно смотрела в его сторону и протягивала голые ручки. Он лихо взгромоздил ее на плечи и снова пошел по дороге, вперед к своему жилищу. Дом загадочной Полин остался позади.

Незаметно луна преобразилась: кровавые краски ушли, их место занял холодный, ровный, белый свет, серебрящий деревья и кустарники. Зацвиркал невидимый сверчок. Через несколько шагов показался ветхий дом загадочной певуньи. Теперь и этот дом стал неузнаваем. Из трубы валил сизый дымок, сквозь синие в горошек, ситцевые занавески мерцал мягкий свечной свет. Мелькали и темные силуэты.

«Надо же! Шторки повешали, огонь развели… А некоторое время назад здесь один ветер гулял», – удивленно подумал Владимир. Из дома доносились обрывки громкой, оживленной беседы, мужские и женские веселые голоса, бряканье посуды, звон стаканов, монотонная игра на балалайке, и пиликанье гармошки. Дом смахивал на разудалый, придорожный кабак.

Гармоника взвизгнула чуть громче, раздались широкие меха, неизвестный гармонист заиграл «плясовую», а громкий женский голос, напоенный малоросским южным говорком, запел:

Я по берегу ходила молода, ой, молода!

Белу рыбицу ловила не одна! Ой, не одна!

Ой, ты рыба, рыба, рыба!

Не вино – хмельное пиво.

Не вино – хмельное пиво,

Я с тем молодцем пила!

Потом певунья хохотнула, и последовал дружный, разудалый перепляс – десяток пар ног затопали так громко, что зашаталась ветхая крыша, выпустив на волю стаю жирных, черных ворон. Вороны, каркая и тяжело махая крыльями, полетели в сторону мерцающего лавандового поля.

Скрипнула и отворилась деревянная дверь, выпустив в густую ночь полоску света, громкие трели балалайки и перебор гармоники. На крыльцо вышла рослая, босая девица в красном, длинном сарафане, сладко потянулась, затем выудила из сеней таз с помоями, размахнулась и вылила воду прямо возле дома в плавающие в тине камыши. Она мечтательно, с блуждающей улыбкой посмотрела на небо, полное звезд, смачно зевнула, крупные ладошки оправили русую косу, одернули яркий сарафан, секунда – и девица скрылась в дверном проеме.

Спустя несколько мгновений дверь снова распахнулась настежь, и на крыльцо с шумом вывалились два других персонажа. Он – высокий, крепкий мужик, был одет в простонародную цветастую рубаху, темные штаны и невысокие казачьи сапоги. Крупные руки держали в объятиях красавицу с белой косой, тоже одетую в васильковый русский сарафан, маленькие лыковые лапотки и светлые онучи. Богатырь дурашливо посмеивался, губы тянулись к груди возлюбленной, обтянутой тонкой, полотняной рубахой и украшенной медными монистами. Потом пошли поцелуи и жаркие объятия. Луна хорошо освещала их лица. Владимиру показалось, что он уже видел это красивое женское лицо, эти отсвечивающие зеленью, шалые и немного бессмысленные глаза. «Это же Селеста, жена Фрола Карповича!» – осенило его. – «А мужик? Не тот ли, худо упомянутый карликом, Епифан? Наверное, он! А может, и не он… У ветреной прелестницы – поклонников не перечесть!»

Меж тем мужик, охваченный страстью, от крепких поцелуев перешел к более решительным действиям: он развернул Селесту роскошным задом, наклонил вперед, перекинув гибкой талией через деревянные перила, рука потянулась к длинному подолу, заголилось матовое стройное бедро. Селеста охнула, выгнула спину и страстно закатила глаза, красноватые ручищи мужика с жаром облапили ее небольшую грудь, торопясь расстегивать застежки белой блузы. Селеста дернулась, кивнув на неплотно прикрытую дверь. Мужик обвел двор глазами, при виде воды и зарослей высоких камышей на его лице появилась некая озабоченность. Он потащил девушку за руку, увлекая с крыльца, но не рассчитал – его повело в сторону, пьяные ноги запутались, и… парочка с шумом ухнулась в болотную воду, вызвав жуткие брызги и возмущенное кваканье лягушек.

На шум выбежало несколько молодцев и девиц. Раздался дружный хохот. Собутыльники сбегали за длинным коромыслом и протянули его барахтающимся влюбленным. Те выбирались на крыльцо, отряхиваясь от зеленой тины, и отжимая мокрую одежду. Потом вся компания с шутками и разудалым гиканьем вновь ринулась в дом. Дверь захлопнулась, полилось балалаечное треньканье и топот ног под плясовую песню.

– Володя, здесь, кажется, весело! И к тому же много воды – робко встряла русалка, – может, заглянем и мы на огонек? Погуляем, повеселимся. Холодная ручка коснулась волос Владимира. Русалка извернулась мощным хвостом и неловко чмокнула его в щеку.

– Глашенька, давай как-нибудь в следующий раз… У нас с тобой нынче несколько другие планы. – Владимир почувствовал знакомый жар, охвативший пах и ускорил шаги.

Недалеко от дома с высоким красным забором он остановился, чтобы немного отдохнуть. Натруженные руки опустили скользкий хвост вожделенной водной девы.

Дверь, окрашенная красной краской, со скрипом отворилась, и на дорогу вышел невысокий пожилой господин с длинным-предлинным носом, лысой головой, обрамленной жидкими, седыми волосами и маленькими красноватыми глазками. Старый, мышиного цвета камзол, изрядно потертый на рукавах, свободно болтался на худой и сутулой фигуре. На плечах красовался женский, шерстяной клетчатый платок. Несмотря на теплую погоду, маленькие ножки были обуты в самокатные, черные валенки. Человек-нос ежился от холода и шмыгал.

– Молодой человек, вас, кажется, зовут Владимиром? – раздался скрипучий голосок, темные зрачки красноватых глазок двигались так быстро, что трудно было уследить за тем, куда направлен взор их владельца.

– Да, меня зовут Владимиром, – ответил Махнев и кивнул головой.

– Я понимаю, что знакомиться на улицах – это признак дурного тона, и нас должны были друг другу представить. Но, видите ли… Магистр не часто меня, так сказать, жалует, он не благоволит иностранцам. Он, скорее, русофил, – в этом месте человек-нос глубоко вздохнул и шмыгнул носом, – а потому, если вы не против, позвольте я представлюсь сам? Тем паче, что вы – мой сосед, и я не раз наблюдал вас гуляющим мимо моего дома, – он помолчал немного, не останавливая бег сумасшедших зрачков. Узкие губы растянулись в улыбке. – Ах, вы молоды, пытливы, в вас столько нерастраченной энергии. Мне очень жаль! Вам еще надо было жить, да жить и наслаждаться плотскими радостями, а вы вынуждены в расцвете лет довольствоваться, чем попало… – После этих слов русалка Глаша гневно зыркнула на странного господина и ударила по траве серым хвостом. – А, впрочем, простите, что-то я отвлекся, – продолжил он, – меня зовут Генрихом Францевичем. Моя фамилия Кюхлер. Я, собственно, обрусевший немец.

– Очень приятно, – ответил Владимир, – Махнев Владимир Иванович.

Генрих Францевич галантно распахнул красные ворота.

– Милости прошу, любезный Владимир Иванович! – буква «в» у него звучала как «ф».

– Спасибо, Генрих Францевич. Может, как-нибудь в следующий раз. Я, видите ли, тороплюсь и потом я не один, я с дамой…

– Ах, это – пустяки. Я не задержу вас надолго. Я только сделаю вам свинцовую примочку на глаз и дам Гофманских капель[81]. А дама? Дама ваша подождет в приятном для нее месте…

Русалка холодно посмотрела на немца и поджала обиженные губки. Владимир галантно кивнул и перешагнул порог, распахнутых ворот. Русалка все также покоилась на его широких плечах и искоса, с неприязнью рассматривала двор старого, носатого немца.

Аккуратная песчаная дорожка вела к ухоженному, побеленному домику с красной черепичной крышей и маленьким крылечком. Во всем убранстве небольшого двора чувствовался немецкий порядок. На ровных, прямоугольных клумбах росли маки и еще какие-то невиданные, пахучие травы.

– Здесь у меня растут лекарственные растения: конопля, опиумный мак, александрийский лист, валериана, солодковый корень, медвежьи ушки, – раздался за спиной скрипучий голос Генриха Францевича. – Видите ли, Володенька, я – ботаник, химик и медик. Я служил при Петербургской Академии наук, жил на Васильевском острове. Работал в Аптекарском Приказе, а позже и советником уже в Медицинской канцелярии и даже служил при дворе его Величества… – тут немец запнулся, – а, впрочем, вам совсем не нужны эти подробности. Я работал и аптекарем и хирургом. Но последние годы впал в немилость, и был удален от двора. Но не разжалован до конца, а оставлен на службе в Морском гошпитале в качестве анатома при «анатомическом театре». Много практиковал, работал в прозектуре. Вышел в отставку и поселился в маленьком домике при Лютеранском кладбище… – Кюхлер помолчал в задумчивости, будто припоминая что-то. – А на этой грядочке у меня ядовитые травки: белена, аконит, анемона, белладонна, арум, волчеягодник, головолом, жабрей, мышатник, касторка, пьяная трава, собачья петрушка, сон-трава, рогатый василек. Здесь много чего… Вы только, пожалуйста, не нюхайте и барышне вашей не давайте.

Голова русалки свешивалась с плеча Владимира прямо возле ядовитых растений. Он приподнял ее повыше, но было поздно: русалка успела вдохнуть ядовитых ароматов. Она поморщилась, чихнула и неожиданно задремала, прикрыв фиалковые глаза длинными ресницами.

– Ну, что же вы, Генрих Францевич, сразу не предупредили? – спросил взволнованный Владимир, заглядывая в бледное лицо русалки. – Она не умрет?!

Он аккуратно положил ее на траву.

– Нет, что вы! Она лишь поспит немного. Да и вы отдохнете, – уверил его немец. – Вы так далеко тащили ее… и ради чего? Ах, простите, это – не мое дело. Только… – Генрих Францевич снова запнулся. – Володя, положите ее в эту куфу[82] с водой. Видите ли, амфибии любят воду. Это я вам говорю, как биолог. Смотрите, у нее и кожа на ручках потрескалась, и губки обветрили, и плёс стал подсыхать.

Владимир удрученно разглядывал тело спящей русалки. Оно, действительно подсохло во многих местах, а кое-где даже шелушилось…

– Не переживайте так. Водная среда ей пойдет на пользу. Тащите ее к куфе.

В глубине двора темнела дубовая бочка, сжатая металлическими кольцами. Владимир заглянул внутрь – до самых краев она была наполнена чуть зеленоватой, зацветшей водой.

– Здесь ей будет хорошо. Опускайте даму в куфу, – деловито скомандовал ученый немец.

– А она там не захлебнется в спящем-то виде? – усомнился Владимир.

– Что вы… Я не первый год здесь живу. Я знаком с флорой и фауной здешних мест, кои любезно собрал наш хозяин со всех стран и земель, а так же мыслимых и немыслимых пределов… Ваша красавица не только не утопнет, она прекрасно отоспится в родной среде и предстанет живая и здоровая, словно лучезарная Венера из морской пены.

– Ну, ладно… – Владимир подтащил русалку к краю широкой бочки и аккуратно опустил в темную холодную воду.

Тяжелый чешуйчатый зад гулко плюхнулся о поверхность воды – прекрасная амфибия медленно опускалась на дно. Голова оказалась ниже упругого хвоста, хвостовой плавник немного выглядывал наружу. Владимир заботливо смочил водой и его, а после заглянул в бочку – из темной глубины отчетливо проступало бледное, спящее Глашино лицо с развивающимися золотистыми волосами. Поднятые к верху, безвольные белые ручки мягко шевелились от движения воды, растопыренные тонкие пальчики поблескивали синеватыми ноготками, от сомкнутых пухлых губок отлетали воздушные пузырьки.

– Как она хороша, моя Глашенька, – тихо прошептал Владимир. – Генрих Францевич, а она точно не утонет? – серые глаза с тревогой смотрели на длинноносого немца.

– Молодой человек, где вы видели, чтобы рыбы тонули в воде?

– Не видел…

– Эх, Володя, не все есть то, что мы думаем, не всякая вещь имеет те свойства, кои мы ей приписываем… Богатое воображение способно сотворить фантомы даже из речного песка… А горячее желание наделяет плотью даже мертвый камень, – изрек ученый немец, улыбнулся по-вольтеровски и глубоко вздохнул. – Пойдемте, пока в дом. Я покажу вам, как живу и сделаю свинцовую примочку – вам сильно подбили глаз, у вас синяк на пол лица.

– Да это – пустяки, – задумчиво ответил Владимир и шагнул за порог дома.

Внутреннее убранство выглядело строгим и смахивало больше на ученую лабораторию, нежели на уютный дом: шкафы и полки со старыми фолиантами стояли повсюду, куда не кинешь взор; широкий письменный стол, заваленный грудой исписанных листов; медицинская кушетка; стеклянные шкафы с колбами, трубками, сосудами, наполненными разноцветными жидкостями; микроскопы нескольких видов; большие песочные часы; различные мензурки и склянки, клистиры, фарфоровые и медные иготи[83] и пара человеческих и звериных черепов. В углу расположился черный кожаный диван с высокой, плоской спинкой и несколько небольших банкеток.

– Вот, собственно, здесь я и живу. Как видите, очень скромно. Я, Володя, хирург и анатом. А потому, для меня самое главное – иметь возможность заниматься любимым делом. Виктор, наш хозяин, надо отдать ему должное, благоволит к прошлым занятиям своих подопечных, не препятствует привычкам, а иногда даже всячески потакает последним. Я здесь читаю, работаю, и к счастью, продолжаю практиковать. Препарирую лягушек и не только… – темные зрачки нервно взметнулись на Владимира. – Присядьте, пожалуйста, на кушетку. Я обработаю ваши раны…

Владимир с любопытством рассматривал убранство комнаты. Сбоку от этого кабинета шла другая, неплотно прикрытая дверь. Пока немец пошел в дальний угол комнаты за свинцовой примочкой, любопытный Владимир подскочил с кушетки и заглянул в приоткрытую дверь… Эта комната походила на анатомический класс или холодильник в морге: белые мраморные стены отливали холодным глянцем, таким же казался и чистый пол, металлические столики на колесах поблескивали множеством хирургических инструментов – скальпелями различных размеров и форм, щипцами, зажимами и всякой медицинской дребеденью. Владимир бегло осмотрел убранство кабинета. Но главным было другое… Посередине стоял высокий и длинный хирургический стол с желобом, направленным в сливную дыру, проделанную в полу. На столе кто-то лежал! Вернее контур неподвижного тела просвечивал сквозь тонкую ткань простыни. Судя по формам, это была – женщина! Из-под простыни свешивались длинные черные волосы и кончики накрашенных ногтей. Это был женский труп!

Глава 7

– Ай…

– Терпите, молодой человек, – Генрих Францевич колдовал над подбитым глазом и рассеченной губой Владимира, – еще бы треть дюйма, и вы бы могли лишиться глаза… Володя, хочу вас пожурить: откуда такое легкомыслие? Зачем по ночам моционы в лес устраивать? На вас напали сатиры, я угадал?

– Угадали, – нехотя, отозвался Владимир и снова поморщился от саднящей боли.

– Эх, молодо-зелено. Открою вам секрет: эти козлоногие существа похуже пияных русских мужиков или лопарей. А те, я вам скажу, явно – не подарок, особенно после дружной попойки.

– Нуу, Генрих Францевич, я смотрю: вы не очень-то лестно о русских мужиках отзываетесь. А я, меж тем, являюсь, вернее, являлся родовым помещиком и распорядителем двух тысяч ревизских душ. И должен вам сказать, что на русском мужике вся Россия-матушка держится.

– Простите, я не хотел вас обидеть или задеть национальную гордость. Смею надеяться, что все же и вам приходилось терпеть некоторые неудобства из-за русского пиянства?

– Ну, это да… Тут я не буду спорить. Пьянство в России – это национальный бич.

– Мы несколько отвлеклись от темы… Да и условия нашей теперешней жизни не те, чтобы принимать близко к сердцу вопросы русского винопития. И без оного здесь пагубы довольно. Однако вернемся к сатирам. И вот, что я вам, голубчик, поведаю: козлоногие паче других поклоняются Бахусу – не мне вам об этом поминание делать. Вакханалии – стихия их природная. Не нам менять их натуру, да и не полномочны мы. Роптать и сетовать – и есть наш удел. Но толку-то от нашего роптания? Кто сподобится внять ему? – Кюхлер тяжко вздохнул. – Наша печаль в ином – когда они пьют, то всем в лесу становится тошно, они и к домам выходят, словно тати – ищут, чего бы стащить или над кем снасильничать. А пьют они постоянно.

– Ха! А где же они водку берут? – усмехнулся Владимир. – Что-то я не видел здесь трактиров.

– Уж чего-чего, а «огненную воду» и вино-то им регулярно поставляют. Особенно по ночам. Под каждым кустом уж приготовлены бутыли с брагой, «мартовским пивом», или бочонки с мадерой и фронтиньяком. Что до питейных изб, то и они здесь имеются. Но, не будем об этом… – немец понизил голос. – Володя, а неугодно ли вам испить со мной чашечку чаю или кофе?

– Спасибо, Генрих Францевич, в следующий раз. Я, пожалуй, пойду. Да и на Глашу надо посмотреть.

– Вы сказали: Глашу? Эта русалка напомнила вам какую-то девушку из прошлой жизни?

– Да… У меня в имении проживала кузина Глафира Сергеевна – очень чувственная особа. Она… она любила меня сильно. А я… Словом, я вел себя, как последняя скотина!

– И теперь вас терзают муки совести?

– Не знаю. Я увидел ее здесь на озере, и знаете, вот уже несколько часов – я сам не свой.

– Володя, это – не она… Послушайте…

– Воваааааааааа, Воваааааааааа, ты где? – раздался со двора плаксивый женский голос, – куда ты ушел? Мне страшно!

Владимир соскочил со стула – бинт со свинцовой примочкой шлепнулся на пол.

– Куда? Владимир Иванович, погодите, я хотел вас предупредить…

– Некогда, Генрих Францевич. Давайте в следующий раз. Я сильно тороплюсь, – он отмахнулся от носатого немца и выбежал во двор.

Из дубовой бочки выглядывала мокрая Глаша и протягивала к нему руки. Подбородок девушки дрожал – она вот-вот была готова разрыдаться.

– Я тут, Глашенька. Ты просто уснула. И мы положили тебя в водичку.

– Володя, не оставляй меня надолго одну, – всхлипнула русалка.

Владимир подтянул ее к себе и вытащил наружу – потоки воды стекали c блестящего хвоста прямо на траву и кривыми ручейками убегали в сторону клумбы.

– Це, це, це… А она и вправду похорошела после купания, – изрек немец, бегло осматривая русалку. Он даже взял ее за руку и пристально, через пенсне, как доктор, рассмотрел нежную кожу и синеватые ноготки амфибии. Русалка гневно отдернула ручку.

– Володя, я проснулась и уже хорошо себя чувствую. Пойдем домой, – требовательно произнесла она. Если бы у нее были ножки, то, пожалуй, после этих слов она должна была притопнуть каблучком.

– Wasser wirkt wunder![84] – тонкие и бледные губы ученого немца растянулись в жалком подобии улыбки. – Могу вас поздравить, Владимир Иванович, ваша дама действительно хороша! Какая прэлэстная амфибия! Я с удовольствием бы препарировал подобный экземпляр… – в глазах Генриха Францевича загорелся лихорадочный плотоядный блеск. Он с интересом пялился на пышную грудь и ровный белоснежный живот водяной девы.

– Генрих Францевич, что вы такое говорите? Она же – живая! – возмущенно ответил Махнев.

– Нет, молодой человек, вы меня не поняли… Конечно, ваша амфибия живая – пока… Но, ведь всякое может случиться. Вы, если что, не выкидывайте… трупик… и, главное – не хороните! Мне для науки очень надо! Если бы вы знали, как в моем возрасте уже тяжело копать…

– Простите, я вынужден откланяться, – холодно отозвался Владимир, – спасибо за лекарскую помощь и гостеприимство.

– Володя, я не то хотел сказать, – обескуражено пробормотал Кюхлер. – Я же – ученый, а потому привык рассуждать бесстрастно. Поймите, она – не совсем то, что вам надо… Вернее, совсем не то!

– Позвольте мне самому судить о том, что мне надобно, а что нет! До свидания, сударь.

– Нет, есть, конечно, любители. Но мне почему-то кажется, что именно вы – не из их числа. Русалку может полюбить лишь мужчина, в эротическом арсенале которого есть склонность к некрофилии… Не всем по вкусу лед. Кто-то предпочитает огонь. И если она вам напомнила живую девушку, то вы жестоко ошибаетесь. Поверьте, я знаю, о чем говорю.

– Генрих Францевич, вы утомили меня своим многословием, а я меж тем сильно тороплюсь.

– Владимир, мне жаль. Не обижайтесь, вы позже поймете, о чем я… Заходите ко мне, обязательно заходите! Я буду очень рад. И признателен…

Но Махнев почти не слушал его. В сердцах он хлопнул красной дверью и поспешил подальше от дома ученого немца. Он нес русалку на вытянутых руках, словно драгоценный приз или вымпел. Последнее, что увидел немец – было гневное и гордое лицо водяной девы, выглядывающей из-за широкого плеча Владимира. На прощание она усмехнулась и показала немцу длинный красненький язык.

– Неплохой, какой, однако, неплохой экземпляр, – пробормотал себе под нос Генрих Францевич. – Надо бы написать магистру запрос, чтобы он выделил мне один, хотя бы один труп амфибии. У них ведь тоже идет естественное обновление популяции… Может, какая и умрет, замученная похотливыми сатирами… А не будет мертвой, пускай дает живую для опытов, – он аж задохнулся, предвкушая счастливую перспективу, и стал нервно потирать сухими ладошками, тонкие губы растянулись в мечтательной улыбке. Дрожащие белые пальцы натянули пенсне на длинный нос. – Только, как обосновать? – Кюхлер стоял на пороге, чесал затылок и бормотал что-то под нос. – А чего я, собственно, переживаю? Я ученый и имею право… – он дважды обогнул клумбу с лекарственными травами. – Нет, и все же лучше мертвую.

Владимир нервно шел по дороге. Среди деревьев наконец показалась крыша его собственного дома.

– Сейчас, сейчас, Глашенька. Еще чуть-чуть, и мы с тобой уже дома, – успокаивал он себя и свою спутницу. – Ты не слушай этого ученого сухаря. Он – чокнутый. Мы будем держаться от него подальше. Я тебя в обиду не дам.

Русалка всхлипывала, словно маленький ребенок и счастливо прижималась к его лицу прохладной щечкой.

Не дойдя несколько шагов до калитки, Владимир запнулся о какой-то невидимый барьер и грохнулся на землю. От сильного удара русалка подлетела в воздух и, перемахнув через забор, плюхнулась в пустое деревянное корыто из-под съеденной горгульями, рыбы. Стражницы Владимира не спали. Сытые и довольные они лежали возле корыта, их мечтательные, блаженные мордочки были направлены в небо, хвостики мерно подрагивали. Горгульи любовались луной и звездами.

И вдруг, в их корыте появилась еще одна увесистая рыба! Какой приятный сюрприз!

«Как нам повезло с хозяином, – подумали наивные стражницы. – Уходя, дал целое корыто карасей и свежих карпов, пришел – подбросил еще одну рыбу, гораздо крупнее и, судя по всему, мясистей и сытнее предыдущих. Оскалив огромные пасти, они надвигались на лакомую добычу…

Владимир осмотрелся: он лежал на земле, сильно болел затылок. «Обо что же я запнулся? – подумал он. – Ведь перед калиткой нет ни камней, ни коряг». Ему показалось, что невидимый предмет был похож на что-то мягкое, словно шерстяное. «Неужто, это проделки «шерстистого Гриши»? И точно, он услышал позади себя шумное дыхание и ехидный смешок.

– Хорошую же подножку ты ему, Гриша, подставил!

– Кааанешна, хорошую… Не все коту – масленица! А то гляди-ка – разбежалси… Нет, милок, кто у нас быстро разбежится, тот больно шлепнется! – Гриша утробно заржал.

– Пошел ты к черту, лохматый идиот! – Владимир подскочил на ноги, словно ужаленный. – Куда вы дели Глашу?

– Это ты о рыбе своей? Так вон, гляди: ее твои горгульи сейчас слопают. Им пришлось по вкусу твое сегодняшнее рыбное ассорти, – лохматая парочка загоготала еще громче.

Владимир бросился во двор: объемистое корыто приютило массивный зад русалки так хорошо, что казалось, оно и было выдолблено из дерева специально по ее габаритам. На лице несчастной застыло выражение ужаса: фиалковые глаза потемнели и стали еще больше, а светлое личико побелело, словно полотно. И было отчего! Одна из горгулий, выгнув спину и оскалив зубастую пасть, готовилась к решающему прыжку, другая почти вонзила острые зубы в раздвоенный кончик бурого, скользкого хвоста.

– Фу-фу! Стоять! Это не вам! Это – моя рыба! – крикнул испуганный Владимир.

Горгульи замерли. Их мордочки отобразили вереницу разных эмоций: от сумасшедшей радости, переходящей в легкое недоумение, а затем и горькое разочарование. Последнее, что отобразилось на их мохнатых физиономиях – это жуткое смятение и стыд. Поджав хвосты, они потрусили в дальний угол двора. Не добежав до пышных кустов, горгульи легли на траву и с досады окаменели.

Но Владимиру было не до них: в корыте лежала пока еще хвостатая Глаша, состояние которой было близко к истерике. Он вытащил ее из злополучной западни. И наконец занес в дом. Он брызгал ей в лицо воду, гладил по голове, целовал ручки и утешал, словно маленькую девочку. Прошло около часа, прежде чем чувствительная рыбка успокоилась.

«Как она похожа на свой оригинал… Те же слезы, те же мокрые щеки, тот же чувственный рот. Не может быть, чтобы это – была не она!» – лихорадочно думал он.

Русалка успокоилась лишь тогда, когда он наклонился и поцеловал ее в губы. Она ответила на крепкий, затяжной поцелуй, затрепетав всем телом, белые руки обвили его шею, пальцы принялись теребить русые кудри. Махнев почувствовал огромное желание – фаллос воспрял.

«Надо пересилить себя, надо потерпеть. Сейчас я отнесу ее в спальню и попробую сделать ей ноги. А между ними появится и тот предмет, о котором я схожу с ума уже который день или которую ночь… А если не получится, тогда что? Нет, не может быть. Должно получиться…» Единственной, смутившей его вещью, было странное ощущение холода во время поцелуя. Язык и губы прелестной наяды были прохладны, словно она побывала на морозе, или съела вазочку замороженных фруктов, или попила холодного молока. Он постарался отогнать эти первые, нечеткие ощущения.

«Ничего, я разожгу в ней такую страсть, что она вмиг потеплеет», – с надеждой подумал он.

Махнев подхватил русалку на руки и поднялся по лестнице на второй этаж. Не прошло и пары минут, как нежная русоволосая головка коснулась пуховой подушки, а любопытный взгляд фиалковых глазищ заскользил по балдахину и картинам на стенах. Она приподнялась на локтях, увидев на одной из картин пустую раму с темнеющим, уходящим в стену прямоугольником – ту раму, откуда часто приходил демон.

– А там почему пусто? – наивно спросила она.

– Там?.. А там, пускай, лучше ПОКА БУДЕТ ПУСТО… Я бы даже сказал, – Владимир повысил голос, словно обращаясь к кому-то, – было бы неплохо, если бы ТАМ БЫЛО ПУСТО, КАК МОЖНО ДОЛЬШЕ! Надеюсь, я выразился предельно ясно?

– Володя, а где же волшебный прутик?

– Сейчас, сейчас, – рука торопливо нырнула в карман шалонового сюртука. К счастью, прутик оказался на месте. – Вот он!

Русалка от радости захлопала в ладоши и ударила серым хвостом.

– Я, право, не знаю, как это делается, – озабоченно промолвил он.

– А очень просто. Виктор обычно трижды проводит вдоль хвоста, он делиться на две части, и ножки готовы! Погоди, лучше не делать это на кровати. И еще надо делать так, чтобы на меня падал лунный свет…

Русалка, без помощи Владимира, соскользнула на деревянный пол и, упираясь одними руками, подтянулась к прямоугольному квадрату лунного света. Затаив дыхание, Владимир подошел к ней и кончиком прута провел вдоль рыбьего хвоста.

Пространство слегка дрогнуло, перед глазами побежали странные желтые и синие волны. Контур хвоста засветился зеленым фосфорным сиянием, от него пошли огненные искры, пахнуло чем-то горелым или паленым. Рыбья чешуя вдруг лопнула и отвалилась в стороны так, как в ухе отваливается от костей рыбье мясо. Владимира на минуту замутило. Но это состояние длилось недолго. Остатки рыбьей плоти вмиг скукожились и посерели, обратившись в легкий пепел.

Перед глазами предстала пара длинных и стройных ножек ярко розового цвета – такой цвет кожи присущ однодневным птенцам маленьких птиц или детенышам кротов и ежей. У ножек был тот же глянцевый, новорожденный, натянутый, упругий тургор. В середине мелькнули раздвоенные полукруглые дольки почти девственной раковинки, без всяческих признаков растительности… Но «новорожденные» ножки очень быстро изменили окраску – ярко-розовый цвет сменился на молочно-белый, а сам девичий пирожок покрылся нежными, словно первая весенняя травка, шелковыми волосками.

– Как же ты прекрасна, Глашенька! – прошептал Владимир.

Меж тем красавица ловко вскочила на ноги, осмотрелась, присела на корточки, упруго пружиня маленькими ступнями и, набрав в грудь воздуха, сдула серый пепел с пола. Пепел разлетелся по сторонам – теперь ничто не напоминало о существовании рыбьего хвоста. Новоявленная Глаша громко рассмеялась, запрокинув красивую голову, утопающую в каскаде золотистых волос, потом подпрыгнула и сделала реверанс.

– Глаша, повернись ко мне задом.

Она исполнила его просьбу: на него смотрели знакомые круглые, довольно внушительные ягодицы, стройная талия и узкая спина. Девушка кокетливо обернулась, перехватила его страстный взгляд и, засмущавшись, убежала за кроватный балдахин.

– Глашенька, – голос дрожал от волнения, – ты полежи немного. Я схожу в уборную и приведу себя в порядок. Я немного вспотел по дороге. Хорошо? Ты подождешь?

– Конечно, подожду, любимый! Только не долго.

Владимир бросился в уборную. По дороге он наткнулся на зеркало, висевшее над комодом. Из круглого серебристого овала на него смотрел подбитый глаз, с темнеющим синевой фингалом, и рассеченная, припухшая губа.

«Хорош, жених! Вот это, рожа!» – летуче подумал он и заторопился в соседнюю комнату. Но не успел он сделать и шага, как зеркало дрогнуло, образ расплылся, и по периметру побежали уже знакомые красноватые огоньки… Он едва узнал собственное отражение: лицо горело уже не одним, а двумя синяками; голова белела множеством бинтов; правая рука покоилась на лангете, подвязанной к шее несвежим, сероватым платком; нога, тоже, судя по всему, была перебита и щедро обмотана бинтами, пестреющими желтыми мазевыми пятнами; рядом стоял деревянный костыль.

«Ну что же, зловредное зеркало в собственном репертуаре. Спасибо, что вообще ногу не отняло… Снять его, что ли, чтоб настроение не портило или на дворе разбить?» – рассудил он мстительно. Но тут же, отчего-то рассмеялся и отправился в уборную.

Там, к счастью, был полный порядок – чистые полотенца покоились аккуратной стопкой, теплая, прозрачная вода подходила к самому краю объемной ванны. Владимир быстро ополоснулся, побрился и привел в порядок волосы. Из шкафа он достал синий, с драконами, шелковый восточный халат и накинул его на широкие плечи.

Поглядев в зеркало, висевшее в уборной, он остался вполне доволен собственным отражением. «А синяк придает лицу определенный отпечаток мужественности. Я – боец и я заслужил свой трофей. Но рожа-то – дурацкая! Может, и не придает он мужественности, а только другого нам не предложили. Эх!» – думал он. И перед тем как покинуть уборную, Владимир решил внести маленький штрих. Взгляд упал на красный, будто рубиновый стеклянный флакон с иностранным, скорее французским одеколоном. Рука потянулась за ароматом. Отвинтив крышку, Владимир щедро зачерпнул добрую порцию содержимого и вылил ее себе на голову, живот, подмышки и шею.

О, ужас! Что это было? От него пошел такой ужасный запах, какой бывает в рыбной лавке после многолетней торговли. Во флаконе оказался застарелый рыбий жир!

«Спасибо вам, господин наставник! Вы, как всегда, очень любезны! – Владимир закипал от злости. – Черт! Черт! Теперь мне снова надо мыться!»

Ему понадобилось около получаса, чтобы отмыть этот противный, тошнотворный запах. Когда он вернулся в спальню, русалка успела задремать, синие глазищи были закрыты шелковыми ресницами, темные бровки сосредоточенно сдвинуты – она мерно и глубоко дышала. Белые, упругие холмы спелых грудей вздымались от ровного дыхания.

– Ты уснула, моя милая, пока я намывался, словно кисейная барышня… – он наклонился и поцеловал русалку в спелую грудь. Она проснулась и посмотрела на него так ласково, что у него перехватило дыхание и защипало в глазах.

Русалка приподнялась и обняла Владимира за плечи.

– Глашенька, ты замерзла?

– Нет, я хорошо себя чувствую, – проговорила она нежным голоском и кокетливо выставила голое бедро.

– Ну отчего ты такая холодная? Давай я укрою тебя одеялом и обниму покрепче, ты и согреешься.

Он так и сделал. Обложив ее пуховым одеялом, он лег сзади и крепко обнял. Прошло несколько минут. Даже сквозь толстое одеяло он ощущал волнительные обнаженные полусферы ее молочно-белых ягодиц. Его вновь охватило всесокрушающее желание – фаллос напрягся еще сильнее.

– Нет, я больше не могу!

Он откинул одеяло и перевернул ее на спину. Русалка с готовностью поддалась навстречу, мягко разведя стройные ноги. Жадные губы коснулись упругих сосков, руки с силой раздвинули бедра еще шире. Из груди русалки вырвался сладострастный стон. Как только он вошел в нее, ему тут же стало не по себе… Его каменная плоть, ожидавшая привычного теплого, упругого сжатия и горячего, жадного скольжения ощутила… А, впрочем, Владимир ничего не ощутил, кроме обволакивающего мягкого холода. Ему казалось, что член погрузился в сосуд, полный холодной воды. Сделав несколько движений, он остановился, а верный каменный друг вдруг обмяк, скукожился и выпал со странным хлюпающим звуком.

«Черт возьми, так дело не пойдет. У Глаши все всегда было настолько горячо и узко, что мой жезл скользил в ней, словно раскаленный поршень», – подумал он удрученно.

В лице водной девы что-то переменилось: она с тревогой смотрела на возлюбленного, ее бедра продолжали совершать поступательные движения, холодные пальцы впивались в его горячую спину. Владимир резко встал.

– Глаша, а ты всегда такая холодная?

– Володя, ну что ты заладил: холодная, да холодная. У меня такое горячее сердце…

– Сердце-то да… Но там я не ощущаю привычного тепла.

– Любимый, ну хочешь, я пойду к огню и погреюсь чуток? Погоди, я сейчас спущусь на первый этаж к твоему камину и погреюсь возле него.

Она вскочила с постели и стремительно побежала вниз – по деревянным ступеням дробью простучали ее босые пятки. Владимир накинул на себя шелковый халат и медленно спустился вслед за ней.

Камин, как ни странно, зажегся сам по себе. Стоя спиной и оттопырив упругий зад, русалка Глаша грела свое драгоценное тело. Она поворачивалась то передом, то задом, подходя к пламени так близко, что казалось, могут вспыхнуть ее золотистые волосы.

– Глаша, будь осторожней! Ты можешь обжечься.

– Володенька, я готова сгореть в пламени, лишь бы ты был доволен, – тихо молвила она, глаза блеснули лихорадочным огнем.

Через несколько минут, она крикнула:

– Подойди, потрогай, какая я горячая!

Владимир подошел к ней и взял за плечи – нежная кожа была не только горячей, но и слишком сухой.

– Не надо, милая. Это, наверное, вредно для твоего здоровья. – Он подхватил ее на руки и потащил в спальню.

Она все еще была горяча, и даже когда он повторил попытку, лепестки нежной плоти, встретив его фаллос, показались ему намного теплее, чем в первый раз. Но после нескольких движений, кончик возбужденного жезла снова ощутил ледяной холод.

«Черт побери, я что так и буду ее постоянно подогревать, словно повар котлету?! – подумал он с отчаянием. – Неужели старый ученый сухарь был прав? У меня и вправду появилось ощущение, что я творю любовь с хладным трупом утопленницы».

Русалка будто прочитала его мысли. Она сама отстранилась, белая щека уткнулась в подушку, плечи затряслись от плача.

– Ну, не надо, Глашенька, успокойся… – уговаривал ее обескураженный любовник.

– Давай займемся этим прямо на полу возле камина, – предложила она.

Они снова спустились вниз. Владимир вновь возбудился, глядя на ее обнаженный спелый зад, она подставила его близко к огню, выгнув узкую спину. И вновь он попытался овладеть ею. Его фаллос и тестикулы болели от многочисленных попыток. Но и в этот раз ничего не получилось – мертвящий холод обволакивал каменную плоть, делая ее мягкой и безжизненной… Такими же холодными были и губы водяной девы, все ее тело не содержало и капли человеческого тепла.

Владимир поднялся с колен. Он был расстроен настолько, что не мог даже говорить.

«Я бы сейчас с удовольствием проткнул даже белку Софи – лишь бы она была теплокровной. Хоть в бордель иди… Должны же здесь быть бордели?» – с отчаянием размышлял он.

Русалка лежала на полу возле камина, сжавшись в комочек, и беззвучно плакала. Затем она порывисто встала и гневно посмотрела на Владимира.

– Как же так, ведь мои родные сестры творят любовь с сатирами. И те никогда не жаловались на хладность их плоти?! – спросила она, сверкая потемневшими очами, – отчего же ты находишь меня холодной?

– И вправду, отчего? – Владимир крепко задумался, – действительно, козлоногие с удовольствием совокупляются и с нимфами и с русалками… Я, право, не знаю почему?

Он протянул руку к ее щеке, но русалка дернулась и гордо приподняла подбородок.

«Как она похожа на Глафиру Сергеевну. Та также злилась, когда я привел ее на оргию в баню. Тот же гневный, полный достоинства взгляд! Господи, как я хочу ее! И отчего я не могу это сделать?»

Русалка всплеснула белыми полными ручками и побежала по ступеням вверх. Он услышал, как хлопнула дверь, и полилась вода. Владимир медленно поднялся за ней и зашел в уборную. Русалка сидела в воде по самые плечи и тяжело дышала.

– Глашенька, тебе нужна вода… Я – эгоист.

– Не называй меня так. Я – не она. Я совсем не она… Правду сказал твой чертов немец. Я – амфибия. Я – не человек, – лицо скривилось от плача.

Она ударила по воде руками, посеяв веер брызг, и опустилась с головой в воду. Владимир поднялся по деревянным ступеням и присел на край ванны. Она лежала на самом дне, вытянувшись в струну: синие глазищи были широко раскрыты. И даже сквозь толщу воды ему показалось: она плачет. Вокруг прекрасного лица вздымались русые локоны. Затем она приподнялась и села.

– Сатиры и русалки могут любить друг друга и даже производить иногда потомство… Сатиры могут спариваться со всеми, даже с людьми, но русалки не могут заниматься любовью с людьми. Мы разной крови… А я полюбила тебя и попыталась обмануть природу. Прости меня, любимый. Я не смогу стать тебе настоящей женой.

Владимир наклонился и поцеловал ее в холодный лоб.

– Ты искупалась, моя прекрасная наяда?

– Да…

– Пойдем, пока у тебя есть настоящие, живые и самые прекрасные в мире ножки, я отнесу тебя в постель, обниму крепко-накрепко, и мы просто уснем.

Она тихо улыбнулась и, словно Афродита, взлетела на поверхность воды, вода опала вниз бурлящей, розоватой пеной. Он снова подхватил ее на руки и бережно отнес на кровать. Заботливые руки укрыли прохладное тело. Он лег рядом и обнял прекрасную наяду, через минуту им овладел глубокий и безрадостный сон.

* * *

– Да, хорош! И кто же тебя так разукрасил? – прозвучал сквозь сон голос Виктора.

Владимир с трудом разлепил, стянутые в щелку глаза, мутный взгляд скользнул по демону. Тот восседал на стуле рядом с кроватью Владимира. Лунный свет обливал ровным свечением его стройную фигуру, облаченную в ярко-красный бархатный фрак и белоснежную, кружевную сорочку с пышным жабо. На ногах красовались черные лакированные штиблеты. Такими же черными и глянцево блестящими выглядели и его темные, роскошные кудри. Виктор любил и умел красиво и разнообразно одеваться. Любил поражать собеседников своими шикарными нарядами.

Владимир засмотрелся на яркий костюм наставника и почти забыл о том, с кем заснул накануне. Внезапно он вздрогнул и пошарил рядом с собой. Рука нащупала лишь мокрую ткань простыни. Он порывисто сел – вместо русалки рядом с ним красовалось большое мокрое пятно и поблескивало несколько крупных чешуек.

– Ты не ответил на мой вопрос: кто тебя так славно отделал?

– Я не спросил их имен, и они не пожелали представиться, – буркнул Владимир и снова лег.

– Ну конечно, тебе было не до того. Ты же тащил важную поклажу.

– Да тащил и что с того? – хмуро отозвался Владимир. – Многим мужчинам был бы понятен мой поступок…

– М-да? – Виктор запрокинул черноволосую голову и задорно рассмеялся. – Ты так думаешь? – и он снова фыркнул. – Хотел спросить: ты закончил свою рыбью эпопею? Или мне принести тебе селедочки? А может, карасиков поджарить? Или ушицы из осетринки сварить?

– Я не хочу, – Владимир уставился в потолок.

– Отчего же ты, голуба, не оценил мой новый аромат? Фарина бы перевернулся в гробу, если бы понюхал нечто подобное, – Виктор озорно хохотнул. – А вот рыба-то твоя, скорее всего, бы оценила. Зря ты отмывался от рыбьего жира.

– Вам смешно, а я не знал, чем этот гнусный запах перебить.

– Не надо было и перебивать. Вы слились бы с ундиной в едином, так сказать, любовном амбре, – демон снова рассмеялся.

– Вольно вам смеяться надо мной.

– А что мне плакать над твоими глупостями? Уволь, я плакать вовсе не умею. Увы, не обучен. По части слез – это у нас бестолковые бабы, сентиментальные слабаки, да и меланхоличные ангелы. По поводу последних, это не к нам. Нет, ну я тебя, конечно, понимаю… Горячее желание способно сдвигать горы. Но прости, причем же здесь рыба из озера?

– Она была похожа на Глашу.

– Да? А разве у твоей бывшей любовницы Глашки был когда-нибудь рыбий хвост? Ну, что замолчал? Говори, был или нет?

– Нет, не было.

– А чего же тогда тебе в голову взбрело?

– Не знаю…

– И главное: украл волшебный прутик, решил воспользоваться им без разрешения.

– Вы его сами выронили.

– Ах, красавец! А ты бы поднял, отдал бы учителю. Тогда бы учитель и рассказал тебе кое-что из курса местной биологии: кто с кем спариваться может в моей епархии, и что из того выходит… – Виктор молчал, насмешливо разглядывая Владимира. – Измучил вконец мою нежную девочку – чуть кожу ей не спалил. Холодно ему, видите ли… А ей – жарко! Она – глупая и рада стараться, чтобы тебе, кретину, потакнуть. До чего же бабы безрассудный народ! На что только не идут, чтобы понравиться какому-нибудь хлыщу. Порой до смерти себя доводят: режут, отбеливаются, уродуют… Или вот, хотя бы – мода на диеты. С этими диетами я столько спелых красавиц потерял! Так измордуют себя голодом, что щечки опадут, ножки исхудают, попки скукожатся. Не девицы, а сухие воблы становятся. И все потому, что какой-то модный педераст более всего предпочитал мужские линии фигуры. И пускай бы предпочитал себе втихаря. Стыдился бы, но предпочитал. Его право! Нееет! – он же в обществе вес имел, и общественное мнение формировал… Мало формировал, он его всем насильно навязывал через свои гнусные рассуждения и поганые журналы мод. Журналами его я печи теперь растапливаю, а он – милый первопроходец на поприще омужествления женских особей, у меня на этаже мается. И я ему такую каверзу придумал… Но я что-то отвлекся от темы. Потом как-нибудь расскажу. Вот и русалка моя – дурища толстозадая чуть всю кожу ради тебя не спалила. Ей же нежные условия надобны и чистая прохладная вода. Я же экологию в своем озере поддерживаю и природный баланс соблюдаю, чтобы мои дорогие девочки чувствовали себя хорошо и волосы отращивали. Нет, иногда я им и поблудить даю. Как без этого? – Им для здоровья полезно. Но чтобы русалку из озера умыкнуть – такое никому и в голову не приходило.

– Где она сейчас? – понуро спросил Владимир.

– Где-где? – в озере. Там, где ей и быть положено. Я целый час ее сметаной от ожогов мазал. Еле отошла… A propos, я когда сметанкой ей спинку намазывал, то вспомнил почему-то о сладких карпиках, запеченных в сметане, да с зеленым лучком… Была у меня, Володя, пару веков назад одна знойная малоросска в любовницах… Галя… Она работала кухаркой в маленькой, придорожной корчме под Полтавой. И такая славная женщина, я тебе скажу – ну прямо кровь с молоком. Глаза огромные, черные, взгляд, как у оленя, щечки румяные, губы земляничные, а волосы, что смола в котле. Дернешь за ленточку – водопад шелковый по белым плечам струится, кудри черные, что у овечки молоденькой – из кольца в кольцо. Я ведь, Володя, большой гурман в отношении слабого пола. Подо мной не только царицы, да принцессы стонали, я ведь и простолюдинками не брезговал, ежели они стоили того. Да и, по правде говоря, простолюдинки-то зачастую, как раз и оказывались предпочтительней… Но об этом ты и сам знаешь, не хуже меня. Обрядился я тогда простым парубком в холщевых штанах и красной рубахе с кушаком. Назвался Миколой, чубом русым обзавелся и стал похаживать к своей хохлушечке аппетитной. А уж она-то меня как полюбила… Веришь, вся в горячке от страсти билась, когда ждала. А какая у нее попка кругленькая была – прямо не ущипнешь… Так я зачем о ней вспомнил? А затем, что она частенько мне этих чудных карпов со сметанкой и жарила. И нигде я не едал таких-то вкусных. Крупные, с розоватыми плавниками, капельками жира по серой спинке блестят, лучком зеленым и укропчиком сдобрены… Эх, а хочешь, я тебе прямо сейчас точно таких же достану?

– Спасибо, не надо!

– Ой ли, вы посмотрите-ка на него – сам виноват, а еще обиженного из себя корчит.

– Не надо мне ни карпов, ни осетров и вообще никакой рыбы не надо. Я… я сильно пострадал и страдаю до сих пор… И морально и физически.

– Ну, твоим страданиям я только рад. Особенно – моральным. Твои моральные страдания мне настроение, знаешь, как поднимают? А физически-то, чего? Дружка своего заморозил?

– И это тоже. Он теперь вообще у меня почему-то болит…

– Тю… Какой нежный, – насмешливо присвистнул Виктор. – Ничего с тобой не случится. Вова, я вновь и вновь цитирую неисчерпаемый источник твоей глупости: кто вкусил сладость томления и муки воздержания, тот удовольствие получит – равное троим. Разве не так? Ничего, облегчишься сам. Рука не отсохнет.

Владимир встал и начал поспешно одеваться, лицо горело от обиды. Но демон не отвернулся и, похоже, не собирался никуда уходить.

– Значит так! Я дал тебе достаточно времени, чтобы осмотреться, познакомиться с некоторыми соседями и малость привыкнуть к новому положению. Я думаю, что этот этап уже пройден. У нас много дел, а потому – хватит прохлаждаться. Закончилось твое «Dolce far niente»[85]. Я даю тебе пару часов, чтобы привести себя в порядок.

– У меня нет часов. Как я узнаю, что прошло два часа?

– По внутренним, Володя, ощущениям и только… Здесь ни у кого нет брегетов. Все ваши часы находятся в моей башне, что под семью замками. И время я показываю лишь раз – когда сообщаю подопечному о его новом рождении. Ну, эти мероприятия не так уж и часты… Иные живут у меня по три, четыре века. Видишь ли, Володя, открою тебе маленький секрет внутреннего устройства. Прелюбодеев на земле хватает с избытком. Их больше, чем других категорий грешников. Логично, что и демонов должно быть много, следящих за каждым. Я не один такой, кто опекает и учит блудников. У меня довольно коллег. В своей епархии я все сделал по-своему. Другие обустраиваются по их вкусу. У меня на постоянном попечении находится от ста до ста пятидесяти грешников. Я больше не беру – слишком хлопотно… А иногда еще и избавляюсь от непокорных и плохо обучаемых, переводя их на другие этажи. Одного хама на днях отправил в самое пекло. Другого, слабака, наоборот, белокрылым с радостью сбагрил. Но не будем о грустном. Каждый демон имеет свои вкусовые пристрастия. Общими остаются лишь законы. Их нарушать нельзя! Один из законов – это учение грешника уму-разуму.

Виктор помолчал и прошелся по комнате.

– Видишь ли, ты – новичок и потому все тонкости будешь постигать постепенно. В моей епархии собраны души «классических прелюбодеев». Но ты же прекрасно понимаешь, что есть и такие категории грешников, которых очень трудно приписать к какому либо конкретному ведомству, ибо они за свою короткую жизнь умудрились нагрешить по всем семи статьям, а иногда и большее, – Виктор хохотнул.

– Куда уж более?

– А вот представь себе, что кроме основных семи «Смертных грехов» существуем масса других более или менее тяжких грешков. Но я не хочу пока тебя путать. Тебе итак придется нелегко, а потому не морочь голову. Тебя еще при жизни классифицировали как «классического любодея», потому ты и попал ко мне. Вернее, я при жизни присмотрел тебя, полюбил, как родного и усыновил, – Виктор дурашливо округлил глаза. – Ой, да не смотри ты так! Ты даже пока не догадываешься, КАК тебе повезло…

– Да уж, повезло, так повезло… Виктор, простите мне мое любопытство…

– Спрашивай.

– Мне вот что не понятно: вы представляете… силы тьмы. Так?

– Я думаю, что твой вопрос носит риторический характер. Ты и сам знаешь, какие я силы представляю. Вова, если ты порой забываешь, где ты и кто, то оглянись вокруг – нет белокрылых, нос не чешется от пуха, злачны пажити[86] не колосятся под лазоревым небом – значит ты в аду, – демон рассмеялся.

– Меня вот что волнует: если вы – представители тьмы, следовательно, должны всячески поощрять различные пороки и грехи. Прелюбодейство – один из семи грехов, значит, вам дорог этот грех и вы заинтересованы в поощрении грешника, а не наказании. Так?

– Еще раз убеждаюсь: все проблемы от излишней образованности! Научили вас на свою же голову. Ты и тут не унимаешься, пытаешься все анализировать и подвергать логическому объяснению! Хорош гусь! А нахален-то как… А где ты ее взял логику-то? И отчего решил, что все логично и последовательно должно быть?

– А как же иначе? Иначе, ведь хаос? – растерянно промолвил Махнев.

– Отлично! Знаешь, это – замечательно, что хаос. И чем далее, тем хаоса будет больше. Я тебе это обещаю. Смешение всех основ, замена понятий, смена полюсов правды и лжи, добра и зла, вот к чему все идет. Хотя признаюсь, я и сам часто бываю дезориентирован этой каруселью… – Виктор помолчал в легкой задумчивости. – И снова о логике. Знаешь Володя, как меня забавляли твои софизмы и логические парадоксы! Я таял, слушая эти глупые демагогии. Я могу составить такую же логическую, а вернее, идиотическую цепочку: – Может ли наказывать «свет»? Вопрос непраздный, ибо «свет» – всегда «добро», а наказание – «зло» для индивида. Может ли давать уроки «тьма»? Ибо любое учение – это «свет», а неучение – «тьма». Вот тебе настоящий софический парадокс! Совсем не то, что ты своей глупой Глашке о желаниях похотливого пениса вещал… Итак, следуя моей абсурдной логике, получается, что мы – «ангелы света», ибо мы сеем страждущим науку. Любая наука – благо; сеющие ее – «ангелы света». Демоны в аду, наказывая грешников, попутно поучают их «уму-разуму». Следовательно – они творят «добро». Творящие «добро» – «ангелы света». Демоны – «ангелы света». Следовательно, «Ад» – это «Рай»?

Виктор упал на кровать рядом с Владимиром, его плечи тряслись от сильного хохота.

– Ну, и позабавил ты меня, – проговорил он, утирая слезы. – Что рот разинул? Как тебе мои парадоксы? Ха-Ха! Ладно, расслабься и не морочь себе голову. Тебе, простому смертному, не дано проникнуть в глубины этики всеобщего мироздания, в непреложные, подписанные мэтрами, законы бытия и всеобщей причинности событий, а равно и их последствий. Тебя будут учить и точка! Таков общий закон. А чей он – тебе не скажут. Пока. Рано тебе еще.

Здесь не любят излишне пытливых, здесь любят покорных. Помнишь, как у Екклесиаста? – «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

– Так учить или наказывать меня будут?

– И то и другое. В смысле новых познаний – ты и так, не больно-то дурак… Хотя, судя по последним событиям – я имею в виду твою неудачную рыбалку, я бы за это не поручился. – Виктор снова фыркнул. – Будут тебе, Володя, уроки давать, наказывая за совершенные тобой деяния и, наоборот, наказывать, давая попутно уроки. Пойми: ничего личного. Не я сию забаву придумал. Лично мне – ты очень симпатичен. Но что поделать? Даже по отношению к своим симпатиям я должен выступать в роли не только наставника, но и главного экзекутора, – демон вздохнул. – Володя, у меня есть свое начальство, с которым я не только не спорю, но и рта раскрыть не смею. Прояви я к тебе хоть долю необоснованной гуманности, меня тут же вышибут с работы. А я очень дорожу своим местом и положением в обществе.

Владимир понимающе кивнул.

– И вот еще что… Раз мы беседуем так откровенно, давно хотел тебе сказать, – продолжил Виктор. – С «любодейством» не все так однозначно, как кажется на первый взгляд. Здесь много нюансов и подводных течений. Видишь ли, Владимир Иванович, друг мой любезный, с тех пор как Господь создал человека по «образу и подобию» своему, а человек отведал без разрешения Создателя «запретный плод», так вот с этих-то самых пор перед каждым «подобным» горше и острее всего стоит пресловутый вопрос плотской страсти, плотского наслаждения, и как следствия этой страсти – плотского греха. Ну и, конечно, само собой, наказания за этот грех, – Виктор хмыкнул.

– Странно мне все это. И всегда было странным и непонятным. У тебя есть чресла, в них «огнь» желания. И что же с этим делать?

– Что? Вот тут мы подходим к самому интересному, – глаза Виктора горели, словно в лихорадке. – По мнению церкви, ты должен терпеть! И терпеть много чаще, чем идти на поводу у «огня чресел» своих. Нет, ты можешь и должен совокупляться, но лишь для создания «подобных», и то, желательно, с одной – супругой благоверной. Верность к последней ты обязан сохранять до гроба. И тогда – твоя дорога, увитая не розами, а скорее шипами и терновником, при отсутствии прочих грехов, приведет тебя в рай. А, каково? Нравится? – Виктор улыбался белозубой улыбкой.

– Тяжело это выполнить, – тихо выдохнул Владимир, – «огнь» тоже разный бывает…

– А… Ну, то – да! Ты же у нас – особенный. Ты – не как все. Ты – из иного теста слеплен.

– Вольно вам потешаться надо мной. Желаете если, то – да! Из другого теста и слеплен! И мозги у меня не как у каждого, и волнения души – иные, – запальчиво возразил Владимир.

– Ну… Сие еще «гордыня» непомерная в тебе говорит. Я обожаю в тебе эту самую гордыню. Обожаю и лелею… Именно она, в итоге, и привела тебя ко мне. Но «гордыня» никогда одна не ходит, у нее всегда находятся попутчики.

– Что толку в усмирении плоти? – не унимался Махнев. – Разве не приносит «плотская аскеза» и целибат[87] еще больших извращений? Слыхал я кое-что о нравах иных православных и католических священнослужителей.

– Да? И что? – оживился демон. – Что же такого ты, голуба, слыхал?

– Как что? Подобное насилие над природою тела своего, лишение плотской радости и приводит последних к парафилии[88]. Сколь они не изнуряют себя постами, да молитвами, не бичуют грешные тела розгами, однако не могут до конца глад плотский заглушить. Только важничают перед паствой своей, а сами втихаря с певчими, служками архиерейскими, монахами младыми, дьячками и прочей, духовно неокрепшей братией, и сожительствуют.

– Вон, оно как! А тебе, что за забота? – глаза демона лучились неописуемым восторгом.

– Как, это какая забота? Небось, попы и епископы за истовую приверженность к молитвам, песнопениям и обрядам не к вам на этаж попадают? А в рай, поди? У них и в раю, чай, связи имеются. Зато, я у вас самый, что ни на есть, злостный грешник оказался.

– Как ошибаешься, ты Володенька… Я аж умиляюсь, слушая речи твои неразумные. Связи, милейший, имеют значение лишь в земной суете, когда надобно карьеру скорую, скажем, в Сенате, али на иной государственной, али духовной службе провернуть – других обскакать козликом резвым и должность с окладом примерным заполучить. Связи надобны для того, чтобы билет в лучшую ложу на спектакль в опере взять, аккурат возле ложи Его Превосходительства. Связи, ох как, кстати пригождаются, когда чиновнику цугундер светит за казнокрадство и взятки. Связи нужны, чтобы гуляку, плута и прогоревшего картежника сосватать богатой мечтательной дурехе. Связи помогают аборт без огласки и вне очереди сделать. А у нас, родной мой, никакие связи не помогут. И потому, нет здесь священнослужителей. У меня на этаже их нет. Ибо спрос с последних много больше спроса с тебя, глупого и напыщенного болвана, дворянчика нижегородского.

Нависла пауза.

– Вот вы, Виктор, упомянули, что человек сотворен по образу и подобию божьему. Ежели так, то разве не рад Создатель счастью человеческому? Раз сотворен человек во плоти, то зачем так строго спрашивать с него за грех прелюбодеяния? Казалось бы, сам дух удовольствие получает от любовного экстаза. А целибат и строгое воздержание и приводят как раз к содомии. Разве не так?

– Твои рассуждения мне давно знакомы. Я наслаждаюсь ими, поверь. А отчего же ты тогда стал содомитом? Тебе чего не хватало? Баб разных вдоволь было, и в келье монашеской ты дни не коротал. Плоть не усмирял. И обетов безбрачия не давал. А?

– Да какой из меня содомит?! – Владимир покраснел.

– Помилуй, да самый, что ни на есть настоящий.

– Да, бросьте вы, Виктор. Я содомитом-то стал лишь в год последний своей жизни.

– Но все-таки стал, – коварно возразил Виктор. – Ты думаешь, я не помню, как ты о «шейках худеньких» мечтал и о «задах мелких»? И не только мечтал, а воплотил свои мечты в реальность! Шафака-то кто себе завел? Не я же! – Виктор фыркнул. – Нет, конечно, до нежности и преданности мужскому союзу представителя «священного отряда из Фив»[89] тебе было еще ох, как далеко. До них надо было еще дорасти, – на губах демона появилась многозначительная улыбка. – Но! Поверишь, твои мысли, а я их читал, так заводили меня изрядно, что я и сам в тот год содомией увлекся. И увлекся-то не на шутку! Как насмотрюсь на тебя, да мысли прочту, так тут же, по дороге домой, словно волк, рыщу добычу. Кого я только не воровал: и певчего мягкотелого, и служку монастырского, и кастрата из папской капеллы. И артистами, конечно, не брезговал, ибо среди последних ох, как много «голубой крови». А когда не было подходящих, я сам инкубов робких создавал – юношей с ликом невинным. Более всего, предпочитал брать силой или соблазнять непокорных. Признаюсь честно: к чему лукавить? – Я питался, Володя, твоими мыслями и фантазиями похотливыми. Я жил в них, парил в них и наслаждался. Вот, отчего ты мне дорог более других.

Владимир с удивлением разглядывал Виктора. Путались мысли. Ему многое хотелось сказать, о многом поспорить:

– И, кстати, не все народы и не все религии так осуждают плотские наслаждения. Вот, индусы и буддисты, например…

– Как жаль, Володенька, что ты не индус, – перебил его демон. – Довольно прений, любомудр, мой ненаглядный. Хватит перорировать[90] словесами, как уличный жонглер шариками. Ты перешел к более обширной теме. Поверь, я не готов пока обсуждать с тобой «вольности» твоего мировоззрения. Скажу кратко: каждому воздается по вере его. И раз ты здесь, значит, в том есть свой умысел и резон. Значит, твоей душе ныне нужны именно эти уроки и опыт. Что будет далее, то от тебя пока закрыто…

– Мне что же, надо было скопцом себя сделать, чтобы я смиренно в рай вошел?

– А может и скопцом, – Виктор хитро подмигнул. – Оскопить себя в угоду богу – тоже дело! Многие на то идут…

– А зачем тогда пенис? Зачем Господь его дал? Искушать, но не позволять? Побуждать, но наказывать при этом? Это же какой-то делирий…

– Молчи, прелюбодей, уж больно ты речист стал не по чину. Так вот, Володя, открою тебе еще одну тайну. Прелюбодействуют многие. И женам изменяют – и раз и два, и по пятьдесят раз иные. И любодействуют с фантазией, не скрою. С изысками – иные любят истязать плетьми себя и любовниц, другие ползать на коленях, есть те (и оных немало!), кто задние оходы чтит более естественных, богом предназначенных, женских врат. Содомиты, как ты их назвал. Есть устами любовь творят, есть даже группами греху предаются – компаниями, так сказать! – Виктор хмыкнул. – Право дело, я обожаю подобные спектакли. Иные так слаженно выходят: у каждого участника своя роль, своя партия, причем не последняя…

– А разве у плотской радости могут быть запреты? – спросил Владимир, будто вспоминая что-то.

– Знаешь, здесь столько разных оговорок, столько спорных моментов. Каждый случай разбирается индивидуально. Мэтры закрывают глаза на многие плотские шалости человека, если он при этом каялся не единожды, муки совести испытывал и, наконец, просто влюблен был, хоть на короткое время. Любовь человеческая – вещь уникальная. У нее энергия такая, что никакое чувство с ней по силе не сравнится. Этот вопрос всегда более других разбираем. Приведут иную грешницу на Суд. Обвиняют в любодействе, картинки похотливых деяний ей в нос кажут. Многих грешных деяний. Журят, стыдят. Казалось бы – какие тут могут быть сомнения, али оправдания? Душа должна быть отправлена в нижние пределы. А дурища эта падет на колени и как начнет слезьми уливаться – дескать, не виновата, потому что любила всех этих окаянных мужиков. Да так любила, что себя не помнила. Просит простить ее любвеобильную, грешную душу.

– И что, прощают?

– Представь себе, прощают и довольно часто. Создатель видит каждую душу насквозь. Видит, что хоть и любодействовала, но и вправду любила. Да страдала от обид. Страданиями оными и очистила себя… И, вообще, душа добрая, не пакостная. Каялась, и не раз. Нищих привечала. Соседкам зла не желала. Козней от зависти не творила. Порчи на скотину не наводила. Вот и прощают.

– А отчего же меня не простили? Неужто я злой был ко всем?

– Не ко всем. Но любить ты, Владимир Иванович, никого не любил по-настоящему. И в этом – правда! Я таял от твоего цинизма и жестокости твоей. Скольких ты соблазнил, развратил и бросил? Помнишь ли Олюшку, что шастала за тобой как собачка, любила тебя больше жизни? А ты что сделал с ней? Побаловался и продал другому барину, бывшему поручику драгунского полка. Помнишь ли Елену, невесту Игната? А Лушку, любовницу твою верную? Не ее ли ты велел высечь у позорного столба, зимой, да на морозе? Не ее ли отдал в солдатские казармы? А знаешь, каково ей там было? – Виктор нахмурился. – Да, глупая и вздорная она бабёнка. Да, похотлива не в меру. Да, опостылела тебе. Ну что с того? А только, достойна ли участи таковой? А кастрат твой несчастный, его как ты бросил! Он-то, где? – Виктор помолчал с минуту. – Видал я бедного турчонка на дороге пыльной – в грязи валялся голодный, холодный, оборванный по папертям подаяние просил. Ему-то каково в России чужой? Он для всех – «зверушка неведома», «обезьянка заморская».

– Виктор, не надо! – крикнул Владимир. – Прошу вас, не продолжайте… Я знаю, почему здесь оказался! Нет мне прощения, – к горлу подкатился ком, слезы хлынули потоком из глаз удрученного Владимира.

– Успокойся, ты знаешь, я не люблю сырости, – холодно проговорил демон. – Плачет он. Я ему еще о Глаше ничего не сказал, а он уж нюни распустил. Довольно покаяний. Ты не в божьих пределах. Он тебя здесь не слышит.

Виктор нервно прошелся по комнате и заглянул в плачущее лицо своего подопечного.

– И заметь, я также ни слова не помянул о любви к самому Создателю, – зловеще прошептал он. – Об этом сейчас и речи не идет. А уж, ежели бы ты внимал, о чем это я толкую, так не со мной бы нынче ты беседовал. Беседы бы твои шли на фоне райских кущ, да лазоревых облаков. Брр, какая гадость! – демон поежился. – Да и собеседники бы тебя окружали кроткие, смиренные, с беспорочной репутацией, либо мудрые, всепонимающие, чистые душой и помыслами своими. Какая прелесть! Но, увы, эти визави еще не скоро снизойдут до прямых диалогов с тобой. А потому, утри слезы. Будь мужчиной. Смирись с тем, что ты – мой.

Владимир размазывал кулаком слезы. Пару раз он вызывающе и недружелюбно посмотрел на своего патрона. Но Виктор проигнорировал эти гневные взгляды.

– И, кстати, могу обрадовать – Лушенька – душенька твоя незабвенная, не откупилась, прощения-то не вымолила «на верхах». Видать, не любила никого… А может, еще какая причина была. Короче – жди, скоро к тебе явится.

– Прямо ко мне? – у Владимира моментально высохли слезы.

– Прямо к тебе! – Виктор хохотнул. – А что испугался? Морду-то, лощенную твою быстро расцарапает – можешь не сомневаться! – затем он сделался серьезным. – А знаешь, что… Я, пожалуй, поступил несколько опрометчиво, рассказав о том, что прелюбодеяние бывает разным, и о том, что все упирается в пресловутую «любовь человеческую». Рано тебе. На данном этапе обучения лучше этого не знать, иначе…

Виктор очень быстро, словно ворон, подлетел к Владимиру, длинные пальцы щелкнули перед лицом подопечного. У Владимира на мгновение закружилась голова, и он моментально забыл о сути сказанного демоном за последние десять, пятнадцать минут.

– Виктор, вы, кажется, о чем-то говорили, а я прервал вас, – растерянно протянул Махнев и посмотрел на сидящего в небрежной позе демона.

– Нет, нет, тебе почудилось… Или задремал ты? Нет, определенно, ты спишь.

Демон резко встал, изящные ладони оправили полы фрака, взгляд устремился в окно.

– Махнев, очнись! Хватит дрыхнуть. Эх, какая у меня сегодня спелая, замечательная луна… – он помолчал немного, любуясь на огромный желтый диск. – Значит так, я повторюсь: начинается этап твоего учения, и попутно – наказания. Ты не глупый малый. Поэтому, я выхлопотал для тебя ускоренный курс. Да и потом на тебя имеются определенные виды и планы… Ты понадобишься мне для реальных дел. Значит, обучение должно быть быстрым, но эффективным. Пойми, мы должны усвоить хотя бы обязательную часть – иначе нельзя. А потом, потом мы будем вольны предаться еще большему греху с удовольствием, с наслаждением, с чувством выполненного перед «мэтрами» долга. Недаром же я демон прелюбодеяния, – последнюю фразу Виктор проговорил более доверительным тоном: как доброжелательно-настроенный капитан юному подпоручику.

– Ладно, надо так надо. Я разве против?

– Да тебя, голубчик, и спрашивать-то никто не будет. Все словесные реверансы и конвенансы[91] я совершаю лишь от скуки, – голос стал жестче. – Итак, придешь через два часа в мой замок.

– А где он?

– Найдешь… Язык приведет. Как выйдешь из дома, то не направо пойдешь, а налево. Через Секвойевую рощу и Черный лес. Пройдешь через мосток и снова повернешь налево, там и замок мой стоит.

После этих слов Виктор вышел из комнаты и спустился по ступеням на первый этаж

– Смотри, не опаздывай! – донеслось снизу. – Я опоздавших учеников в угол с пауками ставлю.

Хлопнула входная дверь.

«Странно, почему он вышел естественным путем? Мог же через раму вылезть…»

Владимир пошел в уборную. «Интересно, а о чем теперь думает зловредное зеркало?» – вспомнил он и заглянул в гладкую, блестящую поверхность. – Всклоченный раздетый, с припухшим глазом, его образ не простоял и минуты. Зеркало заметно взволновалось новыми вихрями, побежали знакомые, красные огоньки и… Владимир в зеркале уменьшился до роста маленького восьмилетнего мальчика, помолодел и его облик. На него смотрел робкий, вихрастый гимназист первого класса в новенькой форме, в одной ручке был зажат толстый учебник, другая, перемазанная синими чернилами, держала гусиное перо. Мальчик испуганно моргал, пятился и шмыгал носом.

Владимир плюнул в зеркало и отскочил: «Ты у меня дождешься! Я тебя точно расколочу».

Он наскоро привел себе в порядок. Среди вещей нашел строгий триповый сюртук цвета Бисмарк glace[92], чуть более светлые брюки и белую сорочку. Посмотрев в зеркало, висящее в уборной, остался доволен – вид был строгий, но, вполне достойный и не подобострастный.

«Хоть я теперь и ученик, однако же, как был дворянин и аристократ, так им и останусь… и плевать мне на вашу дисциплину. Нашли школяра!» – подумал он, но не стал и слишком мешкать. Он быстро спустился в столовую.

«Как быть с завтраком? На голодный желудок мне не пойдет и ваше учение…»

– Голодное брюхо к учению глухо! – крикнул он невесть кому. Дом отозвался полной тишиной. Ко всей пакости ему почему-то смертельно захотелось поесть этих самых пресловутых карпиков в жирной сметане.

«Ну, нет, этого вы не дождетесь. Я вообще теперь рыбы есть не стану. А закажу-ка я ванильные булочки, масло, сливки, кофе и швейцарского сыру, да и, пожалуй, вазочку с вишневым вареньем», – желудок жалобно заныл.

Он зажмурил глаза, щелкнул пальцами и… сделал свой мысленный заказ, стараясь как можно натуральней представить указанный ассортимент. Прошла секунда, и на стол с глухим стуком упала объемистая тарелка с вареной крестьянской полбой, деревянная ложка и медная кружка с простоквашей. В тарелке, полной до краев кашей, уныло притулился махонький, размером с наперсток, кусочек сливочного масла.

«Спасибо, что не репка! Учеников здесь кормят разнообразней», – с горечью подумал он и приступил к нехитрой еде.

Полба оказалась пресной, густой, с комками и невкусной, простокваша кислой. Владимир с трудом проглотил несколько ложек каши. Он хотел было отодвинуть тарелку и встать из-за стола, как в воздухе раздался небольшой свист и шипение, и прямо перед носом появилась другая глубокая деревянная тарелка. Она была до краев полна сероватым, нежирным бульоном. От поверхности шел легкий дымок, сшибающий ароматом речной ушицы. Владимир, словно завороженный, взял в руки ложку и запустил ее на дно тарелки. Ложка хлюпнула о поверхность бульона и уперлась во что-то плотное. Через секунду из глубин тарелки, словно утопленник из мутных и илистых вод, выплыл внушительный серый хвост и обглоданный рыбий хребет.

– Ну, сколько можно!

Раздался глухой стук, брошенной деревянной ложки, он решительно встал из-за стола и пошел надевать перед зеркалом шляпу. Руки не слушались его, он нервничал, злился и отчаянно посылал Виктора к чертовой бабушке. Дрожащие пальцы едва не измяли тулью изящной фетровой шляпы. Миновав прихожую и деревянное крыльцо, Владимир оказался во дворе.

Горгулий не было видно. «Я накричал вчера на них из-за Глаши, они и обиделись», – воспоминания о русалке вновь и вновь обжигали, словно крапива. Он покраснел и присел на ступеньку: «Прав был Генрих Францевич: она совсем не то, что мне надо… А я настырничал, словно бес меня попутал… Дурак! Все время забываю, что это так и есть: он специально наделил русалку Глашиным обликом, специально мне ее подсунул. А все-таки ее жалко: как там она? Наверное, обиделась сильно… Ожоги у нее по моей милости. Эх! Надо будет как-нибудь навестить ее. Скорее всего, она утешится с каким-нибудь сатиром. Уж он-то сумеет ее ублажить, – ревность кружила голову. Владимир старался гнать от себя дурные мысли. – А Генрих Францевич, что за птица? Вроде ученый, вроде медик… Но больно странный. Похоже, он извращенец еще тот. Дома – трупы у него женские. Хотя, почему трупы? По сути, все мы давно трупы… Всё здесь, не слава богу. Во всем своя каверза и подлог имеется. А как он на русалку мою пялился? На опыты мечтал забрать! Потрошитель местного разлива… Да ну, их всех! В хорошую же компанию я угодил: одна – на качелях летает над мордами адских монстров – то молодеет, то стареет, как ей заблагорассудится… Или не ей? Другая – поет и пляшет до одури, чуть не по пояс в воде. Третий – трупы потрошит, прикрываясь интересами науки. Четвертый – вешается еженедельно. Пятая – его бьет и насилует в подвале. Двое невидимых шерстяных монстров подножки ставят. Кто такие? И как их наказать, когда они невидимы? И других ракалий здесь навалом. Весёлую компанию Виктор собрал – уж точно не соскучишься. И это я еще не со всеми знакомство свел…»

Он встал с крыльца, подошел к калитке, постоял еще пару минут в легкой задумчивости и решительно открыл дверь. Выйдя за ворота, Владимир повернул налево.

На небе все также сияла огромная луна, серебря листья причудливых фруктовых деревьев и цветущих кустов. Пели ночные цикады. Перед глазами то и дело мелькали чьи-то белые и цветные силуэты – это огромные бабочки, стрекозы и жуки с плотными, отливающими бронзой крылышками, косились на Владимира почти человеческими глазами, они спешили по своим делам. На ветке с цветущим жасмином Владимир увидел еще одну необычную бабочку. Он зачарованно смотрел на знакомые черты. Где он мог видеть подобный образ? Прикрыв плечо золотистым крылом, на него огромными темными глазами смотрела копия картины знаменитого Нидерландского художника Яна Вермеера Делфтского. Тот же нежный лик, та же голубая повязка на голове, те же золотистые концы из-под голубой материи и, наконец, такая же жемчужная серёжка в маленькой мочке уха… Кроткий и нежный взгляд вермеерской красавицы заставил Владимира открыть рот и с глупой улыбкой пялиться на это изысканное чудо.

В гуще цветов багровой магнолии восседала другая бабочка. Вес тяжеленького тельца прогибал легкую цветочную ветвь. Ее лик был точной копией цыганки Франса Халса… Это был простонародный, веселый, почти залихватский образ. И сама бабочка отличалась какой-то коренастостью и плотными формами. Она не была похожа на аристократическую красавицу – лохматая черная голова, короткий нос (у Владимира кружилась голова – у бабочки был человеческий нос), круглое лицо выдавали в ней простолюдинку. Она и улыбалась также – чуть лукаво, открыто, непринужденно. Невзрачные, почти мотыльковые крылья отливали размытым терракотовым оттенком. Она деловито собирала нектар с цветов магнолии и ловко наполняла им керамический кувшинчик, зажатый меж полненьких ножек, обутых в деревянные башмаки с медными пряжками.

На ветке цветущей яблони образовалось другое маленькое чудо. Вернее их было несколько. Рядом с кипенно-белыми цветами восседали маленькие крылатые рембрантовские Саскии. В бледно зеленых, чуть перламутровых крыльях куталась рыжеволосая Саския в костюме Флоры. На милой головке красовался цветочный венок. Ниже шла Саския, похожая на Данаю – тонкие, почти прозрачные крылья прикрывали обнаженное, полное тело, покоящееся в колыбели из двух или трех яблочных соцветий. Рядом с ними восседали чуть беременные, рыжеволосые Саскиии – одна в красных бархатных крыльях, другая в синих, с золотыми пятнами… Все крылатые Саскии смотрели на Владимира распахнутыми голубыми глазами и нежно улыбались, дрожа припудренными пыльцой, крыльями.

«Да уж, я и не знал, что наш эстетствующий хозяин разбирается и в «золотом веке голландской живописи», – с чувством восхищения и, пожалуй, даже пиетета подумал Владимир. – А что я, собственно, стою? Время идет – не хватало еще опоздать. И в правду – поставит в угол с пауками – с него станется».

Он двинулся по дороге. Впереди показался дом Горохова. «Надо будет как-нибудь заскочить на огонек к соседу. Может, этот не такой уж порочный тип окажется…»

Прямая и широкая дорога перешла в более узкую тропинку. Владимир шел быстрыми шагами. Луна светила так ярко, что вокруг все серебрилось белыми искорками. Справа и слева показались поля диковинных, спящих цветов, сложивших лепестки крупных желтых и ранжевых головок. Пройдя еще треть версты, он увидел две, расходящиеся лучами, дороги. Одна вела в сторону Секвойевой рощи, другая к голубым, мерцающим холмам.

«Ну, и в какую сторону мне надо повернуть? Черт, отчего я невнимательно слушал? Виктор говорил про Секвойевую рощу… Надо идти через нее или в обход?» – напряженно думал он, рассеянный взгляд плутал меж двух дорог.

Возле дорожного валуна что-то сверкнуло – будто ударил огненный луч острой молнии. На камне неожиданно появился какой-то темный, лохматый стог сена. Владимир подошел ближе – стог зашевелился и закряхтел. Верхняя часть странного «стога» вздрогнула, произошло движение, напоминающее откидывание крышки в дамском ридикюле. А позже «стог» забелел овальным светлым оконцем. «Оконце» смачно чихнуло и… оказалось лицом старухи в темном платке с кистями и такой же темной, просторной хламиде вместо платья.

– И куда же ты, милок, на ночь глядя, путь держишь? – раздался старушечий голос.

– Мне, бабушка, назначено к Хозяину в замок прийти.

– А… Да ты никак – новенький, Вольдемарчик Махнев. Я угадала?

– Да вы угадали. Вы не подскажите мне, по какой дороге надо идти? – он подошел к ней ближе.

У нее оказалось крупное, немного смуглое лицо, похожее на цыганское; темные, седые, спутанные волосы вольными прядями выбивались из-под цветастого платка; на плечах покоился другой, черный шерстяной платок, который она недавно сняла. Трудно было определить, сколько ей лет: то казалось, что она – слишком стара и грузна, то карие глаза светились почти молодым огнем – начинало чудиться, что ей не более тридцати…

– Подсказать-то, подскажу… Только, дай-ка, я тебе вначале поворожу.

– Нет спасибо, я не люблю гаданий и предсказаний судьбы. Мне на ярмарке одна фараонка[93] как-то предсказала долгую и счастливую жизнь. И ровно через полгода меня не стало…

– Ну, так… Цыганка цыганке – рознь. И среди нашей сестры полно вруний и шарлатанок. А может, и видела она смерть твою неминучую, а только расстраивать не стала.

– И все равно, не стоит. Я спешу сильно.

– Я же даром.

– Дело не в этом.

– Поспешишь – людей насмешишь. Все равно тебе учиться ходить дооолго. В первый раз и опоздаешь – не твоя вина. Давай руку, я тебе говорю.

Владимир нехотя протянул ладонь. Ворожея взяла ее и повернула так, что лунный свет упал прямо на линии судьбы.

– Це-це-це, – покачала она головой. – Жил ты богато и роскошно, много женщин тебя любили. А счастья-то не было. И ты никого не любил. И жены у тебя не было, и детишек законных тоже не вижу. Дети, видать, рождались, да ни одного ты не признал. Нежеланные тобой дети-то были, нагулянные…

– Это я и без вас знаю, – нервно отозвался Владимир, – а дальше-то что? Что теперь мне ждать?

– Что ждать? Наказания скорого… Да ты погоди, ручку-то не дергай. Слухай сюда: сначала быть тебе красно-девой юной, потом, кажись, барышней бедной, но разумной, а после юношей прекрасным, напоследок – мужом несчастным… Может, и еще кем, между делом. Али наоборот все. Токмо пока мне сие неведомо.

– Бабушка, ты в своем уме?

– Я то? В своем! – старуха-гадалка задорно рассмеялась. Владимир готов был поклясться, что смех ее был далек от старушечьего. Это был смех молодой женщины.

– Спасибо за предсказания, – холодно поблагодарил Владимир. – Вас не затруднит указать мне верную дорогу к замку Виктора?

– Нет, милок, не затруднит, – прошамкала ворожея, голос вновь сделался старческим. – Иди через Секвойевую рощу напрямик по узкой дорожке. Смотри только, ни с кем не заговаривай. Там много нечисти разной, особливо по ночам шастает – заманят, защекочут, в сети деревянные умыкнут, в замки хрустальные заведут – насилу выберешься. Уроки пропустишь – обучение затянешь. На второй век останешься…

– Спасибо за совет, я пошел.

– Пожалуйста. Ты, это… Ежели скучно будет, приходи. Я за голубыми холмами живу. Там лесок еловый с полянками грибными, на одной из полянок мой домик стоит. Я ведь не только гадаю. Я и травами ведаю и приворотами любовными занимаюсь. Вишь, жизнь-то личная у тебя не складывается… Так я того, могу и счастье-то любовное привлечь. Наколдую, пошепчу – будет у тебя любовь настоящая, а не только рыбья уха…

«Чего они мне все рыбу поминают. Все всё знают. Сплетники!» – с раздражением подумал Владимир.

– Как надумаешь, так приходи. Меня все Эсмеральдой кличут. Эсмеральда Ивановна я…

«Надо же, какое у бабки изысканное имя. А где же ее козочка? Сейчас и Собор Парижской Богоматери появится…» – внутренне усмехнулся Владимир.

– Да, и коз у меня во дворе много… Не только коз, но и козлов, – хохотнула старая ведьма. – Только тебе лет тридцать или сорок не до плотской любови-то будет… Тебя самого до смерти залюбят, до чертиков заласкают, до одури затискают… Накушаешься ты любви с избытком.

Владимир уже не слушал ее. Он шагал в сторону Секвойевой рощи. Впереди показались деревья-великаны. Их раскидистые кроны пропускали лунный свет и, казалось, от игольчатых, зеленых охапок идет синее свечение. Как только Владимир ступил в рощу, он почувствовал себя крохотным карликом – голова поднималась к косматым, колючим верхушкам – начиналось быстрое вращение. Секвойи выглядели настолько громадными, что, чудилось – сами звезды в небе расположились намного ниже их сине-зеленых макушек. Лучистые, мерцающие созвездия украсили верхушки, словно свечные гирлянды новогодние ели. А какова была толщина этих могучих деревьев! Понадобилось бы с десяток мужчин, чтобы охватить даже средние экземпляры. Кривые стволы мнились входами в потайные пещеры и морские, каменные гроты. Корявые ветви свисали, словно деревянные сталактиты. Корни походили на гигантских змей со вздыбленными спинами.

Владимир шел по дороге, любуясь необыкновенным лесом. До слуха донесся странный шепот и легкий треск ветвей. Он присмотрелся – по коричневым стволам гигантов скользили бледно-зеленые и дымчато-бурые тени. Часть их были громадными, уходящими в самые кроны, другие поменьше – в человеческий рост. Тени шептали, носились и метались в разные стороны. Иные исходили клубами дыма и затекали в широкие дупла, стелились по земле, прятались в могучих корнях. У теней проявились и лики. Это были нежные женские образы с тонкими чертами и вытянутыми благородными лицами, в обрамлении коричневатых и зеленых вьющихся волос. «Это – дриады, – осенило Владимира. – Древесные духи».

Меж тем несколько дриад соскользнули с деревьев и подошли поближе к Владимиру. Теперь их тела казались плотнее и не походили на воздушный, зеленый эфир. Большие, карие глаза с любопытством рассматривали нового гостя.

– Какой хорошенький, – словно серебряный колокольчик, прозвенел голос одной из дриад.

– Косая сажень в плечах! Похоже, он – славный рыцарь! – ответила ей другая зеленовласая дива. – Он должен понравиться королеве.

– А какие у него кудри! – третья дриада с прекрасным бледным ликом протянула к волосам нежные руки. – Иди к нам, славный рыцарь. Мы напоим тебя соком секвойи, и ты станешь еще сильнее.

Как только длинные, прозрачные руки коснулись волос Владимира, его сильно потянуло в сон: веки отяжелели, набежала слабость и зевота, захотелось прилечь. Тонкие пальчики дриад гладили его сонное лицо, маленькие груди, облаченные в газовый изумрудный шелк, прижимались к широким плечам, нагибая тело Владимира ближе к сочной, мягкой траве. Потянулись и другие руки. Он почувствовал: нежные ладони, ловко расстегнув все пуговицы на сюртуке и сорочке, гладили живот, путали волосы на лобке и наконец умудрились даже ухватиться за воспрявший от их ласк, фаллос.

– О, какой большой мужчина! – послышался влажный шепот, – идем с нами…

Ручки трех или четырех зеленоликих красавиц крепко вцепились в детородный отросток Владимира и, словно за руку, решительно тащили последнего в густую чащу. Владимир не знал, как реагировать на подобную настойчивость. К тому же, его неумолимо клонило ко сну.

Внезапно на дороге послышался какой-то шум: топот ног и тяжелое дыхание – кто-то быстро бежал. Сонливое состояние Владимира на миг рассеялось. Решительным жестом он освободился от цепких пальчиков дриад, надел спущенные брюки и застегнул все пуговицы. Дриады вскрикнули, гневно и осуждающе заворковали меж собой и, взмахнув прозрачными длинными рукавами, словно птицы, взлетели на нижние ветви деревьев. Владимир вышел на лесную дорогу.

Прямо на него несся маленького роста мужчина, придерживая одной рукой мятую шляпу, другой спадающие штаны. По круглому, щекастому лицу катились огромные, как горох, мутные слезы. Странный господин пробежал мимо Владимира, но забуксовал на месте, развернулся и крикнул сбивчивым голосом, прерываемым громкими всхлипываниями:

– Месье Махнев, меня просили передать, что вы слишком медленно идете. Вас давно уже ждут… – Маленький господин икнул, скорбный взор прошелся по удивленному лицу Владимира, пухлая ручка нырнула в карман коротеньких, синих клетчатых брючек. Он достал носовой платок и гулко высморкался, потом еще раз всхлипнул, подбородок задрожал, лицо скривилось от нового приступа безутешного плача.

– Что с вами? – озабоченно поинтересовался Владимир.

– Ах, не спрашивайте! – он по-женски кокетливо махнул носовым платком и подтер слезы. Но вновь разразился безутешным рыданием, срывающимся на высокие, почти визгливые ноты, и отвернулся от Владимира.

Втянув круглую голову в узкие плечики, он посеменил по лесной дороге, прочь от Секвойевой рощи.

Владимир постоял в задумчивости пару минут и двинулся дальше. Теперь он старался не обращать внимания на шепот и манящие призывы голодных до ласк, древесных дев. Благо, что те не могли пуститься за ним вдогонку – каждая из них была сильно привязана к своему тотему, ей нельзя было уходить далеко от живительного ореола собственной секвойи.

Впереди показался другой лес, он выглядел зловеще. Огромные, сучковатые деревья неизвестной породы перемежались с растением, похожим на тропические мангры, уходящими корнями в болотистую, тугую, как смола, воду. И стволы, и листья этого леса были окрашены в густой, черный цвет. В лунном свете чернота отливала глянцем вороньего крыла. Казалось, будто невидимый художник покрыл всю зелень черным, блестящим лаком. Здесь не было дриад. Здесь вообще никого не было. По спине Владимира пробежал холодок, он ускорил шаг. Ему все время чудилось: прямо по пятам за ним кто-то идет, он даже почувствовал чье-то горячее, зловонное дыхание. Владимир вздрогнул и остановился.

– Эй, эге-гей! Я не боюсь! – крикнул он с вызовом. Но крик вышел хриплым и жалким.

– Ха-Ха-Ха! Ого-го! – ответило невпопад, невесть откуда взявшееся, раскатистое эхо.

Вслед за эхом раздался чей-то душераздирающий, холодящий кровь, крик. То ли это был крик ночного филина, то ли птицы неясыти, то ли вой шакала. Вместе с жутким криком дрогнула земля, с темных, ветвистых крон в лунное небо взвилась стая угольно черных ворон. Вороны полетели в сторону замка. Только сейчас на фоне яркого диска луны обозначились острые шпили демонических владений.

Не помня себя, Владимир бросился по дороге, в висках гулко стучала кровь. «Надо же было так нагрешить, чтобы терпеть такие страсти! Мне уже страшно, а дальше-то что будет?» – рассуждал он.

Он не заметил, как прибежал к серой, скалистой горе. Базальтовые острые вершины отливали в темноте золотистыми изломами геометрических, неровных граней. Ниже горы шел глубокий обвал, вернее пропасть, по которой тек невидимый, шумный речной поток. Рядом, с тяжелым, безвозвратным уханьем, в пропасть устремлялся горный водопад. Владимир подошел ближе – лицо и руки моментально увлажнились – над угрюмым скалистым великолепием вилось облако водных капель. В свете луны мелкие брызги казались жемчужным дымом. Через пропасть был перекинут подвесной шатающийся мост. Он вел на противоположный край каменных уступов.

Владимир очень боялся высоты. Но делать было нечего – дрожащая нога ступила на скользкую доску – мост скрипнул и прогнулся под его тяжестью. Владимир сделал несколько шагов, мост закачался сильнее. Трясущиеся руки впились в веревочные перила так, что побелели пальцы. «Неужели я каждый раз буду ходить на уроки к учителю, преодолевая столько ужасных препятствий? – трагически думал он. – Я пропал! Мост такой длинный, а я лишь в начале пути. А вдруг он оборвется? Что делать? Здесь очень высоко. Не смотри вниз, не смотри вниз!» Ноги будто приклеились к редким, тонким жердочкам, меж которых виднелась темная, бурлящая пропасть.

Глава 8

Владимир едва справился с наступающим, липким и неотвратимым чувством страха. Стараясь не смотреть вниз, он делал несколько неуверенных шагов и снова замирал. Ему казалось, что пролетела целая вечность, прежде чем он преодолел этот злополучный, шаткий мост. Обрыв остался позади, бурный водопад походил на сдавленного арканом, крупного хищника, рыкнувшего напоследок всей мощью своей широкой глотки. Лунный свет упал на узкую дорожку, ведущую к огромному, серому, мрачного вида, замку.

Острые пики башен терялись в темном ночном небе – с земли не было видно их вершин. Гранитные стены, возведенные из больших, ровных, прямоугольных валунов выглядели столь монументально, что в сердце закрадывалась тревога: меня, пожалуй, здесь будут бить и пытать, но сбежать, отсюда не удастся. Маленькие решетчатые оконца таились в глубине гранитных анфилад и располагались настолько высоко от земли, что только птицы могли приблизиться к этим жутким «глазницам замка». Прямоугольные, темные бойницы едва проступали в вышине, густой туман клубился в их потемневших от времени, покрытых мхом, нишах, где прятались хищные вороны или вили гнезда летучие мыши.

Не было видно ни конца ни края этим высоким серым стенам. Казалось, что жилище Виктора начинается здесь на холме, но не заканчивается, уходя в лабиринты неведомого макабрического пространства. Лишь с левой стороны высокой стены Владимир заметил глянцевые скелетообразные деревья – продолжение Черного леса. Их острые кроны, подобно гигантским вилам, царапали влажные от мороси валуны. Далее каменные башни таяли, делались невидимыми человеческому глазу.

Владимир ступил на тропинку, ведущую к чугунным решетчатым воротам. Он чувствовал себя овцой, идущей на заклание. Пару раз мелькнула крамольная мысль: «А не броситься ли назад? Но там этот жуткий мост… Да и куда бежать? Он все равно меня везде отыщет. Из-под земли достанет. А я, собственно, и так давно под землей…»

Ему пришлось все время подниматься в гору – замок находился на внушительном известняковом холме, поросшем сине-зеленой мелкой травой. Среди травы попадались пятнистые, розовые и серые мраморные валуны. Холм с замком, залитый лунным светом, производил ошеломительное, и вместе с тем гнетущее впечатление. Приблизившись, Владимир заметил, что возле решетчатых ворот, а также над ними, в каменных уступах, едва различимых арках, переходах от одной крепостной стены к другой, в складках гранитных анфилад, над маленькими оконцами и на карнизах под ними – всюду сидели и лежали, стояли на задних лапах, или готовились к прыжку каменные изваяния черных и серых, разномастных горгулий. У этих стражников были более крупные размеры, чем у его домашних самочек горгулий, и свирепый, доводящий до животного ужаса, вид.

Он подошел к воротам, поблизости не было ни души. Каменные горгульи, к счастью, не подавали признаков жизни. «Есть ли здесь звонок? Или надо постучать?» – Он робко протянул руку, костяшки пальцев больно ударились о чугун, не вызвав даже звука. – «Как же Виктор услышит, что я пришел?»

– Я здесь! Откройте, пожалуйста, ворота! – крикнул Владимир, подняв высоко голову. Но крик вышел слабым, из горла не шли громкие звуки – казалось, будто рот забит клочьями ваты. Или его крик подхватил порыв ветра, унесший звуки в гранитовую высь.

Через пару минут, прошедших в полнейшей тишине, чугунные ворота дрогнули и стали со скрипом подниматься. Навстречу никто не вышел. Он прошел внутрь строгого прямоугольного двора… Лунный свет стал ярче, казалось, что к нему добавился свет тысячи огненных факелов. Внутреннее устройство замка напоминало средневековые замки Европы, но таких замков Владимир не видел ни во время поездок, ни на картинах или старинных гравюрах, такой замок не мог даже стать плодом его бурной фантазии…

Пышное убранство владений Виктора шло дальше самых смелых фантазий и напоминало о том, что тут живет не простая личность, а великий государь или восточный правитель.

Пол огромного двора был выстлан светло-серой хрустальной плиткой, напоминающей по цвету прозрачный, дымчатый опал. В каждой плитке томился замурованный белый цветок раскрытой лилии или соцветие из двух или трех цветов. И сами плиты соединялись меж собой таким образом, что создавался диковинный, пляшущий в лунном свете, узор. С двух сторон двора открывался вид на искусственный сад. Все деревья этого сада были посажены в мраморные и малахитовые горшки. Часть из них казалась натуральными – зеленая листва дышала изумрудной свежестью. Нежные зеленые ветки усыпали крупные розовые, белые и сиреневые цветы. В некоторых горшках цвели благоухающие розы различных сортов и расцветок: от кипенно-белого и алебастрового, до шафранно-желтого; от нежно розового, цвета Авроры и «бедра нимфы»[94] до ярко-пурпурного, карминного и почти черного оттенка. Над цветами стояло густое облако розового аромата. Владимир не смог удержаться: с благоговейным восторгом он подошел к одному из цветков и вдохнул знакомый и такой далекий запах, пальцы коснулись нежных соцветий. Бледно-желтые лепестки, туго скрученные в чуть распустившийся бутон, были прохладны и плотны на ощупь, на крайнем лепестке, словно слеза, застыла капелька росы.

Другие горшки приютили неживые деревья, а из чистого червонного золота. Лепестки и цветы были изготовлены искусным ювелиром и переливались, горели так, что слепли глаза. Вместо лепестков на цветах красовались драгоценные камни… Здесь были деревья, усыпанные гирляндами окатного жемчуга, сапфировыми, нефритовыми, берилловыми и лазуритовыми цветами; амарантовыми, рубиновыми соцветиями, напоминающими раскрытые маки. С искусственных шпалер спускались гроздья настоящего винограда, перепутанные с изумрудными листьями искусственного; аметистовые, александритовые, янтарные виноградинки горели яркими искрами, множились фейерверком огненных всполохов. В блестящих, острых на вид листьях прятались наливные розовые яблоки, выточенные из неведомого драгоценного камня с золотыми прожилками. Здесь были горшки с чудесными фиалками из сапфира, бутоны тюльпанов из розового рубина, топазовые хризантемы и опаловые лилии… Самым красивым показался куст жасмина, созданный из изумрудов и крупных алмазов, бриллиантовой огранки. Вдалеке послышался плеск воды – ближе к правой стороне располагался фонтан из чистого золота…

– Месье Махнев, вы долго еще будете цветами любоваться? – услышал Владимир за спиной низкий мужской голос. – Вас давно уже ждут.

– Ах, простите, – пролепетал Владимир и обернулся, чтобы посмотреть на говорящего.

На уровне глаз он никого не обнаружил. Взор опустился ниже – снизу вверх на него смотрел мужчина-карлик с большой головой и короткими, развитыми руками, одетый в восточный костюм. На голове карлика красовалась красная феска; короткие ножки, облаченные в шелковые синие шальвары, венчались розовыми парчовыми туфлями с загнутыми к верху носами; на широком поясе болтался кривой турецкий кинжал. Низкий густой баритон не соответствовал внешности странного малютки.

– Следуйте за мной, – важно проговорил карлик и кивнул головой.

«Странно… Снова карлик, – подумал Владимир. – Хотя, этот не похож на Фрола Карповича. Может, это его родственник?»

Владимир шел за карликом, рассматривая чудесное убранство внутреннего сада. На нескольких деревьях он увидел золотых птиц с глазами из драгоценных камней. Судя по шуму, здесь были и живые птицы. Вдруг, среди веток показался длинноногий серый соловей. Он поднял маленькую бурую головку к темному небу и запел такую пронзительную и душевную песню, что Владимир невольно прослезился, вспомнив своих нижегородских певунов. Стукнув когтями гладкую мозаику драгоценного пола, грузно завалившись на бок, к ногам нашего героя спрыгнул тучный павлин. Раскрылся диковинный, разноцветный веер хвоста. Перед глазами Владимира сверкнул огненно перламутровый фейерверк сложного пятнистого рисунка: ярко синие, купоросные круги чередовались с изумрудно зелеными овальными «глазками», переходя в ядовито карминовые соцветия. Покачивая маленькой головой с короной из нескольких перьев, павлин оглушительно вскрикнул, шаркнула когтистая лапка. Через минуту гордый красавец скрылся в густых розовых зарослях.

В середине гигантского по площади внутреннего двора находился прямоугольный донжон[95], задний край которого терялся в густых клубах влажного тумана. Стены донжона были сделаны не из серого гранита, а из белого индийского мрамора. Персидский длинноворсовый ковер, постланный возле входа, продолжался и за раскрытыми высокими палисандровыми дверями, массивные золотые ручки украшали их глянцевое полотно.

Перебирая маленькими ножками, карлик довольно быстро катился в глубину огромного зала… Владимир ахнул, уже в который раз. И было из-за чего!

Несмотря на эклектику, здесь присутствовали элементы барокко и «Большого стиля», классика, восточные мотивы, современные западноевропейские модные тенденции и Римская величественность – зал производил поистине ошеломляющее впечатление. Высокий, уходящий в небо потолок, отсвечивал блеском прозрачного хрусталя – от этого лунный свет проникал тонкими ровными лучами, рассеиваясь на середине мраморных стен. Рассеивался он и от множества живого огня – связки белых восковых свечей, перекрученных золотистыми нитями, мерцали на гнутых, тяжелых жирандолях. Лунные дорожки ломались в воздухе, встречая на пути поток живого огня.

Прозрачный пол отливал голубым лазуритом, множественные соцветия невиданных тропических цветов тонули в глубине гладких плит и создавали меж собой витиеватый мозаичный узор. Мебели было мало: всего несколько роскошных бархатных диванов фривольно расположились вдоль белых, словно припудренных стен. Тут же стояли огромные фарфоровые, расписные вазы со свежесрезанными розами. Вместо картин у стен высились античные хариты[96] из каррарского мрамора в три человеческих роста, изображенные в вызывающих, откровенных позах.

Зал переходил в широкую мраморную лестницу, покрытую красной ковровой дорожкой, ведущую на второй этаж замка.

– Нам туда, господин Махнев. Магистр ждет вас, – низким голосом молвил карлик и указал на широкую лестницу. – Нам на второй этаж.

Они поднялись по мягкой ковровой дорожке и оказались на втором этаже. Перед Владимиром открылась анфилада длинного коридора, с двух сторон которого шел ряд высоких дубовых дверей. Миновав две, карлик, покачиваясь на коротких ножках и загребая розовыми восточными туфлями, оказался возле третьей двери и остановился. Толстый перст указал на дверь.

– Вам сюда…

Владимир толкнул тяжелую темную дверь и… оказался в помещении, напоминающим студенческую аудиторию. Каскад ученических скамей уходил в высокий, полукруглый амфитеатр, внизу располагалась сцена для лектора с внушительной трибуной, а также широкой ученической доской позади трибуны. Зал выглядел столь огромным, что Владимир показался самому себе маленьким муравьем.

За трибуной стоял Виктор. Темная профессорская мантия ладно сидела на его безупречной фигуре, длинный седой парик, опускаясь на плечи круглыми буклями, красовался на породистой голове. На трибуне лежала старинная, ветхая от времени книга, с пожелтевшими кожаными страницами, и длинная указка.

Напротив трибуны сидели трое слушателей. Двое мужчин и одна молодая женщина.

– А вот и наш опоздавший, – громким голосом провозгласил Виктор. Красивое лицо не выражало и тени иронии или лукавства. Сдвинутые на переносице брови, нахмуренный лоб, складки возле губ говорили о серьезном и даже суровом настрое.

«Сейчас точно отправит меня в угол на посмешище остальным «студентам» или чего доброго, всыплет розгами по голому заду, – Владимир невольно поежился. Перспектива быть опозоренным перед посторонними, казалась ему невыносимой. – Если он начнет меня позорить, я встану и уйду. Я убегу… Идиот! Куда я могу убежать? Как все противно!»

Ему показалось, что по суровому лицу Виктора промелькнула едва заметная усмешка. Он снова свел брови и обратился к Владимиру.

– Владимир Иванович, я должен с прискорбием признать, что вы, в силу собственного разгильдяйства и плохой внутренней организации, не прибыли вовремя к назначенному часу. Вы что, забыли, где находитесь? Вы, верно, думали, что здесь позволено вести себя столь же вальяжно, как в собственном поместье, в котором вы могли устраивать ночные пирушки и развратные гульбища до утра, а после отсыпаться до полудня. Так?

Владимир покраснел, словно отрок, и отвел взгляд. Один из слушателей – крупный розовощекий малый, похожий на сытого купчишку третьей гильдии, одетый в зеленый сюртучок с удовольствием хмыкнул и одарил Махнева презрительным взглядом. Ему было приятно, что учитель при всех унизил крупного помещика, дворянина и светского щеголя.

– А вы не ухмыляйтесь, Булкин, – строго осадил его Виктор. – Поверьте, у меня найдется повод, за что и вас отругать в присутствии свидетелей.

Купчишка, кривляясь, дурашливо захлопал длинными, светлыми ресницами, вжал голову в широкие, плотные плечи и шмыгнул носом.

– Итак, господин Махнев, что вы можете сказать в свое оправдание?

– У меня не было часов… – пробормотал Владимир.

По залу прокатился едва заметный ропот осуждения и приглушенный смех.

– Владимир Иванович, сие оправдание для слабоумных. В моей вотчине знают все, что часы здесь никому не положены. Вы должны ориентироваться лишь на внутренние ощущения и строгую дисциплину. – Магистр расхаживал по аудитории, заложив руки за спину. Потом остановился и грозно посмотрел на Владимира. – На первый раз я вас прощаю. Идите, садитесь на место.

Владимир поднялся по ступеням амфитеатра и сел чуть позади трех других слушателей.

– А сейчас я хочу вас друг другу представить и объяснить, за что вы здесь будете проходить обучение и, одновременно, наказание… Я буду называть имя и фамилию, вы будете вставать и представляться друг другу. Напоминаю всем: вы находитесь на этаже, где живут, в основном, грешники, замеченные в грехе любодейства и необузданной похоти… Разумеется, это не означает, что у любодеев не может быть иных грехов. Например, чревоугодия… Не правда ли, господин Булкин? Судя по вашей упитанной фигуре, вам не чужд был этот грех? Равно как и господину Махневу, сохранившему стройную фигуру, но любившему, однако, вкусно и обильно закусить… В целях воспитания, вам на время обучения подобрали соответствующий пищевой рацион.

– Какой такой рацион-моцион? Меня уже неделю держат на воде и сухарях, будто я каторжник! – возмутился Булкин.

«О, я не единственный голодный в этом лукавом царстве», – с удовлетворением отметил про себя Владимир.

– И правильно делают, – сухо отозвался Виктор. – Позже вам будет наглядно продемонстрировано то, что происходит с настоящими чревоугодниками. Так вот. На чем мы остановились? А остановились мы на том, что все вы, собранные на моем этаже, относитесь, так или иначе, к категории грешников, называемых «прелюбодеями».

– А у Травина есть еще «зависть» и «уныние». Я точно знаю! – выкрикнул неугомонный Булкин.

– Господин Булкин, доносительство и сплетни, согласно «книге Притчей», входят в разновидность второго греха, называемого «лживый язык», а также в девятую из «десяти Христовых заповедей»: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего». Зачем вы усугубляете свое и без того нелегкое положение? – Виктор строго посмотрел на Булкина. – В Православной церкви нет общепризнанного полного списка (канона) грехов, так же, как нет их строгой классификации. Грехи являются следствием грехопадения человека, однако в отличие от первородной греховности, человек несёт за них прямую ответственность, поскольку должен бороться с ними и одолевать их. Это мнение связано с библейским утверждением, что нет человека «кто живет и не согрешает, и что никто не чист от скверны, даже если и один день проживет на земле»[97]. У каждого смертного так или иначе, есть грехи, страсти и пороки. «Кто соблюдает весь закон и согрешит в одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем»[98] – Виктор кашлянул. – Господа, моя цель – не учить вас богословию. Все это, так или иначе, вы должны были изучать в гимназиях или церковно-приходских школах. Обсуждать, а тем паче изучать «Законы божьи», а также книги «Священных писаний» – противоречит правилам и законам того места, где вы сейчас находитесь. Я вынужден обращаться к «прописным истинам», так как некоторые из вас даже не имеют представления о том, за ЧТО они попали в Ад. Равно, как не знают, в чем отличие многочисленных грехов друг от друга. Что есть грехи против бога, против ближнего своего и против самого себя. Лишь на время вашего наказания я обязан (хотя мне это совсем не по нраву), ознакомить всех вас с теорией. Для этого на время обучения каждый из вас сможет найти необходимую литературу «справочного характера», она лежит на прикроватных тумбочках или комодах в ваших жилищах.

Купчишка снова осекся, нервно заерзал внушительным задом, покраснел и нахмурился.

– Итак, позвольте, я продолжу? Ваша группа состоит из четырех человек. Вы все умерли для физического мира примерно в одно и то же время. И оказались на моем участке. С сегодняшнего дня мы начинаем небольшой лекционный курс, а после пойдут индивидуальные практические занятия. Итак, приступаем к знакомству. Начнем мы с нашей дамы. Встаньте пожалуйста, Екатерина Дмитриевна!

Со скамейки привстала бледная черноволосая женщина. Скромное, темно зеленое платье из гроденапля[99] облегало худенькие плечи, маленькую грудь и узкие бедра представленной брюнетки. Ровный цвет кожи казался чуть бледным на фоне вьющихся черных волос, собранных на макушке черепаховым гребнем. Тонкие черты лица и карие, с поволокой глаза, несколько маленьких родинок на щеках выдавали в ней породистую особу.

– Екатерина Дмитриевна Худова, уроженка Тамбовской губернии, мещанского сословия, двадцати восьми лет, – торжественно представил Виктор.

– Мещанка, сухая вобла. Подержаться-то не за что… – прошептал Булкин, развернувшись вполоборота к Махневу, словно гимназист-переросток к такому же оболтусу, как и сам. Он как бы приглашал Владимира к интимной, приятельской беседе.

Однако Владимир не разделил его мнения и смерил собеседника холодным молчаливым взглядом. Булкин нахмурился и обиженно отвернулся.

– Екатерина Дмитриевна попала сюда по причине всем нам известной, а именно, склонности к блуду и безмерной похоти.

– А можно подробней? – развязано протянул Булкин.

Худова вздрогнула, нервно повела плечами, бледное лицо покрылось пунцовыми пятнами, взгляд карих глаз гневно полоснул щекастое лицо Булкина.

– Ох, Булкин, Булкин… Похоже, вы становитесь моим любимым учеником. Вы же окончили несколько классов церковно-приходской школы?

– Ну… и что с того? Я не только там учился. Со мной еще дядя занимался.

– Ну, до вашего вороватого дяди, который учил вас барыши считать, темный товар[100] за панский[101] выдавать, да гнилое сукно покупателям втюхивать, мне и дела нет. По вашему дяде другое ведомство адского царства плачет. Его уже ждут-с с нетерпением. Могу открыть, Макар Тимофеевич, один секрет: ваш любимый дядюшка будет зарезан разбойниками прямо по дороге из Рязани в Москву, ровно через пять лет после вашей нелепой кончины.

– Что ж… Раз судьба-злодейка такая, – Макар моргнул серыми глазами.

– Да уж… Что-то не везет вашей семейке, – ехидно парировал Виктор.

– А всем другим везет! Я прямо смотрю: вокруг одни везунчики собрались… – взвился Булкин. – А при чем же тут церковно-приходская школа?

– А то, милейший, что именно там вы должны были слышать известное выражение из Нагорной проповеди Иисуса. Я не часто произношу это имя в своем царстве. И не сторонник рацей[102], тем паче на библейские темы. Однако в учебных целях могу себе это позволить. Так вот Иисус сказал тогда: «И какою мерою мерите, такою и вам будут мерить».

– И как это связано с этой худой мещанкой? – брякнул Булкин, выкатив наглые серые глаза. – Она что, еще сильнее отощает?

В этот момент Худова извернулась и звонко щелкнула обидчика по круглой голове. Тот вскочил и потянул здоровые ручище к женщине. Она сорвалась с места и перебежала на ступень выше, удобно расположившись рядом с Владимиром.

– Тихо, господа! Еще не хватало, чтобы вы тут передрались, – строго урезонил всех Виктор. – Про слова Нагорной проповеди я сказал к тому, что ежели вы желаете, обнажение всех непристойностей из биографии Екатерины Дмитриевны, значит, и вас самого попросят обнажиться перед всеми с той же долей откровенности.

– А мне нечего скрывать! Чего? Я и сам все расскажу… Пускай и эта… вобла все выкладывает начистоту.

– Итак, продолжим. Мещанка Худова Екатерина Дмитриевна, став в двадцать лет вдовой и оставшись без средств, не поступила в прачки или белошвейки, а решила зарабатывать себе на хлеб проституцией. Занималась она «древнейшей профессией» часто и от души. Иногда даже денег не брала за свою работу. Вы встаньте, Екатерина Дмитриевна, встаньте и постойте у всех на виду!

Екатерина Дмитриевна встала, гордо приподняв красное от стыда, лицо.

– Жаль, голубушка, гордится-то нечем. Вы бы долу глазки-то опустили. О гордыне мы будем говорить подробно, но чуть позже. За излишнюю гордыню вам придется получить ряд других уроков, – строго сказал Виктор.

– И, правда! Смотри-ка, цаца, какая! Проститутка, а корчит из себя важную матрону! – не унимался купец Булкин.

– Позвольте, Булкин, я продолжу? – не без сарказма промолвил Виктор. – Так вот. Екатерина Дмитриевна, кроме того, что сама стала гулящей женщиной, она…

– Блядью она стала! Вот, кем! – выкрикнул Булкин с видом третейского судьи и развязано расхохотался.

– Болван! Да на такого как ты, я бы никогда не посмотрела… Да я бы и за тысячу золотых с таким, как ты, в постель не легла! – гневно выкрикнула Екатерина Дмитриевна, сжав маленькие кулачки.

– Ах ты, морда ярыжная… Да я, да я… – Булкин задохнулся от негодования. – Я бы и сам ломаного гроша за такие «мощи» не дал! Мои бабенки все сытые и справные ходили. Я на кости не бросался.

– У псякреф![103] – почему-то по-польски выругалась Худова, ее глаза метали громы и молнии.

Во время этой перепалки Махнев и третий – высокий, унылого вида мужчина, похожий на обедневшего дворянина, оба молчали.

– Господа, господа, я вам не мешаю? Булкин, еще слово, и я удалю вас из класса. Будете у меня другого курса дожидаться. – Виктор постучал длинной указкой, привлекая к себе внимание.

– Ладно, я замолкаю, – процедил Булкин, – я просто не люблю худых баб, да еще таких спесивых и наглых, – уже тише проворчал он.

– Я продолжу. Она не только сама занималась проституцией, но и приучила к этому ремеслу трех своих приятельниц. Через постель Худовой прошли 478 мужчин и 5 женщин.

– Ого! – присвистнул Булкин.

– Погодите, справедливый вы наш, аматер[104] пышных форм, дойдет очередь и до подсчета ваших жертв, – резонно заметил демон.

– Худова, помимо занятий проституцией за деньги, как я говорил ранее, устраивала дружеские вечеринки и попойки, где занимались свальным грехом, лесбийскими игрищами и содомией… – Виктор зачитывал грехи бедной женщины, как бесстрастный обвинитель на суде.

– Вот, оно что! Эвона, как! Наша мещаночка любила и афедрон свой тощий подставлять! – снова выкрикнул неугомонный румяный правдолюб.

«Да, это женщина моего полета», – подумал Владимир и еще раз оценивающе посмотрел на стройную фигуру Екатерины Дмитриевны. Булкин сидел вполоборота к Владимиру, глядя горящими, масляными глазами на черноволосую распутницу. И даже со своего места Владимир увидел то, что темные шерстяные штаны купчишки оттопырились на причинном месте, образуя внушительного вида, колбасу…

– Была убита своей любовницей на почве ревности ударом топора по голове… Итак, подведем итоги. Екатерина Дмитриевна, вы согласны с обвинением?

– Да, согласна, – хрипло отозвалась Худова.

– Ну что же, раз так, я выношу свой вердикт: вы приговариваетесь к прохождению учебных и практический занятий в моем ведомстве, и попутному наказанию за совершенные вами деяния. – Виктор немного помолчал. – Хотел напомнить всем вам, что суд и короткое разбирательство над вашими душами был совершен и ранее, в предварительных инстанциях. Правда, не все о нем помнят, а над многими из вас сей суд, не без моей просьбы, был проведен досрочно, во избежание, так сказать, лишней волокиты.

– Интересно! Это как, это без нас? Кругом одни бюрократы… Вы слышали? Они и судьбой нашей без нас распорядились, – возмущению Булкина не было предела.

– Господин Булкин, поверьте, относительно ваших персон у Высшего суда не было никаких сомнений. Сей суд выглядел бы пустой и короткой формальностью, за которой бы последовало скорейшее этапирование вас к моему Ведомству. Я лишь похлопотал о том, чтобы взять своих подопечных под свою ответственность и сделать это как можно быстрее, без проволочек и ошибок. Булкин, неужто вы не чувствовали при жизни моей опеки, особенно последние три года? – Виктор пристально посмотрел на купчишку. – Видите ли, господа, я нахожусь на хорошем счету на службе, за что имею множество наград и поощрений. Так вот, последние годы я взял манеру работать на опережение событий. Я заранее подбираю симпатичные мне души, покровительствую им при жизни и знаю наверняка, что все они окажутся у меня. Я редко беру случайных людей. С ними хлопотно – не знаешь, чего от них ждать. Я люблю работать со знакомым материалом, когда мне известны все ваши мелкие грешки от розово-сопливого детства до появления первых седин, все ваши чаяния и муки едва живой совести. Я даже знаю, когда каждый из вас впервые получил удовольствие, занимаясь рукоблудием…

– Теперь понятно, кто толкал меня на все пакости… Бывало, и сам не хочу, а бес за шиворот тянул.

– Не все так однозначно, Макар Тимофеевич, – умильно парировал Виктор. – А на что вам молитва и пост дадены были? А дорожка в храм отчего быльем поросла? Ах, впрочем, о чем это я? Вы и молитв-то не знали… А свобода воли? Отчего вы о ней-то, родимой, не поминаете? Все-то у вас другие виноваты, а вы вроде как не при делах. Сядьте уж, и угомонитесь.

– Вот так всегда. Попробуй только рот раскрыть в свое оправдание, – обиженно засопел Булкин.

– Итак, сейчас, лишь для соблюдения процедуры, я подтверждаю ваши грехи и повторно зачитываю приговор. Садитесь и вы, госпожа Худова. Перейдем к господину Травину Родиону Николаевичу. Встаньте, пожалуйста.

Со своего места приподнялся сорокалетний мужчина: высокий и стройный с русыми волосами и пышными бакенбардами. Одет он был скромно, но опрятно.

– Представляю вам Травина Родиона Николаевича, мелкопоместного дворянина, преподавателя русской словесности, – немного торжественно проговорил Виктор. – Итак, Родион Николаевич работал у нас учителем в одной из Санкт-Петербургских гимназий, в институте Благородных девиц императрицы Марии, он сменил несколько женских гимназий в разных городах, а после преподавал в кадетском корпусе. Потом вынужденно перебрался в Казань и работал в сиротском приходском училище. Во время своей пятнадцатилетней службы он соблазнил и изнасиловал более десяти учениц старших классов, сожительствовал с медсестрами, прислугой, несколькими выпускницами и тремя пепиньерками[105]…. Вы спросите как? Как из розария, охраняемого сотней сторожей, можно вынести хоть одну розу? Нет, мы не можем усомниться в строгости нравов сиих заведений. Эти заведения до сих пор являются образцом целомудрия, кротости и душевной чистоты. Но на любое правило бывают свои исключения. Особенно легко обстояли дела в тех учреждениях, где находились на попечении сироты. Вот именно по сироткам и специализировался наш учитель словесности. Везде есть свои лазейки: полупансионы, сопровождение девиц в иные места учебы. Бывало, он навещал своих бывших учениц, работающих гувернантками. Иногда приглашал на прогулки пепиньерок из других институтов. А еще господин Травин любил прогуливаться возле сиротского женского училища, а после и женской гимназии. Остальное было делом техники: подарки, посулы, взятки нечистоплотным воспитательницам. Чтобы те разрешили хоть глазком взглянуть на раздетых курсисток, а иногда и дать возможность, навестить сироту, принести ей гостинцев. Дождаться ее выпуска из учебного заведения и… соблазнить. Что поделать! Любил наш учитель молодую плоть. И вот итог. Он ломал неокрепшие, «восторженные» души малолетних дурочек. Предпочитал связи с девицами из обедневших семейств. С ними было проще, не правда ли, господин Травин? За них порой и заступиться, было некому.

Травин сделал какой-то протестующий жест рукой и поднял удивленные брови.

– Да-да, господин Травин, ни полиция, ни судебные, не иные контролирующие или попечительские органы ничего не знали о ваших, так сказать, «художествах». Вы отлично маскировались! Из вас вышел бы отменный шпион. Молчали, и запуганные вами, девицы. Но нашему Ведомству было известно все! В конце своей славной карьеры наш герой стал неравнодушен к юношам и занимался развратными действиями с двумя переростками-учениками из сиротского приходского училища… Умер случайно, попав под взбесившуюся лошадь. Вы согласны с обвинением, господин Травин?

– Да, согласен, – обреченно прошелестел Травин.

– Ничего себе, в славную компашку я угодил! Да, с этим дядей надо держать ухо востро, а зад попоной лошадиной прикрывать, иначе нельзя… – фыркнул Булкин.

– Вы не в моем вкусе, господин хороший, – запальчиво ответил Травин.

– Но-но-но, кто же вас ученых разберет? Сидит, сопит в тряпочку! Знавали мы таковских тихонь безглагольных! Вам сегодня нравится арбуз, а завтра вы за свиным хрящиком ручонку тянете. Уж лучше мы подальше от таких, да и зад при вас наклонить не отважимся, – язвил Булкин.

– Итак, господин Травин, так же, как и предыдущая персона, приговаривается к прохождению учебных и практических занятий в Аду и наказанию за свершенные им грехи и прегрешения. Садитесь, Родион Николаевич.

– Ну вот, мы и подошли к вам, милейший. Встаньте, господин Булкин! – проговорил Магистр с ухмылкой на губах.

Высокий и полный Булкин поднялся с места. Он походил на нашкодившего школяра. Несмотря на серьезность ситуации, казалось, он готов выслушать все обвинения в свой адрес, а после легкомысленно сбежать на вольные луга, да под сень раскидистых дубрав.

– Булкин Макар Тимофеевич, купец третей гильдии, двадцати пяти лет от роду… – стараясь говорить бесстрастно, произнес Виктор.

– Я во вторую гильдию прошение подавал, – с гордостью встрял Булкин, – у меня же того, торговля-то сукнами хорошо шла… Две суровские[106] лавки я держал.

– Я продолжу. Уроженец города Рязани. Умер во время кулачной драки. Был женат, имел двоих детей. Но регулярно изменял собственной жене. Посещал дома терпимости, участвовал в пьяных дебошах и развратных оргиях. Изнасиловал кухаркину дочь, модистку, десять белошвеек. Одна из них – Татьяна Колосова, впоследствии из-за позора, вынуждена была покончить с жизнью, посредством утопления. Имел восемь любовниц на стороне. Участвовал в тайной похотливой лотерее, где покупал себе малолетних крестьянок, сожительствовал с оными, а после бросал на произвол судьбы. Иначе говоря, прогонял их на улицу. Любовница по имени Христина Скудоумова была беременна от Макара Тимофеевича и совершила аборт. Ну вот, кажется, все… Вы согласны с обвинением, господин Булкин?

– Танька не из-за меня утопла! – выпалил Макар. – Она плавать не умела, а в реку полезла, да туда, где дно плохое.

– А вам не приходило в голову, отчего она, не умея плавать, вдруг в нее полезла?

– Нет, не приходило.

– Не оттого ли, что накануне вы с ней объяснение имели, в котором обругали ее матерно и сказали, что не любите?

– Я что, всех, с кем сплю, любить должон? Я жену свою люблю и дочек. Зачем мне какая-то белошвейка кривая?

– Отчего вы так-то не считали, когда соблазняли ее?

– А шут его знает? Бесы путали!

– Кого надо бесы не путают, а иные и самого беса вокруг пальца обведут… А Христина Скудоумова?

– Я ее не заставлял аборт делать. Я мог бы, и помогать – дите растить.

– Умертвили дите ваше. Акушерка пьяная за два целковых сделала свое дело. А ведь убиенный младенец был вашим единственным сыном. Он должен был стать в будущем известным врачом.

– Вон оно как! А вы откуда знаете? А ну да… да…

– Так вы согласны с обвинением, Макар Тимофеевич?

– Согласен, – тихо проговорил тот.

– Не слышу! Громче не можете?

– Согласен, чего уж там! – почти крикнул он

– Хорош гусь! – прошипела Екатерина Дмитриевна.

– А ты вообще помолчи, проститутка тамбовская…

– Таким образом, признав себя виновным по всем пунктам обвинения, господин Булкин переходит в разряд моих учеников и наказуемых. – Виктор немного помедлил. – И, кстати, Макар Тимофеевич, я попросил бы вас вывернуть правый карман. Вы имели неосторожность, подобрать обломленный сапфировый цветок в моем саду.

– Он его сам и обломал! – наябедничал учитель словесности Травин. – Я видел.

– Чего ты врешь, морда содомская? Чего бухвостишь[107] на меня? К таким, как ты, только и спроваживать детей для учебы! Правильно, что мою племяшку дома учиться оставили, а я – дурак еще против был. Подъехал бы к ней такой вот учитель словесности! Подкараулил бы возле забора! – налетел на Травина взбешенный Булкин. – И вообще, закрой хайло, не ломал я никаких цветков.

– Прекратите, эту свару! Макар Тимофеевич, выкладывайте все из карманов. Во время учебных занятий нам предстоит поговорить с вами относительно такого греха, как «воровство». И хотя «воровство» не относится к категории «смертных грехов», однако же, по сути, является греховным деянием. Восьмая из «десяти заповедей» Всевышнего, написанная на каменных скрижалях, именно так и звучит: «не кради».

Макар Тимофеевич, ничуть не смущаясь, вывернул оба кармана. В одном оказался недогрызанный хлебный сухарь, а в другом блестящий сапфировый цветок… Сухарь вернулся в карман хозяина.

– Пожалуйста, он валялся, а я подобрал. Очень надо воровать у вас…

– Переходим к последнему обвиняемому из вашей славной четверки, – торжественно произнес Виктор.

Владимир внутренне сжался, лицо предательски покраснело. Трое остальных «прелюбодеев» теперь с интересом поглядывали в его сторону.

– Итак, представляю: Владимир Иванович Махнев, уроженец Нижегородской губернии, дворянин, аристократ, владелец двух тысяч ревизских душ…

Купец присвистнул в знак уважения.

– … с юных лет замечен в блудском грехе и похоти, – продолжил демон, – будучи студентом Санкт-Петербургского университета, участвовал в дружеских попойках, на которые приглашались девицы легкого поведения. Излюбленным занятием Владимира Ивановича были групповые оргии с числом участников до десяти и более человек обеих полов… Переехав в фамильное имение, завел своеобразный «гарем» из местных крестьянок. С последними вступал в половые сношения изощренных видов, применяя сподручные предметы, коими являются искусственные, рукотворные фаллосы и другие прикладные средства. Применял садистские методы похотливого воздействия в виде порок, наказаний, связываний и прочее. Пользовался, так называемым, ныне устаревшим и патриархальным «правом первой ночи» с непорочными крепостными девицами, коих насчитывается более сотни. Многие из них беременели и избавились от плодов с помощью ядов и колдовских трав. Иные родили детей, но Махнев ни одного не признал по закону. Двое нагулянных мальчиков и одна девочка умерли, не пережив эпидемию холеры. Совратил и заставил заниматься похотливыми оргиями крепостного приказчика, по имени Игнат, последнего использовал как сотоварища в своих злостных деяниях. Кроме того соблазнил дальнюю родственницу по имени Глафира, развратил ее до невозможности, и посеял в душе последней боль, смятение, укоры совести и тайное томление от мнимой любви к своему кузену.

– Почему, мнимой? – не выдержал Владимир. – Глаша и в правду меня любила… Любила, как никто другой.

– Вам пока слова не давали, господин Махнев, – строго парировал Виктор. – Что касается вашей дальней родственницы, то у меня на ее счет иное мнение: она попала в ваши сети по неопытности и элементарной глупости. А все остальное – лишь необузданные эмоции, свойственные молодым особам, в коих бурлят жизненные соки.

– И все? – Владимир саркастически усмехнулся.

– Именно! – твердо отчеканил Виктор. – Если вас, господин Махнев, тешит хоть малейшая мысль, что сей казус произошел по иным причинам, то позвольте вам, а заодно и всем остальным слушателям задать один вопрос. Как вы думаете, легко ли соблазнить и влюбить в себя девушку, которая еще год назад являлась институткой? Легко ли влюбить в себя ту, которая, как говорят в нашем обществе, «слаще морковки ничего не едала»?

– В каком смысле?

– В каком? Милейшие, да я вам охотно поясню: представьте только один день курсистки пансиона Благородных девиц: подъём в шесть утра, скудная еда, постоянная зубрежка, окрики классных дам, строгая дисциплина, мучительное отсутствие вестей «из-за забора», оттуда, где идет «настоящая светская жизнь». Какие могут быть радости у бедных пансионерок? Лишь сбежать в дортуар, тайно почитать запрещенный роман или, сказавшись больной, очутиться в лазарете и поесть вволю хотя бы каши. Бедняжки даже умудрялись влюбляться друг в друга. А в кого, помилуйте, им было еще влюбляться? Уж сколько раз я слышал стук сердец и горячечный шепот пансионерок: «Objet![108] Céleste[109], divine![110]». И желание коснутся хоть кончика пелеринки обожаемого существа. Существа того же пола! Такой же бессмысленной дурочки, с хорошеньким личиком, мечтающей… Ах, бог знает, о чем только мечтают институтки и пепиньерки… Это – отдельная большая тема… Я люблю их, милых. Люблю их искушать, навевать им сладкие грезы во снах, подсылать златокудрых красавцев, которые хоть во сне, но срывают с наших скромниц трепетные поцелуи. А некоторые заходят и дальше… И лишь скудный пищевой рацион наших курсисток и строгость воспитания, доходящая до полного идиотизма, увы, сдерживают буйство зреющей плоти, – демон хитро улыбнулся. – Но речь сейчас не об этом. Я описываю все это лишь для того, чтобы вы хоть на минутку представили, что для подобной институтки являет собой любое дуновение свободы? Ах, как упоителен ее ветер. Сии барышни настолько одичали, что даже на прыщавого и толстого племянника директрисы смотрят с нескрываемым обожанием, приписывая ему те благородные и мужественные качества, о которых он, обкушавшись накануне рябчиков с трюфелями, даже и не подозревал! И вот сданы экзамены, прошли балы, и наши институтки вынуждены вдохнуть столь желанную свободу. Для всех ли реальность обернулась маковыми кренделями со сливками и златокудрым женихом с состоянием?

В зале повисла тягостная тишина. Владимир сидел, опустив голову.

– Господин Махнев, надеюсь вам известно, то обстоятельство, что Глафира Сергеевна сразу после окончания Петербургского Екатерининского института потеряла обоих своих родителей?

– Да, – прошептал Владимир.

– А теперь обращаюсь ко всем: как вы думаете, легко ли было устоять сей несчастной сироте перед чарами нашего искушенного ловеласа? Устоять той, чья душа так истово искала приюта, ласки, забвения и защиты от невзгод?

– Молчите?! Вот и я думаю, что это был скорее риторический вопрос. Мы слишком отвлеклись на личность вашей кузины. Продолжим… – голос наставника теперь звучал суше, в нем появились металлические ноты. – Итак, как я упомянул ранее, спустя время господину Махневу наскучило излишнее внимание женщин – ему не свойственны долгие пристрастия. В конце своей славной карьеры он выписал себе из-за границы «живую игрушку» – турецкого кастрата по имени Шафак. Последний и послужил главным проклятием нашего обвиняемого. Из-за неуёмной восточной ревности, кастрат убил Махнева, перерезав ему горло. Ну вот, собственно, и все.

– Ой, ё-моё… еще один мужеложец! – процедил Макар Тимофеевич.

Но, встретив жесткий взгляд Владимира, не стал развивать свою мысль…

– А кастрат он что, как баба? Он же и не мужик вроде? – полюбопытствовал румяный купчишка. – А зачем из Турции? У нас своих скопцов, что ли, нет? Я видал таких двух на ярманке. Сидели оба жирные, патлатые, с бабскими рожами, в белых кафтанах, аки блаженные. Неужто на таких встанет?

– Отстань, а… – сквозь сжатые зубы, прошептал Владимир.

– Подведем итоги. Владимир Иванович, вы согласны со всеми пунктами обвинения?

– А разве у меня есть выбор?

– Отвечайте: да или нет! – строго проговорил Виктор.

– Да, согласен.

– Ну, вот и славно. Вас, Владимир Иванович, как и других, я приговариваю к обучению через наказание и наказанию, путем обучения.

Виктор заложил изящные ладони за спину и медленно прошелся по аудитории.

– Господа, хочу вам напомнить, что все вы жили, грешили и умерли в 19 веке. Не только техника и наука не стоят на месте – впереди всех научных познаний бежит человеческая мысль, еще быстрее мысли совершенствуется Всеобщий Разум. Меняется все: привычки, нравы, моральные устои общества, меняется внешний вид индивидов, но не меняются лишь законы Вселенной. Чем бы ни оправдывал человек свои негативные мысли, злобные эмоции, грязные и нечестивые речи и, самое главное – греховные деяния, рано или поздно наступает час, когда ему приходится отвечать за все: от сломанного, без оснований, дерева, до загубленной человеческой души. Ад совершенствуется, как и все остальное… Сделаем небольшой экскурс в глубины истории. Сейчас я покажу вам картинку, как выглядело адское царство более пяти веков назад.

Виктор махнул рукой, облаченной в длинный, свободный рукав мантии, свет в аудитории погас, и огромная стена позади него замерцала большим экраном. На нем появилась четкая картинка, которая постепенно ожила.

– Я немного воспользуюсь технологиями будущего 20 века и на большом экране, словно на сцене театра, покажу вам живые картины. Они будут сопровождаться звуками и даже запахами. Я покажу лишь маленький эпизод. Это будет пять минут пятивековой давности.

Картина задрожала красным приглушенным светом, и перед изумленными зрителями нарисовалось темное, похожее на пещеру, помещение. Послышались душераздирающие человеческие крики, стоны, жалобный плач. Владимир не слышал ничего более страшного. Одновременно запахло гарью, серой, тухлятиной и человеческими испражнениями. Среди густой черноты и красных всполохов определились контуры чугунных котлов, висящих над огромными кострами. Часть из них алела огненной смолой, в других белым ключом кипела вода. В каждом их котлов сидели несчастные грешники и тянули руки в безысходной мольбе.

От натуральности всего происходящего Екатерина Дмитриевна ойкнула и лишилась чувств, Булкин побелел и выкатил серые глаза, Травина чуть не вытошнило прямо на парту, Владимир зажмурил глаза.

– И не надо закрывать глаза, господин Махнев. Это, как раз то, о чем я вам так часто напоминал. Некоторые категории особо опасных грешников, вернее их бессмертные души проходят эти – самые страшные круги Чистилища. Я повторяюсь, время идет. Происходят изменения и в ведомстве наказаний. Теперь мы стараемся разбить всех грешников по отдельным, так сказать, узким категориям. Люди бывают грешны по многим направлениям, но большая часть специализируется на чем-то одном. Вы, четверо – все «классические» любодеи, и потому попали на мой участок. Прежде чем вы попали сюда, повторюсь: я с вами еще при жизни провел определенную работу, дабы умножить ваши грехи, чтобы в последующем вас было легче классифицировать по определенному признаку. Мои коллеги, специализирующиеся, скажем, на «обжорстве», разыскивают людей, склонных к этому греху, и доводят последних до той кондиции, когда их легко поместить в определенную категорию. Не скрою, есть такие личности, кои замешаны во всех семи грехах в равной и тяжелой степени. Это, так называемые, особо «трудные индивиды». К сожалению, эти категории мы переводим-таки в нижнее Чистилище, картинку которого я вам только что представил. Именно для таких грешников, рецидивирующих неоднократно и особо злостно, мы до сих пор держим самый нижний этаж, на котором работают мастера своего дела.

Виктор еще раз элегантно прошелся по сцене, а потом сел на невесть, откуда взявшееся красное кресло. Экран на стене потух. В зале загорелся свет. Стояла гробовая тишина, прерываемая всхлипами Екатерины Дмитриевны. К всхлипам добавились какие-то скулящие звуки – это взвыл учитель словесности, господин Травин.

– Ну что ж, на сегодня урок закончен. Расходитесь, пожалуйста, по домам. Я рад, что сегодняшняя лекция не прошла для вас даром, а дала повод задуматься над ошибками. Я вижу, что двое из вас раскаялись, даже слишком… Меня сие очень радует, значит, мой труд не напрасен. – Виктор с участием поглядывал на Екатерину Дмитриевну и рыдающего Травина. – Овидий, принесите два стакана воды! – крикнул он.

Двери распахнулись, и шаркающей походкой, словно маленький ком, в аудиторию вкатился карлик в красной турецкой феске. В коротких, но мощных ручках поблескивал серебряный поднос с двумя стаканами воды. Он ловко подбежал к Худовой и Травину и сунул им в руки воду. Те, стуча зубами о толстое стекло, всхлипывая и шмыгая красными носами, опустошили каждый свой стакан.

– Ну что ж, господа, о времени следующего урока я извещу отдельно. И кстати, дома, на досуге постарайтесь каждый вспомнить примеры различных неблаговидных деяний, в которых вы были замешаны (кроме любодейства). Это и будет вашим домашним заданием. Чем более вы будете искренни со мной и откровенны, тем выше будут оценки, и тем быстрее вы приблизите день вашего освобождения с моего этажа… хотя бы на несколько минут, – демон лукаво улыбнулся. – До свидания, господа! В следующий раз прошу не опаздывать.

Махнев вышел из аудитории и поплелся по длинному коридору. Рядом с ним увязался Макар Тимофеевич. Худова и Травин прошмыгнули вперед. Травин передвигался ходульными ногами очень скоро, чуть ли не бегом. Екатерина Дмитриевна семенила рядом мелкими шажками, приподнимая пальцами подол шелкового платья. Все четверо очень быстро преодолели широкие ступени, покрытые ворсовой ковровой дорожкой, и мраморный нижний зал, а после аккуратно, стараясь не задеть и ветки, не рассматривая драгоценной красоты, миновали сокровищницу из настоящих и искусственных деревьев. Входные решетчатые ворота были приподняты. Грешники, словно четыре пули, выскочили на свободу. И хотя каждый из них понимал, что свобода эта – вещь мнимая и иллюзорная, однако с каким наслаждением все четверо вдохнули ночной воздух и посмотрели на тяжелый диск луны.

Первым с известкового холма, покрытого сине-зеленой травой, скатился учитель словесности. Его русая голова (шляпу он где-то потерял) мелькнула над шатким мостом. В этот самый момент купец третьей гильдии засунул пятерню в широкий, зубастый рот и надул щеки: раздался оглушительный свист. У Владимира, стоявшего рядом, заложило правое ухо.

– Ты что, Макар, рехнулся? – только и успел спросить Владимир, глядя удивленными глазами на купца.

– Ничё я не рехнулся… Просто пужануть хотел «профессора». Глядите, ваше благородие, ха-ха, он еще сильнее припустил. Поскользнулся, чуть с моста не сиганул! Жалкий учителишка!

– Ну, зачем ты так?

– А пущай знает мужиков. Вы это… давайте, ежели не против, вместе держаться. Хоть вы и грешили с каким-то там кастратом, так по моему разумению, это – не в счет, так, как кастрат – он что баба… И потом один раз… Ну, словом, вы меня поняли. Вы же, в основном, по бабам ходили. Вот и я по ним, родимым. А этот придурок не только девиц портил, но и к мужикам ручонки тянул. А может, и гимназистов или кадетов втихаря прихватывал. Кто знает? Так они нам и сказали всю правду! Держи карман пошире.

Владимир не стал переубеждать Булкина по поводу кастратов и читать лекций об особенностях проведения этой изуверской операции… Он понял, что на сегодня это противоречит его интересам. И благосклонно позволил Булкину важно шествовать рядом. Выбирать друзей здесь не приходилось.

А между тем учитель словесности, сломя голову, несся через перекидной мост. Две минуты и жуткий мост, а также бурный водопад остались далеко позади. Его долговязая фигура скрылась за треугольными гранями базальтовых гор.

Следом за ним семенила Екатерина Дмитриевна.

– Ваше благородие, места здесь гиблые, а потому, в одиночку пробавляться тяжко. Опять же и политесы особые разводить я тоже не вижу резона. Вы отлично понимаете, что в прежней жизни ни одна дорожка бы не свела меня, рязанского купца, с вашеством. – Булкин немного помолчал, смущенно почесывая русый затылок. – Вы того, позволите, я буду звать вас по имени и перейду на «ты»? – серые, чуть навыкате глаза Булкина с чистой совестью смотрели на Махнева.

– Валяй! – неожиданно для самого себя, безалаберно обронил Владимир. – Мы не в божьем мире. И хоть мы и не пили на брудершафт, я все равно тебе это позволяю.

Булкин даже подпрыгнул от удовольствия и сдвинул серую шляпу на кудрявый затылок.

– Владимир Иванович, какие наши годы! Вот кончится учеба, тогда и выпьем. Выпьем и закусим. И к девкам пойдем. Я пока был здесь с неделю, успел уже кое-что разузнать о местных порядках. Короче, здесь тяжело лишь во время учебы – все так говорят. А дальше – жизнь вольная и разнообразная. Ты заметил? – О харчах думать не надо. Многие долгожители, я тебе скажу, очень недурно питаются. Баб здесь – полк. Какие только душе угодны: от мулаток, до рыжих. Твое благородие, у тебя когда-нибудь было с мулаткой? – почти без остановки тараторил Булкин. – Не дрефь, еще заживем! Рождаться заново не потянет… Я вот, что, Владимир Иванович, хотел предложить, – заговорчески, в самое ухо, обдавая горячим дыханием, прошептал Булкин. – А что, ежели нам с тобой изловить мещаночку и дать ей жару где-нибудь под кустом? А? Как ты на это смотришь?

Владимир пристально посмотрел на торопливо идущую по мосту Худову. Острые плечи женщины подрагивали в лунном свете. Худова ежилась и, похоже, продолжала немного всхлипывать.

– Я-то не против, оказать внимание нашей даме… Вот только, как на это посмотрит Виктор? А вдруг обучающихся нельзя трогать? – засомневался Владимир.

– А что? Нам разве кто-то запрещал? Она же – проститутка. Не все ли ей равно? Одним больше, другим меньше.

Худова будто почувствовала, что эти два «кавалера» говорят именно о ней, смотрят в спину и что-то замышляют. Екатерина Дмитриевна ускорила шаги и пару раз поскользнулась на узких дощечках, мокрого от брызг, моста. Она ойкнула, резко обернулась и, увидев решительные взгляды двух наглых сластолюбцев, пошла еще быстрее.

Как ни странно, в компании залихватского купчишки Владимир и не заметил, как преодолел этот страшный мост. О своем страхе перед высотой он вспомнил лишь тогда, когда до конца моста оставалось не более трех шагов. Оба ловеласа с вызовом поглядывали на узкую спину темноволосой тамбовской мещанки и торопились, чтобы ее догнать. Владимир даже не давал себе отчета, зачем ему это нужно. Охваченный бравадой и чуть возрастающей, тлеющей пока похотью, увлеченный желанием Булкина (который забыл на время о том, что предпочитает лишь «пышные формы»), с горящими глазами он ускорял шаги.

Худова еще раз обернулась, тонкие пальцы подхватили тяжелый подол шелкового платья – обнажился край белоснежной юбки и узкие, черные ботиночки на каблуках. Несколько тяжелых прядей выпали из-под черепахового гребня. Екатерина Дмитриевна бросилась бежать.

Но молодые жеребцы оказались намного быстрее – первым подскочил быстроногий Макар. Огромная ручища дотянулась до шелковой юбки – послышался треск.

– Стой! Стоять, дамочка! Ох ты Катя, Катенька, не быстро ли мы бежатеньки? – развязано процедил Булкин. Он вел себя, словно уличный бандит.

К ним подбежал и запыхавшийся Владимир.

– И, правда, Екатерина Дмитриевна, куда вы так спешите? Быть может, вы согласитесь составить компанию двум кавалерам? – тоже развязано, с ухмылкой, как бывалый соблазнитель, проговорил Владимир.

– Господа! Оставьте меня в покое! – взволнованно парировала женщина. – Ну ладно, этот рязанский дуболом, но вы-то, Владимир Иванович, вы же – дворянин…

– Ой, ой, ой, какие мы нежные! Раз я из Рязани и купец, то, что мне уже и к «сладкому» притронуться нельзя? А? Говори, краля тамбовская! – он перехватил тонкие запястья женщины и искал глазами под какое дерево бы ее утащить. – Да знаешь ли ты, сколько баб по мне при жизни сохло? Догадываешься, почему? Я тебе сейчас покажу одну замечательную «штуковину», и у тебя все возражения разом отпадут.

Троица находилась как раз в Черном лесу, откуда Владимир еще недавно бежал с чувством животного страха.

– Макар, только не здесь. Здесь всюду черная смола и эти деревья…

– Я понял, Володя. Сейчас мы все вместе дойдем до Секвойевой рощи, а там и кустиков много и деревья роскошные и сухо и славно…

Макар крепко держал руку Екатерины Дмитриевны. Владимир шел рядом, мысленно раздевая черноволосую красотку.

– Господа, воля ваша, я подчинюсь грубой силе…

– Конечно, подчинишься. Кто бы сомневался? – хмыкнул разгоряченный Макар. – Сейчас только секвойи покажутся, как тут же и подчинишься, да не один раз. Тебе не привыкать!

– Не мое дело, но я слышала от одной дамы из соседнего дома, что во время учебы с ней случился подобный инцидент. Над ней надругались двое учеников, – спокойно произнесла Екатерина Дмитриевна.

– И что? – недоверчиво процедил Макар. Но хватки не ослабил.

– Да ничего… Просто этих двоих Магистр направил на пару дней в нижний предел Чистилища. Вот и все. Говорят, что после этого они и смотреть на женщин не смогли.

– Врешь! Ты все это только что придумала! – крикнул Макар.

– Воля ваша. Проверяйте, с меня не убудет. Вы же знаете: мне не привыкать. Жалко, если после подобного инцидента ваша Булкин «штуковина» (смею заметить, я видела в жизни немало замечательных «штуковин»), увы, вам уже не понадобится…

– С чегой-то вдруг?

– С того. Температурка-то в котлах немалая! Не боитесь, что отвалится и пеплом разлетится? – ехидно прошептала она и выдернула руку.

– Макар, да отпусти ты ее! Пускай бежит. Ей же хуже… – проговорил Владимир.

Макар раздосадовано смотрел вслед, удаляющейся твердым шагом Екатерине Дмитриевне.

– Вот, стерва! – процедил ей вслед Булкин. – Ну, погоди, закончится учеба, я тебя сразу же натяну…

Худова обернулась и помахала на прощание рукой.

– Au revoir, господа! Приятно было познакомиться. Владимир Иванович, после учебы, возможно, я буду к вашим услугам!

– Чеши, чеши, дурища тамбовская. Ябеда! Еще пожалеешь… Захочешь таких мужиков, а не будет! После учебы у нас и получше тебя найдутся, – прокричал ей в след Булкин.

Незаметно закончился Черный лес. Приятели вошли в Секвойевую рощу. Мещанка Худова шла быстрым шагом по лесной дорожке, стараясь не смотреть по сторонам. А учитель словесности Травин ускакал уже так далеко, что где-то впереди маленькой точкой мелькнул его русый затылок.

– А что мы, твое благородие, бежим, как сумасшедшие? Смотри, какая луна в небе. Здесь полно этих самых… вспомнил – дриад! Может, с ними загуляем?

– Да что-то страшновато. Я уже пытался построить любовь с представительницей местной фауны… А, впрочем, неважно!

– Ну, и как она?

– Кто?

– Ну, баба эта, Фауна?

– Не вышло ничего… Боюсь и с дриадами не выйдет.

– Да ну, чего бояться? Самое страшное, Владимир Иванович, с нами уже произошло: двум смертям не бывать, а одной мы уже не минули! Пойдем, этих зеленолицых поищем. Они падки до русских мужиков – не успеешь оглянуться, как сами в штаны залезут.

Зеленолицых искать не пришлось: едва только приятели притормозили и заговорили о них, как они тут же налетели, словно голодные галки. Их газообразные плавные тела вибрировали и колыхались перед носами удивленных приятелей.

– Ах, какие славные мужчины! – зазвенели серебряные голоса. – Пойдем, пойдем с нами.

Булкин и Махнев и рта раскрыть не успели, как их потащили в разные стороны. Булкина направо, а Махнева налево. Дриады, приближаясь к деревьям, обретали все более плотные тела и соблазнительные формы. Их стройные, мускулистые ноги переходили в упругие, оттопыренные ягодицы, выше шли тонкие талии, плоские животы и торчащие маленькие груди. В свете луны зеленая кожа древесных нимф отливала перламутровым свечением и казалась такой гладкой и шелковистой, что хотелось тут же ее потрогать. Что Владимир и делал с превеликим удовольствием. Красивые лица прелестниц источали ласковые, многообещающие улыбки. Зеленые и коричневые волосы густыми локонами овевали изысканные изумрудные лики. Булкина уже не было видно – его утащили другие дриады в противоположную от дороги сторону. До слуха Владимира долетел лишь его довольный басок и похотливые смешки.

– Не сопротивляйся, прекрасный рыцарь! Ты красив, как бог! Мы дадим тебе все, что пожелаешь. С нами ты обретешь истинное счастье, – их влажный шепот вливался в уши, от истомы закрывались глаза, безумно клонило ко сну. Владимир поймал себя на мысли, что это состояние походит на опиумный дурман в той его стадии, когда просто хочется спать.

– К королеве, к королеве! – звенели голоса дриад.

Они подхватили его за руки, наклонили назад – причем спины коснулось что-то мягкое, вязкое и теплое. Он утопал в какой-то зеленой массе и ничего не смог с этим поделать – затылок отяжелел – он падал и падал в топкую зеленую перину. Держа за плечи, которые вмиг утратили силу, а стали какими-то ватными и безвольными, дриады подвели Владимира к такой широкой секвойе, что он не увидел, где по сторонам кончается ее мощный ствол. А верхушка таяла в синеве ночного неба.

– Вольдемар, ты – избранный, ты удостоен чести, предстать пред нашей королевой.

В середине секвойи оказалось огромное дупло, уходящее в глубину дерева.

– Сними одежду, храбрый рыцарь, – пели в уши серебряные голоса. Не успел он и рта раскрыть и сделать слабый протестующий жест, как десяток рук, мягко ухватившись за брюки и сюртук, легко вытряхнули его из одежды, словно конфету из бумажной обертки.

Так же легко они сняли с него туфли и шелковые карпетки[111].

«Может, не комильфо как-то к королеве на аудиенцию голышом-то идти?» – слабо подумал Махнев, ладонь прикрыла причинное место. Но дриады перехватили его руки.

– Не закрывай свою красоту. Королева должна видеть, какого мужчину мы ей привели… – запели зеленоликие дивы. Меж тем «красота», к смущению ее владельца, подняла голову и встала по стойке смирно.

Босые ноги ступили на шершавую деревянную поверхность дупла. За входом в дупло оказался темный и длинный тоннель. Причем Владимир почти не видел его стен и потолка. Но было сухо и пахло душистой смолой и ветками. Дриады потащили его по темному коридору. Теперь босые ноги ощутили сухую, опавшую листву.

«Как в дупле дерева может укрываться столь длинный коридор?» – дивился Владимир, но шел, увлекаемый сильными, гладкими руками.

Среди кромешной тьмы блеснул зеленый, фосфорный огонек. Это – в конце тоннеля показался выход, а вернее вход во владения королевы дриад. Через несколько минут он очутился перед огромными, сияющими воротами. Ноги ступили на что-то мокрое. Владимир опустил глаза. Он стоял по самые щиколотки в теплой изумрудной воде – все пространство королевских владений было затоплено этой водой. Он так и не понял: то ли сама вода излучала этот яркий зеленый свет, то ли она приобрела этот оттенок из-за мягкого водорослевого покрова. Ноги приятно скользили об эти короткие, напоминающие теплый мох или мягкую тину, водоросли.

Он поднял голову выше – ему показалось, он находиться в стенах зеленого хрустального дворца с высокой прозрачной крышей, за пределами которой, в такой же текучей, как и на полу, водной субстанции плавали белоснежные облака. Впрочем, облака – белые и зеленоватые летали здесь повсюду. Особенно много их было по бокам хрустальных стен и далеко за пределами зеленой гущи. Причудливые травяные и цветочные узоры покрывали изумрудный, прозрачный камень дворцовых стен. Лучше сказать, что искусный резчик выпилил эти узоры так, что мягкий свет, идущий снизу, с боков и сверху, преломлялся тысячами острых граней, множился и ложился яркими изразцами на залитый водой, пол.

Посередине огромного, нежно-зеленого зала стоял высокий постамент, заваленный тончайшими, словно эфир, шелковыми и газовыми тканями. Этот постамент напоминал широкую кровать. И на этой кровати, выставив округлое, широкое бедро и вытянув длинные стройные ноги, возлежала прекрасная женщина. Тон ее кожи лишь слегка отливал зеленью, скорее ее можно было назвать белокожей. Ровные плечи покрывали длинные и густые, светлые кудри. Среди кудрей прятались два соблазнительных и нежных сосца, венчающих небольшую, упругую грудь. На голове женщины сияла алмазная диадема.

Тонкие черты лица поражали неземной красотой, глаза переливались то изумрудным, то нежно-голубым, то темно-синим цветом и лучились такой любовью, что Владимир, будто очарованный, прошлепал по воде прямо к ложу королевы. Остальные дриады не последовали за ним, а схоронились за высокими хрустальными стенами. Словно дикий, ползучий виноград, их руки обвили все стены дворца – и теперь их тела уже трудно было отличить от многочисленных веток и листьев. Лишь любопытные – зеленые и карие глаза, прильнувших к стенам лиц, выдавали в густых зарослях присутствие живых существ.

Хрустальный дворец покрылся множеством тел древесных дриад. И теперь свет, проникающий сверху, с боков и снизу оттенялся темными ветками, создавая интимный полумрак. Это выглядело так, если среди жаркого летнего дня зайти в резную или плетеную из прутьев беседку или шалаш. В глубине сознания мелькнуло далекое, как сон, воспоминание: он, плетеные стены шалаша, яркие лучи солнца, пробивающиеся сквозь узкие просветы меж прутьев и… образ той – живой и теплой, стонущей от страсти, трепещущей в его руках, и сильное, сводящее с ума желание… Но дальше все туманилось крепким, тянущим в омут, сном.

– Владимир, ты так хорош. Иди ко мне. Раздели со мной ложе, – сквозь сон послышался серебряный голос королевы дриад. Она сидела на своем постаменте и протягивала к нему изящные, увитые драгоценными браслетами, руки.

Он вздрогнул и попытался шагнуть на прозрачную ступеньку. Но кто-то невидимый снова пригнул его плечи, и он плюхнулся в плавающую, воздушную колыбель. Чьи-то влажные руки подняли его и мягко опустили подле королевы.

Прекрасное лицо склонилось над ним, королева нежно поцеловала его в губы. И этот поцелуй не был неприятным – он показался Владимиру настоящим и довольно возбуждающим.

«У меня уже давно не было женщины», – подумал он. В ответ на его мысли фаллос напрягся, а нежное тело королевы дриад затрепетало от страсти, с губ сорвался сладострастный стон. Он хотел было перевернуться и войти в сердцевину распахнутых мускулистых ножек. Но не смог пошевелиться – плечи, руки, живот и ноги были перевиты зелеными и желтыми ветками, тонкими корнями и листьями – они проросли сквозь шелковое ложе и накрепко прикрутили его к постаменту. Свободным оставался лишь фаллос. Как только королева убедилась в том, что он обездвижен, она сразу изменила тактику: из томной красавицы с плавными движениями она превратилась в дерзкую и хладнокровную воительницу. Решительным движением она сорвала с головы алмазную диадему, завела за ухо прядь длинных волос и наклонилась над пахом Владимира. Полные, бледные губы плотоядно улыбнулись и выпустили на волю ужасающе длинный коричневатый язык. Этот язык, словно змея, мягко обволок торчащий ствол нашего героя и принялся сдавливать его со всех сторон волнообразными, сосущими движениями. Сначала Владимиру понравились эти необычные ласки – буквально через три минуты он взорвался долгожданным оргазмом и чуть не потерял сознание. Оргазм был столь долгим, что в последних прозрачных каплях появилась алая струйка крови. Королева дриад так обрабатывала его фаллос гладким и липким языком, что казалось, будто его доят, словно корову-первотелку.

Королева лежала на нем, теперь ее глаза, потемневшие от страсти, выражали какое-то звериное исступление. Исказились и черты прекрасного лица: челюсть немного вытянулась, удлинились и боковые клыки, нос укоротился и походил скорее на нос какой-то древесной кошки. Кожа тоже менялась: от бледно зеленого до леопардового окраса.

– Давай я лягу на тебя, моя королева. Я привык быть сверху, – едва прошептал он.

Он хотел схитрить и сбежать из этого губительного царства. Однако королева рассмеялась хриплым и грубым голосом. Она привстала над ним и со смехом посмотрела на лежащий на боку, натруженный фаллос. Затем она вырвала из головы какой-то жесткий волос, похожий на шнурок тонкой коры. И перевязала им фаллос у основания. Несколькими движениями длинного языка, она вновь поставила торчком его родной ствол и наконец, подпрыгнув, словно лягушка, шлепнулась на него сверху в позу наездницы.

Владимир потерял счет времени: сколько длилась эта безумная скачка, он не знал. Сильнейшее возбуждение переросло в сначала тупую, а после и острую боль в паху. Сознание потихоньку стало покидать измученное тело. Краем глаза он увидел и то, что к высокому постаменту тянутся древесные, длинные, как змеи, руки всех остальных дриад.

«Я снова умираю! Как все глупо!» – подумал он и погрузился в глубокий обморок.

Глава 9

– Владимир Иванович, держись! Ах вы, лярвы, до чего человека довели. Все соки высосали, деревяшки чертовы! – сквозь туман послышался решительный и воинствующий голос Макара Булкина.

Он продирался через густые заросли, спутанные ветки и корни растений. Похотливые дриады настолько запутали тело Владимира, что постамент, на котором он лежал, превратился в темно-коричневый плетеный кокон, из коего торчали лишь листья – самого Владимира уже не было видно.

– Свора кровопийц. К черту ваши ласки. Вы так до смерти любого мужика замучите! – Макар наступал на спутанные ветки, сильные руки разрывали тонкие, но крепкие коричневые и зеленые стебли, ноги топтали и ломали колючие сучья.

Сонные дриады всполошились и, словно змеи или неведомые ящерки, со злобным шипением стали расползаться по сторонам. Их зеленоватые в крапинку животы шмякались об пол с хлюпающим звуком – брызги изумрудной воды летели по сторонам. Движения рук и ног напоминали скольжение лягушек по болотистым кочкам. Тела, потеряв человеческие контуры, походили теперь на тела холодных и отвратительных рептилий.

Изумрудный замок освобождался от длинных веток – пространство становилось светлее и чище. Когда ускользнули последние ветви, то на высоком постаменте остался лежать обнаженный, похудевший и жутко бледный Владимир. Ставшие тонкими и чуть голубоватыми веки, были плотно прикрыты темными ресницами, грудь почти не дышала – казалось, он испустил дух. Рядом с ним, сомкнув голые, гладкие, отсвечивающие легким перламутром колени, сидела томная и прекрасная королева дриад. Она наскоро натянула на белокурую голову алмазную диадему и приняла нарочито кроткий вид. Изумрудные глазищи сначала искоса и смущенно, а потом все более открыто, с восторгом и обожанием смотрели теперь на румяного купца.

– Ах, Макарушка, ты так похож на викинга или римского воина! Какие руки, а плечи какие! Твой каменный меч, должно быть, томится от нестерпимого желания войти в распаленные ножны. Иди ко мне, я подарю тебе неземные блаженства.

– А ну, кыш отседа, тля зеленая! – прикрикнул на неё Макар, – я покажу тебе, как русских мужиков до смерти уёбывать.

Лицо королевы разом изменилось: изящная челюсть снова выдвинулась вперед; верхняя пухлая губка задергалась и приподнялась в хищном оскале – оголились острые клыки; изумрудные глаза потемнели и уменьшились; нос укоротился и стал походить на кошачий; уши выросли и заострились; бледно-зеленая гладкая кожа пошла темными пятнами. Королева злобно ощерилась, издав протяжный то ли звериный, то ли птичий крик, от которого у Макара заложило в ушах. Потом она подобрала под себя длинные ноги, сжалась в комок и превратилась в огромную, пятнистую лесную кошку.

– Кыш, бесовское отродье. Я хоть и в адовом царстве, а с тобой с удовольствием поквитаюсь! – наступал Макар.

Кошка выгнула гибкую спину, крутанулась волчком и превратилась в толстую блестящую змею. Змея, поблескивая изумрудными глазами, подняла узкую голову, сверкнула длинным жалом и порскнула в сторону. Послышался удар – змея упала с постамента и, вильнув толстым и длинным телом, уползла в травянистый угол изумрудного дворца.

– Твое благородие, Владимир Иванович, очнись, дорогой! – Макар с отчаянием тряс Владимира за бледное голое плечо.

Махнев с трудом разлепил глаза. Прямо перед его носом расплылась довольная веснушчатая физиономия рязанского купчишки.

– Макарушка, ты даже не представляешь, как я тебе рад, – с трудом ворочая языком, прошептал растроганный Владимир. По его лицу катились слезы. – Макарушка, я подумал, что умер во второй раз…

– А хрена им с редькой не надо? Ничего, твое благородие, очухаешься. Пойдем-ка, я тебе помогу. Выберемся из энтого чертова древа, одёжу твою разыщем. Уж больно сюртук у тебя добротный был, видать с казового конца[112] лаженный. Я ж, Владимир Иванович, купец. Я в сукнах разбираюсь. Неужто эти ведьмы еще одёжу умыкнули? Я их всех сейчас крушить тогда начну.

Владимир слабо пошевелил бледными губами и облокотился на крепкое плечо Макара. Медленным шагом, еле волоча ноги, они с трудом выбрались из широкого дупла. На небе все также сияла огромная луна. Было тихо, дриад поблизости не оказалось.

– Ууу, поразлетелись чудища зеленорылые. Видать, в дупла попрятались. А то заладили: ах, какой мужчина, ах, какой мужчина. Думали, мы на лесть падки? Нет уж, голубушки, всему своя мера бывает… А только русского мужика-то беречь надо, а не всем табором до смерти залюбливать. – Макар громко выкрикивал гневные слова, обращаясь к примолкшему лесу. – И зарубите себе на носу: в следующий раз я с собой топорище прихвачу, и ежели что не так, все здесь в щепы разнесу. Вы плохо меня знаете, с меня-то станется! А ну, одёжу Владимира Ивановича подавайте!

Не успел он это выкрикнуть, как с какой-то верхней ветки, прямо под ноги упали аккуратно сложенные вещи Махнева: шелковая рубашка, коричневый сюртук, светлые брюки, а также туфли, карпетки и фетровая шляпа.

– То-то же! Давно бы так!

Пока Владимир, с трудом шевеля руками и ногами, натягивал одежду, Макар рассказывал ему о себе.

– Я, твое благородие, изголодавшись по бабам, вначале тоже возрадовался, аки дурень бесплатным бубликам. Смотрю: столько фемин, да и все в соку, да руки-то тянут. Ну и шо, что зеленые, думаю… А оне-то ласками осыпают, речи льстивые в уши лопочут. Я и потакаю им, в раж вхожу. Один раз потакнул, другой – гляжу: силы-то уходят, в сон клонить начало. А эти-то прорвы руки тянут и тянут… Эге, думаю: вона вас скоко, а я – один. Где ж я на всех ласки-то напасусь? Я и рванул в сторону, глядь – а руки и ноги ветками, да корнями путаны. Ах вы, бестии хитромудрые! Не на того напали! Я мужик сильный, быка за рога возил, да на медведя с одной рогатиной хаживал! Нет, думаю: врешь – не возьмешь! Чтобы меня, рязанского мужика, какие-то бабёнки бледнолицые одолели? Да не бывать этому никогда! Я и рванул, что есть силы, да матерно их обругал. Без выкомуров[113] всяких. Оне и отлезли. Может силушки испужались, а может и слов крепких. Я замечал, Владимир Иванович, слова матерные иной раз, ой как пригождаются! – румяное лицо осветила счастливая улыбка.

– Спасибо тебе, Макар. Что бы я без тебя делал?

– Твое благородие, я слов на ветер не бросаю: коли сказал, что вместе держаться будем, значит – не оставлю. Слово купца – железное!

– А как ты меня нашел-то?

– Ого! Я когда сам выпутался, схватил ручищей одну кудрявую, к земле пригнул и говорю ей в самое рыло: выкладывай, лахудра, где мой друг? Куда его умыкнули? Она молчит, глаза выпучила, головой машет. Я ее еще сильнее согнул, словно прут ивовый – она аж побелела вся! Я ей: не скажешь – сейчас же хребет сломаю. Ей деваться-то некуда, она и полетела в сторону того древа, в котором они тебя чуть жизни не лишили. Подлетела и мордой на него кивнула. А дальше ты знаешь: я вошел и всем им жару дал.

– Я так рад, что у меня теперь здесь друг есть, – слабым голосом отозвался Владимир.

Они не заметили, как вышли из Секвойевой рощи. Возле камушка на развилке двух дорог их поджидала лохматая гадалка Эсмеральда Ивановна.

– Ой, соколики, смотрю: намаялись. Изломали вас, поваляли. Вам бы отдохнуть, силы восстановить. Пошли ко мне, я вас молочком козьим напою, отвару травяного дам.

– Ох, бабка, тут всюду подлог… Ты часом не отравить нас решила? – без обиняков спросил осторожный Макар.

– Нет, Макарушка, что ты! Кабы надо было, так и дорогой бы извела – ямку бы выкопала, листиками припорошила, вы бы упали в нее, и дело с концом. Я хоть и ворожея и ведьма грешная, а все же характеру незлобливого. Без причины никому пакостей не делаю. Тем паче, что вы – ученики Виктора. Пойдем ко мне. Я недалече живу.

– А неплохо было бы молочка-то испить. С голодухи уже пузо отощало. Пойдем, Володя, к Эсмеральде Ивановне зайдем на огонек, – громко сказал он. А потом, наклонившись к уху Владимира, прошептал: – Может, чем покормит нас старая? Нас двое, не боись – прорвемся. Вроде бабка-то правильная…

– Какое, там правильная… Она и цыганка и ведьма. Здесь, Макар, правильных бабок нет. Так и жди от любого каверзы, – прошептал Владимир.

– А что, Эсмеральда Ивановна, окромя молочка-то у вас перекусить что-нибудь найдется?

– Конечно, найдется, соколики. Пирожки с лесной ягодкой, соляночка грибная, яблочки моченые, да и сыр козий. Все свое, домашнее.

– Ладно, зайдем ненадолго. А то Владимир Иванович у нас чуть живой. Ему бы подкрепиться, сил набрать.

– А я упреждала твоего друга о чащобах, да о пагубах лесных. Хорошо, что вообще живёхонек остался, да в древо сухое не обратился. Здесь ведь лихости на кажном шагу, при всяком повороте. Секрет открою: был один грешник три али четыре века тому назад – точно не упомню, а врать не буду. Попал в лапы к дриадам, а те бабы суматошные, на похоть падкие, да к мужику, особливо русскому, ох как привязчивы. Русский дух паче других им сладок. Иной раз немцем, али французом брезгуют, холеры. Зато русского, ни за какие коврижки не упустят. Льстивыми речами окрутят, разума лишат, в сон маятный вгонят. Оне из того бедолаги все соки животворные и высосали, лихом насытили – изошел он, горемычный, на сухое древо, листиком дубовым обратился.

– А Виктор что же, не хватился его? – полюбопытствовал Макар.

– Может и хватился, а только искать шибко-то не стал – видать, не очень-то глянулся ему тот грешничек. У нашего хозяина и любимчики свои есть и те, кого он не больно-то жалует. А есть и такие, от которых не «жарко и не холодно». Вот и тот мужичонка был родом из посадских людишек. А телом квёлый, да снулый, дебёлый, да понурый; и умишком-то не вышел. А Виктор любит шустрых, да жвавых, егозливых, да бедовых, бойких, да расторопных.

– Так и остался листом? А что начальство-то за душу пропавшую не взыскало? – спросил въедливый Булкин.

– А что начальство? Виктор сам себе начальство. По бумагам в расход его пустил – дескать, переборщили с температурой в нижнем пределе, а душонка, мол, слабая оказалась – взяла и испарилась. Улетела куда-то, где парит – неведомо… А у Виктора что, дел других нет, как за всякой мелочью гоняться? Главное, чтобы в «книге учетной» порядок сохранялся, а до остального начальству и любопытства нет. Был Федот – да не тот. Сплыл – туда и дорога. А Федот этот, на самом деле, листиком сухим под кроватью у королевы дриад так и болтается по сей день.

– А что есть и «книга учетная»?

– Есть, а как же не быть… – медленно и задумчиво проговорила ведьма. – Ой, касатики, вы уже меня уболтали – всю голову заморочили. Я – женщина разговорчивая, могу и лишнего сболтнуть. Вон, уже и холмы голубые. От них до моего дома – рукой подать.

Широкая дорога, залитая лунным светом, привела путников к голубым, мерцающим холмам. Владимир двигался с трудом – давала знать сильная слабость, кружилась голова, горло пересохло. Он облизывал горячие, обветренные, словно после лихорадки, губы.

– Бабушка, а отчего холмы-то у тебя такого цвета диковинного и мерцают шибко красиво? – спросил очарованный Макар

– А это, касатик, на них травка голубенькая растет, особая травка. Мне семена Виктор дал. Эту травку мои козочки щиплют. От этой травки у них молочко целебное становится: ежели слабый, да больной выпьет, то вмиг себя здоровым, да сильным почувствует – все ему нипочем будет; а ежели здоровый попьет, то в себе такую силушку чуять начинает, что грех сказать… десять баб ублажит, да не умается. Этого молочка много пить нельзя, иначе беда может приключиться. Здесь мера важна.

– Ого, вот этого-то Владимиру Ивановичу сейчас, как раз и надобно – здоровье поправить.

– Пойдем, пойдем.

Ноги Владимира ступили на мерцающий голубым и лазоревым свечением покров. Он наклонился, ладони коснулись холодных, влажных и упругих стеблей. Эта трава ничем не отличалась от той, что проклевывалась на заливных майских лугах в его поместье. Отличалась она лишь странным цветом. Трава не просто выглядела голубой, она источала нежное свечение, от него все холмы пылали ровным голубым маревом.

Макар и Владимир не могли оторвать глаз от этой неземной красоты. Ниже лугов шел небольшой еловый лесок: зеленые и сизые ели перемежались с толстоствольными соснами и кедрами-исполинами. Пройдя еще немного, все трое очутились перед деревянной избушкой.

Было видно, что в этом доме может обитать только лесная ведьма: небрежно отесанные, корявые, покрытые островками трухлявой коры, бревна старого сруба потемнели от времени, крыша покосилась: один край лежал прямо на низком оконце. Зеленый, малахитовый мох щедро разросся по стенам. Тусклое, треснутое оконце светилось слабым огоньком – казалось: в доме теплится лучина. Избушка настолько вросла в землю, что снизу виднелась крытая соломой и еловыми ветвями крыша, тонкая струйка дыма улетала из закопченной трубы в густую синь ночного неба. Прямо на крыше росли крепенькие пятнистые мухоморы и тонконогие, бледные поганки. Рядом с домом стоял довольно просторный, грубо сколоченный сарай, из которого доносилось козлиное блеянье.

– Ну, вот и моя избушка. Милости просим, гости дорогие! – прошамкала Эсмеральда Ивановна.

Макар и Владимир, наклонив головы, с трудом протиснулись в низенький проем входной двери. Внутри избушки было тесно и сумрачно: старинные кованые сундуки с массивными замками тулились по углам небольшой горницы. Посередине расположился темный дубовый стол, в углу пыхтела русская печь с двумя закопченными и пахнущими травой, чугунками. На стенах, окошке, по углам – всюду висели пучки трав; нитки сушеных грибов; скрученные чулком, пестрые змеиные шкурки; прокопченные, зеленоватые вороньи крылья; банки с окоченевшими и живыми пауками и прочая колдовская дребедень. На широкой лавке лежал черный мраморный камень, на котором восседала склизкая, бородавчатая жаба с круглыми, бесстрастными глазами. Под потолком, сцепившись пергаментными крыльями, шуршала парочка серых летучих мышей. Из-за печи, мягко ступая лапами, вышел огромный, важный черный кот и посмотрел на гостей желтыми глазами.

– Ого, Эсмеральда Ивановна, а ты и впрямь ведьма! – присвистнул Макар и, сдвинув шляпу на лоб, почесал кудрявый затылок.

– Да, какая уж ведьма, так колдую помаленьку, травки целебные собираю, заговоры творю, хворобы лечу. Ко мне и за советом идут: как суженного присушить или наоборот остуду сделать. Я и на картах ворожу… Могу и вам раскинуть.

– Спасибо, Эсмеральда Ивановна, в следующий раз…

– Ой, чегой-то я? Вы же голодные. А ну, садитесь-ка за стол.

Эсмеральда скинула с себя темный платок, ловко поправила выпавшие из цветной, шелковой косынки волосы, распрямила сгорбленную спину, повела бедром – и о чудо! Перед друзьями оказалась совсем не старая женщина. На вид ей было меньше сорока. Смуглая кожа, черные глаза, сросшиеся на переносице брови, чуть крупноватый нос – выдавали присутствие цыганской крови. Но вместе с тем ее можно было назвать даже миловидной. А когда она лукаво улыбнулась, блеснув жемчужными зубами, повела тонким плечом, тряхнула головой так, что зазвенели медные сережки в темных мочках ушей и монисто на небольшой, но выпуклой груди – она показалась даже необыкновенной красавицей. Черный котяра замурлыкал и потерся о ноги своей хозяйки.

Откуда-то из-за печи, с проворством умелой горничной, она выставила на стол большое блюдо с печеными (горячими!) пирогами, тарелку с блинами, керамический горшочек с маслом, латку с жареными стерлядками, кругляш козьего сыра, туесок с медом, моченую бруснику и две тарелки грибной солянки с пылу и жару – у Макара и Владимира закружились головы.

Полчаса они с аппетитом поглощали выставленные щедрой хозяюшкой блюда. В конце трапезы оба осоловели – захотелось спать.

– Вижу, сыты вы оба, гости дорогие. А теперь я сделаю то, для чего вас привела сюда: я напою вас целебным козьим молоком. Вы попьете молочка, и вас тут же сон одолеет. Но не пугайтесь, это – особый сон. Поспите часок – а после силу в себе чудотворную почуете.

Эсмеральда выскользнула из дома, скрипнула дверь сарая. Пока она отсутствовала, кот взобрался на стол и уставился немигающим взором на Макара с Владимиром.

– Гляди-ка, какой котяра у ведьмы живет. Глаза, что две луны на небе… – прошептал Макар. – Слушай, Вова, а может, ну его, молоко-то… Как бы после грибов расстройства живота не было, с горшков не сойдем. Я, честно говоря, не большой любитель молочного. Вот калишку[114] анисовой бы с удовольствием выкушал. Может, улизнем, пока не поздно.

– Да, неудобно как-то… – усомнился Владимир.

– Она же – ведьма, да ворожка. Смотри-ка важная персона – фараонка! Чего политесы разводить? Покушали – спасибо за гостеприимство, уйдем, как эти… как их… – джентльмены! Не прощаясь, по-английски.

– Сидеть! – отчеканил кот грубым мужским, чуть развязанным голосом. Булкин и Махнев вздрогнули от неожиданности и уставились на говорящего кота. – Джентльмены нашлись! Женщина к ним со всей душой, за молоком побежала, а они – нажрались и бегом через клозет тикать…

– Чего уж, через клозет? – опешил Макар, – мы через двери хотели…

– Сиди, Булкин! Вас что, купцов третей гильдии, и этикету, что ли, не учат? – продолжил черный кот.

– Как не учат? – покраснел Булкин, – мы люди – грамотные… «Аз от ижицы», чай, отличаем.

– Вот и сиди, не то расскажу сейчас Эсмеральдушке, о чем ты тут болтал, она осерчает и в лягуху тебя превратит. Пару веков в местном болотце будешь квакать – никто не хватится, – пригрозил котяра.

– Да ладно, я просто так… Уж, и пошутить нельзя?

Хлопнула входная дверь. В руках Эсмеральды темнела небольшая крынка, полная до краев парным козьим молоком.

– А вот и молочко целебное, – немного торжественно произнесла она и достала две, потемневшие от времени, глиняные кружки.

Пахнуло свежей травой и козлиной шерстью, молоко сладко и тягуче булькнуло по кружкам.

– Воот, по пол кружечки – больше нельзя, оно волшебное, – заботливо проговорила она и подала гостям теплое молоко.

Владимир и Макар почти залпом выпили содержимое потемневших кружек. И тут же стало горячо лицу и голове. Казалось, все тело обдало банным жаром, мелкими иголочками закололо руки и ноги, потянуло в сон.

– Идите, соколики, поспите часок. Я вам на топчане постелю. Через час у вас столько силушки прибавится, что знать не будете, куды ее девать, – усмехнулась она.

Словно очарованные, не говоря ни слова, Владимир и Макар легли на широкий топчан. Веки отяжелели, и они погрузились в глубокий сон… Но сон этот был необычным. Друзья спали, но им виделось одно и то же: Эсмеральда Ивановна задорно хохотнула и начала снимать одну за другой темные и цветастые цыганские юбки – мягкими, широкими кругами они опадали на пол, словно лепестки чайной розы. Когда слетела последняя тоненькая, с кружевными оборками юбка, перед восхищенными взглядами мужчин появилась обнаженная, стройная красотка цыганских кровей. Она вскинула головой и сдернула с волос шелковую косынку – каскад черных, как смоль, вьющихся волос упал на смуглую узкую спину. Эсмеральда повернула лицо – она казалась необыкновенно красивой женщиной: длинная шея переходила в узкие, подвижные плечи; крепкие руки выглядели сильными и одновременно изящными; небольшие груди, увенчанные темными ореолами острых, как земляника сосков, покачивались при каждом движении; тонкая, гибкая талия переходила в неширокие, плавные бедра.

Противоположная стена избушки вдруг раздвинулась в сторону, из нее плавно выкатилась широкая кровать, покрытая пестрыми лоскутными одеялами. Эсмеральда с тихим смехом прилегла на кровать и закинула руки за кудрявую голову, мечтательный взгляд устремился в низкий бревенчатый потолок.

– Вова, Вова, ты спишь? – в самое ухо прошептал Макар.

– Нет, не сплю, – громким шепотом ответил Махнев.

– И я нет… А может, нам один и тот же сон снится?

– Не знаю.

– Слушай, а молоко-то козье уже того… действовать начало. Мой-то дружок воспрял – мочи нет. Я бы точно с десяток кобыл покрыл, то есть коз, тьфу, баб, конечно. А ты как?

– Да, вроде ничего… Силы вернулись. Легкость во всем теле. Так бы и полетел.

С кровати снова раздался женский, чуть лукавый смех.

– Владимир Иванович, ты меня извини, но я пошел.

– Куда?

– К ней, к Эсмеральде Ивановне. Вишь, она лежит голяком, ножки раскинула – мужика дожидается. Это она меня, Володя, ждет. Пока мы трапезничали, она мне глазом лихим подморгнула.

– Ну, иди, а я пока полежу…

– Ага! – Макар слез с топчана и осторожно, на коленях пополз к обнаженной ведьме.

Едва он сделал пару шагов, как увидел странное действо: из-за угла печи, выгнув спину и выставив хвост трубой, прямо на лоскутную постель прыгнул хозяйский котяра и ласково прижался к упругому бедру Эсмеральды.

Женщина раздвинула стройные ноги – обнажилась темная, покрытая курчавым волосом, влажная щель. Пружиня мягкими лапками, котяра подлез к лакомому пирожку своей хозяйки. Настырная черная голова, увенчанная маленькими ушками, склонилась над сладким альковом. Послышалось мерное урчание и сладострастный женский стон. Эсмеральда подняла ноги выше и согнула их в коленях.

– Смотри, Владимир Иванович, котяра-то секель ей лижет, – чуть обиженно пробормотал Булкин. – Конечно, зачем таким бабам мужик, ежели им и с котом хорошо?

Раздался женский смех, пространство дрогнуло, громкий хлопок распорол воздух. Шерсть на коте вздыбилась, затем опала, кошачьи ноги вытянулись, укрупнились и отяжелели, и вместо мягких передних лапок появились смуглые мужские руки. Кот превратился в высокого и стройного цыгана с темной шевелюрой на голове, серьгой в ухе и черными, с поволокой глазами. Резким и одновременно страстным движением он подвинул к себе Эсмеральду и навалился всей тяжестью. Эсмеральда не успела вскрикнуть, как он вогнал мощный красноватый фаллос в сердцевину ее стройных распахнутых ног.

Макар, оказавшись в глупом положении, вынужден был лицезреть жаркое соитие двух любовников. Цыганка сладострастно застонала, смуглые и гладкие бедра двинулись навстречу. Через минуту цыган остановил бешеный ритм любовного танца и откинулся на бедро темноволосой красавицы – теперь его движения стали плавными и чуть дразнящими. Эсмеральда задохнулась от страстной истомы. Любовники шептали друг другу на уши несвязанные слова, губы сливались в жарких поцелуях. Спустя несколько мгновений женщина вскрикнула, ее гибкая спина выгнулась дугой, из горла вырвался хриплый стон, колени замерли и плотно обхватили бедра мужчины. Цыган догнал свою возлюбленную тремя крепкими ударами и тут же обмяк. Он отстранился от жарких объятий и упал на спину, цыганские очи затуманились мгновенным сном. Казалось, что уснула и Эсмеральда Ивановна. Прошло несколько минут. Внезапно черная кудлатая голова оторвалась от подушки. Взгляд цыгана скользнул по полу.

– Эсми, мне надоели эти два болвана… Я сочувствую твоему альтруизму, а иногда и приветствую, когда ты приходишь на помощь страждущим и врачуешь их лапы, уши, а равно и заблудшие души. Но не до такой же степени он должен доходить, что твои подопечные, вместо того, чтобы спать, где им любезно предоставили место, ползают на коленях по грязному полу, и думают лишь о том, как бы «покрыть» твоё вольное цыганское тело. И он махнул рукой в темноту избы. Сидя на коленях и вытаращив круглые серые глаза, на них с глупым лицом смотрел купец Булкин и шевелил губами.

– Простите, господа, это молоко… Очень уж ощущения непривычны, – бормотал он, пятясь от широкой цыганской кровати. Неожиданно на голову Макара присела летучая мышь, задев лицо колючим, перепончатым крылом. Макар вскрикнул и завалился на спину.

Эсмеральда звонко рассмеялась и нежно отстранилась от любовника.

– Рамир, погоди минутку. Я выпущу этих козликов на лужок с моими козочками погулять.

Она подбежала к Макару и стукнула его легонечко по лбу – Макар, глядя ошалевшими глазами на собственные руки и ноги, обнаружил, что они покрылись густой козлиной шерстью, вместо пальцев на руках и ногах появились грубые копыта, лоб зачесался – и, к великому изумлению, на голове проклюнулись длинные и толстые, загнутые к спине, рога. Макар вскочил на копыта, зацокал тонкими ножками и жалобно заблеял, глядя на топчан, где лежал Владимир с расширенными от ужаса глазами. Голая ведьма подбежала и к Махневу, смуглая ладонь щелкнула по лбу и его. С ним произошли те же изменения, что и с Макаром – он превратился в черного козла с длинной бородкой и тупым взглядом. Затем Эсмеральда Ивановна схватила Владимира и Макара за крутые рога и вывела их во двор. В два прыжка она добежала до сарая с козами и настежь открыла дверь – по двору разбежалось небольшое стадо прекрасных белоснежных коз с шелковой шерсткой, серебристыми копытцами и такими же блестящими в лунном свете, небольшими рожками.

Владимир и Макар в немом ужасе таращились на обнаженную и прекрасную ведьму. Она присела на корточки, обняла рогатые головы голыми руками, прижалась трепетной грудью и, щекоча уши длинными прядями черных волос, нежно прошептала:

– Ничего не бойтесь! Мальчики, вы все еще спите. Это – лишь сладкий сон. Бегайте и резвитесь с моими козочками. Я скоро вас разбужу, и вы проснетесь полные сил, – она легонечко толкнула их в упругие, поросшие длинной шерстью, бока.

Словно во сне (а может это и был сон, согласно обещаниям ведьмы), Владимир и Макар довольно резво побежали вслед за белыми козочками. Бежали они недолго – через некоторое время показались сияющие холмы с сочной голубой травой. Белые козочки, а это были одни лишь самочки, побрякивая шейными колокольчиками, разбрелись по холмам. Они принялись спокойно щипать траву, изредка поглядывая на двух новых матерых, черных и немного растерянных козлов.

– Вова, это что такое, а? Эта ведьма нас в козлов, что ли, превратила? – спросил потрясенный Макар и жалобно заблеял.

– Я и сам не пойму: спим мы или вправду козлами обернулись?

– Твое благородие, но не должна же она так подло с нами поступить? Вроде угощала нас, жалела, об опасностях упреждала, а тут, поди ж ты, шлепнула по лбу и готово!

– А ты видел у нее цыган какой есть, Рамиром зовут?

– Видел… А я думал мне одному все это мерещится, что котяра в мужика обратился. Зачем я только пополз к ней? Я же, как мороковал: разделась женщина, легла – поелику, ждет к себе, намекает. Вот я и пошел.

– А может, все-таки это – сон? Я, честно говоря, так хорошо и легко себя чувствую! – и Владимир топнул золотыми копытами. – Давай, побегаем чуток по лугу, а там видно будет.

– Володя, а рога-то у тебя из чистого золота и копыта тоже. Знаешь, как от луны горят! – восхищенно проблеял Макар.

– И у тебя Макар, золотые! Да и вообще, ты – такой здоровенный козел, мускулистый и сильный.

– Правда? – не без удовольствия проговорил Макар и попытался оглядеть собственную спину. Он наклонял голову, выворачивал шею, топтался упругими копытами. – Золотые рога – это хорошо… В них чистого веса, поди, треть пуда будет. Может, отпилим потом?

– Ну, чего ты болтаешь? Как мы сами у себя пилить-то будем? Да и потом, без рогов ты бы хуже смотрелся, – ответил Владимир. – Глянь, Макарушка, эти две козочки как в твою сторону смотрят: чую, что ты им сильно приглянулся.

– Думаешь?

– Точно говорю!

– Вова, ну я тогда поухаживаю за дамами. – Булкин хмыкнул и топнул задними копытцами, вызвав небольшой фейерверк огненных искр.

– Валяй, если это – сон, то когда еще такая радость выпадет? Гляди, у тебя искры из-под копыт, и дым из ушей валит. К тебе еще три козочки подбежали.

– Володя, а ты? Их здесь много – присоединяйся.

– Я немного по лугу побегаю, ноги разомну, в траве поваляюсь, а потом видно будет.

– А я тогда побежал! Молоко-то ведьмино и впрямь силу придает. У меня эти… шары, аж до земли висят… Беее.

– Счастливого пути!

Взбрыкивая ногами и совершая сложные прыжки, Макар помчался к лениво жующим козочкам. Козочки скорее делали вид, что увлечены травой, однако их томные взоры были направлены на горячего и пахнущего едким потом, златорогого, мускулистого козла.

Владимир принялся с огромным наслаждением скакать, прыгать и бегать по холмам. Порой ему казалось, что он прыгает так высоко, что снова начинает парить. Он щипал голубую траву и готов был поклясться, что не ел ничего более вкусного, сочного и хрустяще сладкого. Вволю набегавшись, он упал на бок и уставился мечтательным взглядом на мерцающие небесные созвездия и огромный диск желтой луны.

«Как здорово! Я – козел. Но почему-то очень счастлив», – думал он, блаженно потягиваясь.

И тут его взгляд опустился ниже. В лунном свете, на вершине холма он увидел следующую картину: огромный черный собрат с блестящими золотыми рогами истово, размеренными движениями покрывал стройную белую козочку. Та покорно отдавалась напору козлиной страсти, не переставая, впрочем, чего-то жевать. Вслед за сладострастной парочкой выстроилась вереница таких же покорных, ожидающих своего сладостного мига, коз. Несколько, ранее осчастливленных белых козочек, с довольным видом паслись рядом.

«А чего я, собственно, разлегся? Надо помочь другу, – рассудил Владимир и почувствовал знакомое чувство тяжести в паху. – Бедный Макар и до рассвета с таким стадом один не управится».

Хотя, по сосредоточенному и настырному выражению козлиной физиономии Макара, это бы вряд ли, кто сказал – Булкин-козел вошел в раж. Нежные козочки с тихим блеянием только отлетали от него с удовлетворенными, глупыми мордахами.

Владимир вскочил на ноги и резво побежал в сторону Макара и белых козочек.

Выпуклым козлиным глазом он подмигнул Макару и, увидев в глазах друга одобрение, бросился в гущу «козлиного гарема». Облюбовав одну из козочек с крутыми, белыми боками, Владимир залихватски подпрыгнул и водрузил свой, уже готовый, каменный жезл в теплое, узкое и упругое лоно козы. Коза жалобно проблеяла и покорно поддалась навстречу бурному натиску.

«Понятно, почему Макар так вдохновенно занят этими глупышками – у глупышек такие горячие и узкие норки», – думал Владимир, зверея от нахлынувшей страсти.

Он быстро покончил с первой козочкой и тут же накинулся на ее тонконогую подружку. А после нее покрыл еще двух.

«Опять эти тонкие щиколотки. Я так люблю тонкие щиколотки и узкие запястья. А, впрочем, кажется, сие – не из этой оперы. Я вспоминаю женщин, а это же козы. Ну, и ладно, все одно…»

Внезапно он почувствовал, что чья-то мелкая, но вместе с тем настойчивая рука стянула его с очередной козы и продолжала за что-то тянуть (за хвост?) на себя…

– Владимир Иванович, пора вставать, – проговорил кто-то старческим голосом. А потом чуть бодрее добавил: – Вы заспались, соколики. Почитай, уж пятый час спите. Вставайте!

Эсмеральда Ивановна полностью одетая, в темном платке, потемневшая лицом и чуть состарившаяся и сгорбленная, стояла напротив топчана, на котором спали наши герои. На ее плече восседал хитрый черный котяра и жмурил желтые глаза.

– А? Что? – Макар с трудом разлепил сонные веки. – Бееее, ой… Где я?

– Ты у меня, касатик, вы крепко спали, пора и вставать.

– А как же козочки?

– Какие козочки? Мои – в стойле спят-почивают. Али тебе приснилось чего?

– Как же приснилось? Вы же того… обратили нас в козлов златорогих… – испуганно проговорил Макар.

– И мне козочки снились, – поднял сонную голову Владимир.

– Ох вы, молодо-зелено, суматошные-то какие… С вами не соскучишься. Я вас молочком козьим-то напоила, а оно – целебное, силы придает недюжинные, а кому сны, да видения мстятся… Ну, да ладно, поспали у меня, и будет. Идите по домам теперь почивайте.

Владимир и Макар, сонно потягиваясь и заразительно до слез, зевая, слезли с топчана и распрямили ноги и руки. Во всем теле чувствовалась необыкновенная легкость.

– Благодарствуем, Эсмеральда Ивановна, за гостеприимство! И накормили, и напоили, и… в общем, на ноги поставили. Я себя чувствую так, будто на свет народился, – говорил Владимир, выходя из низенькой избы.

На улице было свежо, пахло свежескошенным сеном, молоком, еловыми ветками и козлиной шерстью.

– Спасибо, Эсмеральда Ивановна. Мы и в правду хорошо отдохнули, – поклонился Макар.

– На здоровье, касатики, на здоровье. Надо будет – снова заходите. Я гостям рада. Чем смогу – помогу. А желание будет, так поворожу, на любовь карты раскину.

– До свидания! – разом ответили друзья и откланялись.

– До свидания, соколики! – нараспев ответила ведьма и скрылась за маленькой и скрипучей дверью избушки.

Владимир и Макар посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, задорно рассмеялись. В телах появилась такая легкость, что они почти махом преодолели два еловых пролеска и оказались на голубых, блестящих от лунного света, холмах.

– Слушай, как хорошо-то! И воздух-то, какой! – прокричал Макар с радостью. – Вова, и все-таки я руку на отсечение даю: это был не сон, мы и вправду чудили в козлиных шкурах, – говоря это, он поднес правую руку к лицу – меж пальцев торчали длинные черные плотные волосы вперемешку с тонкими белыми! – Гляди! Я что тебе говорил? Мы были здесь. И я точно помню: мы покрывали это стадо! Тьфу, и во рту у меня до сих пор трава! – сплюнул Макар.

– Ну, стадо-то покрыл ты! – расхохотался Владимир, обнажив белые, ровные зубы. – Я к вам, монсеньер Козлофф присоединился много позже, – он снова рассмеялся, – для меня там и работы уже не было…

– Издеваешься? – с глупой улыбкой протянул Макар. – Смотри, у тебя весь сюртук в козьем пуху и волосах.

– Ничуть я не издеваюсь, Макарушка. Ты у нас – молодец. Тебя бы на губернскую сельскую выставку отправить, как племенного производителя! Все награды были бы твои! – крикнул Владимир и побежал с холма.

Весело смеясь, Макар бросился за ним.

– Ах ты, хитрец, барин! Пока я трудную работу делал, ты травку щипал и на звездочки любовался?

Владимир, дурашливо взбрыкивал ногами и, наклоняя голову, бодался с Макаром. Оба хохотали и подпрыгивали. Владимир и сам не заметил, как взлетел в воздух и завис над блестящими холмом.

– Володя, Владимир Иванович, ты… ты, что же, летать умеешь? – задрав кудлатую голову кверху так, что серая шляпа упала на траву, ошарашенный Макар смотрел на друга.

– Я? – Владимир снизился и повис на расстоянии десяти локтей от земли. – Ты знаешь, я и сам не понимаю, как у меня это выходит. В самые первые дни я улетел от двух, вернее трех, зубастых зверюг. Короче, я тебе все расскажу по дороге. – Он опустился на землю и пошел уже рядом с Макаром.

Макар, затаив дыхание, слушал Владимира, изредка перебивая восклицаниями: «Вот это да! Ну, надо же! А ты что? Правильно, я бы вмазал! Ну и ну!» Владимир рассказал Макару о своем знакомстве с загадочной Полин, о ее огромном доме, о некоторых странностях, происшедших в его стенах, опустив некоторые пикантные подробности – а именно, свое участие во всеобщей оргии в большом «Версальском» зале.

– И что, эта Полин, она молодая или старая на самом деле?

– А черт ее знает, какая она? Я и сам не понял. И слуги, и гости у нее подозрительные. А про фонтан я и вовсе молчу, и львов доисторических человеческим мясом кормят. Если честно, – Владимир перешел на шепот, – я, как увидел ее в небе, на качели, когда она прямо над адской воронкой голяком летала, то почему-то подумал, что она далеко не та, за кого себя в первый день выдавала.

– А может, она и есть главная дьяволица или любовница Виктора?

– Не знаю… А коли так, зачем он ее в старуху превращает время от времени? – усомнился Владимир. – Ладно, нам с тобой зараз всех загадок не разгадать: поживем – увидим.

– А я эти дни мало, куда выходил. Я и оказался здесь чуть позже тебя… Вова, тебя когда убили?

– Летом, в августе 1859, – грустно промолвил Владимир, – а тебя?

– А меня в начале октября того же года. Странно здесь время идет: кажется, что прошла лишь неделя, а на земле уже год миновал.

– А бывает наоборот. Здесь годы тянутся, а на земле – дни… В чем пакость, и в чем головокружение тошнотное – в том, что Виктор часами крутит, как пожелает. Вот и ночь у него сутками длится, или день месяцами… С непривычки организм бунтует, в голове каша!

Так совсем незаметно они подошли к другой развилке дороги.

– Я живу вон в той стороне, – махнул рукой Макар. – А ты?

– А я на этой улице. Через один дом. Может, в гости?

– Нее, Володя. Мне надо домой заглянуть. Переодеться. Умыться, али баньку истопить… Давай, ежели чего, я к тебе позже приду, идет?

– Давай! Я тоже ванну приму, а то от меня козлами пахнет, – Владимир снова хохотнул.

– Слушай, а это чей дом с высоким зеленым забором? Смотри-ка верхушка, как у терема с коньком.

– А здесь некий господин Горохов живет. В гости к себе приглашал, да некогда мне все было. А что?

– Да, ничего. Я это так – из любопытства. А он какого роду-звания?

– А я и не понял пока. На вид – вроде помещик, или купец. Кто разберет? Хозяин говорил, что он тут давно. А сколько, кто его знает?

– Может, он со времен царя Гороха здесь? – Макар хмыкнул. От его смеха из травы вспорхнула крупная бабочка с ликом Джоконды, укоризненно покачала большелобой головой, и грузно шевеля темными, пыльными крыльями, утащилась в цветочные кусты.

– Тише, Макар, ты всех перебудишь, – громким шепотом отозвался Владимир.

– Да здесь мало кто, по ночам спит. А чего этим молям с кукольными головами делать? Они и днем отоспятся. Не велика важность! – вдруг Макар насторожился и замолчал – Вова, гляди, твой Горохов-то точно не спит!

Они оказались сбоку от дома Горохова, где шли грядки, засаженные какими-то незатейливыми корнеплодами и высокими лохматыми подсолнухами. В этом месте зеленый забор переходил в обычный деревенский плетень.

Владимир перевел взгляд на темный палисадник Горохова – там шла непонятная возня. Кто-то пыхтел и кряхтел, словно поднимая и перекладывая что-то тяжелое.

– Пойдем, тихонечко посмотрим, – жарко зашептал Макар в самое ухо Владимиру.

– А ну, как заметит?

– А мы аккуратно, – перелезем через прясло, пробежим огородами, и схоронимся в лопухах али подсолнухах – в этом месте луна не ярко светит – крыша тень бросает, зато двор и палисадник, как на ладони.

– Пошли…

Крадучись словно тати, оба шалопая на цыпочках подошли к невысокому плетню, ловко перепрыгнули через него, подобно двум козлам, перебежали через ровные полоски грядок и уселись в высоких подсолнухах. Макар ойкнул и чертыхнулся – лицо обожгло крапивой.

– Тихо! – зашептал Махнев.

– Откуда в аду крапива? Да жжется как! – возмущенно прошептал Макар.

– Помилуй, ей здесь – самое место. Так же, как и чертополоху и репьям, – оба тихонько рассмеялись.

В темноте мелькнула полоска слабого света, скрипнули тяжелые петли – это распахнулась дубовая дверь. На крыльцо вышел хозяин. Горохов выглядел довольно сильным и кряжистым мужиком. Рукава крестьянской рубашки были засучены до локтей, в лунном свете поблескивала розоватая вспотевшая лысина, круглое лицо казалось напряженным и озабоченным. В его руках темнело что-то массивное. Широкое плечо придерживало распахнутую дверь. Он положил темный предмет на деревянное крыльцо и шумно выдохнул. Затем воровато оглянулся, крякнул и, ухватив двумя руками, потащил тяжелый предмет с крыльца. Отбежал на несколько шагов и скинул поклажу прямо на траву. Затем развернулся и поспешил назад в дом. И снова вынес что-то тяжелое – в свете луны темный предмет обрел свои очертания. Это было тело! Женское тело! А вернее – тела, их было много. В течение четверти часа Макар и Владимир наблюдали за тем, как коренастый Горохов таскал на себе скрюченные женские трупы с длинными, развевающимися волосами. То, что тела были трупами, друзья поняли сразу – слишком неподвижно и скорее закостенело, смотрелись их несчастные силуэты. Горохов носил тела, словно деревянные поленья, и с глухим шумом сбрасывал их в одну кучу. После целых тел пошли отдельные фрагменты: руки, ноги, туловища. Он шел в дом и возвращался с двумя ногами, заткнутыми под мышки, пыхтел от натуги и сбрасывал их на траву.

У Махнева и Булкина от ужаса зашевелились волосы на голове.

– Ввволллодддяя, ттты что-нибудь ппппонимаешь? – хриплым голосом, стуча зубами, прошептал Макар. – Он что, маньяк-убивец?

– Наверное, – еле слышно отозвался Владимир, горло вмиг пересохло.

Меж тем Горохов вернулся не к дому, а к дальнему сараю и вынес поблескивающую острым металлическим краем, большую лопату. Он поплевал на руки, крякнул и принялся копать яму прямо под раскидистой яблоней.

– Он собрался зарыть все тела прямо в саду? – возбужденно прошептал Макар, – надо бежать в земскую полицию или к исправнику!

– Куда? – саркастически усмехнулся Махнев. – И где же у нас исправник? В лесу у сатиров и русалок, в доме у Полин, у ведьмы Эсмеральды, или может, в замке у нашего принципала[115]? Очнись, Макар, ты все еще витаешь в облаках. Мы в царстве прелюбодеев. Где здесь полиция? Где здесь законы? Где правосудие? Хотя, в этом я заблуждаюсь! Правосудия здесь хоть отбавляй – на всех хватит!

Оба помолчали. Затем Владимир выпрямился и уныло произнес:

– Макар, я так устал душою. Пошли по домам. Не ровен час, этот самый принципал нас на уроки призовет. Нам бы еще все это выдержать. Давай иди и ты до дому. Встретимся скоро. Живы будем – разгадаем мы все эти «тайны мадридских дворов». Всех на «чистую воду» выведем.

На этом они распрощались: Владимир пошел в одну сторону, Макар в другую.

Когда Владимир подошел к дому, вокруг стояла полная тишина. Не было слышно и горгулий. Ему снова стало грустно: он вспомнил о Глаше, о русалке, похожей на нее, о своем родном поместье, о матери. Владимир сел на крыльцо и заплакал. Неожиданно он почувствовал на лице горячее дыхание и запах речной рыбы. Это горгульи, притрусив из глубины двора, лизали его руки, и мокрые от слез, щеки.

– Вы такие хорошие, что я с удовольствием бы забрал вас с собой при новом рождении. У меня никогда не было таких милых собачек или кисок… Шут вас разберет, кто вы… Но вы такие славные, – руки ласково теребили мягкую шерстку на круглых головах, пальцы чесали за острыми ушками. Горгульи преданно урчали и жались к груди.

Он посидел немного на крыльце и медленно поднялся по деревянным ступеням пустующего немого дома.

«Раньше, при жизни меня порой раздражала утренняя и дневная сутолока, гулкая беготня дворовых по усадьбе, их зычные, нараспев окающие голоса, таскание ведер с водой и выпаренными тряпками, протирание стекол и посуды, бабьи перемигивания, вздохи и возня, запах лука и овчины, бестолковые вопросы и прочая суета. Я казался сам себе умным, благородным, правильным. Я с пренебрежением посматривал на них сверху вниз. Я снисходил до глупых, как мне казалось, разговоров. Я царственно позволял ухаживать за собой, кормить, одевать, целовать ручку… Напыщенный болван! Чего бы я только не отдал сейчас, чтобы заново увидеть все эти милые сердцу, «посконные рыла»… Я бы сам поцеловал Маланью в пухлую, распаренную от работы, мягкую, такую далекую и живую руку. А сейчас я один, один, словно могильный червь. Я жив, но я – мертв… Вот вам, любезнейший Виктор, и домашнее задание. Я обнаружил еще один страшный грех. Это – безмерная «гордыня», кою я тешился на радость «рогатых», я упивался властью над слабыми людьми. Но и вы, Виктор, лукавите без меры, журя меня для проформы за грехи. На самом деле вы рады им, как младенец новым игрушкам. Вы – исчадие ада, и не надо излишних сентенций! Хотите при важных минах получить хитроумную игру? Извольте, вы ее получите! Я поиграю в раскаявшегося грешника. А что у меня на самом деле в душе – это мое дело!»

Пустая столовая, в которой не пахло едой, встретила хозяина гулкими эхом шагов. Он поднялся в спальню. Ради интереса решил взглянуть в зловредное комодное зеркало: «Чем оно на сей раз меня порадует? Бьюсь об заклад, я стану черным козлом. А что я хотел? Я им и был…» Он не ошибся – зеркало моргнуло и вмиг приделало на лоб Владимира огромнейшие, тяжелые, закрученные к низу, золотые рога с вкрапленными ярко-красными рубинами, а на шее повис трогательный серебряный колокольчик. Владимир рассмеялся от души: зеркало все меньше его раздражало. «Ого, а синяка-то под глазом нет. Испарился синяк. А рога? Ну что, рога? Великолепные, знаете ли, рога! Может, шутовское зеркало висит здесь с целью поднятия моего настроения? Хотя, настроение, если честно, почему-то гадкое. То ли я из-за Горохова расстроился, то ли из-за воспоминаний о родном поместье – не знаю. Но что-то тоскливо стало…»

Владимир разделся, не спеша принял ванну. На это раз его уборная не приготовила ему ни купания в вине, ни кровавых омовений – вода была обычной и приятно теплой. Он смыл с себя остатки козлиной шерсти и едкий запах овчины.

Чистые плечи лизнул холодный шелк китайского халата, разрисованного огненными драконами. Он вышел из уборной, плюхнулся в широкое кресло и с наслаждением вытянул ноги. Мысли путались, спать не хотелось. И тут его взгляд упал на круглый, блестящий столик – он был задвинут в складки кроватного балдахина. Владимир отодвинул тяжелую ткань – на столике красовались три коробочки, стеклянная лампа для поджигания опиума, льняной мешочек, перевязанный тесемкой и медный кальян с курительными трубками. Он вспомнил! Виктор говорил, что это – опий и гашиш. «И как я раньше не решился покурить? Мог бы и позабавить себя. А что, «тряхнем стариной» – обрадовался он. Рука потянулась к прямоугольной жестяной коробке с красивой этикеткой. Судя по запаху, там оказались папиросы с гашишем. Рядом стояла синяя бархатная бонбоньерка[116] – в ней покоились засахаренные фиги и сушеные абрикосы, напичканные внушительными темно-коричневыми комочками опия. В другом досканце лежали глянцевые шарики чараса[117] и костяные пайпы[118].

– Ого, какая щедрая коллекция! Жаль, со мной нет Макара, сейчас бы вместе насладились. А может, он не любитель этой радости? – рассуждал Владимир. Он покосился на раму, откуда обычно приходил Виктор. Рама была пуста.

Недолго думая, Владимир раскурил папиросу с опием и съел засахаренную фигу. «Такими же фигами я когда-то накормил Глафиру Сергеевну, – вспомнил он. – А она: сначала – «не хочу, не буду», а потом раскрывала маленький, влажный рот и прямо с руки слизывала терпкие хрустящие зерна. А как она раскраснелась, волосы выбились, глаза посинели, словно два сапфира. А я – дурак, ее связал, а она… как она меня хотела… Я ее дразнил. Эх, я многое бы отдал, чтобы Глаша оказалась рядом. После опия она так жарко отдавалась мне, будто в последний раз. Да и другие бабы блажили. А Мари? Где теперь моя верная подружка? А Игнат?» – на глаза навернулись слезы.

Владимир всхлипнул и еще раз глубоко затянулся. Потолок и стены замерцали приветливыми огоньками и поплыли в разные стороны. «Началось!» – подумал Владимир. Заиграла и музыка. Сначала полились звуки знакомой, радостной мелодии: это была «Маленькая ночная серенада-рондо» Моцарта. Владимир подскочил и стал дирижировать руками в такт невидимому оркестру. Затем он присел и с наслаждением съел еще и абрикос с опием.

Оклеенные шелком, голубые стены задрожали еще сильнее. На портретах исчезли образы обнаженных прелестниц. Рамы были пусты – было такое чувство, что все дамы вышли совершить ночной моцион по местным окрестностям. Зато при первых же звуках чудесной, немного озорной мелодии из картинных рам полезли охапки свежих роз, лилий, хризантем, георгин. Их волнующий аромат сводил с ума. Цветочные гирлянды буквально заполонили все стены, потолок и даже разрослись в саму комнату. А в изголовье кровати расцвел пышный розовый куст. Из цветов полетели маленькие, вполне обычные бабочки, похожие на земных. Их голубые и желтые крылышки устроили настоящий живой фейерверк – они садились на руки Владимиру и снова упархивали в пряные цветочные заросли.

«Чудесно… Пока меня все устраивает. Неплохое начало», – рассудил он и затянулся крепче.

На противоположной стене показались пейзажи звенящих на солнце лесов и парков юга Франции. Зажурчали быстрые ручьи, несущие прозрачные воды по зеленеющим долинам. Владимир видел цветущий миндаль и спелый черный и желтый виноград, ломающий своей тяжестью, иссушенную и позолоченную солнцем, лозу. Огромные платаны и дубы, шевеля листьями, гнали одуряющий южный аромат. Колючие шары каштанов лопались от зрелости и покрывали траву блестящими шоколадными плодами.

Мелькнули развалы греческих скульптур и храмов, белая пена морского прибоя скатывалась с вековых, истертых тысячами человеческих ног, ступеней мраморных причалов. Возрождались и тут же таяли в розоватой дымке жаркие пески полуденных пустынь, пересекаемых величественным караваном. Навьюченные пестрой, аляповатой поклажей, усталые верблюды, словно молчаливые сфинксы, безропотно шли к спасительному оазису. Смуглые погонщики, похожие на бинтованные мумии, хриплыми голосами окликали друг друга.

Меж гладких камней бежали кривые тропинки, уводя путников в оливковые и олеандровые рощи, за ними колыхались на ветру поля влажных, открытых в сладостной истоме, маков. Плескались синие моря, и даже горько-соленые океаны. Запахло йодом, водорослями, ракушками и свежей рыбой. Открытые корзины рыбаков играли на солнце серебром свежего улова. На плетеном, подернутом, словно изморозью, морской солью, дне одной из корзин, раскинув беспомощные клешни, дышал страхом красноватый гигантский краб.

Далее поплыли альпийские луга и снежные вершины голубых гор – запахло эдельвейсами, крокусами, подснежниками, молоком и козьим сыром. Альпийские красоты сменились восточной экзотикой: ошеломительным, бурным цветом взыграли кусты орхидей и магнолий. В спиральном хороводе поплыли кипарисы и пальмы. Воздух комнаты наполнялся то одним, то другим ароматом.

После первой мелодии заиграл дивный Ноктюрн Шопена. Под эту славную музыку случилось следующее действо: квадрат лунного света, лежащий на полу, вдруг приподнялся и стал походить на плавающий в голубом свечении, шелковый персидский платок. Этот платок вознесся к потолку, сам по себе завязался узлом, превратившись в мерцающий, мягкий комок, в нем что-то оборвалось, словно не выдержали нитки, и на деревянный пол посыпалась тонкая струйка золотистого песка. Песок не рассыпался, как попало, а образовывал плотную, отсвечивающую золотом, форму. Через минуту на полу вылилась очаровательная, почти обнаженная, золотистая девушка. Её фигурка имела четкий контур, но вместе с тем она вся просвечивала – сквозь ее голову или живот просматривалась противоположная стена комнаты. Золотистая девушка была прозрачной… Но это не помешало ей тихо улыбнуться, тряхнуть роскошными волосами и приступить к замечательному танцу. Из одежды на ней была лишь набедренная повязка, увитая газовым золотистым шарфом, и тонкие алмазные браслеты. Владимир никогда не видел такого «дива дивного».

Она плавно двигалась под шопеновский ноктюрн, легко подпрыгивала и покачивала узкими бедрами. Её тонкие ручки тянулись к цветочным кустам, пальцы осторожно срывали бутоны желтых и красных роз. Ручки взлетали над головой, острые локотки сгибались, голова откидывалась назад, обнажалась прозрачная, но с четким контуром грудь, пальцы мяли розовые лепестки – те медленно падали, словно снежинки, засыпая волосы и нежные плечи. На полу образовался пестрый круг из оборванных лепестков. Босые ножки с золотистыми ноготками топтались в этом пестром круге. Прелестница мило улыбалась. Владимир хотел протянуть руки к прозрачной танцовщице, но она покачала головой, засмеялась и приложила к губам тонкий длинный палец.

Сколько бы длился этот танец – неизвестно. Но внезапно музыка сменилась – заиграл орган. Это была Сарабанда Генделя. Величественная и грустная мелодия изменила и пейзаж. В комнате посвежело, стало почти холодно. Часть цветов растворилась, часть засохла. Мертвые, сухие крылышки голубых и желтых бабочек засыпали деревянный пол. На стенах появились другие картины – непроходимые еловые леса, песчаные обрывы с торчащими корнями исполинских сосен, поля спелой пшеницы, российские березовые рощи, русло потемневшей свинцовой Волги, загоревшие до черноты, косматые, угрюмые бурлаки, тянущие неподвижные баржи с мучными мешками. Их распухшие и красные от холодной воды ступни, увязали в бечевом иле и песке. Вокруг этой мелодии разнеслась звенящая тоска.

Прозрачная девица нахмурилась, пухлые губы надулись от обиды – пленительный танец оборвался. Она скрестила руки на груди и зябко поеживалась, стройные ножки нерешительно топтались по холодному полу и жухлым, вмиг почерневшим, розовым лепесткам, испуганный взгляд блуждал по мрачным, кондовым и тоскливым среднерусским пейзажам. Владимир еще раз попытался взять ее за руку, но она выскользнула, словно световой луч, и отступила к окну. Вместо теплой кожи пальцы почувствовали пустоту – девица была не просто полой и прозрачной, но и неосязаемой на ощупь.

Мелодия снова сменилась. Это был все тот же Георг Фридрих Гендель. На этот раз зазвучала почти трагическая органная Пассакалия. Краски на стенах потемнели еще сильнее: задули колючие ветра, полили холодные свинцовые дожди. Косые потоки сменялись мелкой моросью… И вся эта небесная хлябь падала на грязные, развороченные от тяжелых колесных повозок дороги, хлопья снега покрывали жирные комья земли и тут же таяли. Сердце заныло от тоски при виде несжатого пшеничного поля – на согнутых спелых колосьях лежало рыхлое, местами темнеющее одеяло первого выпавшего снега. В снегу был и неубранный фруктовый сад. Белые охапки прижимали тяжелые гирлянды яблоневых веток. Часть веток были надломлены или варварски вырваны вместе с длинными полосками нежной коры. Вокруг яблоней пестрели талые следы грубых сапожищ.

«Господи! Да неужто, это моя осиротевшая усадьба?! – возопил Владимир. – Где все? Почему не убран урожай? Игнат, а ты где, сукин сын? Как мог ты проворонить пажить с колосьями? Да что же, это делается?!» Унылое видение скользило дальше – показался угол потемневшего от дождей, господского дома, пегая некрашеная крыша, заколоченное крест- накрест окно.

Владимир до боли сжал кулаки, опустил голову и громко зарыдал. Расстроенная таким поворотом, прозрачная чаровница прямо спиной запрыгнула на подоконник открытого окна и растворилась в синеве густой ночи. Её тонкий, летучий силуэт мелькнул в верхушках фруктовых деревьев и скрылся в стороне лавандовых полей.

«Ну, и катись ко всем чертям «пустая голова», все равно ты – моя галлюцинация… Чего о тебе жалеть!» – с обидой думал Владимир, размазывая по щекам горячие слезы. – «А я сейчас еще чего-нибудь жахну…» Руки потянулись к холщевому мешочку. Развязались легкие тесемки – внутри оказались странного вида сухие, сморщенные грибочки, похожие на поганки. При жизни Владимир пробовал однажды нечто подобное – впечатления были незабываемые… Правда, он чуть не умер, несясь в космические дали и микромиры, – Игнат еле откачал верного друга. Но, когда это было? И чего сейчас бояться?

«Эх, была не была!» – рука полезла в мешочек, захватила несколько сушеных грибов и отправила их в рот. Появился странный привкус плесени и мха, потекла вязкая, горькая слюна. Он посидел несколько минут – вокруг ничего не изменилось: не было музыки, исчезли живые пейзажи. «Может, лечь спать? Похоже, эти грибы – обычные… Чего я тут маюсь?» – думал он.

Внезапно он услышал чей-то простуженный кашель. Звук шел из-под кровати. Владимир наклонился и откинул шелковое одеяло. Под кроватью кто-то был!

– Сударь, простите за беспокойство, – лающим мужским голосом проговорил странный субъект. – Вы, не будете ли, столь любезны, не поможете мне выбраться отсюда?

Владимир шлепнулся на пол, ударив колени, и присмотрелся к пыльной подкроватной темноте – там кто-то шевелился и подкашливал. Махнев взял в руки подсвечник, зажег толстую свечу и осветил дощатый пол. То, что лежало под кроватью, вызвало вначале сильное недоумение и даже чувство страха. Это было туловище мужчины в высоком военном ки́вере[119] с козырьком и длинными бакенбардами на морщинистых щеках.

Зеленый офицерский мундир, подвернутые книзу, серые суконные рейтузы, золотые эполеты, кресты на груди – все было при нем. Но у туловища была лишь одна голова… Руки и ноги отсутствовали.

– Здесь пыльно и нечем дышать, – офицер смачно чихнул.

– Сейчас, сейчас. Сию минуту, – засуетился Владимир.

Он протянул руку и, ухватившись за зеленое сукно, потянул туловище на себя. И хотя это был не целый офицер, а только его часть, именно эта часть оказалась совсем нелегкой. Владимиру пришлось приложить немалые усилия, чтобы вытянуть этого странного субъекта.

– Разрешите представиться: я обер-офицер лейб – гвардии гренадерского полка, поручик Василий Степанович Рукомойников, – пожилой калека лежал на деревянном полу и смотрел на Владимира выпуклыми голубоватыми глазами. Густые брови и пшеничные усы придавали суровость мужественному лицу, однако в глазах светилась лукавая улыбка. – В боях под Аустерлицем получил множественные осколочные ранения, лишился рук и ног, был отправлен в отставку. Впоследствии за храбрость и героизм наш старый лейб-гренадерский полк получил звание «Гвардейского» и Георгиевские знамена с Андреевскими лентами и надписями: «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России 1812 года», «За отличие в 1812, 1813, 1814 годах против французов» – с гордостью произнес он, – а ваш покорный слуга заработал Георгиевский крест и шпагу с позолоченным эфесом и надписью «За храбрость»… – он помолчал с важным видом, голубые, чуть выцветшие глаза с интересом рассматривали нелепых красных драконов на китайском халате Владимира. – А вас зовут Владимир Иванович Махнев, если не ошибаюсь?

– Так точно, – отрапортовал Владимир.

– Вольно, вы же не военный человек, ведь так?

– Нет, я при Сенате служил, на государевой службе…

– Так-так, – поручик чуть высокомерно оглядел фигуру Владимира и брезгливо поморщился при виде шелковых драконов, – Владимир все время пытался запахнуть разъезжающиеся полы шелкового халата и почему-то дрожал от холода и страха так, что стучали зубы. – Господин Махнев, мне неудобно лежать перед вами на полу, приподнимите меня и посадите вон, в то кресло.

Владимир пулей подбежал к красному бархатному креслу, стоявшему возле стены, и подтащил его поближе к кровати. Затем он ухватился за объемный офицерский мундир, приподнял тяжелого инвалида и посадил его на место. Офицерский кивер с козырьком свисал на бок, смялись золотистые эполеты, бляха съехала на плечо, стоячий воротник немного отогнулся, тринчик этишкета[120] был оторван.

– Разрешите, я все поправлю? – обратился к капитану оробевший Владимир.

– Валяй! – разрешил офицер.

Владимир дрожащей рукой поправлял офицерские причиндалы. Когда он дошел до этишкета, инвалид Рукомойников внезапно гавкнул и укусил Владимира за руку.

Махнев вскрикнул не столько от боли, сколько от страха и недоумения: «Неужто меня так прет? Или этот Василий Степанович местный житель? Чем же он так мог нагрешить, без рук и ног (какая ужасная участь!), что попал в лапы к Виктору? Он галлюцинация или настоящий?»

Поручик фыркнул и заржал, словно конь.

– Ну, хватит Вова, валять дурака… Дай мне лучше гашиша покурить или чараса пожевать. Я хоть и инвалид, однако, виды на удовольствия имею… И пригласи, наконец, девок! Шампанского закажи и цыган. Гулять будем или в «номера» поедем. Да не жмись, тыловой красавчик!

Глава 10

– Видите ли, Василий…

– Степанович.

– Да, да я помню – Василий Степанович. Дело в том, что я здесь совсем недавно. И не знаком ни с местными питейными заведениями, ни с ресторациями, и ни с особыми домами, откуда можно заказать девиц, – вежливо и с расстановкой произнес Владимир.

«Что за чушь я несу? Откуда здесь могут быть ресторации? Хотя, кто их знает…» – подумал он про себя. – А цыгане? С двумя я уже познакомился. Становиться повторно козликом – большого желания пока нет…»

– Эх, твое благородие, что ж так плохо-то? Я думал, ты все знаешь… – разочарованно протянул поручик. – Ладно, дай-ка мне папиросу в зубы и грибков твоих пожевать. Сейчас повеселимся, а бабы и сами подтянутся. Верно, я говорю? – он подмигнул хитрым, мохнатым глазом.

«Ничего не понимаю: он настоящий или видение?» – напряженно размышлял Владимир, заглядывая в серые глаза поручика. Тот скромно отводил взгляд и насвистывал какой-то бравурный марш.

Владимир раскурил папиросу и подошел к поручику.

– Ну, что встал? Пихай ее в пасть! – гоготнул Василий Степанович и раскрыл темный зубастый рот. Владимир отвел глаза и почти на ощупь вставил папиросу, куда следовало. Он мысленно выругался и тут же брезгливо отер пальцы о полу халата.

Офицер смачно затянулся, струйка сизого дыма прорвалась через широкие ноздри красноватого, мясистого носа. Он запыхтел, словно нагретый самовар.

– А теперь вытащи и дай грибков пожевать! – скомандовал Василий Степанович. Владимир сделал все, как просил инвалид. А сам присел в задумчивости на кровать.

На лестнице, ведущей в спальню, послышался какой-то шум, вернее это были гулкие шаги. Владимир вскочил с кровати и побежал на звук шагов. Офицер тоже перестал жевать и вывернул шею, чтобы посмотреть, кто это там поднимается по лестнице.

Мелькнула цветастая макушка пестрого головного платка, затем поднялось широкое простодушное лицо очень крупной деревенской девахи, далее показались две огромные арбузные груди, обтянутые красным, в белый горох сарафаном. Ниже выплыло и все дородное тело… Девица оказалась не просто высокой и крупной, она была даже выше самого Владимира, шире в плечах и мощнее. Странная гостья походила на высокого гренадера.

– Ого, вот это барышня! – поручик раскрыл рот от удивления. – А ты, Владимир Иванович, оказывается, шалун! – хитро подмигнул он. – Стало быть, вкусы у тебя изысканные, раз таких барышень в дом приглашаешь. Я сие уважаю: добрая деваха!

– Помилуйте, Василий Степанович, я в первый раз эту сударыню вижу, равно, как и вы… – пробормотал, сбитый с толку, Владимир.

– Будьте здоровы, господа хорошие, – девица по-крестьянски поклонилась в пояс, свернув могучую, плечистую руку, облаченную в белую блузу, округлым кренделем. При этом красный сарафан приподнялся снизу, и благодарные зрители могли лицезреть то обстоятельство, что девица стояла на полу босыми ногами. Но что это были за ноги! Они были такого огромного размера, что на них было впору примерить разношенные солдатские сапоги. – Меня зовут Алёна, – окая и нараспев, молвила она. – Я, Владимир Иванович, по вашу душу пришла.

– То есть как, я вас не понял, милейшая Алена, как вас по батюшке?

– Митрофановна, – скромно отозвалась девица, потупив долу рыжеватые глаза. – Я замуж за вас хочу. Не гоните меня, выслушайте: вам хозяюшка добрая нужна. Вы мужчина взрачный, да казистый – негоже такому одному, без супружницы пробавляться. Захвораете ненароком – кто ходить за вами будет? Да и щами в горнице не пахнет. А я и тесто умею ладить, и хлеб у меня на корочку – хрусткий, а внутри – мягонький, я и квасы хмельные ставлю и капусту квашу – всему обучена. Могу и портки состирнуть и за скотиной присмотреть.

«Какая у меня скотина? – подумал Владимир. – Разве что горгульи?»

– Хорошая невеста! – со знанием дела встрял поручик.

Владимир даже опешил от такого поворота.

– Василий Степанович, при всем уважении к вам и вашим боевым заслугам, я не спрашивал вашего совета, – сухо отозвался Махнев.

– Так ты спроси! – дерзко парировал инвалид. – Спроси, и я тебе скажу: да на такой жениться, все равно, что к печке прислониться. Видная девка, высокая, справная, прямо-таки бельфам[121]. И детишек кучу народит.

Девица зарделась от удовольствия.

– Алена Митрофановна, я, конечно, польщен вашим предложением, однако жениться пока не намерен.

– Ну, как же так, – разочарованно промолвила она и бухнулась на край кровати – перина промялась глубокой впадиной под ее внушительным задом. – Как же так? А мне по-другому сказывали…

– Я не знаю, кто вам чего сказывал, но это – неправда. Я жениться не собирался пока.

– Я не по сердцу вам, да? – всхлипнула она, захлопав рыжими ресницами. Полная рука сдвинула назад пестрый ситцевый платок, обнажив крупную голову. У «гренадерши» были жутко густые, огненно-рыжие волосы, заплетенные в толстую, как морской канат, косу.

– Эх жаль, я – инвалид. Не то бы женился на этакой, – мечтательно отозвался поручик, смерив деваху пылким взглядом. – А может, как-нибудь сладим, голуба? – с надеждой спросил он.

– А и, правда, Алена Митрофановна, смотрите, какой у нас знатный жених, герой войны! – обрадовался Владимир. Но реплика прозвучала как-то неуверенно и совсем неубедительно для Аленки.

– Вы что же, потешаетесь надо мной? – взвыла она. – Пошто мне такой старик, да еще и без мужских причиндалов?!

– Нууу, начет этого вы ошибаетесь, голубушка! Главный мужской причиндал у меня сохранен, да такой, что не разочарую. Две барышни от меня детей родили уже после моего ранения. И сделали сие не только из чувства глубокого патриотизма, но и по потребности телесной. У меня вообще много женщин было. Старый конь, знаете ли, борозды не испортит…

– Не хОчуууу! – еще громче зарыдала она. – Мне Владимир Иванович любый.

– Сударыня, успокойтесь… Я несколько смущен. Право, женитьба не входила в мои ближайшие планы. И потом, – он приосанился. – Вам, как простой крестьянке, лучше искать жениха из своей ровни…

– Ровня, не ровня… Сама знаю, кого люблю и за кого замуж пойду. Только и за вами, как я погляжу, невесты в очередь-то не стоят. Довыбираетесь – так в одиночку свой век и прокукуете, – насупилась она. Помолчала. А после ни с того ни с сего выдала: – Я проголодалась сильно. Не угостите ли чаем, али пирогами?

– Да я бы с удовольствием. Но видите, в чем дело…

– Ясно, можете не продолжать, барин. Я видала, у вас на кухне мышь от голодухи подохла.

– Как так подохла?

– А так. Кверху пузом лежит, – Алена скрестила крупные ладони на груди и возвела глаза к небу. – А это у вас, что за конфекты такие? Дайте хоть одну отведать, – толстый, красноватый палец с плоским, неровно остриженным ногтем указал на открытую бархатную синюю бонбоньерку, в которой томились засахаренные фиги с опием.

– Алена Митрофановна, это конфеты, но они не всем годятся…

– Что-то вы хитрите, барин. Жадничаете, что ли? Раз конфекты, значит детям, али бабам, – она широко улыбнулась и шмыгнула веснушчатым курносым носом.

Из красного кресла послышался протяжный храп – это задремал герой войны.

– Ой, сам-то спит, аки младенец, а ешо женихаться надумал, – презрительно проговорила Аленка. А потом нагнулась к уху Владимира и зашептала, косясь лихим рыжим глазом: – Вы на меня не серчайте, ваше благородие. Я же не дурочка какая – я понимаю, что не ровня вам. Возьмите хоть в приживалки, хоть в полюбовницы… Я и без венца согласная с вами согрешить. Все тело от желания горит. Мочи нет! – она навалилась всей тяжестью арбузных грудей на лицо Владимира. Ему стало тяжело дышать. Пахнуло едким потом.

– Алена Митрофановна, Алена Митрофановна, погодите! Вы же меня задушите так! – прохрипел он, еле освобождаясь от назойливой бабы. Полы шелкового халата предательски разъезжались в стороны, обнажая пленительный голый торс, от которого Аленка не могла отвести голодного взгляда.

Она нарочито хмыкнула и отвернулась. Затем, не зная чем себя занять, снова полезла к бонбоньерке с опиумными фруктами. Владимир и глазом не успел моргнуть, как Аленкина загребущая ладошка схватила целую пригоршню засахаренных фиг и абрикосов и отправила её в зубастый рот. Довольная мордаха зажмурилась от удовольствия, полные губы причмокнули.

– А ничего, славные у вас конфекты, кисленькие!

– Вы, вы… что же вы делаете?! Столько нельзя! – прокричал Владимир, но было уже поздно. Аленка сгребла и все остальные и с хрустом сжевала и их.

– Тюю, нельзя! Придумали тоже. Я баба крупная, аппетиты хорошие имею. Я когда в доме у батюшки жила, то могла за один присест ушат пирогов уплести, да пол ведра молока выдуть! Могу и куликнуть[122] на радостях, особливо браги, али полугара[123], – она хитро подмигнула Владимиру. – А тут сухи какашки овечьи, какие-то… Только еще больше кушать захотела. Аж, в животе урчит, вот, послухайте.

Владимир с замиранием сердца склонился над упитанными телесами несносной девицы – в животе Аленки булькало, ревело и колобродило так же сильно, как шумит вода на речных перекатах во время весеннего половодья.

– Алена Митрофановна, чем же вас накормить? – озадаченно пробормотал Владимир.

– Не знаю! – обиженно всхлипнула она и оттопырила пухлую нижнюю губу. – Ести больно охота!

«У нее такой сердитый вид, что она того и гляди заживо меня проглотит, – думал он с тоской. – Может, попробовать еды ей заказать?»

Поручик захрапел еще громче, а Аленка тоненько заскулила. Владимир метнулся в столовую, но, не добежав до конца лестницы, вернулся: «А чего я мечусь? Закажу ей чугунок репы или ведро каши – это-то у меня хорошо выходит. Она – девушка непривередливая, все скушает».

Он вышел на середину спальни и, сев по-турецки, попытался сосредоточиться.

– Чего это вы, Владимир Иванович, такое делаете? Уселись, аки басурманин, какой! – Аленка выкатила рыжие в крапинку глазищи.

– Погодите, Алена Митрофановна, я пытаюсь еды вам раздобыть, здесь все так делают. Владимир сосредоточился на чугунке с репой. Раздался характерный стук. Но на пол приземлился не чугунок с репкой…

Поблескивая капельками жира, источая чесночный аромат, прямо на ковер, мягко, словно птичье пёрышко, приземлилось объёмистое блюдо с зажаренным поросенком, фаршированным рассыпчатой гречневой кашей.

«Ого! Какие щедрые сегодня у нас хозяева! – подумал он с обидой, – как для меня, так репку с кашей, а для Аленки, значит, порося».

Вслед за поросенком прямо с потолка свалилась огромная бычья нога, горячая и ароматная, будто ее только что сняли с вертела, гусь с капустой в широкой чугунной гусятнице, ведро вареной картошки, припорошенной укропом, миска с солеными огурцами и большая бутыль с квасом. При виде всего этого богатства, Аленка подпрыгнула с кровати и захлопала от радости в большие ладоши.

– Это все мне? – взгляд сделался масленым, а звук, идущий из живота, стал еще громче.

– Вам, уважаемая, вам. Чем богаты, как говорится, тем и рады. Так?

– Так-так! А можно я прямо на полу покушаю, на вашем коврике?

– Конечно, можно! Давайте разбудим нашего славного героя и предложим ему отобедать с вами?

– Ой, ну его, – отмахнулась жадная девица. – Он нудный, его кормить надобно из ложки. А мне неохота, да и еды мало, – она села тоже по-турецки прямо на ковер, подоткнув красный в горошек широкий подол, и взялась за жареную бычью ногу. Владимир и глазом не успел моргнуть, как острые Аленкины зубы впились в сочное мясо. Она расправилась с ногой в считанные минуты. Мясной сок тек по толстым щекам; проворная рука выуживала теплые, сдобренные маслом, рассыпчатые картофелины и отправляла их почти целиком в большой открытый рот; смачно хрустели темно-зеленые огурцы; гулко булькал хлебный квас. Так же быстро она расправилась и с поросенком, и с гусем. Когда на дне ведра оставалась лишь одна картофелина и маленькое мясное ребрышко от поросенка, Аленка ойкнула и испуганно покосилась на Владимира.

– Чего я, окаянная, сделала! Я же вам ничегошеньки не оставила, – проговорила она странным голосом, срывающимся на низкий баритон.

– Ничего, красавица. Я не голоден, – ответил Владимир и усмехнулся.

– Правда? – почти басом радостно констатировала она и икнула.

«Может, теперь она уберется куда-нибудь? – подумал Владимир. – Ничего не понимаю: она, поручик, откуда они все взялись? Неужто это все – грибы?»

А вслух произнес:

– Чего еще желаете, Алена Митрофановна?

Алена сладко потянулась и вскочила на ноги – оказалось, что за время своей трапезы она выросла еще на локоть и возвышалась, чуть ли не под-потолок. Вследствие быстрого роста, платье на Аленке стало ужасающе коротким – обнажились огромные ступни с толстыми щиколотками, выше шли крепкие, покрытые рыжим волосом, ноги. Аленка засмущалась и попыталась одернуть сарафан, но это у нее плохо получилось: сарафан не только не удлинился, но и затрещал по швам, а в некоторых местах и лопнул. Белая блузка натянулась без меры – казалось, упругие шарообразные груди вот-вот выскочат из тесного ложа.

– Чего хОчу? Ой, моченьки моей нет, как хотюча я стала! Я вас хОчу, Владимир Иванович! – почти мужским голосом проговорила она.

– Алена Митрофановна, я уже высказался на сей счет, и мне кажется, вы меня должны были понять…

– Да как мне вас понять, коли вы моей тяги понять не желаете. Грудям тесно, животу жарко, меж ног огнем все горит!

– А… это так бывает, когда насекомые в лобковых волосьях заводятся. Тогда и горит меж ног огнем, и зудится к тому же. Это – вошь окаянная. «Мандовая» – ей имечко. У нас в окопах была такая напасть после посещения полковой девицы, – ни с того ни с сего ляпнул сонный поручик, раскатисто всхрапнул и снова погрузился в сладкий сон.

– Молчи, старый дурак! – крикнула Аленка басом и, схвативши Владимира за руку, с силой бросила его на широкую кровать. А сама завалилась сверху и впилась в губы чесночно-огурцовым крепким поцелуем. Настырная рука шарила в поисках завязок от халата.

– Алена, вы меня раздавите! – захрипел Владимир, с трудом освобождаясь из горячих объятий «гренадерши».

– Ну, тогда ты, любый мой, ляг сверху, а я ноги-то раскину… – в порыве страсти несносная девица перешла на «ты».

Владимир не почувствовал знакомого влечения. Аленка обиженно посмотрела ему в глаза. Круглый масляный подбородок дрогнул, рыжие зрачки увлажнились. Аленка вновь была готова разрыдаться.

– А давай, тогда так, – будто осенило ее. Полная рука потянулась к шелковому шнуру, висящему возле стены, и дернула – бархатный балдахин прикрыл любовный альков от глаз дремлющего поручика. Затем она вскочила на ноги и, развернувшись к Владимиру внушительным задом, задрала подол…

То, что увидел Владимир, привело его в кратковременный ступор. Вся спина, ноги и часть белокожего зада Аленки были покрыты густым рыжим волосом. А между ног раскачивались внушительные, волосатые тестикулы. «Вот вам и belle femme»!

– Алена, это что? – пробормотал, вмиг побледневший, Владимир. Его замутило и повело сторону.

– Гиде?

– Там… Ты мужчина?

– Та нет… – протянула она, – я – и не баба, и не мужик… я этот, как его… Фродит. Так меня наш дохтур называл…

– Гермафродит???

– Ага, оно самое. Я название запамятоваю, да и выговорить тяжко – язык сломаешь. Но ты не пужайся, Владимир Иванович, я женского роду.

– Как так женского, когда у тебя там такое…

– Твое благородие, ты такой нудный, как и этот старый курощуп. Ну шо, тебе это так важно? Я тебя люблю, вот и ты полюби меня такую, кака я есть. Ежели людя любят друг дружку – у них завсегда все ладится. Я знаю: у тебя просто хвороба такая – «нестояк» называется… Сглазили тебя. Ты не сумневайся, я вылечу, – снова басом пообещала Аленка.

«Господи, это какой-то кошмар, – летуче подумал Владимир и отстранился от назойливой Алены. – Неужто меня так прёт от этих грибов? Я в этом адском царстве скоро не буду отличать сон от реальности, галлюцинации от нормальных личностей».

– Ладно, твое благородие, я пока настырничать и увещевать тебя не буду. Я обожду малость. А как полечу тебя заговором, так у нас с тобой такА любовь будет, что все обзавидуются…

– Я уже от зависти слюни пускаю, – из-за балдахина раздался голос инвалида.

– Прекратите же все, наконец! – закричал Владимир. – Надоело!

– А коли надоело, я лучше барин, вам спою и спляшу, – басом отозвалась Аленка. – Я когда сытая, завсегда пою! Меня все на деревне слушают.

– Не надо… – слабо возразил Владимир. Но видя, что с Аленкой спорить бесполезно, махнул рукой: «Пускай уж лучше поет и пляшет, чем с любовью ко мне лезет».

Алена Митрофановна одернула тугой сарафан и вышла на середину широкой комнаты. Она снова поклонилась в пояс и торжественно произнесла:

– У церкви стояла карета. Поет Бочкина Алена Митрофановна.

Странное дело: комната изменилась – расширились, словно растаяли голубые стены, бревенчатый потолок стал намного выше, побелел и покрылся художественной лепниной. По углам обозначились массивные колонны, увенчанные замысловатыми капителями. Ярким светом засверкала огромная театральная люстра, появилась и широкая сцена с тяжелым бархатным занавесом. На сцене стояла новоявленная артистка. По сумрачным углам раздались приветственные аплодисменты и легкое покашливание, возня и скрип театральных кресел. У Владимира было такое ощущение, что он попал в партер Александринского театра, а по бокам в бенуарах, в пышных ложах и в бельэтаже восседала многочисленная, довольно приличная публика. Запахло пудрой, дорогими духами, шелковыми и парчовыми тканями, мокрым волосом, помадой, влажным мехом соболей, напудренной кожей перчаток, английской ваксой, леденцами монпансье и прочими театральными запахами. Из углов слышался шелестящий шепот, постукивание лорнетов и моноклей.

Наконец публика утихла. Вышел дирижер в темном фраке и бабочке под белым тугим воротником и поклонился в зал. Важная публика снова захлопала, но уже чуть меньше, чем приветствуя саму артистку. Позади Аленки показался струнный оркестр, в котором сидели балалаечники, виолончелисты, скрипачи, арфисты и гусляры, также одетые в темные фраки и белые сорочки.

Алена с пунцовыми от волнения щеками еще раз поклонилась публике. Яркие софиты освещали ее монументальную, плотную фигуру. Откуда ни возьмись на рыжей голове артистки оказался расписной, расшитый бисером, русский кокошник. Торжественно ударили литавры, к ним присоединились балалайки, гусли и виолончели. Алена Митрофановна гордо вскинула голову, широко открыла рот и запела:

У церкви стояла карета,

Там пышная свадьба была.

Все гости нарядно одеты,

Невеста всех краше была.

Все гости нарядно одеты,

Невеста всех краше была.

На ней было белое платье,

Венок был приколот из роз.

Она на святое распятье

Смотрела сквозь радугу слёз.

У нее был сильный, звучный голос, а вернее голоса: она начинала петь женским сопрано, затем переходила в контральто, в припеве звучал мужской баритон, спускаясь местами на басы. Причем казалось, что поет не одна Аленка, а многоголосый хор, в котором она солирует. И пела она так чувственно, с душой, что Владимир невольно заслушался.

– До чего же хорошо поет наша Аленушка, – откуда-то из бенуара раздался голос поручика. – Эх, до чего сердце забирает! – всхлипнул он. Было слышно, что расчувствовавшийся инвалид 1812 года пустил скупую, а может и не скупую (судя по многократным всхлипываниям) слезу.

В зрительном зале также послышались всхлипывания и шмыганье носов. Как только она закончила, зал взорвался аплодисментами. Алена Митрофановна поклонилась и с достоинством выслушала все овации. Потом снова приосанилась и сделала головой и руками жест, означающий благодарность за теплый прием и готовность петь дальше. Публика утихла, словно бушующее море, плесканув на прощание парочкой нестройных аплодисментов.

– Камаринская. Поет и пляшет Бочкина Алена Митрофановна.

Дальше пошло небольшое музыкальное вступление, похожее на Глинковскую обработку и, наконец понеслась задорная мелодия «Камаринской».

Лицо артистки изменилось: пропала печаль и сосредоточенность. На их смену пришли задорная улыбка и веселый блеск в глазах:

Ох ты, бабочка молоденькая,

Чернобровенька, хорошенькая,

Ох, не ты ли меня высушила,

Ай, без мороза сердце вызнобила.

Причесалась по непутевой головушке,

Ой, по буйной по головушке,

Причесалась, звала в гости побывать,

Побывавши, звала вместе погулять.

Эх, гуляй, гуляй, удала голова,

А разливалась, разливалася вода,

Заливала все болота и луга,

Оставался один маленький лужок,

Стосковался по мне миленький дружок.

Пропев песню, Аленка пустилась в веселый пляс – замелькали голые, грязные пятки и покрытые рыжим волосом, крепкие икры. Она расхаживала словно «пава», покачивая крутыми бедрами, вертелась как волчок, а позже по-мужицки пустилась вприсядку. Расписной кокошник слетел с рыжей головы и закатился в угол сцены. Ошалелый от ее «исполнительского творчества» Владимир лицезрел мелькание толстых коленок. Пока она плясала, боковым зрением Владимир уловил то, что Василий Степанович перестал плакать: его физиономия расплылась в довольной улыбке, он покачивал головой в такт задорным плясовым аккордам – массивный кивер снова съехал на бок.

В конце пляски раздался треск, и сарафан артистки еще больше расползся по швам, а из разорвавшейся льняной блузки вырвались на свободу две огромные белые груди, похожие на молочные фляги, увенчанные ярко-красными сосками. Аленка ойкнула и прикрыла красоту руками. Аплодисменты буквально взорвали зал. Аленка смущенно кланялась. А из зала неслись мужские голоса: «Брава, брава!», и кто-то отчаянным голосом крикнул «Бис!». На сцену полетели охапки цветов. Алена одной рукой собирала букеты, другая рука была занята – она прикрывала переспелые молочные прелести.

Затем сцена и театр куда-то исчезли – комната Владимира вновь стала прежней. Он увидел, что инвалид снова задремал, а Аленка, прикрыв круглую спину какой-то шалью и скромно притулившись к стене, возле невесть откуда взявшейся лучины, сидела и штопала себе блузку.

– Садись, Владимир Иванович, сейчас я одёжу заштопаю, и мы с тобой баеньки лягем.

– Прекратите, Алена Митрофановна, никуда я с вами не лягу! – почти крикнул он.

– Охо-хо, лихоткО, как же тебя вызнобило всего: с лица сошел, весу в тебе мало, да духу на жменьку. Я же говорю: сглазили тебя бабы – волочайки, титешницы завистливые, до чужого уда падкие… – в Аленкином рыжем лице читалось сочувствие и озабоченность. – Ну, погоди, я тебя в чувства – то приведу.

«Весу во мне мало… Да с такой прорвой и вовсе с голоду помрешь, – не без злорадства думал он. – Куда бы ее спровадить? За какой надобностью послать? Да и инвалид этот надоел. Он что, здесь решил поселиться?»

– Владимир Иванович, может вам чего заштопать? – раздался из-за спины участливый голос Аленки.

– Спасибо, не надо, – хмуро отозвался он.

Алена вышла на середину комнаты, в ее руках был обычный веник. Она стала по-хозяйски подметать пол.

– Грязно-то как у вас. Я приберу чуток.

«Как же грязно не будет, когда здесь столько театральной публики побывало, и дирижер и струнный оркестр… Не все же ноги на пороге вытирали», – раздраженно подумал он.

– Ой, Владимир Иванович, гляньте-ка, тут на полу семечка какА лепая лежит. На арбузную похожа, только крупнее, – она подняла с пола и понюхала какую-то семечку, обмусолила ее, попробовала на зуб – та оказалась слишком твердой. – Это кто же вам, такУ дал? Можа, из публики кто обронил? – толстые пальцы поднесли находку к глазам.

– Откуда я знаю… – Владимир пожал плечами.

– Это семя африканского баобаба, – со знанием дела встрял инвалид.

– Ну что ты, старый, болтаешь? Какой такой «баб»? Это арбуз!

– А я говорю: баобаб!

– Прекратите спорить! Вы знаете, господа, я что-то устал. Мне бы отдохнуть…

Но, ни инвалид, ни Аленка не отреагировали на его прозрачный намек.

– Обожди, Владимир Иванович, успеешь отоспаться, – отмахнулась Аленка.

– И вправду, красавчик, всю жизнь проспишь, – добавил поручик.

– Я вот сейчас в земельку-то семечко посажу, водичкой полью – мы и поглядим, какой-такой «баб». – Аленка сосредоточенно нахмурила рыжие бровки, крупная ладошка нырнула в карман сарафана и, к удивлению Махнева, достала из него приличную горсть земли.

Она ссыпала землю прямо на пол – получился внушительный бугорок. Взяла в руку зернышко, поплевала на него трижды и, высунув от усердия красный язычок, посадила в землю.

– Ты полей его. Иначе не проклюнется, – посоветовал поручик.

– А то, я не знаю! – огрызнулась Аленка и принесла откуда-то кувшин с водой.

Тонкая струйка увлажнила земляной бугорок.

– Господа, вы что делаете? Не кажется ли вам, что вы злоупотребляете моим гостеприимством? – закричал возмущенный Владимир. – Это же моя спальня, а не сад-огород!

– Барин-красавчик, не нуди, а… Сам потом спасибо скажешь, когда арбузы кушать будешь! – басом отозвалась Алена Митрофановна.

«А ведь я ее боюсь, – вдруг подумал Махнев. – Такая как двинет, так и улетишь в далекие края. А черт с ней, пусть делает, что хочет».

Земляной бугорок внезапно шевельнулся, и из него проклюнулся маленький зеленый росток.

– Ну вот, видишь, растет, а ты не верил! – радостно и чуть торжественно произнесла Алена и рассмеялась от удовольствия в унисон с инвалидом поручиком.

Их совместный довольный смех слился в одну тональность. Владимиру почудилось, что он попал в военную казарму и слышит залихватский гогот двух бравых солдат, недавно вернувшихся с успешного похода.

Меж тем растение не только росло, оно становилось толще, увеличивалось в размерах прямо на глазах. Через несколько минут его верхушка уперлась чуть не в потолок. От основного стебля разошлись зеленые ветки, на них образовались овальные, глянцевитые листья, похожие на листья фикуса.

– Ну, и какой же это арбуз? – ехидно промолвил поручик. – Я же говорю: африканский баобаб – Adansonia digitata по-латынски. Это у них таки матерые стволы вырастают.

– Откуда ты знаешь? – недоверчиво спросила Алена.

– А я опосля лечения в гошпитале, работал сторожем в Императорском Санкт-Петербургском университете, там и изучил.

Владимир недоверчиво посмотрел на загадочного инвалида и внутренне усомнился его познаниям, полученным в качестве рядового сторожа.

– Ну и ладно, – досадливо отмахнулась Аленка. – Твоя взяла. Ну, только всякие «бабы» Владимиру Ивановичу не надобны, даже если они древа. Я вот полюбуюсь на него и срублю, пожалуй.

– Глупая ты женщина, это же не «баба», а африканский баобаб!

– Сам дурак! – буркнула она.

– Ну, может быть, хватит? – заныл Владимир.

Внезапно на зеленых веточках проклюнулись странные на вид, круглые почки. Почки набухли и укрупнились до размера среднего яблока. Из почек показались бледно-розовые нежные лепестки.

– Во, а баобаб – то зацвел! – обрадовался поручик.

Но то, что проклюнулось из почек, не походило на обычные цветы. В середине цветка вместо лепестков, тычинок и пестиков росли… маленькие человечки. Они увеличивались в размере с каждой секундой: показались круглые, покрытые белыми кудряшками головки; распрямлялись пухлые ручки и ножки; образовались маленькие животы; на кукольных личиках появились точечки голубых глаз, крошечные носики и розовые губы.

– Ой, какИ лепые младенчики! – с восторгом произнесла Алена и захлопала в ладоши.

«Младенчиков» было, примерно, с дюжину. А вернее (Владимир пересчитал по головам) – ровно тринадцать. Их толстые попы были накрепко привязаны к чашкам цветов. С каждой минутой лица становились более осмысленными: они кивали кудрявыми головами, осматривались по сторонам, кряхтели, хныкали, хлопали длинными ресницами, крутили розовыми ягодицами с надеждой оторваться от материнского древа.

– Н-да… – только и крякнул поручик. – Это не Adansonia digitata… Хотя, листья очень похожи.

Душу Владимира все более охватывала смутная тревога и плохие предчувствия: «Уж не ангелы ли это? Больно похожи на «белокрылых», как их называл его патрон…»

Будто в ответ на его мысли у беспокойных младенчиков зачесались розовые спинки, они заерзали, стали тереться ими об листья и стебли. Но крылья не заставили себя ждать! К ужасу Владимира, они материализовались. Правда, они отличались от крыльев тех ангелов, которых он видел в день собственной смерти. У этих крылья походили на крылья бабочек-капустниц. Но все же, это были именно ангелы!

«Да что же это такое?! Виктор убьет меня. Если всё это лезет из моей дурной головы, значит, я пропал. Он точно меня в нижний предел за подобные фантазии отправит! Это же надо! В аду я думаю об ангелах!»

И как назло, новоявленные толстенькие ангелочки, удовлетворенные тем, что их крылья наконец закончили бурный рост и перестали зудиться, уселись поудобней, свесив вниз пухлые ножки с маленькими, торчащими в разные стороны, красненькими пальчиками… И дружно запели «Аве Мария»:

Ave Maria, gratia plena,

Maria, gratia plena,

Maria, gratia plena,

Ave, Ave, Dominus,

Dominus tecum….

– Замолчите, замолчите, сейчас же! Я не заказывал этой музыки! Магистр, если вы слышите меня, это – не я, это – не мои фантазии… – Владимир побледнел и бросился бегом в уборную.

«Я суну голову в холодную воду, и все пройдет. Отступит это наваждение!» – зубы стучали, словно в лихорадке.

Владимир распахнул дверь уборной. Раскорячившись поперек комнаты, закрывая все видимое пространство, в ванне сидел огромный морской спрут синего цвета с черными крапинами. Длинные и толстые щупальца подрагивали. Часть их вывалилась наружу, внушительные концы касались мозаичного пола, красные присоски шевелились, но глаза чудовища были закрыты. Осьминог, похоже, спал.

«Так… Здесь все ясно! Значит, это – все-таки грибы. Будь они не ладны!» – подумал Владимир и хотел было на цыпочках улизнуть.

Но спрут оказался хитрее и изворотливей: он вздрогнул, открыл мудрые, меланхоличные глаза, поднялся из ванны, выплеснув на пол несколько ведер воды. Длинная скользкая рука ухватила Владимира и сжала в плотное кольцо.

«Так, спокойно… Это всего лишь плод моей больной фантазии», – настраивал себя Владимир.

«Плод больной фантазии» не желал никуда испаряться и сдавливал щупальца еще сильнее. Владимир зажмурил глаза и выскользнул из тесных объятий, словно пробка из бутылки – медленно, но верно он… взлетел под потолок. Спрут поднял удивленные глаза и метнул мощную синюю руку вдогонку. На этот раз Владимир оказался ловчее – он молниеносно подлетел к двери и выскользнул наружу, крепко захлопнув дверь перед самым носом осьминога и прищемив толстое и склизкое щупальце.

Наш герой едва перевел дух, опустился на пол и, пошатываясь, подошел к комодному зеркалу. Дерзкое зеркало не заставило себя долго ждать. По гладкому полотну пробежала волна, похожая на сильную судорогу, замелькали красные огоньки, и… перед любопытным хозяином нарисовалась новая «замечательная» картинка: темные своды пещеры, клубы черного дыма, смрад, копоть и жаркий огонь; а в середине стояло то, что вызывало в Махневе животный ужас – это был котел, полный кипящей смолой. Из котла торчала голова самого Владимира с вытаращенными от страдания глазами. Рядом, притулившись к черпаку, сидели новоявленные кудрявые ангелочки и корчили ехидные рожицы.

– Ууу, бесовское зеркало! Я точно тебя расколочу. Это – не мои ангелы, я их не приглашал!

Будто назло в комнате все так же хором пели ангелы. «Аве Мария» звучала так громко, что казалось, ее звуки могут услышать и соседи. Аленка сидела на кровати с распухшим от слез носом, и утирала платочком заплаканные глаза. Поручик-инвалид тоже плакал от умиления, заслушавшись ангельских голосов.

– Замолчите! Что вы тут устроили? Вы что, забыли, где находитесь? – гневно закричал Владимир и покосился на пустующую раму Виктора.

– Твое благородие, ну не порть нам настроение… – всхлипнул Василий Степанович. – Такие голоса, а ты вечно недоволен.

– Молчать!!! – крикнул Владимир.

Бедные ангелочки, испугавшись крика, тут же умолкли и захлопали голубыми глазками. Их мордашки скривились: они готовы были вот-вот расплакаться. Мелодия, сопровождавшая ангельское пение, внезапно ускорилась и сделалась неестественно металлической, как в сломанной музыкальной шкатулке или шарманке. Потом что-то взорвалось или сломалось – вышел из строя какой-то внутренний музыкальный механизм, и наступила гнетущая тишина.

– Какой вы злой, Владимир Иванович! – Аленка смотрела исподлобья на Владимира. Рыжие глазищи высохли от слез и стали враждебно-колючими. – Вы пошто младенчиков обидели?

– Я прошу вас всех удалиться и оставить меня в покое, – медленно и жестко отчеканил Владимир.

– Да уйдем мы скоро, уйдем. Правда, Василий Степанович? Еще соскучитесь по нам.

Инвалид кивнул и тоже обиженно отвернулся.

– Василий Степанович, не вы ли в начале нашей встречи настаивали на приглашении девок, цыган и предлагали распить шампанского? Чего это вас на сантименты-то потянуло?

– Так я ж – не железный. И мне человеколюбче сострадание не чуждо.

– Ах ты, старый чОрт! Моего Володеньку бабами чужими соблазнял? – вскинулась Аленка.

– Чего вы все на меня? – обиделся поручик и засопел.

– Аще сам шалопутный, да забулдыжный, скумекал, как барина туда же, на лихое сманивать? – Аленка хотела замахнуться на несчастного инвалида, но в последний момент передумала.

Она вдруг успокоилась и подошла к «ангельскому» дереву.

– Батюшки, да какие вы все худенькие, да бледненькие! – запричитала она, сочувственно глядя на погрустневших ангелов.

Она полезла в широкий карман и выудила оттуда довольно внушительный хлебный каравай.

«Откуда он у нее? – удивился Владимир. – Когда она успела его припрятать?»

– Гули-гули, цыпа-цыпа, – обратилась она к ангелам. – Идите, я вас покормлю.

Полная рука крошила хлебные крошки и сыпала их в открытые, как у галчат, розовые, ангельские ротики. «Младенчики» были жутко довольны – их нежные взгляды выражали любовь и благодарность новоявленной мамочке. Они чмокали от удовольствия, смачно жевали и раздували пухлые щечки. Затем Аленка подошла к инвалиду.

– На и ты, дедуль, покушай. Девки и шампанское – хорошо, но пузо-то и жито требует, – она щедро насыпала хлебных крошек и в послушно-открытый, старческий рот поручика.

«Щедрая ты наша», – не без сарказма подумал Владимир, припомнив все то, что успела сегодня слопать Аленка.

Стены немного качнулись, поплыл кобальтовый туман. Голова Владимира отяжелела, он упал на подушку. Последнее, что он увидел – это довольные и сытые мордахи новорожденных ангелов. Устроившись прямо на ветках, они легли на бочок, закрыли голубые глазки и сладко задремали. Захрапел и герой войны. Аленка снова подметала пол и расставляла на места упавшие стулья.

Сколько длился сон, Владимир не понял. Он вдруг услышал влажный шепот и странное покусывание собственной плоти чьими-то зубами. Наш герой попытался встать, но чья-то сильная рука пригнула его к подушке. Наконец глаза привыкли к темноте. Луна светила неярко. Он понял, почему: его кровать вновь была затянута бархатным балдахином, пропускавшим лишь слабую полоску лунного света. И в этом луче, словно огромный мучной куль, обозначился контур корпулентного тела. Это снова была Аленка! Она сидела у него в ногах. Её голову покрывал темный, монашеский платок. Аленка шептала какой-то колдовской заговор, склонившись над спокойным фаллосом Владимира и время от времени легонечко покусывала его крепкими зубами, обдавая горячим, влажным дыханием:

– Есть Окиян-море, на пуповине лежит Латырь-камень, на том Латыре-камне стоит булатный дуб, и ветки и корень-булатные, твердокаменные. Как тот булатный дуб стоит крепко и плотно, столь бы крепко и плотно стояла белая, ярая похотимная жила на женскую похоть, на полое место. Из-под того камня выходит бык – булатные рога и копыта булатные, и ходит около дуба булатного, и тот дуб бодает и толкает, и не может сломить и повалить. Сколь тот крепко булатный дуб стоит и сколь крепки рога у быка, столь бы крепко стояла ярая похотимная жила на женскую плоть, на полое место. Из-под того Латыря-камня вылетают тридевять куриц и один петух; тот петух тридевять куриц топчет пылко и яро; сколь тот петух пылок и яр, столь бы Владимир свет Иванович был бы пылок и яр на женскую похоть, на полое место, во веки веков, – прошептала она по-старушечьи. Плюнула трижды на причинное место Владимира и снова легонечко укусила за мягкую плоть.

– Алена Митрофановна, вы что там делаете? – прошептал Владимир. – Вы зачем шепчете и плюете? И кусаете зачем?

– Не мешайте, Владимир Иванович, – с жаром ответила она. – Я «нестояк» вам заговариваю, сглаз лихоманов загрызаю.

– Какой «нестояк», Алена? У меня все в порядке в этом смысле.

– Как же в порядке, когда на мои телеса обильные, да хотючие не встает? – с обидой усомнилась она и продолжила «творить» колдовской заговор: – Есть гора костяна. На той горе стоит стул костян. На том стуле костяном сидит царь Костян, подпершись костылем костяным: шляпа на главе костяна, рукавицы на руках костяны и сапоги на ногах костяны и весь тот царь костян, и все семьдесят три жилы костяны, и становая жила – кость. Так бы и у Владимира все семьдесят три жилы, и все семьдесят три жилы-суставы были бы костяны, и становая жила была бы костяна, и стояла б она на хуе сто раз, и тысячу на пострекание, на малое место, на женскую пизду и девичью пизду: на черную, на русую, на красную, на белую и на всякую – месяца молода и ветха и на перекройных днях, – она снова три раза плюнула на фаллос Владимира.

– Алена, прекрати! – Владимир попытался дернуться. – Ты меня всего уже заплевала…

– Лежи, барин, смирно. Не дочитаю заговор – так и будешь «нестояком» маяться, забубенным по свету мыкаться. – Сильные руки крепко прижали ноги Владимира. – Как у стоячей бутылки горлышко завсегда стоит прямо и бодро, так бы и у Владимира завсегда хуёк стоял на Алену и во всякое время для любови и для похоти телесныя, – она снова плюнула и тихонечко укусила Владимира за самый конец. Он почувствовал даже, что фаллос начал приподнимать упругую головку, и к ужасу Владимира, наливаться свинцовой тяжестью.

– Ага! Помогает! – победоносно вскричала она.

– Алена, это не то… Он и так по утрам… или когда в уборную хочу, или просто так встает. Ты укусила его, вот он и воспрял.

– У всех бы так-то «просто так»… Ложись на меня медовую, подомни мои булочки сдобные, поцелуй в уста сахарные.

– Алена, я не могу! Ну, понимаешь ты или нет? – он вспомнил о внушительном мужском орудии, находящимся в алькове сомкнутых ног «мужебабы» и резко поднялся с кровати.

Аленка насупилась и зашмыгала носом.

– Я покуда потерплю: авось одумаетесь и не откажетесь от счастия своёва. А ежели отказ будет и потом, то я втихаря и обратный заговор могу прочесть… Ни на одну пизденку потом не встанет.

– Алена, поздно уже. Давай поспим немного. Кровать широкая, ложись с краю.

– Я вот ешо, что спросить хотела… – Аленка немного замялась.

– Спрашивай.

– А вправду говорят, что вы не только с бабами любовь творили, но и с мужиками?

– Алена, отстань. Это – не твое дело! Это – совсем другое…

– Как же, не моё? – зло огрызнулась она. – Чего ж, другое-то? Раз ты и к мужикам привычен, то пошто от меня морду воротишь? Ведь я-то лучше. Поелику я ж тебе – мужик и баба. Какого ж тебе чОрта надо?

– Алена, давай потом поговорим. Я сильно устал.

Аленка притихла и обиженно засопела. «Может, отвяжется на время?» – подумал он с надеждой.

Взгляд Владимира скользнул по комнате: инвалид спал уже, лежа на двух стульях – видимо, Аленка позаботилась о несчастном и положила его поудобнее. Странное дерево все так же росло посередине комнаты, ствол одеревенел и стал гораздо шире. Но ветки были пусты.

«Куда они подевались? Неужто полетели на улицу?» – испугался Владимир. Сон как рукой сняло.

Он встал с постели и подбежал к дереву. Многие ветки почему-то были отломаны, оборваны и глянцевые листья – все это валялось на полу, прямо на земляном бугорке. Закопавшись в листьях кудрявыми головами, и укрытые снизу Аленкиным платком и еще какими-то тряпицами, спали все тринадцать новорожденных «ангелят». Владимир внутренне подивился происшедшими изменениями с их внешностью: ангелы ужасно выросли и потолстели. Они сладко причмокивали во сне и подставляли руки под отяжелевшие, одутловатые щеки. Один из них проснулся, сел на толстый зад и капризно оттопырив губу, начал канючить: «Хочу ням-ням!»

Аленка подскочила к «капризуле» и попыталась его успокоить:

– Хватит ням-ням! Нельзя столько кушать. Будет животик «бо-бо».

Но ангел и не слушал увещевания новоявленной мамаши.

– Хочу ням-ням! – голубые глаза потемнели и сделались злыми.

– Алена Митрофановна, что это с ними?

– Та, ну их… Я думала оне кротки, да блаженны, а оне прорвы ненасытные оказались… Облопались до отрыжки; крылья порастеряли – отсохли крылья-то; весу набрали – вот веточки-то у древа не выдержали и обломились разом. А младенчики вниз попадали. Кричали, ползали, дрались, подстрекали друг дружку на пакости, да за волосья трепали. Еле угомонились – уснули. А то каждую минуту ести просют…

Визгливый крик проснувшегося ангела разбудил и остальных спящих собратьев. Они поднимались с толстых розоватых коленок, хныкали, кряхтели и поворачивались к зрителям увесистыми покрасневшими задами. И только тут Владимир заметил, что ангельские крылья, похожие на крылья бабочек, действительно, отпали. Их засушенные и скрученные в сухие трубочки фрагменты, разлетелись по всему полу. Ангелы превратились в обычных упитанных карапузов со злыми, колючими глазами. И все они плакали и просили есть. Растерянная Аленка пятилась к выходу.

«Так… Спокойно! Я все понял: это грибы, гашиш и опий. Это – лишь мои видения! Это – ужасно, но это – факт… Другой факт заключается в том, что ВСЁ это скоро закончится – исчезнет инвалид войны с Наполеоном, пропадет эта жутко приставучая «мужебаба» и главное: прекратят орать эти ужасные толстые младенцы, несостоявшиеся, к счастью, ангелы. Главное – покрепче заснуть, тогда закончится весь этот КОШМАР», – с этими мыслями Владимир подошел к кровати, упал и заткнул уши. В голове еще долго стоял крик, гам, обрывки чьих-то фраз, а перед глазами мелькали огромные шерстяные шары цвета яркого кобальта.

* * *

– Н-да, маньифик[124]! Какая, бурная фантазия… Это же надо! – над головой Владимира звучал восхищенный голос Виктора.

Владимир едва разлепил глаза – сильно болела голова. Но странное дело: наряду со звуками голоса своего патрона, Владимир уловил другие: это были многочисленные детские крики, простуженный старческий кашель инвалида войны, плач дурёхи Аленки, начинающейся с высоких и тонких звуков и переходящий в сиплый мужской бас.

Владимир открыл глаза и, словно ужаленный, подскочил с кровати. Вальяжно развалившись в бархатном кресле, с ироничной улыбкой на губах сидел Виктор. Скрещенные изящные руки покоились на широкой груди. Он снова был одет в темный бархатный фрак и безукоризненной белизны сорочку, на шейном платке красовалась бриллиантовая заколка в виде буквы «L».

Но главным было другое – ночной наркотический дурман не исчез. Все персонажи оставались на своих местах. У стены сидел смущенный инвалид. Тяжелый кивер лежал перед ним в перевернутом виде. Было такой ощущение, что поручик собирает милостыню на паперти – седые волосы были взлохмачены, красноватое лицо опухло ото сна и выражало крайнюю досаду. В другом углу комнаты прямо на полу, широко раскинув столбовые ноги, прикрытые красным сарафаном, восседала простоволосая, рыжая «мужебаба». Рядом с ней ползали голые младенцы, дергали ее за косу и сарафан и просили: «Ням-ням», показывая толстыми пальчиками в раскрытые рты. Обалдевшая от голодных наглых карапузов, несчастная «невеста» Владимира зажмурила глаза и выла во все исполинское горло. Срывались на плач и сами младенцы. Двое из них подползли к ногам Виктора и тянули его за бархатные брюки.

– Твое благородие, наступил день. И что ты на это все скажешь?

Только тут Владимир заметил, что за окном стоит не синяя густая ночь, а серый день.

– Виктор, я право, не знаю, что и сказать… Я курил гашиш, ел фрукты с опием, потом употребил грибов…

– Что? Так много сразу? С чего такой голод?

Владимир пожал плечами.

– Ну, вы же в самый первый день говорили, что я могу и здесь отдавать дань любимым привычкам, что вы даже за…

– Ну и как?

– Что как?

– Дань любимым привычкам воздал?

– Виктор, я не понимаю, почему это все не пропало? Я же долго спал.

– А потому, Володя, дорогой мой ученик, здесь «Адское царство», и здесь иные законы.

– ?

– Плохо то, что ты меня невнимательно слушаешь. Помнишь, я говорил тебе, что этот мир отличен от того, где ты недавно жил. Там ты мог пить, курить до изумления – у тебя и там были видения и даже галлюцинации. Но, в чем весь фокус?! Там ты спал, отдыхал, и жуткие, а иногда приятные фантомы рассеивались поутру, таяли, как прошлогодний снег, и сами уходили в небытие. Хотя, это не так… Запомни – ничто никуда не исчезает. Просто, в божьем мире другие законы. Там под утро прилетают «белокрылые» и все подчищают. Они всегда заботятся о том, чтобы очистить, омыть душевный мир грешника от всяких страстей и пагубы. Для чего они это делают? Сие понятно – наставляют на «истинный путь», пытаются «вразумить». – Виктор встал и прошелся по комнате, стараясь ступать аккуратно, чтобы не наступить ненароком на плачущих «младенчиков». – Ты просыпался, а вокруг – лепота, небо синее, кошмары исчезли, в ванной спруты не плавают, а на лужайке цветы растут… Запомни Вова, простую истину: все, что создано человеческой мыслью, рано или поздно обретает материальную форму, энергию и плоть. А здесь, в нашем царстве, сии действа идут гораздо быстрее, скажем так – молниеносно. Но очень долго не исчезают. Некому так быстро подчищать. Здесь за грешником не бегают толпы «белокрылых» с целью промывания мозгов и освобождения от кошмаров. Здесь все остается, как есть. Вылезла из подсознания некая «пакость» – получите и распишитесь. И будет эта «пакость» жить с тобой веки вечные…

– Виктор, а где же я мыться теперь буду?

– Не знаю!

– И Алена эта… она совсем не в моем вкусе.

Услышав эти слова, Аленка запричитала еще громче.

– А эти младенцы? Я, кстати, совсем не думал об ангелах. Честное слово…

– Почем мне знать? Ведь крылья-то у них были, а пели они что? – бесстрастно возразил Виктор, любуясь своими, хорошо отточенными ногтями.

– Крылья – то не настоящие, – оправдывался Владимир. – Они исчезли, в прах рассыпались. Вон и Алена Митрофановна может подтвердить. А песня? Она у них в механизме внутреннем была записана. Я, пардон, не знаю, кем. И механизм сей вышел из строя не без моего участия, между прочим.

В это момент один из младенчиков подпрыгнул к руке Виктора и укусил демона за палец. Виктор легонечко шлепнул карапуза по толстому заду.

– Владимир Иванович, ты мне все это говоришь так, будто это безобразие – моё. Меж тем, это – твои мысли. И музыкальные деревья тоже твои. Ну ладно, цветочки и музыка великого Генделя, я уважаю твой тонкий вкус и даже восхищаюсь им… иногда. Ладно, золотая и прозрачная танцовщица. Кстати, где она?

– Она улетела в окно…

– Воооова, какА такА танцовщица? – взревела ревнивая Аленка.

– Ладно, с той потом разберемся. Вот ты скажи, где ее теперь искать: у сатиров, в лесу, в озере или еще где? Хоть бы к соседу твоему Генриху Францевичу не угодила… Тот всё препарирует, что ни попади, или что плохо, где лежит. Я имею в виду, трупы женские на кладбищах. Ведь, именно они, по его мнению, плохо и лежат – одиноко им, видите ли. И нашел ведь гад лазейку: он пробирается через кордоны и ворует мертвецов на земных кладбищах. Предпочитает, в основном, совсем юных девушек, умерших внезапной смертью. Душа иной уже давно в райских кущах обитает, а тело терзает этот старый некрофил. И главное, сто потов с бедного сойдет, прежде чем добудет очередной хладный трупик… А как он их холит… Он и режет-то их по частям – бережет каждый кусочек, каждый пальчик обцеловывает. Знаешь, однажды и у этого придурка интересный казус произошел: он, как обычно, откопал труп, приволок его домой, смотрит – не налюбуется: шестнадцатилетняя дева с белой шейкой, как на камее, светлыми, длинными волосами и тонкими прозрачными ручками. Умерла внезапно от дифтерита… И вот, поди ж ты, не знал старый немец, что эта «белая лилия» – не кто иной, как всем известная распутница Дунька Огурцова, попавшая на мой этаж, в моё непосредственное распоряжение. А Дунька эта только с виду была «непорочной юницей», а внутри – истинной блудницей вавилонской. Она к своим шестнадцати годам успела совратить и загубить более двухсот мужиков разного сословия и материального достоинства. Мужики сами шли на нее, словно быки на красную тряпку. И вот эта самая Дуня-Евдокия случайно (!) набрела на домик старого трупокопателя. А она девушка жутко любопытная – сразу свой носик сунула в потаенный кабинет ученого, его прозекторскую комнатку. Смотрит – лежит кто-то на столе, она простыночку-то и откинула… И обомлела… Под простыней она сама – собственной персоной, только со вскрытым животом. Что было дальше, тебе даже трудно представить. Бросилась Дуня ко мне жаловаться. Рассказывает: так, мол, и так. Еле девицу успокоил: объяснил ей еще раз, что физическая субстанция, коя в земле от нее осталось, не более чем материальная оболочка, бывшая одежка, которая вскорости в прах должна превратиться. И что нечего о ней жалеть… А здесь ее душа находится, то есть – «вечная монада», и что у Генриха Францевича тоже – «вечная монада», но жутко ученая, да ушлая, и до сих пор работающая в интересах медицинской науки… Не мог же я несчастного некрофила подставить. Говорил ей всякую чушь, что Генриху Францевичу нужны постоянные препараты, суть материального происхождения, для опытов.

– И что она поверила? – полюбопытствовал Владимир.

– Сделала вид, что поверила. Как ей не поверить своему патрону? Однако поступила, непокорная, по-своему. На то она и Дуня Огурцова. Она вернулась к Генриху Францевичу и избила его, как пса поганого. Мало избила, она его скальпелем изрезала и велела собственный труп (материальную одежку) утащить назад на православное Волковское кладбище и заново захоронить с почестями, как и подобает. Вот так! Такой вот карамболь! Но что-то я отвлекся. Я до этого, о чем говорил? – Виктор нахмурился. – Ах, вспомнил. Я опасался за судьбу прозрачной танцовщицы. Хотя, вряд ли на нее Францевич польстится, она же – полая внутри. Вот Аленку бы он с удовольствием употребил… Хотя, она, похоже, тоже не в его вкусе. Ему все субтильных подавай.

Алена презрительно хмыкнула.

– Виктор, а я давно хотел спросить: вы говорили, что на этом этаже живут одни прелюбодеи? – осторожно поинтересовался Владимир.

– Истинная правда!

– А как же Францевич? Он разве не убивец, не маньяк?

– Нет, Володя, он лишь некрофильствует мало-помалу. Он – не убийца, живых он не трогает. Не люблю вникать в его «ученые дерзания», но скажу тебе по секрету: он с трупами сожительствует после вскрытия последних, либо до оного… Это уж его пикантные изыски. Кстати, Генриха Францевича здесь мало, кто жалует, не смотря на то, что он – опытнейший врач и аптекарь. Он почти в затворничестве живет. Не любит у нас народ таких вот извращенцев, брезгует…

– Мне кажется, что не он один здесь извращенец… – Махнев вспомнил о Горохове и его ночных «агрономических изысканиях» в собственном саду, но тему развивать не стал.

– Кстати, вспомнил: где вся театральная публика и музыканты? Они не сообщили тебе, куда подались?

– Нет, – Владимир покачал головой.

– Нееет! – передразнил его Виктор. – Ух, как бы дал я тебе, Вова, по лбу! Ну ладно, музыкантов-то я пристрою. Я там парочку виртуозов приметил. Талантливые люди везде нужны.

– А я с Владимиром Ивановичем останусь! – решительно заявила Алена Митрофановна. – Он мой суженный, мне с ним и жить поживать. И младенчики пущай при нас. Я на поденную работу наймусь, авось прокормим. А Владимир Иванович дома на хозяйстве будет сидеть – меньше баб на него пялиться будут, блядский глаз свой сытить.

– Да с превеликим удовольствием, дорогуша. Разве я против? Я всегда иду навстречу любовным чаяниям моих подопечных. Хоть завтра сватов зашлю.

Владимир, словно ужаленный, вскочил на ноги.

– Виктор, я не выдержу это. Помилуйте, я не смогу жить в этом аду, – взмолился он. – Какие сваты?! Я не желаю жениться на этой женщине.

Аленка, услыхав его слова, снова безутешно заплакала.

– Дурашка, ты давно живешь в аду! Критерий адских мук сильно размыт. Быть может, впереди тебя ждет нечто такое, что и гермафродит Алена и инвалид-поручик покажутся тебе цветочками: на Аленке женишься, герой войны станет посаженным отцом, ну а детишек ты и сам с удовольствием усыновишь. Всех тринадцати… Ну, как тебе такая перспектива? И, скажи на милость: что за извращение такое, что бедный поручик у тебя обрубком вышел? Эта-то блажь откуда?

– Не знаюююююю, – простонал Владимир. – Я право, не знаю. – Я прошу вас, Виктор о снисхождении: избавьте меня от этого кошмара. Я же учиться должен к вам ходить… Я в будущем, возможно, демоном хочу стать! – запальчиво крикнул Владимир. – А все эти личности будут мне мешать в учебе.

– Ну, это ты хватил. До демона, даже низшей ступени надобно еще дорасти… – но в голосе Виктора послышались удовлетворенные ноты.

– Виктор, я честное слово, больше не буду.

– Володя, ты мне сейчас напомнил одну вдову. Она у меня на другой улице проживает. Та нервная особа тоже любила баловаться опием. И что ты думаешь? После курения ей такое привиделось или приснилось… Короче – прихожу я к ней утром, а она сидит на шкафу и орет истошно, от докучливых любовников подушкой отбивается. А нафантазировала она их себе человек двадцать… Да не простых… у каждого по два пениса меж ног и один на лбу. И все торчком стоят, этакими оглоблями и требуют удовлетворения, что твои младенцы каши. Во как! – Виктор задорно рассмеялся. Так она тоже все кричала: «Виктор, спасите, я больше не буду!»

– Ну что же, теперь делать?

– Эх, Володя, та вдова была мне не очень симпатична, и я ее на один лишь день оставил с придуманными ей же самой персонажами… Знаешь, у меня такое ощущение, что она в следующей жизни с ранних лет в монастырь уйдет – душа сама попросит жизни уединенной, да пищи постной, дабы даже во сне не видеть более мужских приапов. Жаль, конечно, но в следующий раз я ее вряд ли здесь увижу. Опосля «обета безбрачия» она сразу же должна в раю очутиться. Но ты – другое дело. На тебя я виды имею. А потому придется поработать «чистильщиком». Будешь должен мне.

Демон встал, холеные руки извлекли из кармана странный белый фартук – такой фартук обычно носили городские дворники или мясники. Откуда ни возьмись, появилась и метла на длинной ручке.

– Ладно, всех не всех, но от основных «фигурантов» мы сейчас избавимся. Я их вымету.

Аленка перестала плакать и жалобно, почти трагически смотрела на Владимира. Перестали хныкать и несостоявшиеся ангелы. У поручика тоже был скорбный вид, казалось – он вот-вот пустит слезу.

– Простите, а куда вы их выметете? – с нервной дрожью спросил Владимир.

– А тебе какая разница? Что жалко стало?

– Да нет, собственно говоря, – промямлил Владимир и густо покраснел.

– Владимир Иванович, как же так? А как же наша любовь? – запричитала Аленка. – Я для кого заговор творила? Чтобы чужая баба с тобой на постели миловалась? Изменщик! Зачем я тебе «нестояк»-то лечила?

– Алена Митрофановна, я вам очень благодарен за любовь и заботу, только это все были напрасные затеи. Не было у меня никакого «нестояка»… Просто, просто вы не в моем вкусе.

– Ах ты, гад! – Алена ударила Владимира какой-то тряпкой по пылающей щеке. – Я тебе покажу: не в твоем вкусе! Избавиться от меня решил? Как тараканиху дохлую вымести? Смотри, это тебе даром не пройдет! Где бы я ни очутилась – ужиком пролезу, мышью проскребусь, но доберусь до тебя окаянного и такого лиха нагоню. Я не плевать на него буду и заговоры читать. Я откушу твое «хозяйство» к чертям собачим.

– Какая драматургия. Браво! Браво, Владимир! Как вас женщины-то любят, даже фантомные. – Виктор попытался осадить Аленку, перехватить ее руки, но та бушевала, словно огонь. И только когда демон сделал устрашающие глаза и цыкнул на нее, она сразу вся пригорюнилась, присмирела и приняла кроткий вид. Один из младенцев сидел у нее на руках, другие, словно казанские сироты, держались за красный подол.

Владимир понимал, что это – его галлюцинации, а не обычные люди, но ему было сильно их жаль. Он чувствовал, что совершает какой-то жутко бесчеловечный, грязный поступок.

– Виктор, а куда, все же, они попадут? – стараясь напустить равнодушный вид, спросил Владимир.

– В черную дыру, – бесстрастно ответил демон, – или в параллельную реальность. Кто куда. Поверь, Володя, во вселенной столько разных пределов, дыр и закоулков, что тебе даже трудно сие вообразить. Уплывут куда-нибудь. Кто-то в прах развеется, а такая как твоя Аленка, та везде пристроится. За нее не переживай.

Виктор подошел к одной из стен и провел по ней воображаемый прямоугольный контур. Кусок стены вывалился наружу, словно ровный пласт стекла у стеклореза. Образовалась открытая дверь. За ней была могильная чернота. В комнате нависла тишина. Даже голодные младенцы не хныкали. Рука Виктора, выросла на десять аршин в длину и пролезла в уборную. Выхватив за шкирку синего спрута, который упирался всеми толстыми и скользкими лапами, демон с силой пихнул последнего в темный проем двери, а после взял метлу и аккуратно подмел остатки синей материи. Вслед за спрутом в дверь со свистом полетел баобаб, взрастивший младенцев. Ветки и листья снова тщательно подчистились метлой. Наступила очередь Василия Степановича Рукомойникова обер-офицера лейб – гвардии гренадерского полка, инвалида и героя, участника войны с Наполеоном…

Владимир почти физически ощущал жуткий стыд.

– Погодите, может, инвалида все-таки куда-нибудь пристроим? – Владимир опустил глаза.

– Эх, Вова-Вова, наломал дров, а теперь в кусты? Я – демон, мне незнакомо чувство жалости. Отчего я должен делать исключения или преференции? Я итак пошел на аккомодацию[125] со своей совестью, – Виктор усмехнулся, лукаво приподняв бровь. Он словно попробовал на язык новое французское словечко. – Именно! На аккомодацию с совестью, – он снова хохотнул. – Потому – давай без лишних сантиментов.

– Погодите, Виктор, помните, вы говорили, что вам симпатичны русские?

– И что с того? При чем здесь твоя галлюцинация?

– Я не галлюцинация вообще-то, – тихим голосом возразил поручик. – Нам надо бы объясниться…

Но Виктор проигнорировал его реплику.

– Ну ладно, пусть и галлюцинация, но все же… воевал за русских, в русской армии против Наполеона. Я… словом, я не могу с ним так поступить…

– Эх, Володя, только ради тебя.

Виктор свистнул три раза, и из рамы на стене появился карлик в турецкой красной феске – тот самый, которого Владимир видел во дворце у Виктора. Он проковылял к своему господину.

– Что прикажете, патрон?

– Ликтор[126] Овидий, возьмите этого поручика и препроводите его ко мне во дворец. Позже я придумаю ему занятие. А пока поставьте на полное довольствие… Он у нас герой. Эх, что я несу? Если бы меня услышало мое начальство! Я вожусь с тобой, Махнев, как с малым дитём… Нашел забаву на свою рогатую голову.

Владимир посмотрел на старика инвалида. Тот плакал от благодарности.

– Спасибо, тыловой красавчик. Русский солдат не забудет твоей доброты…

– Хватит сырость разводить. Овидий, забирай поручика.

Карлик, несмотря на свои малые размеры, словно пушинку, подхватил довольно тяжелого героя войны, взял его на руки и с проворством обезьяны улизнул в открытую раму на стене.

– Ну, все! С остальными я чикаться не буду.

– Не трогайте меня метлой поганой, я и сама уйду! – гордо объявила Алена Митрофановна.

Она подошла к дверному проему. И встала, словно монумент. Лицо ее побледнело, рыжие волосы выбились из косы и развевались от ветра, идущего из темной двери. На руках сидел голый младенец. Остальные держались за ее юбку… В таком составе, с кротким, покорным судьбе лицом, она удалялась в черную даль. Владимир зажмурил глаза: на минуту ему показалось, что в черную дыру улетает не Бочкина Алена Митрофановна, а сама «Сикстинская мадонна» в развевающемся головном платке, кисти знаменитого Рафаэля. А младенцы вновь стали ангелами.

Глава 11

– Ну что же, голубчик, вот мы и разделались со «щедрыми плодами» твоего больного воображения. Отдаю должное – ты, Владимир Иванович, оригинален во всех своих проявлениях. Вот что значит, у человека богатая фантазия и сложный внутренний мир. У иных я выметал лишь пауков, тараканов и летучих мышей. А тут такие типажи, такие характеры. Признаюсь, даже мне было жалко твоих фантомов в расход пускать. А «гренадерша»? Какой колоритный экземпляр!

«Где там будет эта дуреха обитать? Да еще с тринадцатью младенцами? – с тоской думал Владимир, – а вдруг их разнесут в прах? Черт бы меня побрал с моей фантазией. И вправду, примерещились бы лучше крысы или гады ползучие…»

– Не волнуйся, крыс и гадов ползучих и ты, мой le favori[127] непременно заполучишь, – демон снова читал его мысли. – Ладно, Володя, у меня сейчас дела, я покидаю тебя. Смотри, не накуролесь тут без присмотра. Очень скоро я призову тебя на новый урок. Домашнее задание-то сделал? Хотя, когда тебе делать-то было? Ты Моцартом и Генделем заслушивался. – Виктор усмехнулся.

– Между прочим, я уже готов наполовину.

– И когда ты только все успеваешь? Уникум! – проговорил Виктор, влезая в пустующую раму на стене. Прощально мелькнула рука, облаченная в лайковую перчатку, потянуло легким сквозняком и какой-то подвальной сыростью – мгновение, и демон растворился.

С темным прямоугольником, заключенным с золоченую раму, произошли странные метаморфозы: откуда-то из воздуха появилась колонковая художественная кисточка и овальная палитра с глянцевыми масляными красками. Кисточка, влекомая невидимой рукой, обмакнулась сначала в одну краску, потом в другую, помедлила, смешивая два цвета, и принялась размашисто двигаться по натянутому холсту. Не прошло и двух минут, как на пустом месте сам собой нарисовался милый средиземноморский пейзажик – озаренная солнцем, оливковая роща, играющий, пенистый ручей, верхушки темнеющих гор. Когда картина была почти готова, кисточка замерла в нерешительности, сделала в воздухе замысловатую восьмерку – внизу хитрыми завитушками обозначилась кокетливо изысканная сигнатура художника – «VL».

«Виктор и впрямь забавляется на каждом шагу, – подумал Владимир. – Мне бы впору подивиться, умилиться и в очередной раз восхититься его необыкновенным художественным вкусом, а я из-за собственных «художеств» настолько подавлен, что не в силах чему-либо радоваться. Едва перестал переживать о брошенной, обожженной русалке, как любвеобильная «мужебаба» покоя не дает».

Он не спеша направился в уборную. Там царил покой и порядок – о присутствии синего спрута ничто не напоминало. Владимир принял ванну, нарядился в новый дымчатый сюртук, черные брюки со штрипками, остроносые лакированные штиблеты на кнопках и небольшом каблучке, похожим на изящную рюмочку, и спустился в столовую.

«Надо заказывать очередную порцию каши или еще какой-нибудь гадости…» – мрачно рассуждал он. – Интересно, чем бедная Аленка кормит горластых младенцев и сама чем питается? Тьфу, о чем только я думаю? Я, похоже, скоро здесь окончательно свихнусь».

С улицы послышался стук в ворота.

«Кто мог ко мне припереться? Вроде я никого не жду… Здесь незваный гость не только хуже татарина, он хуже Сатаны. Хотя, о чем это я? Гостям здесь вообще не стоит открывать: того и гляди в новую «блудину» угодишь. Понимаю теперь Францевича, который прячется за высоким забором», – подумал Владимир и нехотя вышел на крыльцо. Горгульи, желая продемонстрировать охранное усердие, злобно скалились, глядя на ворота огненными кошачьими глазами.

За забором показалась серая, чуть примятая, мужская шляпа. Раздался и знакомый звонкий голос:

– Владимир Иванович, это я, Макар, открывай, не бойся.

– Макар? Как хорошо, что ты пришел! – тревога отпустила Владимира, он лихо сбежал со ступенек крыльца.

По доброжелательному виду хозяина свирепые стражницы поняли, это – свои, и, поджав хвостики, убежали вглубь двора.

– Желаю здравствовать, Владимир Иванович! – лицо Макара Булкина сияло от счастья.

– Милости прошу. Заходи, Макар. Я несказанно рад тебе, – Владимир тоже улыбался.

– Владимир Иванович, у тебя одни чудища дом охраняют, а у меня другие, вернее, другой. Виктор привел на цепи какую-то гадину матёрую, щетинистую. Привязал ее к будке и сказал, что это – пёс сторожевой. Но я, твое благородие, сильно в этом сумневаюсь. Что за тварь дом охраняет, никак в толк не возьму. И смешно: сам этого «пса» робею. Он хоть и ластится к ногам, но как-то не по-собачьи. И право дело, этот «пёс» совсем не лает, но жути от него… Да и хвост не псовый: ладно бы каралька или метелочка, как у собаки, а тут ведь… грех сказать: хвост – крысиный, голый, кожи розовой. И глаза дюже красные, что клюква на болоте. Ну, какая ж, то собака? Но вроде не кусает меня и на том спасибо.

Владимир усмехнулся и обнял незадачливого купчишку так, словно Макар всю жизнь был самым близким его другом. Подметки дружно простучали по деревянным ступенькам крыльца, друзья прошли небольшую террасу и очутились в доме Махнева.

– Ба… Владимир Иванович, а у тебя шикарный дом! – воскликнул Макар. Любопытный взгляд блуждал по стенам, потолку и довольно пышному убранству столовой. – Нет, правда, богато и знатно живешь! Картины у тебя какие, гобелены, мебеля дорогущие, камин… А одёжа кака щегольская… – Макар уставился на костюм и лакированные туфли Махнева. – Ууу, какие штиблеты важные! Такие только скосыри[128] в Парижах, небось, носют?

– Спасибо, Макарушка. Этот дом чем-то похож на один из двух моих домов, в которых я жил при жизни. Правда, немного меньше, но стиль сохранен. Хотя, при чем тут стиль? – Владимир помолчал, грустные глаза смотрели куда-то вдаль. – Наверное, только с тобой я могу быть откровенен…

– Владимир Иванович, ну как ты можешь сумневаться? Я хоть, по мнению многих и дурачок шалопутный, баламут и бузотер, купчишка третьей гильдии… Но это – не так. Вернее, не совсем так. Характер у меня такой: люблю иногда я этим самым «дурачком» обрядиться – себя потешить и окружающих позлить. Скажи честно: много ли ты нашего брата, купца, видел бестолкового али слабоумного? А? То-то, что ни одного не сыщешь. В купеческом деле такая, брат, голова нужна… А то, что я у Магистра на уроке кривлялся и юродствовал, так то не бери в расчет. Я лихачил от безысходности. Как осознал после смертушки, куда попал, да во что вляпался, меня такая тоска одолела, что хоть в петлю лезь. А что проку лезть, поелику итак помер? Обидно мне стало: как так, прожил всего двадцать пять лет, и такая глупая смерть!

Владимир и Макар присели к деревянному столу. Макар продолжил:

– Меня дружок мой забубённый с панталыку сбил. Прибежал в тот злополучный день ко мне домой после обеда. Как еще Груня, жена моя, не хотела его пускать… Видать, предчувствие у сердешной было. А дружок обманул ее, сказав, что долг де отдать мне надобно – она и поверила! А как же? Она жена-то у меня хорошая, хозяйка толковая и рачительная, – глаза Макара увлажнились. – Володя, а как ты думаешь, она быстро замуж выскочит? Оно ведь, как в народе толкуют: «Псовая болезнь до поля, а бабья до постели». Она ведь молодая совсем, ей двадцать три года только исполнилось. У нас две дочурки такие славные, на меня обе похожие… Она мне первую в шестнадцать лет родила. Я как тут очутился, так понимать стал, что скучаю по ней и по детям. Знамо дело, рази она с этих-то пор останется на всю жизнь вдовицей? Груня – бабочка спелая, и косы у нее в длань толщиной. А сколько женихов за ней бегали, когда она в девках-то была? Только я ее не ценил, как надобно – все по полюбовницам шастал. Все мне какого-то чОрта не хватало… Эх, чего теперь говорить! Знаешь Володя, я тут заснул однажды и сон диковинный видел: вроде и не сон, а явь. Вижу: сидит моя Аграфена Ивановна в темном платке, глаза красные и опухшие от слез, и рубашку мою старую цалует, – Макар вытер набежавшую слезу, покраснел и отвел затуманенный взгляд. – Я ей: «Грунечка, не плачь. Вот он я». А она не видит меня. Сквозь смотрит и еще пуще слезами уливается. – Он помолчал, махнул рукой, будто отгоняя воспоминания. – Я отвлекся. Так вот прибежал мой дружок суматошный. Жену обманул, что долг, мол, отдать. Хотя, какой там долг с него выбьешь? Я ему и занимать-то перестал – худ, подлец, на отдачу. И говорит: айда сегодня в трактир, там вечером одна история разыграется…

Я говорю: «Мол, нет, неохота. У меня другие заботы. Я баню хотел топить. Жена тесто на пироги поставила. Не пойду никуда».

Я тоже, будто чувствовал. А он пристал, как банный лист: «Пошли, да пошли!»

«Ну, коли так, – думаю, – чОрт с тобой, пошли».

Приперлись мы туда, выпили, закусили, сидим. Чувствуем мало – еще выпили. Я и спрашиваю дружка своего шалопутного, его Колька звали:

– Ну, и где друг мой, Коля, обещанная история, шибко интересная?

– Погодь… – отвечает он. – Сейчас Ванька Кривой придет сюда на разборки к Степке Губе. Этот Степка Губа купил его полюбовнице Маруське столько конфет, сколько в ней живого веса. Многие, мол, свидетели были – у двух бакалейщиков подчистую товар сгреб. А она, эта Маруся – баба справная, пудов пять-то в ней было, не меньше. И этот Степка Губа решил любовницу у Ваньки Кривого отбить… Жди, говорит, потехи. Скоро мордобитие начнется. Уж он задаст копоти! Сейчас я думаю: какое мне дело было до этих двух недоумков и их потаскухи? А? Они-то все живёхоньки остались, а я тут… Я, верно, нескладно Володя, рассказываю? Ты прости, худой из меня краснобай.

– Продолжай, Макар. Я все хорошо понимаю.

– Так вот. Пришли наконец эти двое. Слово за слово – взялись за грудки, зачали толкаться, бока мять, кукиши под нос друг другу совать. Вывалились на улицу. Толпа за ними. Мы с Колькой к этому времени уже добро перцовой-то набрались. Началась в тот вечер пьяная заваруха, а после и драка. Пока дворник прибежал всех освистать и шугануть, сошлись в темном переулке «стенка на стенку». Этот Степка Губа «ходил в наших», мы, стало быть, за него дрались. Я – пьяный, дури-то много, кровь кипит, как у молодого быка. Бросился на кого-то с кулаками, сам получил в нос. Хорошо так получил – кровь брызнула. Боли не чувствую, еще больше рассвирепел, а рядом мои дружки колотятся – только пуговицы оторванные летят. Может, так бы и разошлись, если бы не одна сволочь. Он с собой булыжник прихватил. И этим самым булыжником, острием евонным засандалил мне по голове. Да так неловко, что в висок угодил. Вроде и выбоинка мелкая, а дух из меня вон… Сам не понял, как не в толпе, а над ней оказался. Смотрю сверху – драка вдруг поутихла. Тишина какая-то нескладная повисла, а кто-то как гаркнет истошно: «Люди добрые, убили! Макарушку убили!» А мне любопытно: о каком Макаре речь-то идет? И сам дивлюсь сверху: мать честна – да это же меня убили! Лежу я на мостовой, некрасиво как-то лежу: кафтан порван, рожа бледная в улыбке скособочилась, а из виска темная струйка льется, и волосы все от кровяки слиплись. А как в глаза-то собственные глянул, сразу скумекал: плохо дело – не жилец. Через день ужо и схоронили – о том вообще вспоминать тошно. Груня так убивалась по мне окаянному, гроб закрывать не давала, чуть в могилу за мной не прыгнула – соседи еле оттащили.

– А убийцу наказали?

– А убивец мой на каторгу пошел. Но разве мне от этого легче? Муторно и погано. А тут вишь ли, оказывается, я к тому же – прелюбодей… Эвона, как! А что? Я – молодой, до женского полу, конечно, охоч. Не монах же. Когда хозяин зачитывал мой приговор, так веришь, я только там о некоторых бабенках и припомнил.

– Да, Макар, влипли мы с тобой. Я тоже многое бы отдал сейчас, чтобы живым оказаться. Не стал бы уж так грешить без оглядки. Вот ты говоришь, что дом у меня красивый… А зачем он мне нужен, ежели в нем тишина замогильная и костям зябко, даже когда огонь в камине горит?

– Твое благородие, давай не будем тоску гнать. Тоска – она тетка злая, в гости идет без приглашения. А уж куды припрется, то поселится – хрен выгонишь!

Тоска серая на сердце залегла,

Скука смертная скудала, извела.

Добру молодцу ни охнуть, ни вздохнуть –

Окаянную не скинуть, не спугнуть.

Пропел Макар протяжным и монотонным голосом отрывок из какой-то скорбной и безысходной песенки. Владимир невольно поежился.

– Эх, где наша не пропадала? – вскинулся купчишка. – Авось и заживем не хуже. А? Слушай, у тебя есть что-нибудь пожрать? Я как попал сюда, ем только в гостях, а дома мне с утреца кладут на стол кружку воды и две корочки хлебные. Арестантов на каторге лучше кормят. Мой убивец сейчас, поди, кашу лопает…

– Макарушка, ну брось. Кашу мы с тобой и сами как-нибудь смастерим. У меня получалось.

– Да ну? Попробуй, Владимир Иванович, а то брюхо уже подвело.

Владимир сосредоточился и попросил… именно кашу. Раздался знакомый грохот, и на стол прилетели две большие деревянные тарелки, полные рассыпчатой гречневой кашей, в которой плавились кусочки сливочного масла, в два раза больше, чем давали до сих пор. От каши шел душистый гречневый пар. Рядом с тарелками оказались две кружки горячего чая.

– Володя, это же – настоящее богатство! Живем! – довольный Макар присел к столу.

Через пять минут от каши и чая не осталось и следа.

– Знаешь, что мне эти дни покоя не давало? – спросил, повеселевший Макар.

– Что?

– Этого самого Горохова никак забыть не мог, которого мы ночью с тобой видали. Помнишь, он хладные трупы закапывал.

– Помню, я у Виктора попробовал разузнать: одни ли любодеи на его участке проживают? Он уверил, что так.

– Так он тебе и сказал правду… Откуда же тот ирод столько мертвых баб понабрал?

– Ты знаешь, у меня справа живет сосед немец Генрих Францевич Кюхлер, бывший врач и прозектор, а по совместительству, как выяснилось, некрофил…

– Это, как это… «фил»?

– Некрофил… Ну, это – отклонение душевного свойства. Это… как тебе сказать…

– Говори, как есть.

– Короче, этот немец при жизни сожительствовал с хладными трупами. Любовь творил с уснувшими навек телами. Он и сейчас тем же занимается. А прикрывается «важностью для науки». Он и режет их в «научных целях».

– Вот гадость-то, какая… – Макар аж привстал, серые глаза округлились от удивления. – А еще главное, мы – прелюбодеи, такие сякие. А прямо под носом – такие ракалии! Правильно мой дядюшка ферфлюхтеров[129] окаянных остерегался.

– Да нет. Немцы тут ни при чем. Он мог быть и русским. Я знал немало почтеннейших «гансев». Они для русского государства много пользительного сделали. А Кюхлер, что ж? Так в «семье не без урода». Францевич этим и при жизни занимался, и тут проникает как-то в божий мир – на кладбищах тела девиц, почивших от внезапной смерти, ворует.

– Вова, а как он это делает? Может, и мы лазейку на волю найдем? Я бы к Груне своей сбегал. Посмотрел бы, кто возле нее отирается.

– Может, и найдем потом лазейки. Только не сейчас. Сейчас рано пока. Мы еще учебный курс, будь он неладен, не прошли.

– А мы потом этого самого Францевича и попытаем: как он в «свет» лазает?

– Попытаем, а как же… Виктор мне и сказал тогда, что, мол, убивцев тут нет. Что они живут в других областях, в нижних пределах.

– И все равно этот Горохов мне покоя не дает. Давай-ка прямо сейчас сходим к нему в гости, раз он приглашал, и допросим его с пристрастием. А?

– А давай. Время-то до урока надо как-то «убить». Нас двое – чего нам бояться? Только знаешь, он порой говорит мудрёно, по-старому, как пращуры наши толковали. Я и половины его речей не внял тогда, – обескуражено промолвил Владимир.

– Ничего, Владимир Иванович. Я из купцов, и к старорусским глагольствам более привычен, – хмыкнул Макар. – Это ты больше по-французски баешь, а мы сызмальства к простому люду ближе. Разберемся, не переживай.

– Ты прав. Я до какого-то времени и писал-то только по-французски, по-русски много хуже, – смущенно подтвердил Владимир.

Сборы были недолгими: через пять минут оба приятеля бодро шагали в сторону дома господина Горохова.

Долгая лунная ночь была позади. Серый день давно вступил в свои права: загудели гигантские пчелы; их мохнатые, полосатые бока сталкивались меж собой, вызывая металлический звон; большие стрекозы с разноцветными, радужными глазами, похожими на цветные зеркала, мельтешили золотистыми крыльями; на глянцевых листьях все так же томно вздыхали бабочки с женскими образами, созданными классическими живописцами.

Владимир и Макар проходили мимо куста белого жасмина, когда любопытный взгляд Владимира случайно приметил новый художественный образ – бабочка походила на лучезарную Венеру Сандро Боттичелли. Тот же милый, чуть печальный лик; светлые, развевающиеся на ветру, волосы; приглушенные, словно припудренные, тона удлиненных крыльев. Она запуталась длинными волосами в ветвях, огромные глаза с надеждой смотрели на двух приятелей, ожидая помощи.

– Макар, погоди немного, я помогу крылатой красавице.

Владимир задержался возле куста, заботливые руки аккуратно распутали золотистые пряди.

– Сударыня, вы свободны, – галантно произнес Владимир.

Маленькая Венера кротко улыбнулась и зависла в воздухе, чуть шевеля нежными овальными крыльями, похожими на красную накидку с золотистыми и голубыми разводами. Крылья распахнулись, будто ткань от ветра, и взору удивленных приятелей предстала стройная женская фигурка: правая рука прикрывала небольшую девственную грудь, а левая с прядью светлых волос покоилась на тайном алькове меж длинных ног. Кончики ступней упирались в раскрытую морскую раковину, появившуюся прямо из эфирного облака.

– Ого! Вот это фемина! – присвистнул Макар и сдвинул шляпу.

Бабочка Боттичелли немного покраснела и прикрыла наготу легкими крыльями.

– Тебе же больше пышнотелые по вкусу, – хмыкнул Владимир.

– Вова, ты что считаешь, раз я из Рязани и купец третьей гильдии, то никогда своих пристрастий не меняю? Я же – нормальный мужик, и во всем разнообразие люблю.

– Пошли, нормальный мужик, – Владимир рассмеялся, – а то наша Венера еще больше засмущается.

– А ты не гляди, что она вся такая возвышенная фря… Здесь все хороши!

Словно в подтверждение этих слов, откуда-то с противоположного края дороги, гудя крыльями, словно металлический ветряк на крыше, к Венере Боттичелли подлетел странного вида крепыш. Он тоже был бабочкой, вернее толстым и коренастым мотыльком с невзрачными коричневыми крыльями. Он походил на сытого немецкого бюргера с красными щеками и пышными усами. Крепыш, недолго думая, ухватился за светловолосый хвост Венеры и потянул ее на себя. Та и ойкнуть не успела, как оказалась в коротеньких, но сильных ручках крылатого усача. Макар хотел было вмешаться и шугануть наглого поклонника, но смутился, переглянулся с Владимиром – оба застыли в недоумении. И было из-за чего. Бабочка не издала ни одного протестующего звука, наоборот, на маленьких бледных губах засветилась восторженная, кокетливая улыбка, прозрачная ручка обвила массивную шею мотыля.

– Ну вот! Что я тебе говорил? Здесь все бабы – гулящие, даже если они кривляки-бабочки.

– Или рыбы… – как эхо, отозвался Махнев, думая о своем. В этот момент он представил свою русалку, падающую в жаркие объятия очередного сатира. – Подобное тянется к подобному.

– Ну!

Они прошли еще немного и увидели странное шевеление – в придорожных, высоких лопухах шла какая-то возня. Любопытный Макар наклонился, руки решительно раздвинули сочные листья. Прямо на мягком ложе покоилась еще одна крылатая прелестница с огромными, блестящими глазами… Эта выглядела точной копией Рубенсовской жены, Елены Фаурмент с картины «Шубка»[130]. На ней возлежал мотылек мужского пола и совершал характерные поступательные движения. Владимир и Макар поспешили ретироваться, дабы не мешать влюбленной парочке.

Друзья отошли на несколько шагов и дружно рассмеялись.

– Неее, ну, Владимир Иванович, ночи им, что ли, мало? Гляди, они и днем вовсю…

– Да шут с ними. Пошли к Горохову, а то мы так долго еще идти будем, ежели под каждый куст заглядывать начнем.

– А эта в лопушках-то ничего… Справненькая, глазастая. Я бы с такой запросто, будь она размерами побольше.

– А у Рубенса все образы – пышные. Он худышек не изображал, – ответил Махнев. – С этакой бы многие с превеликим удовольствием.

– Твое благородие, просвети, какой такой Рубенс, и при чем тут он?

– Макар, Рубенс – это фламандский художник, живший в 16–17 веках.

– И что?

– А то, что все эти «кукольные головы», как ты их называл, бабочки во владениях Виктора похожи на образы, когда-то рожденные кистями многих классических живописцев.

– Вот оно что! То-то я смотрю, они все какие-то диковинные. Теперь ясно, – в голосе Макара почувствовались разочарованные нотки.

– Макар, ты по роду своей деятельности и не обязан знать этих художников. Я же тоже не разбираюсь в ситцах, сукнах и шелках, – Владимир немного лукавил, в тканях он разбирался не хуже Макара.

– Сукнах? Ну то да, я суровским-то[131] товаром ни один год торговал. Знаю больше десятка видов плетения и могу одну мануфактуру от другой запросто отличить. Знаю, чем манчестер[132] от гродетура[133] отличается. И в трипах и бараканах я разбираюсь – чем мебеля лучше обить, что прочнее будет для диванов али пуфов. И шелками я торговал. И редину[134] вместо мухояра[135] мне не втюхаешь. А и ситцы ткутся по-разному, а краски… Знаешь, бывают стойкие – с кошенилью[136] иль индиго, а бывают «обманки мазаные». Тут надо глаз иметь! – Макар отвлекся от «художественных изысков» хозяина и чуточку повеселел. Его лицо делалось то важным и надменным, то мечтательным – Макар не на шутку разошелся, вспоминая о своем прежнем, земном ремесле.

Незаметно они приблизились к высокому зеленому забору, за которым возвышался дом господина Горохова. Макар решительно постучал в ворота. Через пару минут двери распахнулись, и на пороге появилась тихая, блеклого вида, девица в светлом русском сарафане, босая, голова была покрыта голубоватым льняным платком.

– Милости просим, гости дорогие. Проходите в терем. Федор Петрович ждет вас, – она низко поклонилась и убежала на цыпочках вглубь двора.

– Слушай, а кто она ему? – шепотом полюбопытствовал Макар.

– Может, жена?

– Не похоже… Больно одета скромно. Скорее прислуга, девка дворовая.

– Хорошо пристроился: девки, прислуга.

– Володя, так ты поживи столько, и у тебя все будет, – тихонько фыркнул Макар, снимая шляпу.

– Уж лучше одному, да недолго… Ну, ты меня понял.

Владимир покосился на высокую, раскидистую яблоню. Тяжелые ветки клонились к земле от спелых, ярко-красных плодов. Земля возле яблони казалась свежевскопанной и рыхлой. Макар перехватил его взгляд и тоже посмотрел на это место. Судя по всему, именно здесь и была тайная скудельница* (см. Приложение. Толкование некоторых старорусских слов) всех несчастных жертв. Владимиру даже помстилось, что среди комьев земли восковым обрубышем мелькнул человеческий палец с синеватым ноготком.

– Вова, а собак-то у него нет? А то выползет какая-нибудь гадина, – Макар остановился, глаза с тревогой оглядывали широкий двор.

– Да вроде не видать, – проговорил Владимир.

– Здравствуйте, гости дорогие! – послышался громкий голос с высокого крыльца. – Не смотрите, кутят и стражников я не держу, избавился давно. Они садовые посадки когтями роют – спасу нет.

К ним шел сам хозяин в красной шелковой рубахе, овчинной безрукавке, добротных темных штанах и яловых сапогах. Круглое лицо с русой бородой и пшеничными усами выражало гостеприимное радушие. Сильные руки Горохова разошлись в стороны, широкая ладонь указывала на распахнутые двери.

– Милости прошу. Проходите в мой терем.

Терем хозяина отличался от других домов – было видно, что это – постройка 16–17 веков. Нижний этаж, сложенный из белого камня, выглядел монументально, второй этаж был построен из мощных золотистых, кирченых лиственничных бревен. Резные окна с наличниками, широкие карнизы, крыльцо с ажурными столбами, конек на крыше, полуколонны на углах – все это произвело сильное впечатление на Макара и Владимира. Ночью дом не выглядел столь основательно. Сейчас приятелям показалось, что они перенеслись на три века назад и попали в белокаменную Москву, к боярским палатам.

Друзья поднялись на широкое крыльцо и вошли в дом. Здесь было немного прохладно от каменных стен, пахло мятой, сухим сеном, полынью и черносмородиновым листом.

Пройдя небольшую переднюю, гости оказались в широком зале с низким, сводчатым потолком. По виду эта комната напоминала – трапезную. В углу выступала печь с закругленным верхом; посередине горницы красовался большой дубовый стол, способный принять множество гостей; по углам тянулись длинные лавки, покрытые кумачовым сукном. На лавках стояли резные ларцы, шкатулки и берестяные коробья. На одной из лавок возвышался глиняный восточный кумган[137], большая лохань с водой и чистые, расшитые петухами, рушники. У другой стены деревянный поставец[138] ломился от диковинной посуды. Здесь были стеклянные, цвета агата и бирюзы мутные тарелки, окантованные потемневшим от времени серебром, долбленные из дерева чаши, миски, расписные ажурные стопки, гравированные кубки, несколько бутылок из темно-болотного стекла с греческими серебряными пробками, ладьи в виде лебедей, и пара стеклянных лафитников, перевитых золотым снурком с кистями.

– Здравствуйте, господин Горохов, – проговорил Махнев, оглядываясь по сторонам, – однако какой терем-то у вас знатный.

– И вам не хворать, Владимир Иванович, и как вас, Макар, по батюшке?

– Тимофеевич… – сухо отозвался Макар.

– Очень приятно! А меня Федором Петровичем величают. Милости прошу к столу. Я сейчас велю Акулине завтрак пристяпати.

– Да мы, собственно, пофрыштикали уже, – неуверенно возразил Владимир, а Макар угрюмо кивнул.

– Вы же здесь совсем недавно. Знаю я, как новичков кормят, – ухмыльнулся в усы Горохов. – Акулина! Акулина! – голос звучал зычно и нараспев. – Собери-ка быстро на стол. Доставай из кладовой огурцов сланых, капусты, яблок моченых, окорок, рыбу, челпан, шаньги, перепечи вынимай из печи, щей горячих. Да квасу не забудь и сбитень медовый, вина из погреба подними.

– У меня, господа, все по-простому. Брашен и варева вдоволь, хоть брячину собирай. Я три века тому назад последний раз-то жил, отсюда и пища посконная, да незатейная. Пудингов, паштетов, галантинов, фрикасе, да суфле заморских и поганских я не держу. По мне – это баловство от малохольства исходное. Куда как лучше – еда простая, но велия. Безживотия покель не ведаю, бражничайте до услады, – с достоинством проговорил хозяин.

Не прошло и пяти минут, как расторопная девица выставила на стол все яства, перечисленные хозяином. Стол ломился от нехитрых, но жутко аппетитных хозяйских припасов: каравай теплился печным духом; деревянная братина[139] плескалась хмельным, медовым сбитнем; корчага с темным вином пахла виноградом и вишней; в горшке со щами плавал жирный сметанный круг; деревянная латка с расписными краями приютила куски окорока и копченой дичи; глянцевым, холодным блеском отсвечивали мелкие соленые огурчики – даже не пробуя их, становилось понятно, что они хрустящие и удивительно вкусные; белые грузди утопали в тягучем рассоле; моченые яблоки, квашеная капуста с клюквой, творожные шаньги – все пахло так, что у гостей закружилась голова.

Акулина, опустив глаза, низко поклонилась и бесшумно выскользнула из комнаты.

– Крепко ты живешь, хозяин, – подивился Макар, глядя на все эти щедроты. Тон его голоса звучал уже мягче.

– Да уж Федор Петрович, сумел удивить, – подтвердил Владимир.

– Чего греха таить? Люблю я и выпить, и закусить зело крепко.

Гости застучали ложками, стали пить за знакомство, чокаясь металлическими кубками. Через полчаса, когда все были сыты и слегка пьяны, Макар осмелился повести беседу.

– Федор Петрович, спасибо тебе за гостеприимство, потешил ты наши утробы. На славу потешил! После такого завтрака еще неделю можно сытым ходить.

– На здоровье, Макар Тимофеевич, – отозвался Горохов. – Гладное брюхо – ко всякому делу глухо.

– Ты, хозяин, не серчай на нас, мы – люди русские, и хоть позднее тебя жили, однако русский характер в нас ни слободцы немецкие, ни французы с их политесами не смогли истребить… А потому, мы спросим прямо в лоб, без обиняков: ты кого прошлой ночью в своем саду хоронил? Откуда столько мертвых дев взял? Советую говорить честно, потому, мы хоть с Владимиром Ивановичем и в гостях, однако уверток и лжи не потерпим.

– А это… Ну, я уж в начале ополохнулся, Макар Тимофеевич, от твоего тона. Эко завернул: мы – русские. Али мне поглазилось? А я кто ж? – нахмурился Горохов.

– А вот мы и не знаем, кто? Может, басурманин – убивец?

– Думай Макар, что баешь! Рекл еси – басурманин! А то я вас не по-русски принял? – широкое лицо покраснело от гнева. Али вы претить мне удумали? Али глумом всуе извести?

– По-русски… – не унимался Макар. – Ты не кипятись и не кроптайся, Петрович! Скажи тогда, откуда в твоем саду столько мертвечины? – он приподнялся с места и с интересом смотрел на Горохова. – От нее эвона, каки яблоки красные народились! Хороший прикорм для древа!

– Охо-хо! Вы здесь новички, потому многого не знаете. Придется рассказывать. Я иногда по старому баю, но могу и по-новому с вами потолковать.

– Уж будьте так любезны, Федор Петрович. Мы-то жили гораздо позднее вас, и потому речи ваши мудрёные не все постигаем столь быстро, как хотелось бы, – проговорил Махнев, краснея и чуть волнуясь.

– Успокойтесь, Владимир Иванович. Толмач нам не потребуется. Русскую речь и через пять веков признаешь, а русский дух и того дольше теплится. А ежели чего не понятно будет, я растолкую доходчивей. Постараюсь по-порядку. Одно скажу, забегая поперед: то, что вы видели, были не человечьи тела мертвые.

– А чьи же? – хором спросили Макар и Владимир.

– Это – фантомы. Нелюдь и нежить. Духи простейшие, в оболочку дев втиснутые.

– Погоди, мы ведь тоже вроде духи? – растерянно проговорил Владимир.

– Други мои, я не профессор, и не ученый, и не ведун. А потому, расскажу так, как сам сие понимаю. А вы уж послухайте и не серчайте на меня, старика, ежели в чем ошибочка выйдет. Итак, мы с вами – суть человеческие души, живущие много жизней, а стало быть, и развитые, и опытные, и ранг у нас высокий. Да, ныне мы умерли для жизни земной, телесной. Но жизнь тела – временна и тленна. Душа же наша вечна. И хоть мы пока не в райских кущах обретаемся, так уж вышло, однако же уважение к себе иметь должны, – Горохов говорил обстоятельно, словно приходской учитель. – А видом, мы чаще бываем ровно такими, какими в прежней жизни обретались. Так уж повелось. Хотя иные рядятся в известных персон, шутов, случается даже – в амператоров. Но сие – баловство, и мало, кто сей маскерад приветствует, – он перешел на шепот: – лишь наш патрон такими фокусами балУется. Но так ему – закон не писан. Он сам – закон.

– А девы те не имеют душ?

– Те? Та нет, – Горохов уверенно махнул рукой. – Если и есть у кой душонка, то не больше комара. Да и то – редкость. В большинстве своем, все они – мелкотравчатая братия: нежить и нелюдь. Весь их дух, что порыв ветра, али смрад болотный: хлопнул по лбу, она и лопнула, только вонь тухлая от нее осталась. Это ведь я их так зову только – фантомами. А на самом деле – это лярвы мелкие, да мафлоки, бес их возьми. Тех, что я хоронил – самые примитивные. Они живут лишь три дня. И дохнут, как мухи. Я устаю закапывать. А не закапывать – они вначале коченеют, потом плавятся и текут, что жито из квашни. Пол не ототрешь. Я один раз забыл двух в спальном чулане дальнем, они и растеклись жижей болотной, опосля жижа эта грибами черными проросла до самого оконца. Та, еще пагуба! А как удобрения они и вправду годные, это вы верно подметили.

– Так откуда же они берутся в твоем доме?

– Сам создаю для потребности разной – работы по дому, на кухне, в огороде, и похотливых утех.

– Вот это да!

– Я вам так, братцы, скажу, – Горохов нагнулся и перешел на шепот, – порой и неохота мне, и сыт я по горло любодейскими утехами и искусами, хочется по грибы, на рыбалку сходить, с пищалью по лесу прошвырнуться. Но архонт наш долго прохлаждаться не дает – на разврат подстрекает, глумом изводит. Картинки скабрёзные с утреца под нос сует. Вдругорядь ажно за завтраком с потолка бумажки с художествами паскудными падают. Бывало, ем кашу, гляжу – вот они милые, словно кленовые листочки, плавненько так под рученьки ложатся. Абие из друкарни, бо воня точится от краски свежей. Словно меню в московской ресторации где-нибудь на Кузнецком мосту или в Охотном ряду. Не дивитесь, друже, я хоть и три века назад рОжден, но находятся людишки пронырливые – просвещают относительно ваших новшеств, а иногда и сам лазутчиком призрачным на свет божий проникаю. Но об этом потом, – Горохов остановился, толстые пальцы почесали русую бороду, взгляд живых карих глаз немного погрустнел. Он будто припоминал что-то, а после махнул рукой и продолжил: – Так вот, я о тех соромных художествах, кои мне Виктор по утрам подбрасывает: гляну – а там либо соитие греховное изображено, чаще содомское; либо уды велии, что булава шишковые, и кунки мокрые, волосатые, поперек распластаны; либо пытки изуверские и блудские. И все образины на тех художествах, словно живые – глазами подмигивают, девицы стонут сладострастно – хотючесть проявляют, блазнят по-ведьмински. И так мне охота керастей энтих толстозадых кулачищем прихлопнуть, ан нет – полномочий не имею. А то взял моду книжонки новые приносить – заставляет блудничать и развратничать не только самовольно, но и по книжкам. Последняя новомодная книжка – «Маркиз де Сад» какой-то. Виктор заказал толмачу сделать перевод с французского, и подкинул мне ее на изучение. Велел на практике применять. А что мне этот стервец французишка? Поелику мой современник, некто Малюта Скуратов и похлеще изгалялся. Виктор для практических занятий огромные палаты и горницы предоставил, подвал и кучу кладовых для сподручных средств… Но не один я фантомами и нежитями-то пользуюсь. Я их паче на заказ готовлю.

– Да ты расскажи все толком! Кто ты, откуда, и как сюда-то попал?

– Слухайте, начну с самого начала… Служил я думным дьяком при самом Иоане Грозном! Грамоту разумею, почерк у меня отменный, букову к букове лепо класти обучен. Сначала служил при «Разбойном приказе», вел бумаги и эпистолии, ажно протоколы дознаний. Приходилось присутствовать при пытках и торговых казнях[140].

– Ага, значит, все-таки убивец!

– Нет, катом[141] не был, и никого не прикорнал до смертушки, пытать – пытал, но без особого тщания – я до крови не гладен. Меня от нея мутить начинает, нутро выворачивает. Я же о ту пору только писарем и подвизался служити. Опричь трожды мне пришлось воров клеймить и ноздри рвать у осужденных на каторгу. Во время «Государевой светлость Опричнины» жил вместе со слугами государевыми в Александровской слободе. Пришлось вступить в «опричное войско» и присягнуть на верность царю. За свое тщание и радение произведен в окольничие, жалован вотчиной боярской. Но и опосля назначения я все больше как писарь на допросах и казнях сидел, а позже и списки казненных составлял для выправки «Переписных книг».

– Я может гисторию-то не шибко изучал, однако помню, учитель рассказывал о тех летах: что все опричники – звери лютые, варвары жестокие. Народу православного видимо-невидимо погубили, реки крови человечьей пустили. – Макар перешел на шепот, – одевались в темные кафтаны, а на конских хвостах песьи головы подвязывали и метлы. А самый коварный убивец был тот самый, присно словутный, Малюта Скуратов.

– Макар Тимофеевич, не все летописцы, да историки правду пишут. Иные брешут так, что аж уши заворачиваются. Однако знаком я был с Малютой… Настоящее имя его – Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. Истово сей муж истреблял крамолу, гнёздившуюся в Русской земле, особливо среди бояр.

– Знаем мы, как он ее истреблял, – проговорил Владимир, – Малюта с кромешниками совершал налёты на дворы опальных, отбирая жён и дочерей «на блуд» царю и его приближенным.

– Было дело, – Горохов опустил глаза. – Малюта прослути на всю землю росскую своим гладом зельным до похоти ярыжной и крови человечьей.

– А ты, что из себя писаря святого корчишь? Тебя-то за что сюда прислали? – полюбопытствовал Макар.

– Я еще когда в «Разбойном приказе» служил, то начальник мой, боярин Слепнин на допросах девиц и жен – а допрашивали их часто голяком, ну… то есть едёжу всю сымали – заметил мое рвение к таким делам. Бывало, задивуюсь как розгой какую тать молодую тазают или просто жену разбойника хвостают, так и о писарских делах забываю. А было мне по ту пору двадцать пять годков.

– Ого! Прямо как мне, – воскликнул Макар.

– А может, и невинную девицу драли? Так? – грозно спросил Махнев.

– И так бывало. Чего греха таить… Мучениям адским подвергались и невинные жены и девы. Особливо, когда я опричником служил – такого ужаса поглядал, что и баять неможно… Ежели кого за выю вешали, али голову рубали – то счастием для мученика считалось. А скоко людей на рожон посадили, скольких в теплине заживо смажили, в котлах сварили, четвертовали, кожу живьем содрали, на березах разорвали – не перечесть. А в походе супротив Новгорода, Иоан, издоляемый доносами и подозрениями, бо изради мужей новгородских вятших наипаче реки рудные пустил. Опосля ничтоже сумняшеся, пагубу устроили и в Твери, Клине, Торжке. Там-то Скуратов и зверствовал от души своей чОрной. Скажу вам как на духу: в Тверском Отрочем монастыре Малюта самолично задушил Митрополита Филиппа паче за то, что тот отказался сей кровавый поход на Новгородскую землю благословити. Так-то! Какой грех взял на душу. – Горохов помолчал, уныло глядя в пол. – За те грехи звериные оба – Иоан и Малюта, да еще кое-кто в нижних пределах до сих пор кару несут…

– А ты чего, видал их там? – голос Макара прозвучал хрипло, серые глаза смотрели с плохо скрываемым страхом.

– Нет, что-ты! Нам недозволительно без особого разрешения по пределам шастать, – голос Горохова дрожал. Он едва справился с волнением и продолжил: – А уж как ступил Иоан на землю Новгородскую в январе, так пошла «смертушка смертная». Бывали дни, когда число казненных до сотен доходило. Доподлинно знаю, потому, как к писчему ведомству отношение имел и все кропал яро. Я вам так скажу: всеми пытками вяще ведати зажига Малюта. Он, изверг лютый, дщерей девственных на кол отправлял, на веревы пенковые садил, тянути туда-обратно… Он и младенцев малых с матерями не жалел – вязаху накрепко, смажил живьем и в реку сбрасывал. Князей новгородских и бояр с житом жарил – смердение ото человечины паленой по всей округе облакым чОрним исходити – блевали многие с непривычки. Всех замученных и убитых в Волхов скидывал. Река кишмя кишела от тел кровавых. До февраля сия «Голгофа Новгородская» длилась… А сколько монастырей разрушили, посадских людей прикорнали… Потом в Псков подались, но Иоан знамение худое узрел. Говаривали также что юродивый один, Никола Псковский, смутил его речами дикими, что де царь росский, человечиной питается. Что с юродивого взять? Однако Иоан сильно полохнулся. Ажно конь под ним пал, абие он возвернулся в Московию. Но и там лютовать не перестал…

– Вот ты на нас страху-то нагнал, Федор Петрович! Одного не разумею: чего ты нам все про Иоана Грозного и про Малюту талдычишь? Ты о себе рассказывай. За что сам сюда попал – так и не говоришь. А то по твоим речениям, ты чуть ли не опальный летописец, случайный свидетель пагубных событий. А? – въедливо спросил Махнев.

– Я отвлекся… Вот тогда в «Разбойном приказе» и присмотрелись ко мне. Боярин Слепнин раздел одну девицу невинную – по наговору ее к нам отправили. Зельно лепая была девица та… Очеса долу опущены, ланиты смагой пышут, косы в десницу толщиной, выя лебяжья, уста сахарны. Она и роду вятшего была. Сряда на ней скарлатная, позументами, да лентами кумачовыми пробита, по приполу мяхкая рухледь соболья шла, ажно срачица из бебряни лажена. А наши ухари сначала припол ей высоко задрали – все телеса девственные обнажились. Хотели узлом сарафан на голове вязаху. А опосля передумали – и вовсе всю одёжу-то поскидали. Одна срачица рваная на полу и осталась. Как счас помню: стоит дева – сама не своя. Лядвея дланью прикрывает, и о персях медоточивых и раменах вершковых не забывает. Только как ей укрыться, ежели пять пар мужеских глаз на нее озойливо глядят. Один из мужей ошуюю стоит, за стегно крепко держит, другой – одесную… Да речи бестудные ей на уши баят. А она полошати, десницей тонкой упирается, слезами горшими обливается – пощады просит. Только какая уж тут пощада? А чрево-то у нее дрожит и влагою сочится, – Горохов нервно заерзал, зрачки темных глаз расширились, нодри шумно вдохнули воздух. – Слепнин, каналья приказал привязать ее передом к широкой лавке и побить плеточкой. Я знал, что плетка та не шибко больно и тазала. Девица кричала, но больше от студа несносного. А потом ее задом поставили и стегна согнули… Тут уж наши палачи и дознаватели поскидали портки и принарядились в очередь – невинности девичей лишати. А Слепнин и говорит: «Погодьте! А ты, дьяк, чего же робеешь? И ты скидай. Сейчас первым у нас пойдешь. Нечего мол, «чурбаном» сидеть. Пятнай и себя, аше други твои пятнали. А не то мы одни – грешнички, а ты праведник православный выискался?»

Что делать было? Я тоже скинул штаны, а он как узрел мой уд, так обомлел и засмеялся от искуса похотливого. Говорит: сколько разных видал, а такую оглоблю в первый раз…

– Что же он у тебя такой знатный? – недоверчиво фыркнул Макар Булкин, – у нас здесь вроде у всех не сморчки…

– Да он, ребятушки, не только велий, но и кривый малость, – Горохов густо покраснел. – Оттого и глазится диковинным… Так вот, Слепнин заставил меня первым ту девицу оприходовать. Рудные реки на срачицу потекли – девица и опала, словно мертвая. Колодезной водой ее брызгали. Слепнин подумал тогда, бо я её до смертушки уёб. Нет, отошла. В чувства привели горемычную и вдругорядь зачали глад свой плотяний сытить. Остальные с ней до самого вечера забавлялись – уды похотливые зельно впястывали. Только опосля моёва уда, ей паче без разницы усе было… Правда, клеймить ее не стали – пожалели. Больно лепая дева была. А через три дня на брячину ее сызнова приволокли. Ее и еще трех дев. Любил наш боярин девок-то портить. Иным едва двенадцать годков минуло. Вот и я во искус вошедши. Тогда уже слыл за самого злостного растлителя. – Лицо Горохова полыхало от стыда, капельки пота покрывали высокий лоб и широкие скулы.

Владимир от его рассказа тоже сильно разволновался.

– А как к опричникам подвизался, так там и пошло-поехало: перед казнями и муками над всеми женами и девами сперва насильничали али пытками затейными изводили – сякими, сиречь женскую гордость похухнати. Малюта Скуратов завсегда оргиями семи ведати. Но тому было мало девственной кровушки, он к ней и животовую добавлял…

– Ух, меня там не было, – злобно прошептал Макар. – Я бы тебе быстро твоего «кривого молодца» оторвал и Малюте брюхо вспорол. Пес шелудивый, адское отродье! Это сколько ж русских жен-то пострадало?! Мне все на ум моя Аграфена Ивановна идет. Как представлю, что и ее вот также могли, или дочек моих, или племяшек… – Макар замахнулся на Горохова, но Владимир вовремя оттянул его руку. И хоть Федор Петрович не уступал Макару ни силой, ни шириной плеч, ни величиной кулаков, однако сидел перед ним, как провинившийся малолеток.

– Зачем вы судите меня, Макар Тимофеевич? Ведь это не я, а вы ко мне в гости пожаловали. Я вас принял, как подобает… Вы здесь тоже, поди, неслучайно оказались? Я ведь, по правде говоря, самолично никого не убивал – не довелось. Пытать-пытал – врать не буду. Но из-за моёва уда велиго, меня в основном, на насильничание подстрекали. Бывало, и отроков али мужей приходовал… Но без особой охоты. Лишь по приказу начальников.

– Я одного понять не могу: ладно, мы все – не ангелы. Все от похоти пихали свои оглобли, куда не прошено. Да и в Писании, кажись, сказано: «Несть бо человека, иже поживет и не согрешит». Но вот так-то мучить своих же русских, хуже татар, али басурман иноземных. Как сердце-то не сжималось? Ведь и младенцев избивали, как слуги царя Ирода. – Макар нервно заходил по комнате.

– Сжималось, Макарушка, и сердце, и душа криком исходила. А что толку? Сморгни я хоть оком, только слово супротив молви, так тут же, сам бы на рожон и нарвался. Кто токмо уста праведные отворял, сразу же израдником становился. Трусил я, малодушничал… Живота лишиться боязно было. За грехи свои я ведь тоже Чистилище прошел – пятьдесят лет там муку нес. И здесь уже двести пятьдесят живу, словно волчара запольный[142]… И никто меня на свет божий выпускать не собирается. Застыло мое время на часах в башне нашего Аргуса[143]. Кто ведает, может, на Аредовы веки[144] застыло. Я уж просил Хозяина выпустить меня на свет, хоть калекой. Говорю ему: пущай я убогим, али горбатым, али золотушным карликом с харей свиной уродюсь, али кажеником презренным, пущай всю жизнь промаюсь, собирая подаяние по дорогам. А он: «Ишь, чего захотел? Хочешь страданиями душу очистить, а опосля в рай ужиком влезти? Не выйдет. Сиди пока тут, и носа не кажи… Развлекайся тем, чем и привык. И не любопытствуй о сроках пребывания всех остальных. Ты у меня – житель особый. Ты – мой навеки!»

– А как же вы умерли? – полюбопытствовал Владимир.

– Зело незатейно, – спокойно и, будто оживившись, промолвил Горохов. – И смерть свою, по чести, с радостью принял. Ибо легкая смерть мне досталась, не мученическая. Дело было во Пскове. Иоан Грозный уже в Москве лютовал, казни и допросы чинил, а наш невелий отряд опричников в одном из селений под Псковом ажно неделю бражничал. Токмо из-за бездорожья задержались мы в той деревне. Зашли к местному боярину. Фамилию его дюже запамятовал. Мои дружки перебили всех холопов и самого боярина саблей по вые – голова вместе с шапкой в угол отлетела. А бабы и детишки все в подклети схоронились. Один дитёнок завыл с устатку и выдал остальных. Наши пьяные бражники вскрыли топорищем дверцу, и пошла потеха. Любили они это дело соромное. Буесть, где не требно являли. Я и сам не помню, как пьяный со старшей дочерью боярина в ее светелке оказался. Видная дева, статная и лепая была: коса черна, очеса опушенные. Я за эту самую косу ухватился, как за вереву, и повалил ее на топчан, голову пригнул. Только приналег, сарафан задрал, стегна-то силой раздвинул, как по башке скуделью глиняной получил, а потом и ножом в сердце. Это к избе, где мы бражничали и лихачили, незаметно подошли несколько вооруженных псковичей, во главе с двоюрОдным братом убиенного боярина. Они ехали на подмогу, да не успели вовремя… Но поквитались с нами разом – кого порезали, а кого на заборах, как псов поганых повешали… Я и оком не моргнул, как Виктор за мной явился – вылез из подпола и сюда утащил. А далее все, как у всех…

– Да уж, ну дела… Говоришь, пятьдесят лет в нижнем пределе провел?

– Да, – сухо отозвался Горохов.

– И как там? Сильно тяжко? – полюбопытствовал Макар и сам же устыдился собственного вопроса. – Прости, Федор Петрович, я, кажется, глупость сморозил…

В трапезной нависла тишина.

– Эта тема запретная. Прав у меня нет рассказывать о нижнем пределе. Пойдемте, я лучше дом покажу, – поднимаясь с лавки, проговорил Горохов. – А заодно и лабораторию похимостную.

Друзья вышли из горницы и оказались в нешироком каменном коридоре, по обеим сторонам которого шли низкие дубовые двери с чугунными засовами.

– Вот, здесь у меня спальные чуланы – их ажно пять, светелка бабья, здесь кладовые с припасами. А дальше идет дверь в отдельный коридор, а он переходит в мои покои и палаты для занятий греховных, там и лаборатория похимостная – «фантомная», как ее Виктор по-новому величает. Айда, я все покажу.

Они долго шли по каменным, сводчатым переходам, спускались по ступеням ниже, снова попадали то в узкие, то в широкие коридоры и наконец уперлись в ярко красную невысокую и мощную дверь.

– Вы не смотрите, ребятушки, снаружи дом – меньше. Это, как говорит Виктор, дом вглубь пределов затейных уходит. Во владениях Виктора всюду так. С виду может сарайчик хиленький стоять, дверь откроешь – а там коридоры верстовые, лестницы в небо, али под землю, и комнат тьма тьмущая.

Хозяйская рука толкнула мощную дверь, она со скрипом отворилась. Приятели попали в еще один проход с беленными, чистыми стенами, по обеим сторонам расположился ряд новых комнат. Здесь было сухо, тепло и пахло, словно в аптеке или лечебнице – чистотой, касторкой, какими-то мазями и незнакомыми травами. Откуда-то послышался женский смех и радостный говорок.

– Тихо! – прошептал Горохов и прислушался. Толстый палец приложился к пшеничным усам. Махнев и Булкин тоже замерли. – Вон, они – похухмяницы, и не думают страдать. Я их мучаю, туганю, розгами секу, веревами вяжу, в позы похотливые ставлю, насильничаю – а им все нипочем. Они для виду только хнычут и кричат, а на деле – глумом исходят. Керасти непотребные!

– Не понял… – протянул Макар.

– Сейчас поймешь. Поелику они – фантомы, нечисть. Их хоть режь, им не больно! Что и обидно – бывало в раж войду: они очи закатывают, делают вид, что страдают, кричат показушно. Но видно – блазнят, блядословят, в очесах черти прядают. Лукавые очеса-то, хоть и лепые. И слезьми настоящими исходят, ресницами длинными хлопают. А все – театр скоморошный! Как только я ухожу, они сначала замолкают – кто на дыбе, кто к стенам прикован, кто на орудиях пыточных, а после шушукаться зачинают, пересмешничать, иные и песенки паскудные поют.

– Сумасшедший дом, – тихо проговорил Махнев.

– Они и во время соития стонут сладострастно, переклюкают меня – бо им ладно усё и полное удовольствие женское получили. Но я же вижу, что – брехня! Иной раз осерчаю: стегану такую притворщицу подлую по заду спелому, а она вместо того, чтобы заголосить от боли, смеяться начинает до икоты, словно бесы ей пятки щекочут. Доведут меня до крайности душевной, покоя лишат, в маету вгонят – я и порубаю всех к чертям собачим, закопаю в огороде, а через день новых создаю. Каких душе угодно – хоть беленьких, хоть черненьких.

– Ну, ты даешь, Петрович…

– Причем первые годины они от неискуса моёва не шибко лепые получались: носы репой, губищи вывернутые, хроменькие, або ледащие. А вдругорядь золотушные, либо рябые. А на иных парша розовая по ляжкам, что шиповник на кусту расцветала. А то и хвостатые родились. Ох, и намаялся я с этими хвостами. Бывало, изготовлю иную, радуюсь: вроде с передку-то красивая, ладная, уста сахарны, очи блестят, выя лебяжья, волосья густые, что жито на пажити… А как поверну, чтобы на булочки ее полюбоваться – гляну: мать честна – а сзаду такой хвостище торчит, ажно досада брала. То пушистый, как у лисы, то голый и толстый, как у крысы, а то пятнистый, словно у ящерицы какой… Смекал я, что-то не так сотворил, в рецептуре ошибся, однако и обидно становилось – топорищем бывало, отсеку хвостище. Гляну, а на месте прежнего новый растет, еще толще и пушистее. А «нежить» то воет, словно больно ей, то хохочет, что еще противнее. А бывало, тут же издыхала, словно без хвоста ей и не жизнь. Фонтаном крови все зальет нарочно, а после очи закатит показушно, рученьки белые сложит, аки монашенка, посмотрит с укоризной и помрет – мне назло… – Горохов перешел на доверительный шепот: – наипаче пагуба случалась, когда смрад от оных непотребный шел – яйцами тухлыми, али еще чем поплоше… А нонешние – все лепые, телеса вельми гладкие, да холеные! Одна паче другой, – не без гордости произнес Горохов. – Я здесь чудеса селекции проявляю, длань на этом деле хорошо набил. Похимостю, понеже хозяин велит.

Горохов распахнул одну из дверей. Это было довольно мрачное, но сухое помещение с кирпичными стенами и каменным полом. Свет шел от множества ярких факелов, закрепленных в бронзовые кольца, вбитые в стену. В этой странной комнате стояло четыре гладких, деревянных столба. Хорошенькие, полуобнаженные и босые молодые женщины – две блондинки и две брюнетки были привязаны к ним. Юные тела прикрывали кусочки прозрачной, светлой ткани, сквозь которую просвечивали полные груди, тонкие талии, нежные животы и призывные альковы сомкнутых стройных ножек. Густые, роскошные волосы мягкими завитками обрамляли ангельски-прекрасные лица и рассыпались по полным белоснежным плечам. Еще одна рыжеволосая красавица с высокой, торчащей розовыми сосками грудью, была прикована наручниками к стене, разведенные в стороны, стройные ноги, крепились веревками к металлическим кольцам, вбитым в каменный пол. Она стояла в такой откровенной позе, что даже на расстоянии были отчетливо видны две нежные половинки, покрытого рыжим пухом, лобка. Еще одна шатенка, привязанная к хитроумному металлическому креслу, стояла, приподняв аппетитный зад к зрителям. Увидев мужчин, она невольно сжала разведенные бедра.

– Чтоб я так жил! – присвистнул Макар. – Это и есть твои фантомы? Мой бычок поднял голову и рвется из штанов…

– О! Это сколько угодно, я оставлю потом вас с Владимиром в любой из комнат, их у меня тоже пять и две лаборатории. Мои девочки лытают покель, бо к вашим услугам для утехи плотской предстанут.

Владимир разволновался от предвкушения, он тоже не мог оторвать глаз от этого женского великолепия. Горохов подошел к одной из девиц, поправил наручники, у другой подтянул веревки, в ответ послышались стоны. Владимир готов был поклясться, они не казались притворными.

– Вон, как тщатся! Радеют вам по нраву сподобиться. Пойдем дальше, сие не усё.

Друзья нехотя покинули эту комнату. Другая комната более походила на спальню пансиона благородных девиц. И здесь прямо на постелях, в разных позах сидели и лежали полуобнаженные девушки. Девушек (Владимир посчитал) было ровно восемь. В этой же комнате стоял стеклянный шкаф, наполненный странными предметами. Владимир присмотрелся – там лежали и стояли различного вида и размера, рукотворные фаллосы, золотые и серебряные коробочки, наполненные притирками, жирами и мазями, колбы с разноцветным содержимым, металлические и стеклянные трубки, прищепки, зажимы, а также клистиры разного объема. На дверцах «паскудного» шкафчика висел странного вида, почти амбарный замок.

«Какая гадость!» – подумал Владимир, но при этом возбудился еще сильнее.

Макар к тому времени тоже еле передвигал ногами – похоть и жуткое желание застилали глаза. В третьей комнате стояло множество разномастных пыточных орудий с закрепленными в них жертвами. Когда приятели подходили к дверям, оттуда раздавался девичий смех и дружное пение «Дубинушки».

– Я же говорил! – гневно прошептал Горохов.

Как только мужчины зашли в «пыточную комнату», все «жертвы» напустили скорбный вид, принялись стонать, плакать прозрачными слезами и молить о пощаде.

– Тихо! Всем молчать! Я к вам позже вернусь, и не ждите снисхождения! – прокричал Федор Петрович.

Ответом ему был стройный, плачущий хор женских голосов, всхлипывания и завывания.

– Брешут все! Не больно им… – Горохов махнул рукой, – здесь у меня свеженькие, сегодняшние. Два дня им петь осталось.

– А что они так мало живут?

– А зачем больше? Так Виктор приказал. Да и не живут они. Это же – «нежить».

– Больно соблазнительная у тебя, Петрович, «нежить». Хватит нас томить… Дай, и нам побаловаться, – сжав зубы, проговорил Макар.

– Сейчас, сейчас, – понимающе кивнул Горохов. – Вы идите к тем, что в ложнице, там и удобно на кроватях. Или в первую комнату…

– Погодь, ты говорил у тебя их пять. А что остальные не кажешь? – с недоверием спросил Макар.

– Знаете, други, открою правду: в четвертой комнате у меня юноши младые и мужчины постарше. Мне оне для утех плотских нетребны… это Виктор настаивает. Скажу по секрету: он и сам частенько сюда заглядывает… Или забирает готовеньких. Местные дамы иной раз заказы на мужские особи делают. Тем всё изыски подавай. Оне все тут прорвы ненасытные! Я и похимостю, как велено, – Горохов опустил глаза. – А в пятой – там такие непотребства, что я пока не буду ее отпирать. Как-нибудь в другой раз. Не настаивайте. Для неподготовленных глаз – сие глубокое потрясение оставит.

Владимир и Макар не стали настаивать, они побежали в две первые комнаты: один направо, другой – налево. Оттуда раздались приветственные женские голоса, смех, а после и сладострастные стоны. Горохов постоял пару минут, усмехнулся и покинул длинный коридор.

Владимир зашел в ту, что была похожа на спальню в пансионе благородных девиц. Вот только девиц невинных в ней не оказалось, да и благородством тоже не пахло. Нежити дружно заблажили от горячего желания и похоти. Все восемь красоток принялись зазывать нашего героя – каждая к себе. Они так молили о плотской ласке, как не просит подаяния голодный нищий. Каждая из них старалась принять соблазнительную позу, а иные и откровенно раздвигали ноги, чтобы весьма наглядно продемонстрировать оба, влажные и готовые к соитию, отверстия.

Владимир вначале растерялся от такого количества обнаженной женской плоти. Каждая из «нежитей» была столь хороша и соблазнительна, что разбегались глаза. Он помедлил несколько минут, затем решительно подошел к первой кровати. На ней в кокетливой и совершенно бесстыдной позе лежала полногрудая шатенка с огромными карими глазищами. Махнев с поспешностью снял брюки и лакированные штиблеты. А после и другие детали туалета были сброшены на рядом стоящий стул. Остальные девушки, воркуя и стеная от страсти, подхватили батистовую рубашку, пиджак, шейный платок и принялись вдыхать мужской запах, идущий от его одежды. Их точеные носики с шумом втягивали воздух, ноздри трепетали, красные язычки облизывали пухлые губы. А после они принялись всхлипывать и утирать слезы, целовать его одежду.

«Бедняжки, – подумал Владимир. – Они похожи на монашек, изголодавшихся по мужской ласке. Они чувствуют, что их время столь коротко, а удовольствие, ради которого они созданы, не бесконечно… Неужто, всю свою крохотную жизнь они ощущают страшный плотский голод? Есть ли у них все-таки душа? Или они и впрямь лишь фантомы?»

Думая обо всем этом, он гладил пышную грудь своей избранницы и целовал красные, похожие на ягоды, соски. Она прерывисто дышала, раздвигая еще шире полные, упругие ножки. Горячая ладошка обхватила твердый член Владимира и отправила его к лепесткам распахнутой нежной плоти. Владимир ощутил привычное тепло и сжатие узкой, никем не растянутой вагины. Она была не девственна, но совсем свежа. Ему потребовалось лишь несколько движений, и он ощутил так хорошо знакомые, спазмы женского оргазма. «Нежить» испытывала такое наслаждение, что карие глаза туманились от страсти, а из приоткрытого рта срывались плохо сдерживаемые стоны. В один момент она резко села, извлекла член из узкой норки, и в сильнейшем экстазе принялась целовать розовую каменную головку в знак благодарности за восхитительные движения внутри ее горячей плоти. Владимир не выдержал напряжения и разрядился в ласковый и жадный рот девушки.

Немного закружилась голова, он прилег на одну из кроватей и задремал. Время будто остановилось или склеилось. Мимо глаз промелькнули прекрасные женские лица, искаженные тоской и страстью, к ушам прикоснулись чьи-то невидимые, твердые губы, послышался шелестящий шепот, откуда-то подул теплый ветер. Пальцы ощущали скользкую влагу сочных, раскрытых раковин, гладкую упругость женских коленей и лодыжек, мягкость спелых полусфер. Спустя мгновение мимо лица проплыли черные, юркие змеи, на грудь потоком полилась теплая, темная вода. Она затопила все пространство комнаты. Каменные стены заволокло туманом, они дрогнули в зыбком мареве и пропали, словно растворились. Вода хлынула дальше, затопляя невидимый, темный горизонт. Маленькие водовороты прятали в себе ныряющие головки, плавающих глянцево черных змей. Он оттолкнулся и поплыл. Его тянуло к невидимому берегу. Но вода становилась все гуще и гуще, а рептилии ластились к нему все ближе. Странно – он совершенно не боялся их укусов. Казалось, он плывет в жирной грязи. Каждый гребок давался с большим трудом. Временами чудилось, что вокруг него не змеи, а длинные, черные женские волосы. Они попадали в рот, путались меж пальцев, обволакивали поясницу, связывали слабые ноги. Наконец ступни ощутили привычную твердость. С большим трудом он выбрался на берег. Это было странное место. Вместо травы на берегу росло несметное количество коричневых грибов, похожих на тонконогие поганки. Змеи ползали и меж грибов – тут и там он видел блестящие, лакированные спинки и хвостики, вьющиеся колечками по рыхлому песку. Владимир брел по берегу и наступал на эти странные грибы, босые ноги с чавкающим звуком скользили под раздавленными шляпками, текла бурая жижа, брызгал густой и едкий сок. Пахло именно грибами и чем-то травянистым – полынью или лебедой. Он поскользнулся и упал лицом в пахучую грибную массу. Упал и тут же проснулся.

Он не понял, сколько проспал. Из странного «грибного» сна его вытянули нежные прикосновения других неудовлетворенных прелестниц. Они касались его натруженного члена, гладили тестикулы, обнимали широкие плечи, целовали в губы и глаза. Владимир встрепенулся. Через некоторое время он уже снова занимался любовью с другой прекрасной нежитью. Эта нежить была брюнеткой. Он развернул ее роскошным задом и вошел в узкое колечко задней норки.

Послышался протяжный стон, вполне настоящий, тот на который он рассчитывал, и движения женщины были столь естественны, что Владимир в очередной раз усомнился: «Полно, а фантомы ли эти девы? Уж больно натурально все…»

Он сблизился и с третьей, посадив ее на торчащий к верху жезл. И девушка скакала на нем столько, сколько было нужно ему, прогибаясь узкой спиной вперед и назад и запрокидывая прекрасную головку, водопад шелковистых волос щекотал его голые ноги.

Несколько язычков одновременно ласкали его раздувшуюся багровую плоть, жадные губы почти целиком вбирали в себя внушительный инструмент нашего героя. Владимир стонал от наслаждения, семя заливало торчащие груди прекрасных «нежитей».

Но с каждым разом Владимир ощущал сильнейшую усталость. Он погружался в короткий маятный сон, в котором снова видел змей, грибы и густую, жирную грязь. Пробуждался вновь, и продолжались ласки и горячие соития, доводящие до головной боли и полного упадка сил.

«Хватит! – наконец подумал он и отстранился от очередной, распахнутой розовым альковом, опушенной женской раковины. – Пора и честь знать. Не то я сам себя забуду».

Он встал и начал решительно одеваться, стараясь не смотреть в сторону неудовлетворенных «нежитей». Те безутешно плакали, пытаясь целовать его руки. Одна из них – огненно рыжая красавица, ухватила его за ноги и совсем по-бабьи, нараспев, запричитала: «Не пущу! Родимый, не бросай нас! Володенька, мы умрем от тоски! Не бросай! Останься с нами. Люби нас, хороший, любимый наш. Ты только поспи, и вновь обретешь силы любовные».

«Ну уж, нет. Вам все мало будет. Я это уже четко осознал, – думал он, застегивая пуговицы. – Теперь я отлично понимаю и сочувствую турецкому султану и вообще любому держателю гарема. Это сколько сил-то надо на всю эту женскую пропасть!»

Под дружный женский плач и стенания он отправился к выходу. Рука нерешительно взялась за ручку двери, Махнев чуть помедлил на пороге. Он сам не знал, что происходит с ним. Ему было жалко «нежитей».

«Что со мной? Разве раньше я жалел брошенных мною женщин, кои писали мне трепетные письма, признавались в любви и молили лишь об одном свидании? Разве я жалел своих крепостных баб, коих развращал без меры, а после оставлял на произвол судьбы? Я даже испытывал некое удовлетворение, сходное с удовольствием пристрастного палача, от осознания того, что какая-нибудь из брошенных мной женщин, мается ночами от нестерпимого огня желания… Какой же я был негодяй… А Глаша? Моя Глашенька… Я чуть не загубил ее душу. А может, все-таки загубил?»

Его взгляд упал на стеклянный шкаф, полный рукотворных фаллосов и различных приспособлений для удовлетворения похоти.

– Барышни, мои дорогие, – немного волнуясь, произнес он.

«Нежити» странно притихли и уставились на него немного бессмысленными, заплаканными глазами.

– Я последний раз жил в просвещенном веке. Я достаточно образован… И вообще, я более гуманист и филантроп, нежели злодей и тиран. Я – русский человек, а не султан иноземный. Мне жалко видеть ваши страдания. Поверьте, я не хочу, чтобы вы мучились, усмиряя глас плоти. И хоть ваш хозяин не погладит меня по головке, однако я позволю себе маленькую вольность.

Он подошел к шкафу и подергал амбарный замок. Он был закрыт. Владимир встал на цыпочки, и пошарил сверху. Рука нащупала ключ! Через минуту замок был отворен. Из распахнутых дверок выглядывали полки, уставленные деревянными, кожаными, каменными, стеклянными и даже каучуковыми дилдо. Недолго думая, Владимир сгреб рукой все, что имелось на этих полках, и кинул похотливые игрушки на одну из свободных кроватей. «Нежити» сидели тихо, словно мышки, слезы моментально высохли. В прекрасных глазах появились проблески любопытства, а после плохо скрываемая радость.

– Милые барышни, я не могу быть слишком долго к вашим услугам, но предлагаю взамен не менее интересные игрушки. Многие позабавят вас, а многие, – тут он запнулся в некотором замешательстве. – Словом, некоторые из этих штучек окажутся очень полезными. Разбирайте и пользуйтесь на здоровье, пока никто не видит. Это хоть и не настоящие пенисы, однако некоторое облегчение они вам все-таки принесут.

Одна из «нежитей» протянула ручку и вытащила из кучи довольно крупный экземпляр. Распахнутые глазищи с восторгом смотрели на внушительный, деревянный инструмент. На лице появилась улыбка. Не прошло и минуты, как девушка легла и раздвинула ноги. Ей не надо было объяснять для чего придуман сей предмет. Другие «нежити» быстро последовали ее примеру. Их движения были столь бесстыдны, что Владимир невольно отвел глаза.

– Ну вот, это – другое дело. И руки заняты, и мозги, и слезы лить – нет причины! – Он крякнул от удовольствия и с чувством исполненного долга тихонько вышел из комнаты, затворив за собой дверь.

Ему почудилось, что прямо под потолком каменного коридора мелькнула чья-то тень, и кто-то невидимый чуть слышно рассмеялся. Владимиру показалось, он знает этот смех…

Владимиру и самому вдруг сделалось весело: он остановился, блуждающая улыбка скривила красивые губы. Он фыркнул пару раз, а после не удержался и рассмеялся во весь голос. И тут он вспомнил про Макара: «А где этот герой-любовник?»

– Макар! – громко крикнул Владимир. – Ты где, дружище? Ты часом не заснул там?

– Иду, Владимир Иванович! – послышалось из соседней двери. – Сейчас, только оденусь!

Владимир снова усмехнулся. Дверь распахнулась, на пороге стоял розовощекий купчишка, немного взлохмаченный и одуревший от пылкой любви страстных «нежитей».

– А зря Федор Петрович говорит, что они притворщицы. У меня все натурально было. И жалко их стало в конце, – проговорил Владимир.

– И мне добрые девахи достались. Вот только засыпал я часто, и все какие-то змеюки, да поганки снились.

– И мне снились…

– А чего бы им не сниться? Это, видать, сущность их бесовская лезла. И силы она же забирала.

– Наверное… А так хорошие барышни. Правда, я не понял, есть ли у них хоть какой-то интеллект. Я ведь с ними почти и не говорил, – обескуражено пробормотал Владимир.

– Это ты, Владимир Иванович, имеешь ввиду, умные ли они, али дуры бестолковые?

– Ну да…

– Ха! А зачем им ум? Они не для того созданы. Одни женские ужимки, да кокетство, но это, видать, у них в крови, – рассуждал Макар. – Да по мне, зачем вообще бабе много ума?

– Ну не скажи… С умной женщиной намного приятней. А, впрочем, где же им ума-то набраться за три дня? Я сам сейчас глупости говорю.

– Хоть и дуры, зато мягонькие, хотючие, да на все согласные. Это ли не мечта? – смеясь, ответил Макар. – А что до разговоров, так я и при жизни мало умных баб встречал: они либо молчали и скалились, либо такую чепуху несли, что лучше бы им немыми быть с рождения. А эти, зато имя мое как быстро ухватили: Макарушка! – кричали. Вот так диво-дивное. Ежели бы у меня при жизни такие были, я бы и Аграфене Ивановне своей не изменял, по бабам-то не шлялся. Потому как измена с «нежитью» – она вроде и не измена. Сходил бы в подвальчик раз в день – и всем хорошо. И из дома идтить не надобно…

– А это уж твоя Аграфена бы решила: измена или нет! Она бы тебе такую «нежить» голозадую устроила, что ты бы быстро их всех из дому вымел, а рецепты изготовления сжег, – Владимир смеялся от души.

В дальнем углу коридора хлопнула дверь, из комнаты вышел Федор Петрович. На нем был надет длинный, клеёнчатый фартук и белые нарукавники, на носу красовалось пенсне в золотой оправе. Весь его облик напоминал теперь то ли ученого, то ли мясника. Бурые подозрительные разводы покрывали фартук сверху донизу. Крепкие красноватые руки тащили закоченевшие фрагменты девичьих тел: в правой руке была прямая стройная ножка, левая прямо за волосы держала отчлененную от тела, красивую голову с закрытыми глазами.

– Вот… этим уже три дня исполнилось. Видите – окочурились, – словно оправдываясь, поведал Горохов.

Владимир и Макар побледнели и зажмурили глаза.

– Это у вас с непривычки. Они же – ненастоящие!

– Но выглядят-то, как настоящие… Петрович, унеси ты их скорей от греха подальше. Нас сейчас вытошнит, – проговорил Макар сквозь зубы. – И скажи на милость: зачем ты их разрубил?

– Так вышло, согласно сценарию Виктора… Я не всех рублю. А иногда приходится мертвых ужо рубать – они тяжелые целиком таскать. Да не смотрите вы так, ежели неприятно. Я их сейчас в кладовочку стаскаю, в мешок, а после, когда уйдете, под яблонькой или грушей схороню. Груша у меня тоже отменная…

Позвякивая огромной связкой ключей, Горохов отпер еще одну дверь. Булкин и Махнев с любопытством заглянули туда. Комната почти не освещалась. Горохов зажег фитиль небольшого факела. Неровное пламя осветило сваленные в кучу женские тела с негнущимися руками и ногами, растопыренными пальцами и стеклянными глазами.

– Знаешь, Федор Петрович, мы, наверное, пойдем? – неуверенно проговорил Махнев.

– И, правда, Петрович, пора и честь знать, – добавил Булкин.

– Погодьте малость, я вам самое главное не показал: свою лабораторию, где я этих монстров создаю.

– Ну, пойдем посмотрим, так уж и быть. Это – то как раз любопытно…

Они прошли дальше по коридору, и Горохов отворил темно-зеленую массивную дверь, на которой был прикреплен блестящий металлический, знакомый глазу, вензель – «L».

– Вот моя лаборатория! – с гордостью произнес Горохов.

Он зажег несколько подсвечников, и комната озарилась мягким светом. Она казалась намного больше всех предыдущих комнат. По противоположным стенам стояли длинные деревянные стеллажи, заставленные множеством кадок, ушат, бочонков, ларей, коробок, узелков, стеклянных бутылей, заткнутых сургучом, песочными часами, весами, стеклянными и фарфоровыми колбами, и всякой иной всячиной. Здесь же стояло два металлических широких стола, похожих на прозекторские с желобами для отвода жидкости, огромная деревянная ванна, пара высоких бочек с водой и стол, заваленный книгами и тетрадями. Чуть дальше тоже шли длинные стеллажи, на которых красовались одинаковые по размеру кадки, покрытые белыми льняными тряпками, словно опарные квашни с тестом на кухне хлебопека.

– Ого, вот это лаборатория, твою нехай мать! – присвистнул Макар, – ты, Петрович, прям ученый…

– А то! – Горохов покраснел от радости.

– Показывай, свои алхимические реторты с гомункулами, Парацельс ты наш, – с улыбкой проговорил Владимир.

– Парацельс, не Парацельс, но за три века я многому научился… Не все сразу. Пока покажу лишь девочек своих.

Горохов прошел вглубь комнаты.

– У меня две лаборатории. В этой сухие и влажные препараты, колдовские травы, сушеные змеи, помет летучих мышей, жабьи лапки, минералы разные, порошки, золото, ртуть. Словом, все, что нужно. – Федор Петрович присел к столу. Красноватые, распаренные ладони потянулись к темной, обтянутой кожей, старинной книге с золотой застежкой. – Вот, эту гриморию колдовскую мне подарил Виктор. В ней как раз и собраны рецепты изготовления различных фантомов: женских, мужских, детских, фантомов животных и разных чудищ. Во втором разделе здесь описывается изготовление инкубов, суккубов, привидений, вампиров, вурдалаков и прочее. Но я занимаюсь лишь фантомами. С суккубами и инкубами больше работают те, кто часто в «свет» летает. Это, к сожалению, не моя прерогатива.

– Фантомы тоже разные бывают… – ни с того ни с сего ляпнул Махнев.

Макар посмотрел на друга удивленно, а Горохов оживился:

– Ты прав, Владимир Иванович. Фантомы бывают – суть колдовские, то есть рукотворные и эти… черт забыл, как их Виктор называл – фантазийные, мечтательные, мыслительные… или… о, вспомнил! – Ментальные! Так их Виктор теперь называет. Это и порождение маятных снов, галлюцинаций или продукты бурной фантазии. Ибо, «ментальность» всегда противопоставляется «материи». И хоть мои фантомы – не есть живая материя, а скорее «субстрат», однако имеют временную материальную оболочку. Это все так запутанно… А я, к сожалению, не все умею научно объяснить, но смысл вы, надеюсь, поняли.

– А чего ты Вова про фантомы заговорил? – удивился Макар.

– Да… Честно сказать, были у меня здесь такие, когда местных наркотиков употребил.

– Представляю… Как избавлялся? – хитро подмигнул Горохов

– Виктор помог. Вымел.

– О, это так благородно с его стороны. Делаю выводы: он к тебе благоволит, Владимир Иванович, – не без зависти отметил Горохов.

– Ну, не знаю…

– Зато я знаю! От некоторых экземпляров местные жители десятки лет не могут отвязаться, прячутся от них по болотам и пещерам – все тщетно. Был у нас один судейский: то ли в ночном кошмаре, то ли в дурмане опиумном приснились ему пять инквизиторов в церковных мантиях со щипцами, да каленым железом в руках. Верите? Он от них целый век не мог отделаться. Только из дому выйдет, как эта живописная группа «товарищей» перед ним сама собой нарисовывалась и в ласковые объятия манила. Мало тут реальных карателей, так он сам себе на голову «ментальных» соорудил. За другим – каменный идол по пятам скакал, а одна барышня придумала огромного червя. Так тот червь ее ежедневно глотал прямо с утреца, а после обеда срыгивал… Вот так!

– Вова, вы о чем друг другу рассказываете, я в толк взять не могу? – нахмурился Макар.

– Макарушка, не сердись, я тебе позже подробности поведаю.

– Ладно, пойдем вон к тем стеллажам. Я кое-что покажу. Весь, так сказать, процесс превращения исходного семени в конечный продукт – женский и мужской гомункул.

– Петрович, а скажи, чего это ты вдруг по-старому глаголить перестал? А? – въедливо и не без ехидства спросил Макар.

– Да ладно, Макарушка, чего уж там… Это я больше для важности и форсу с вами на старом языке разговаривал. А тут вижу: други вы мне скорее, нежели враги… Чего путать вас? Я за три века-то по-разному говорить научился. И даже по-французски немного и по-немецки. И новыми словами. Им Виктор меня обучает. А куда ж деваться-то? Вы уж не серчайте на меня, ежели вдругорядь и по-старому баять зачну, – Горохов задорно рассмеялся.

Глава 12

– Сейчас я покажу весь процесс: но только, так сказать, наглядно. Простите, други, но в точную рецептуру я не имею права никого посвящать.

– Давай уж. Рецептура твоя нам нонче без надобности. Все равно ничего не запомним. Да и не до того нам будет: мы как школяры, на занятия и наказания ходить будем, – несколько удрученно проговорил Макар.

– Смотрите! – голос Горохова звучал торжественно.

Он подошел к дальним стеллажам, где стояли кадки одинакового размера, прикрытые белыми тряпицами. Стеллажей оказалось ровно шесть, с шестью полками на каждом. Все они были пронумерованы жестяными табличками с нанесенными черным лаком, латинскими цифрами. Горохов взял деревянную стремянку и взобрался на верхнюю ступень. Красноватые руки потянулись к одной из дубовых кадок. Он ухватился за обе ручки, крякнул от натуги, кадка оказалась в Гороховских крепких объятиях. Стараясь не упасть, он потихонечку спустился вниз.

– Вот… – выдохнул он, голос трепетал от волнения. – На этой полке стоят образцы № 1. Это – пока основа или «закваска». Закладываю я ее с утра, к вечеру «опара» готова. Обычно я завожу по десять, пятнадцать таких вот опар, ибо процесс не должен останавливаться. Виктор говорит, что «фабрика» должна работать без остановки.

Натруженные руки откинули чистую ткань: потянуло влажным теплом, из кадки повалил белый пар и кисловатый запах – так пахнет перекисшее тесто.

– Вооо, я перед вашим приходом, часа за два заложил все ингредиенты, а смотрите-ка, уже потянуло, взыграло, процесс пошел, – проговорил Горохов, с нежностью разглядывая содержимое странной кадушки. – Ишь, как пучит, словно на дрожжах. Хороший замес!

Глазам любопытных друзей предстало странное на вид вещество, лежащее на дне чистой, немного распаренной дубовой кадки. Оно, действительно, напоминало сероватую хлебную квашню, только казалось живым, пузырящимся и дышащим. Складывалось такое ощущение, что под десяти дюймовой толщиной этой липкой массы идет какое-то хаотичное движение.

– Петрович, у тебя там в квашне черви, что ли, колобродят? – спросил озадаченный Макар. Его лицо выражало смесь брезгливости и любопытства.

– Скажешь тоже, черви! Это фантомная «нежить» зарождается. Идет процесс накопления силы фантомной.

В кадке еще раз что-то булькнуло, крутанулось сначала по часовой стрелке, потом против, приподнялось, снова опало, из квашни взвилась толстая капля, действительно похожая на червя. В середине ее что-то лопнуло, и на зрителей уставился ярко-голубой женский глаз, обрамленный длинными, мокрыми ресницами. Глаз моргнул, опустился ниже. Прямо под ним образовался красный зубастый рот, обмазанный липким тестом. И этот самый рот смачно плюнул прямо в лицо Макару. Макар чертыхнулся и резко отпрянул.

– Ничего страшного, Макар Тимофеевич, погодь, я сейчас тебе лицо-то оботру.

Горохов поставил кадку, накрыл ее тряпкой, спрыгнул на пол и взял из шкафа чистое полотенце.

– Петрович, а эта гадость мне глаза не выжжет? – озабоченно проговорил Макар, прыгая на одной ноге, пока Горохов брал полотенце. – Что там, в состав входит? Кислоты никакой нет?

– Что ты! Какая кислота? Там травы, собранные в полнолуние, мука, маслица чуток, семя мужское, помет мышиный, харкотина вепря мшистого, жабий пот, желчь носорога и еще кое-что… Не волен я секреты выдавать. Я все четко по весам отмеряю.

– Ты, Федор Петрович, семя мужское упомянул. Свое, что ли, кладешь? – хихикнул Булкин.

– Зачем свое? – смущенно ответил Горохов. – Мне Виктор в бутылях чужое семя еженедельно поставляет.

Макар и Владимир с удивлением смотрели на Горохова.

– Я когда свое клал, то фантомы на меня начинали ликом походить. Мне жалко их бывало, когда они помирали. Потому, я отказался свое давать. Верите, поначалу при закваске мужских фантомов, получился один как две капли воды на меня похожий… Тяжко мне было от этого. Да он, гад смотрел все три дня шибко жалостливо, на меня аж уныние нашло. Я даже схоронил его отдельно, в дальнем углу сада. С тех пор так не экспериментирую. Кстати, кадки с мужскими особями у меня отдельно стоят. Вон на тех полках. Я их в два раза меньше по количеству делаю… – Горохов помолчал. – Ежели бы не приказ Виктора, я бы вообще мужские не делал. Не по душе мне это занятие. Хотя, иногда такие юноши славные получаются – худенькие, глазастые, нервные. А танцуют и поют как! Али наоборот – такие мужи высокие, да ладные – женщинам нашим нравятся. Худеньких и нежных Виктор у меня сразу забирает. А остальные у женщин в большой цене.

Услышав эти слова, Махнев густо покраснел – словно хлесткая пощечина в его душе возник образ несчастного Шафака. Не просто возник: он зримо увидел узкую спину с выступающими лопатками, мелкие ягодицы, шелковые волосы, достающие до плеч, и нервный восточный танец, окутанный газовым шлейфом. Он вспомнил легкие прикосновения тонких пальцев на щеках – эти касания напоминали крылья бабочек; он вспомнил неземной взгляд синих, затуманенных опием, глаз; он почувствовал свежее, по-детски свежее дыхание возле своего лица. Он даже ощутил щенячий запах его вьющихся волос и чистой, смуглой кожи, окуренной сандалом…

– А где же Виктор столько семени чужого берет? – полюбопытствовал Макар, утирая лицо полотенцем.

Нелепый, на первый взгляд, вопрос Макара вырвал Владимира и густого тумана чувственных переживаний, услужливо подкинутых крепкой памятью.

– Семя суккубы ему поставляют. Они пролазят в божий мир, там и доят… Паче всего стараются у красавцев брать, чтобы породу не портить. Хотя, у меня и так все девочки вон, какие лепые получаются. Вы же видели. Хоть сейчас любую на смотрины во дворец.

– Погодь, как так, доят? – Глаза Макара расширились от удивления. – Как коров?

– Макар, не спрашивай ты лишнего. Меня за мои «откровения» и так Виктор по головке не погладит. Не должОн я вам все это сказывать. Я и сам в такие тонкости не лезу. Уж скоко раз по носу за любопытство греховное получал. Сказано: доят, значит, доят. Может устами бесовскими, может телами, а может, приспособы какие для сей надобности придуманы…

– Ладно, Петрович, показывай экземпляры со второй полки, – перебил его Владимир.

Горохов потянул кадку, находящуюся ниже. Откинул полотенце. Во втором образце объем квашни уменьшился – казалось, она немного усохла и покрылась заветренной коркой. Зато теперь здесь появилось много овальных комочков, напоминающих по виду то ли яйца с прозрачной, слюдяной скорлупой, то ли личинки крупных гусениц. В середине каждого яйца что-то розовело и пульсировало маленьким красным пятном. Сквозь тонкие стенки светился живой зародыш. От каждого яйца тянулся красный жгут, напоминающий пуповину младенца, и этот жгут утопал в серой квашне. Объем квашни уменьшался прямо на глазах. Прозрачные яйца (а их было около десятка) впитали большую часть полезной субстанции. По красным пуповинам шло постоянное движение – зародыши сосали «материнскую среду».

– Вон, какие прожорливые. Отменные яйца. Они сейчас все это слопают, затвердеют и день в тепле должны отлежаться перед вылупкой.

Горохов накрыл и эту кадку и полез на полку № 3.

– Вот, а тут они доходят.

Он откинул белую тряпку с третей кадушки. Прямо под тряпицей находилось два слоя ваты и толстый войлочный круг. Серой субстанции почти не было. На дне красовался десяток яиц, похожих на куриные, но только намного крупнее. Скорлупа отливала легкой голубизной, кроме того, вокруг каждого яйца шло небольшое, похожее на ореол, синеватое свечение.

Пальцы Горохова с отеческой нежностью погладили поверхность голубых яиц.

– Вон, каки крупные, словно на подбор, – с придыханием протянул он. Глаза его лучились радостью. – Зельные яйца и светятся добро, ровненько, без темных пятен.

Налюбовавшись на голубые яйца, Горохов накрыл и эту кадку и полез на следующую полку.

– Охо-хо, прежде чем я открою 4-й образец, Макар, я попрошу, достань мне из шкафа вон ту белую банку. Там у меня прикорм.

Макар принес белую керамическую банку. Федор Петрович открыл крышку – пахнуло какой-то кашей и чем-то кисломолочным. Он откинул белую тряпицу, и глазам друзей предстала следующая картина: голубые яйца полопались, дно кадки было усеяно осколками скорлупы. Прямо по скорлупе ползали склизкие розовые гусеницы… Из мягких продолговатых туловищ выступали зачаточные, крохотные отростки, напоминающие человеческие ручки и ножки с пальчиками. Круглые, лысые головы почти не держались на толстеньких телах, и мало, чем напоминали человеческие головы. Вместо глаз и носов виднелись едва заметные точки, более развитыми казались лишь ротовые отверстия, которые ловили воздух, с трудом раскрывая, забитые тягучей слизью, красноватые губы.

– Вот, уже кушать хотят, вон как выи тянут… Да, мои красавицы? Сейчас, сейчас, тятя даст вам покушать, – он зачерпнул ложкой содержимое банки и плюхнул белую массу прямо на дно кадушки. – Это смесь овсянки со сметаной, – пояснил он двум ошалевшим приятелям.

Владимира снова затошнило. Прожорливые личинки скользнули к рыхлой овсяной кучке и, встав кружком, словно розовые поросята, прямо на четвереньках, принялись с жадностью поглощать кашу. Послышалось легкое похрюкивание и урчание голодных животов.

– Вы обождите малость. Я закину кашки и остальным дитяткам. – Горохов проворно открывал каждую из кадок, стоящих на полке и закидывал туда по ложке овсянки со сметаной. Из кадок доносилось довольное чавканье.

– Да… Петрович, ну и работенка у тебя! Как же поспеть всех этих «нежитей» накормить?

– Ничего, я уже привык. За работой как-то веселее. И потом мне Акулина помогает и Марфа – две работницы у меня. А еще три работника.

– А эти работники и работницы они кто? Тоже «нежити»?

– Честно, я и сам не знаю. А они не сказывают. Виктор выдал мне их для помощи. Ужо, почитай, как третий век со мной живут… Но не мрут же, как фантомы. Я много раз пытал, расспрашивал то того, то другого, и Акулину с Марфой – молчат, как заговоренные. Говорят: не велено. Мол, слуги мы твои, и всё на этом. Я Акулину и сечь пытался и сожительствовать, как с бабой. Так и не понял: нормальная она душа или «нежить»? Розги стерпела, сжав зубы, а в постели вела себя так незатейно, что я более не стал к ней и подступать. И Марфа мало чем отличалась от Акулины. Так-то вот. По хозяйству помогают – и ладно…

Он отодвинул в сторону стремянку. Остальные полки находились на уровне глаз.

– Сейчас я покажу вам пятые образцы. Только покличу работников. Здесь без них мне одному не справиться.

Горохов подошел к столу, заваленному книгами. Только тут приятели заметили, что прямо из стены торчит плетеный веревочный шнур с кисточкой на конце. Хозяин дернул три раза за шнурок. В глубине коридора раздалось отдаленное треньканье медного колокольчика. Через минуту в комнату ввалились два работника: это были молодые мужики крепкого сложения с огромными ручищами и улыбчивыми, румяными лицами. Деревенские холщевые рубахи едва обхватывали плотные широкоплечие фигуры. Мужики сняли шерстяные шапки и поклонились в пояс.

– Ефим и Никодим, готово ли пойло?

– Марфа сказала, что готово и стынет давно, – ответил один из работников.

– Несите котел, да смотрите не разбрызгайте, как в прошлый раз.

– Да мы аккуратно, барин, – заверил другой.

Через пару минут дверь распахнулась, и молодцы, ухватив боковые ручки, внесли в лабораторию объемистый чугунок. Из-под крышки валил хлебно-овощной дух.

– Это что, Петрович, за пойло такое?

– Да варим репу, брюкву, ботву морковную, жито али полбу, короче, все, что есть съестное. Этим и кормим «подростков» из пятой и шестой полки. Я их вам сейчас покажу. Они такие прожорливые, что им едва этой порции хватает. Вдругорядь приходится вечером еще чугунок варить, наипаче для «шестых». А запамятовал! Я в пойло еще молочка обязательно добавляю. Без молочка у «нежити» кожа хуже получается – не такая крепкая, да лощеная.

Работники сняли крышку с чугунка, повалил горячий пар.

– Эх, плохо остудили. Придется обождать чуток. Не то обожгутся мои красавицы, – озабоченно проговорил хозяин. – Я хотел покормить их при вас, да ладно, позже покормлю.

«Какое счастье, что он при нас их кормить не будет, – подумал Махнев. – Пусть кормит на здоровье, когда мы домой уйдем, а не то меня точно стошнит».

– Ладно, я вам пока так их покажу, – проговорил Горохов.

Он полез на предпоследнюю полку и достал очередную кадку, но эта выглядела намного больше. Ладони откинули льняную тряпицу. Прямо под ней находилась решетчатая крышка. Владимир заглянул вовнутрь – снизу блеснуло несколько пар осмысленных глаз. Было такое ощущение, что на дне сидят маленькие арестанты и смотрят на небо через тюремную решетку. Как только откинули тряпку, снизу раздался громкий писк и галдеж. Этот писк подхватили невидимые пока существа из соседних кадок – пятой и шестой полок. Только тут Владимир обратил внимание, что шестая полка, вовсе не полка – а кадки стоят прямо на полу, и размер их намного больше. Вернее это были не кадки, а целые бочонки. Увеличилось и их количество.

– Петрович, а чего они все так орут? – со страхом в голосе спросил Макар. – И почему они за решеткой?

– Это они проснулись и есть просют, – он поднес кадку к свету. – А за решеткой потому, что ежели открыть, они по всей комнате разбегутся, нажрутся чего ни попади, собирай их потом.

Владимир и Макар смогли наконец рассмотреть обитателей предпоследней полки. Те «нежити», что кричали снизу уже не походили на бесформенных гусениц. Это были маленькие человечки, похожие на куколок. У них уже сформировались лица, руки, ноги и даже проглядывались половые признаки. Только волосы на голове скорее походили на пушок, и ростом они были не более чем с мужскую ладонь. Один из голодных подростков даже сквозь решетку умудрился подскочить к руке Горохова и, словно пиявка, обхватить палец несоразмерно огромным ртом и присосаться к нему.

– Да погодите вы хоть полчаса. Того и гляди руки откусят, – он стряхнул голодную «нежить» с пальца. Та упала на дно и скуксилась в попытке расплакаться.

Макар с Владимиром попятились в стороны.

– Да не робейте… У этих еще и зубов нет – одни десна сосунковые. Вот «шестых» я держу не только под решеткой, но и под замком. И всего по трое или четверо. И кормят их работники по часам, потому как если не покормить вовремя, они руки и ноги друг у дружки отгрызают. Как-то раз забыли ненароком покормить «нежитей» в одной из кадок – она в углу стояла, за столбом, так в ней все друг дружку перегрызли, а потом одна, самая сильная подожрала остальных. А опосля и сама себе ноги и руки откусила. Мы хватились через день, а там обрубыш с чумными глазами всю бочку занимает – раздуло его, окаянного. Пришлось сразу пристрелить, чтобы три дня не мучился.

– Да, Петрович, после такой экскурсии, я сам себя казню, что с твоей «нелюдью» любовь творил час тому назад. Меня мутит так, что на воздух охота. Ты не корми их, пожалуйста, при нас, – лицо Макара побледнело, дыхание сделалось частым и порывистым.

– Макарушка, это вас с непривычки мутит. Да и фантомы прожорливы только, когда рост у них, а как готовы и в «бабий сок» войдут, волосы распушат, так им не до еды… Они иную «хотючесть» начинают проявлять. Ну, вы смекаете, о чем я…

– Они потом есть, вовсе не просят?

– Нет. Три дня живут без пищи, даже не вспоминают о ней. Они, почему и прожорливы так, пока дитятки – потому, что на всю свою короткую жизнь запас делают.

– Ну, и как же из этой мелочи пузатой окончательный вариант выходит?

– А я вам сейчас покажу.

Горохов наклонился и подтянул один из бочонков покрупнее, стоявших на полу. Откинулась белая тряпица, за ней также шла круглая решетка, смыкающаяся небольшим амбарным замком. Рука Горохова нырнула в карман фартука и выудила внушительную связку разнообразных ключей. Он отыскал глазами нужный ключ, раздался металлический скрежет, замок открылся. В бочонке сидели три девочки, каждая размером с годовалого ребенка – две светленькие и одна темненькая. Но это были не совсем девочки, скорее они смотрелись лилипутскими женщинами. Их фигурки выглядели именно женскими, хорошенькие лица обрамляли длинные волосы – пусть не такие густые, но все же, именно волосы. Мордашки казались не просто осмысленными, но и злыми. Они присели на корточки и снизу вверх рассматривали незваных гостей. Одна из них щелкнула белыми, острыми зубками.

– Так, тихо! Только попробуйте меня куснуть. Все по местам. Сейчас вас кормить будут! – шугнул их Горохов.

Лилипутки немного отстранились, прижавшись голыми спинками к бортам бочки, но злобного взгляда не переменили. Горохов надел толстые и высокие кожаные перчатки, рука нырнула в бочонок и прямо за волосы, бесцеремонно вытянула одну из светленьких «нежитей». Та пыталась кусаться, извивалась, билась ногами и головой, шипела словно змея.

– Ничего, ничего… Сейчас образумишься, – усмехался Горохов. – Макар, помоги мне: закрой этот бочонок на замок, чтобы остальные не разбежались, а не то – они вам в ноги вцепятся.

Макар захлопнул бочонок дрожащими руками и быстро повернул ключ затвора. У обоих приятелей был бледный вид. В душе они жалели, что согласились на демонстрацию Гороховской лаборатории.

Хозяин ловко подхватил кусачую «нежить» и посадил ее на металлический стол. Пока «нежить» осматривалась, пятилась голым задом по холодной поверхности стола и щерилась, словно злобная собачонка, ее создатель взял с полки маленькое деревянное корытце с ложкой и плюхнул в него пойла из чугунка, оставленного работниками. «Нежить» повела носом, почуяв запах еды, и вся нахохлилась. Горохов подтолкнул к ней миску. У маленькой женщины сменилось выражение лица с агрессивного на озабоченно благодушное. Она шлепнулась на четвереньки и подползла к корыту. Тонкая ручка убрала прядь светлых волос за ухо, «нежить» склонилась над едой, и принялась лакать пойло красным остреньким язычком.

– Нет, голубушка. Так дело не пойдет. Ты у нас не личинка, ты уже большая. Вот и кушай, как большая.

«Нежить» внимательно слушала, шевеля розовыми ушками, но есть, не переставала, и позы не переменила. Горохов легонечко потянул ее за волосы от корытца, «нежить» огрызнулась, но уже не так злобно. Он аккуратно посадил ее на круглую попу.

– Есть будешь так, как едят хорошие девочки и взрослые тети, – поучал Федор Петрович.

Маленькая женщина нахмурилась, но вместе с тем в глазах мелькнуло новое выражение: смесь любопытства и легкой капризности. Она совершенно по-женски выпятила нижнюю губу и отвернула надменную кукольную мордашку. Все изменения происходили настолько стремительно, что Владимир и Макар не отрывали восхищенных глаз.

«Нежить» села удобнее, подогнув под себя остренькую коленку. Когда Горохов поднес ложечку пойла к ее лицу, она послушно открыла рот и ловко слизнула содержимое. На маленьком лице появилось выражение полного довольства. Съев еще пару ложек, она вдруг кокетливо улыбнулась, обнажив ряд беленьких ровных зубов. Приятелям показалось, что она увеличилась, подросла прямо на глазах: вытянулись ноги и руки, округлилась маленькая грудь, стали в два раза гуще и длиннее волосы. Теперь ее рост был чуть больше аршина.

– Ну вот, мы наконец подходим к заключительному этапу. Сейчас я помещу ее в бочку со специальным раствором, а после ополосну, и увидите, так сказать, саму кульминацию, – торжественно поведал Горохов.

Он снова взгромоздил «нежить» на руки, причем взял ее уже не за волосы, как он делал ранее, а подмышки. Очутившись на руках у «папочки», «нежить» совершенно по-женски обвила маленькой ручкой шею своего создателя. Он поднес ее к одной из бочек и опустил в какой-то раствор. Владимиру показалось, что пахнуло смесью серебра и жареного миндаля. Горохов взялся за маленькую голову и с силой опустил ее в раствор.

– А она не захлебнется? – спросил Макар, увидев, что Горохов не спешит вынимать «нежить» из воды.

– Нет, не захлебнется. Еще несколько секунд, и я ее помещу в обычную воду.

Спустя пару мгновений он так и сделал: вытянул маленькую женщину из одной бочки и тут же плюхнул ее в другую. В бочку с обычной водой «нежить» сама бултыхнулась с головой и минут пять не всплывала на поверхность.

– Макар, подай, пожалуйста, чистую простынь из шкафа. И постели ее на том столе.

Руки Макара двигались машинально, глаза не мигая, наблюдали за происходящим. Через пару секунд белая льняная простынь легла на металлический стол. Из воды показалась женская голова с мокрыми волосами. Голова стала намного больше: она не выглядела уже лилипутской. Горохов подошел к бочке, крякнул и вытащил из воды прилично потяжелевшую и увеличившуюся в размерах, женщину. Он подхватил ее на руки и бережно положил на сухую простынь. Потом достал из шкафа другую простынь и накрыл сверху. Крышка металлического стола дрогнула. Друзьям показалось, что из-за простыней пошло темно-синее, кобальтовое свечение. Накрытое тело изогнулось в тягучей судороге и пару раз сложилось пополам, потом приподнялось, и с силой ударилось о металлическую поверхность. Дрожь стала еще отчетливей. Менялся и контур тела. Он начал стремительно расти, увеличиваться в размерах. Кроме этих метаморфоз послышался женский крик: «Аааааааааа, уаааааааааа, хааааааааааа!!!» А после раздался громкий хохот, похожий на птичий клекот. Макар и Владимир чуть не заткнули уши – звук был слишком пронзителен, он заставил дрожать барабанные перепонки.

– Какой сильный экземпляр. Темпераментная девка получилась! Горячая! – радостно воскликнул похотливый «Парацельс». – Макар, держи ее за ноги крепко, не то соскользнет.

Макар с трудом удерживал тонкие щиколотки, бьющейся в конвульсиях «нежити». Наконец «нежить» замерла. Чуть смятая простынь покрывала плавные контуры женского тела, на пол опустилась длинная прядь густых светлых волос и изящная ручка с аристократическими, длинными пальцами.

Простынь откинулась: на столе лежала роскошная женщина с ослепительно белой кожей. Резко очерченные скулы, точеный нос с трепетными ноздрями, огромные синие глаза, шелковые брови, длинная шея – все это вызвало немой восторг у гостей. Еще больший восторг вызывали стройные ножки, тонкая талия, нежный живот, внизу которого топорщились тоненькие светлые завитки и очень большие, несоразмерно большие груди, увенчанные красноватыми упругими сосками. Женщина победоносно улыбнулась, приподняла хорошенькую головку и села. Густые мокрые волосы потянулись вслед за головой и прилипли к узкой спине. Такие же мокрые завитушки обрамляли чистый, высокий лоб.

– Вот это «нежить»! Вот это личинка, ё-моё! – прошептал, вмиг осипший Макар. – Ну ты даешь, Петрович! Парацельс ты наш… Такую фемину надо, надо… На выставку губернскую отправлять!

– Как лучший образец селекции? – не без ехидства вставил Махнев. Он сам не мог оторвать взгляда от писаной красавицы.

– Спасибо, друзья, за столь высокую оценку моего скромного труда, – Горохов раскраснелся и сиял, словно начищенный самовар. Он гордился своим «гомункулом», как отец гордится дочерью красавицей.

Между тем «нежить», смутившись от мужского внимания, прикрыла ладошкой пышную грудь и плотно сомкнула стройные ножки.

– Вот… И хвоста нет. А то раньше все хвостатые выходили, – глаза Горохова увлажнились от умиления. – Ефим, Никодим, забирайте на просушку, – справившись с волнением, зычным голосом крикнул Горохов.

Из-за двери показались работники. Они подошли к прелестнице, подхватили ее на руки и, прикрыв простыней, вынесли из лаборатории.

– Они ее в сушилку понесли. Там Марфа ее просушит рядом с печкой калильной, волосья расчешет и в палаты уведет, – пояснил Горохов.

– Слушай, Петрович, а ты мне не задаришь потом такую же?

– Конечно подарю, хоть двух.

– Ллуччшше трех! – взволновано выпалил Макар.

– А ты потом тоже огород ими удобрять будешь? – ехидной репликой отрезвил его Махнев.

– Да, жаль, что они всего три дня живут… – Макар чесал кудрявый русый затылок. – Эх, хоть и три дня, а все равно приятно. Такие красавицы.

– Сколько угодно, к вашим услугам, – ответил радушный хозяин.

– Нам, верно, надо идти, – чуть устало проговорил Владимир.

– Погодите, я вас на дорожку чаем напою с вареньем и медом. Сейчас заглянем в «сушилку» посмотрим на нашу «красоту».

Они вышли в коридор. Хозяин прошел мимо пары дверей и распахнул третью. В этой комнатке было натоплено, словно в бане. Посередине стоял дубовый стол, покрытый цветным, лоскутным одеялом. Прямо на столе, поджав по-турецки стройные ножки, все так же голяком сидела светловолосая «нежить» и улыбалась во весь белозубый рот. Вокруг нее с гребешком в руках хлопотала помощница Марфа, с трудом расчесывая густые, вьющиеся волосы. Золотые пряди спускались на высокую грудь и почти прикрывали все это пышное великолепие. Лишь яркие соски, подобно спелым ягодам земляники, упруго топорщились сквозь шелк светлых волос. Завидев мужчин, рукотворная блудница кокетливо взмахнула ресницами, подняла голову и откинула ее назад, дабы оголить аппетитные груди целиком.

Марфа, наоборот, выглядела просто и невзрачно – незатейливый длинный сарафан топорщился на чуть сутулой, худощавой фигуре, льняной платок полностью покрывал голову и доходил до глаз. Трудно было определить, сколько ей лет. Взгляд женщины казался потухшим, лицо покрывали капельки пота. Было видно, что уход за будущим объектом страсти не вызывает в ней никакого душевного подъема. Она совершала обычную, рутинную работу. Марфа даже пару раз шугнула «нежить» и призвала ее к порядку, чтобы та не крутилась, а сидела смирно.

– Барин, прикажете в срачицу али сарафан ее обрядить, али голяком оставить? – спросила она бесстрастно, почти не поднимая глаз.

– Спасибо, Марфа. Оставь так. Отведи ее во вторую комнату. Пусть пока там ждет. А Ефиму с Никодимом скажи, чтобы они 5-х покормили, а то пойло подстыло. А 6-х принимали: в раствор и на сушку. Ну все, как обычно. А потом за мужеские фантомы принимались. Да пусть поспешают. Сегодня вечером должны забрать с десяток тех и других…

– У тебя прямо конвейер целый, – подивился Махнев.

– А как же. Виктор приказывает, я работаю. Но и о собственной утробе не забываю. И ее, родимую, тешу. А сегодня вечером за несколькими должна госпожа Лагранж подойти.

– Это Полин? О ней ты говоришь?

– О ней… – проговорил Горохов и тут же осекся. – Ох, молодцы, я и так вам много чего лишнего сболтнул. Вы уж меня не выдавайте…

– Да, не боись, Петрович. Не выдадим! Мы – русские, своих не выдаем, – успокоил его Макар.

– Послушай, Петрович, а ты из мужских особей творил когда-нибудь муринов или мулатов?

– Было дело и не раз. Не только мулатов, но и чернокожих молодцев, и женских «шоколадок». А как же, я разных делать умею. И даже желтокожих китаянок. У каждой наций своя рецептура.

«Теперь понятно, откуда столько темнокожих муринов было у Полин на той оргии. Вот, чьим мясом питались ее милые львята. Интересно, а все остальные участники тоже были фантомы или же люди?» – подумал Владимир, но вслух ничего не сказал.

– Петрович, я что хотел спросить: вот ты говоришь «с утра замесил», «к вечеру подошло», «через три дня»… А как ты время определяешь, ведь тут ни у кого нет часов? Да и ночи могут неделями стоять, и дни по трое суток, – спросил любопытный Макар.

– Эх, Макарушка, поживи-ка с мое… Каждый час начнешь чувствовать. А для «нежитей» у меня специальные песочные часы имеются. Им без часов нельзя: вовремя не покорми – издохнут от голоду. Ладно, пошли в горницу чай пить.

– Погодь, Петрович, а это что за дверь? – Макар кивнул на еще одну, небольшую дверку.

– А это у меня…

Владимир почти не слышал его внятного, обстоятельного ответа. Он увидел как из «сушилки» вышла усталая Марфа с ворохом мятых простыней и подалась в конец коридора. Жуткое любопытство заставило его вернуться назад, чтобы еще раз полюбоваться новенькой «нежитью».

«Нежить» все так же сидела на столе, но не по-турецки – восхитительные ножки теперь свешивались почти до пола. Она не улыбалась, выражение ангельски-прелестного личика выглядело грустным, глаза повлажнели. Острый ноготок выцарапывал непонятный рисунок на лоскутном одеяле, девушка тяжко вздыхала, и казалось, была готова вот-вот расплакаться.

– Милая, что с тобой? – Владимир не узнал собственного голоса, настолько он прозвучал хрипло.

«Зачем я разговариваю с ней? Что она может мне ответить? Она же только родилась…» – подумал он, но не сделал ни шагу из этой странной комнаты.

Лицо «нежити» вздрогнуло, она подняла синие глаза и словно задохнулась от радостного восторга.

– Любимый мой, я так тебя хочу, – прозвучал ее нежный голосок.

И пока Владимир соображал, как на это реагировать, девушка ловко спрыгнула со стола, шлепнув босыми ступнями о деревянный пол. Она подбежала к нему в мгновение ока. Нежные руки обвили его шею, горячий поцелуй коснулся напряженных губ. Он почувствовал ее упругое, сильное тело. Маленькая ручка проворно расстегнула его брюки…

– Ах, какой он у тебя большой и горячий, – пролепетала она удивительно страстным голосом. – Можно, я тебе его поцелую?

Владимир не успел ничего ответить. Его твердеющую плоть обхватили горячие и плотные губы.

«Дьявольская кукла, – думал он, теряя рассудок. – Кто заложил в тебя все это? Ты не только умеешь говорить, ты и любить умеешь, как чертовка».

– Володя, любимый, возьми меня. Будь моим первым мужчиной. Я тебя умоляю, – выдохнула она и потянула его за руку. Затем она снова вскарабкалась на стол и повернулась к нему восхитительным задом. В серединке довольно внушительной попы круглились две нежные дольки розоватых губок, покрытых едва заметным пушком. «Нежить» была еще девственна…

Махнев не смог остаться равнодушным к столь горячей просьбе темпераментной новорожденной женщины.

Он приставил свой твердый, как сталь член к вожделенной влажной дырочке, девушка чуточку сжалась.

«Уж сколько раз я производил этот священный акт, и всякий раз мое сердце бьется сильнее. Я ощущаю себя первооткрывателем, победителем, Цезарем и Александром Македонским одновременно… Я чувствую какой-то сакральный смысл в этом действе. Я словно вождь туземного племени, с почетом и благоговением пользуюсь ритуальным и мистическим правом – правом первой ночи. Я успокаиваюсь лишь тогда, когда вижу на моем орудии алую, девственную кровь. Она похожа на первую кровь на мече воина. А еще лучше – капли крови, струящиеся по покорным ножкам, лужицу крови на любовном ложе. Прямо язычество какое-то, но до чего же сладостен этот восхитительный миг», – рассуждал он, все более зверея от страсти.

Сильные руки обхватили упругие ягодицы, несколько толчков, и цель была достигнута. «Нежить» выгнулась узенькой спиной, закусила губу и протяжно застонала. По ногам побежали пухлые капли… Кровь выглядела вполне настоящей, человеческой. Он продолжил ритмичные, победные движения.

– Владимир Иванович… Ты куда пропал? – раздался из коридора приглушенный голос Макара.

Через минуту его круглая физиономия оказалась в дверном проеме сушилки.

– Ой, прости великодушно, – сконфуженно пролепетал он и тут же скрылся.

Но не удержался и хохотнул.

– Ну, ты брат, даешь… Мы же только что с тобой… – он снова рассмеялся. – Петрович, не ходи туда. Там, там… – Макар снова фыркнул.

– А ну, дело-то молодое… Оно и понятно – «нежить» справная вышла, хотючая. Такая хоть кого на утеху плотскую сманит, любого мужика в искус введет, – раздался хозяйский бас.

Через несколько минут Владимир вышел в коридор. Он был немного растерян и оконфужен.

– Прости, Петрович, не смог удержаться… Я не сильно тебе насолил, испортив твою красавицу?

– Да что ты, Владимир Иванович, сейчас новые подоспеют. Не плоше этой. Хочешь, я вообще тебе ее подарю?

– Да я бы взял, но чует мое сердце – не ночевать мне сегодня дома. Так что загрустит твоя красавица.

– А… ну то да… – Задумчиво процедил Горохов. Толстые пальцы почесали густую бороду. – Ну что ж, други, у нас все впереди. «Нежитей» тут на всех хватит.

– Жалко мне ее… Я вышел, а она головку склонила, лежит, плачет. Может, вернуться, приголубить?

– Владимир Иванович, ты сильно-то слезам не верь и уши не развешивай. Личина-то ее обманчива. Она же – бесовское отродие. И этим все сказано!

– Не верь, любимый, я не отродие! – раздался жалобный крик из-за двери. – Возьми меня с собой, Володенька! Жить без тебя моченьки нет…

– А ну геть отседа, плакальщица скоморошная… Ты посмотри на нее! Не успела народиться, а уже речиста не в меру. Жить она не сможет. Насмешила! Ты и так не живешь…

– Петрович, ты бы помягче с ней.

– Все, Иваныч, иди… Она тебя так уболтает… Я знаю их натуру подлую. Брешут они все! – досадливо промолвил Горохов. – Маланья, урезонь-ка девку. Не то говорлива стала не по чину, гостя моего в расстройство вводит, – окликнул он работницу.

Та прошла мимо гостей со стопкой свежих полотенец и прикрыла дверь сушилки.

– Речисты, да нахальны… – раздалось из-за двери ее недовольное ворчание. – Меньше бы в «пойло» сливок, да сметаны добавляли, глядишь и получались бы скромнее.

Потом раздалось несколько звонких шлепков, за которыми последовал обиженный девичий плачь.

– А ну, сядь на место, соромница, попрядуха! Поиспакостила, зарудила мне все одеяло кровякой своей любодейской… Не настираюсь я на вас, окаянных клетниц, – затем снова раздались шлепки. Похоже, «нежить» шлепали ладонью по круглой, розовой попе… «Нежить» громко и безутешно плакала.

– Все, не стой здесь. Пошли, Иваныч, в трапезную. Не горюй, она уж через пять минут обо всем забудет. Проверено не раз. Они же показушницы, вероломные плутовки и прохиндейки брехливые. Им поплакать, что до ветру сходить.

– Правда, Володя, пошли, – добавил Макар. – Уж больно ты чувствителен. Сразу видно – белая кость, голубая кровь.

– Да ладно вам, друзья, меня уговаривать. Я ли при жизни не был бессердечным растлителем? Был, да еще каким. Просто, черт его знает – сюда попал, стал по-другому как-то на баб смотреть. Жальче их стало, что ли…

– А ну это – токмо начало. Архонт еще и плакать тебя не раз заставит. А опосля все пройдет, как рукой снимет. Это твоя душа уж «маету» познавать начала. Оно и должно ей… по времени.

Друзья покинули «фантомную лабораторию», щелкнул замок, с легким скрипом затворилась красная дубовая дверь. Троица оказалась в длинном белокаменном коридоре. Владимир и Макар шли вслед за хозяином, петляя в лабиринтах узких и широких переходов, то поднимаясь, то спускаясь по ступеням, пока снова не попали в просторную трапезную.

На широком столе, застеленном белой льняной скатертью, уже стоял горячий медный самовар. Вокруг него хитро и живописно расположились вполне современные чашки с алыми китайскими жар-птицами, блюдца с вареньем, туесок с липовым медом, тарелки со сдобными булками и сахарными кренделями.

– Смотри-ка, Петрович, у тебя не только ладьи, кубки, да корчаги имеются. У тебя и модная посуда. Я такой же вот сервиз видал у генерала Дубоносова в доме, еще при жизни, – подивился Владимир.

– Ну, а вы как думали, что же я, хуже других? Я за модой слежу и балую себя иногда «светскими штучками». И Виноградовский фарфор у меня тоже имеется, и хрусталь горный, да и одежи модной хватает. У меня не только кафтаны, да рубахи, а и фраки бархатные в сундуках припасены и галштуки шелковы, не плоше вашего, – ухмыльнулся Федор Петрович в пшеничные усы, прихлебывая с блюдца душистый чай. – У меня за три века-то много добра нажито.

– Барин, к вам пришли, – раздался с порога голос Акулины.

– Кого это чОрт несет? – недовольно пробурчал Горохов, поднимаясь с широкой лавки.

– Там, этот… – Акулина сделала странный жест, махнув ладонью по коленке, и моргнула испуганным серым глазом. – Малой, слуга и кастелян[145] главного… Овидий, кажись.

– А проси, проси! Чего встала, дура нерасторопная? – обеспокоился Горохов.

Через пару минут в горницу важно прошествовал Овидий, ковыляя короткими, толстыми ногами. На его голове красовалась все та же красная феска. Он поклонился хозяину едва заметным кивком головы и подошел к столу.

– Будь здоров хозяин, – раздался низкий голос карлика. – Мне, собственно, не ты нужен, а гости твои.

Макар и Владимир перестали пить чай и с тревогой переглянулись. Овидий подошел к каждому и протянул бумажный конверт. Владимир разорвал конверт и прочитал письмо:

«Господин Махнев, будьте в моем замке ровно через 2 часа. Прошу не опаздывать.

V.L»

Такое же содержание было и у Макара. Овидий снова кивнул и с достоинством удалился.

– Многоуважаемый ликтор Овидий, может быть, чаю? – вдогонку спросил растерянный хозяин.

– Некогда мне чаевничать. Дела у меня особой важности. Я с поручениями сегодня послан, – уже из прихожей раздался бас надменного малютки.

– А ну да… да, – пробормотал Горохов. – Заходите, когда время будет. Всегда-с рады…

– Ну что, Петрович, спасибо тебе за гостеприимство. Пора нам двигаться. Даже домой зайти времени нет, – поднимаясь из-за стола, проговорил Владимир.

– Да, Петрович, коли не спалят нас в геенне огненной, жди снова в гости, – Макар старался выглядеть спокойным, но предательская бледность наползала на его румяную физиономию.

– Удачи вам, братцы. У вас какой по счету урок?

– Второй.

– А, ну раз второй, то может, скоро свидимся.

– То есть, как? А если бы третий? – серые глаза Макара расширились от удивления.

– Макар, не пытайте вы меня. Вначале всем лихо бывает. Я же не знаю, чего вы оба при жизни сотворили… То есть знаю, но не до мелочей. Каждому своей мерой отмеряно будет… Крепитесь! Не так страшен чОрт, как его малюют. Я, поди, не меньше вашего согрешил, а как видите, прошел Чистилище, не истлел в прах. Вот и вы уцелеете…

* * *

– Твое благородие, страшно мне что-то, ничего с собой поделать не могу… Веришь, внутри все лихоманится, ажно ладони мокрые.

Друзья шли быстрым, чуть нервным шагом в сторону дороги, ведущей к Секвойевой роще. Они уже не обращали внимания на красоту местных деревьев, цветущих и плодоносящих круглый год, на гигантских шмелей и бабочек, потрясающих воображение художественной внешностью. Свернув на узкую тропинку, друзья оказались меж двух полей с желтыми и оранжевыми цветами. Ночью эти цветы спали, склонив крупные, влажные бутоны к земле. Зато сейчас… Не смотря на важность предстоящего мероприятия, Махнев и Булкин остановились, пораженные неземной красотой и благоухающим терпким ароматом. Лепестки огромных цветов, доходящих в диаметре до целого аршина, напоминали бархатную, почти ворсовую ткань, разрезанную овальными лоскутами. Цвет их местами сливочный, переходя в ярко желтый, почти желтковый оттенок, постепенно сгущался в насыщенный шафран и превращался на перифериях поля в оранжевый апельсин. Пока Макар и Владимир медленно брели мимо диковинных цветов, менялся и аромат: цветы пахли то клубникой, то цветущей яблоней, то миндалем, то жасмином, то спелыми абрикосами, то арбузом, то апельсинами. Казалось, что бархатные цветы не просто растения, а живые существа: они следили за прохожими, поворачивая вслед пушистые, благоухающие головы.

– Кругом здесь дива-дивные, что глаз не оторвать, – проговорил Владимир, – только мерещится, что эти цветочки только с виду такие чудные и невинные. А попади к ним в лапы – окажутся монстрами зубастыми или людоедами. Недаром они так пахнут вкусно: в сети завлекают.

– А я, твое благородие, вот о чем думаю: кругом лепота – цветочки, бабочки, а по наши души уже котлы, поди, кипят. Страшно мне, сил нет! Владимир Иванович, давай сбежать попробуем? Спросим у этого извращенца, соседа твоего: как он в «свет» выходит? Или сами найдем. А?

– А что толку, Макар? Разве кому-то удавалось смерть обхитрить или отсрочить? Ну вырвемся мы наружу, а дальше что? Привидениями станем: по погостам рыскать или детишек и баб по ночам пугать? Очнись, ведь мы оба – навье[146]… Вернее живые, но бестелесные для ТОЙ ЖИЗНИ. Пока нам новое тело-то дадут, обождать надо. Окажись мы в раю, глядишь бы договорились с ангелами побыстрее – они-то, верно, сговорчивей и добрее, чем наш сатрап. А у Виктора новую жизнь, видать, не сразу-то и выпросишь…

– Ну как так, навье? Может, обманывают нас? Мы ведь говорим друг с дружкой, спим, едим, с фантомами вон любовь творили… Тяга телесная осталась, аппетит, как и при жизни. Значит – живы.

– Макар, я во сне, хотя не сон то был вовсе, могилу свою видел. То, что было моим телом, то давно черви едят… Ты и сам говорил: двум смертям не бывать, а один раз мы уже умерли. Может, и ранее мы умирали, да рождались, а только Виктор нам память ту отшиб?

– Что отшиб? – не понял Макар.

– Я про память нашу. Виктор говорил, что душа меняет лишь тела, – задумчиво произнес Махнев. – А раз так, то почему мы не помним о тех, прежних рождениях? Знаешь Макар, у меня такое ощущение, что Виктор нарочно позаботился о том, чтобы мы ничего о прошлом не помнили. Мне кажется порой, что на глазах пелена какая-то мудреная, да тошнотная… Я тщусь хоть что-то вспомнить, а не выходит. Словно морок на меня нагнали.

– Точно, морок!

– А может, он после учения нам память вернет? Знаешь, мне иногда кажется, что раньше я бывал в раю и не раз. Может, и не рай то был, но места иные, и звали меня по-другому. И главное: я никого не боялся, и меня не пугали. И как меня угораздило в этой-то жизни столько нагрешить?

– Как угораздило? Не мудрено, ежели за нами демон по пятам хаживал, да на грехи любодейские подстрекал.

– Ладно, чего уж там… Сами хороши. Может, и выдержим мы муку смертную? Вон, Горохов выдержал, а он поболее нас грешен-то, поди. Тут на другое надежду надо питать: как в следующей жизни шибко не грешить, чтобы сюда не попадать.

– Да чего об этом-то заранее думать, ежели нам тут еще долго маяться? Сами идем к этому душегубу в лапы… Сами! И-эх! – Макар присел на дорожный валун. Крепкие руки обхватили кудрявую голову, по щекам катились крупные мутные слезы.

– Пошли, Макар, некогда нам рассиживаться.

Позади послышались чьи-то шаги и сердитое бормотание, Макар и Владимир обернулись. По дорожке топал махонький человек. По мере того как он подходил ближе, Владимир угадывал знакомые черты. Это был Фрол Карпович, муж гулящей Селестины. Под мышкой карлика торчала кожаная папка, весь его строгий вид говорил о том, что он торопится на важную встречу. Поравнявшись с двумя приятелями, Фрол Карпович напустил на лицо напыщенное, презрительное выражение и ускорил шаги. Владимир хотел было поздороваться со старым знакомцем, но тот умышленно отвернул крупную голову и устремил равнодушный взгляд на противоположный край поля. Владимир замер с открытым для приветствия ртом.

– Это что еще за фрукт такой важный? От горшка – два вершка, а туда же. Чего он не здоровается с нами? А Вова?

– Да это Фрол Карпович. Я не знаю, кто он, и чем занимается. Знаю лишь, что жена у него красавица, и он ревнует ее ко всем.

– А при чем здесь мы?

– Да ни при чем. Просто, он индюк надутый и кляузник. Побежал, поди, Виктору доносить. У него жалобы вон в той папочке хранятся.

– Вова, а хочешь, я догоню его и бока ему намну? – у Макара вмиг высохли слезы. – А папочку его в клочья разорву?

– Не надо, Макар… Солдат ребенка не обидит. Гляди, какого он росточка. Пускай топает, куда ему надо. Зачем нам лишние тяготы?

Пройдя еще немного, друзья оказались на развилке двух дорог: одна вела к голубым холмам, которые в дневном свете выглядели бледно-бирюзовыми и не мерцали искрами. Дорога казалось пустой: цыганки Эсмеральды поблизости не было, по холмам не паслись козы. Владимир и Макар свернули к Секвойевой роще.

Владимир шел с осторожностью, оглядывая корявые ветви и могучие стволы – слишком свежи были воспоминания о «страстной любви» зеленокрылых.

– Вова, глянь, где эти тли сидят, – подняв голову, показал Макар.

Дриады сидели очень высоко, нахохлившись словно филины, их карие и темно-зеленые глаза с тихим любопытством следили за путниками. Они молчали.

– Ишь, молчат, не чирикают. Помнят мою силушку! Хрен теперь полезут, – с гордостью проговорил Макар.

– Ты молодец, друг мой Булкин… Кабы не ты, лежать мне листиком сухим, либо палочкой древесной веки вечные. Да еще где? В царстве адовом! Хуже участи и быть не может!

– Ладно, Владимир Иванович, что-то я вправду раскис. Сейчас полюбуемся на остальных грешничков. Ох, у меня руки чешутся нагнуть эту Худову…

– Так не руки, поди? – Владимир рассмеялся.

– И руки тоже – Травину вмазать по морде! – Макар чуть повеселел. – Кстати, что-то их не видно. Может вперед убежали, а может и опаздывают.

– Пошли уж, неугомонный ты мой, не хватало еще нам опоздать.

Через четверть часа Секвойевая роща осталась позади. Впереди простирался Черный лес. В свете серого дня он не казался столь зловещим, как прошлой ночью. Но и днем здесь было довольно жутко: черные мангровые заросли уходили корнями в смолистую воду. Она выглядела жирной и тягучей. В кронах скелетообразных голых деревьев сидели стаи откормленных ворон.

– Да, не решился бы я пойти по ягоды и грибы через эти топи, – крякнул Макар. – Веришь, я в прошлый раз ночью здесь чуть штаны от страха не обделал.

– Как не верить, если я сам чуть с ума не сошел, – хмыкнул Владимир в ответ.

Оба ускорили шаги, стремясь как можно быстрее, покинуть этот мертвый лес. Впереди показались скалистые вершины базальтовых гор, послышался и рык водопада. Владимир вспомнил о шатком мостике, его снова охватил панический страх перед высотой. Макар же шел спокойно, не обнаруживая ни малейшей тревоги перед веревочным мостом.

Мост был на месте, деревянные редкие жердочки поблескивали от капель воды. Казалось, ступи на них подошвой туфли, ноги разъедутся в стороны – веревочные перила не удержат натяжения и порвутся под весом трясущегося тела. Владимир посмотрел на свою обувь: «Черт, зачем я вырядился в эти лакированные штиблеты на каблуках? По-моему, у них скользкая подошва». Макар шел впереди, размашисто и быстро, не глядя вниз, за один шаг он преодолевал несколько дощечек. Владимир плелся следом, с трудом переставляя ноги, пару раз он оскользнулся – сердце замерло и сделало кульбит. Его затрясло так, что ноги буквально срослись с одной из мокрых досок. В это время Макар обернулся, залихватская улыбка тронула его чуть полноватые губы.

– Володя, а ты никак трусишь? Высоты боишься? Давай руку, – он обернулся к другу и протянул широкую ладонь. – Ты же летать умеешь, стало быть, не должен высоты бояться.

– А я высоко не летал, – стуча зубами от нервного напряжения, ответил он.

Последние шаги дались легче – Макар буквально вытянул Махнева со злополучного моста.

– Гляди, как водой тебя обрызгало, – Булкин полез в карман за носовым платком.

Владимиру тяжело было признаться, что это не только брызги воды, а еще и капли холодного пота.

В дневном свете замок Виктора выглядел не менее зловещим, чем ночью. Друзья вскарабкались на известняковый холм, покрытый сине-зеленой травой и мраморными валунами, и оказались возле громадной кованой решетки. Свирепые горгульи все так же спали каменным сном. Сейчас в дневном свете Владимир обнаружил массивное чугунное кольцо. Пальцы схватились за кольцо и трижды ударили им о боковую часть ворот.

Через пару мгновений, скрипя и пошатываясь, поднялись мощные ворота. Махнев и Булкин вступили в чертоги величественного замка Виктора. Пред ними открылся все тот же, сказочной красоты сад, состоящий из настоящих и искусственных деревьев, цветов и спелых плодов. Днем он казался не менее, а может и более прекрасным, чем ночью: не смотря на отсутствие солнца, каждый листок и каждый драгоценный лепесток переливались россыпью прозрачной росы. Трудно было угадать: настоящая ли это роса или же шлифованные, каплевидные алмазы разбросаны по всем ветвям и лепесткам. Все пространство искрилось и играло в преломлении какого-то искусственного света, идущего снизу, и сбоку. В дневном свете еще четче обозначились рукотворные клумбы, обложенные крупными дымчатыми опалами. Буйство красок этих пестрых цветников приводило в долговременный ступор. Послышался и плеск воды из фонтана.

Около золотой чаши сидела полуобнаженная восточная красавица в прозрачных шароварах и легкой сиреневой накидке возле пышной груди. Она была столь нежна и восхитительна, что Макар и Владимир долго любовались ею, не в силах оторвать взора. Красавица была занята делом: тонкие пальчики нанизывали окатные жемчужины на хвостик диковинной птички, похожей на голубя, но с пышными цветными перьями. Птичка любовно курлыкала, глядя на девушку.

В стороне послышались легкие шаги, женский смех, рук Владимира коснулись чьи-то нежные пальцы, а может, это была шелковая ткань. Он с трудом повернул голову: меж деревьев мелькали другие женские фигуры. Прекрасные лики выглядывали из-за густых ветвей цветущей розовой вишни, упругие бедра выступали из-за шпалер с янтарным виноградом, голые руки манили к себе…

– Вова, Володя, мы опоздаем! Ты уже минут двадцать здесь стоишь. Ну их, этих бесовских чаровниц. Они нарочно голову дурят, чтобы нам влетело, – голос Макара вывел Владимира из сильного оцепенения.

Словно туман, рассеялись, растворились в эфире и восточные красавицы. Друзья поспешили в открытые палисандровые ворота беломраморного донжона. Ноги почувствовали пружинистый ворс персидского ковра.

Нижний зал донжона встретил друзей все тем же пышным великолепием: лазуритовый пол светился ярче, чем ночью. Свет, спускающийся из-под хрустального купола, выглядел мягче – он переливался молочным перламутром. Высокие античные хариты казались живыми. Пока друзья шли мимо них, Владимиру почудилось, что те следят за ними любопытными человеческими глазами.

Впереди простиралась широкая мраморная лестница, застеленная красной ковровой дорожкой. Поднявшись по ступеням на второй этаж, Махнев и Булкин очутились в просторном коридоре.

– Кажется, нам сюда, – шепотом проговорил Макар, остановившись возле третьей двери.

Дверь распахнулась сама собой – друзья вошли в знакомую лекторскую аудиторию. Возле кафедры, в кресле с высокой резной спинкой восседал Виктор. Он сидел вальяжно, одна нога была закинута на другую, отчего фалды длинной профессорской мантии падали на пол, обнажая темные узкие брюки и остроносые штиблеты. Скучающий взгляд холодных глаз скользил по входным дверям. В нижнем ученическом ряду, положив руки на парту, и чуточку подобострастно глядя на патрона, словно гимназист первого класса сидел Травин Родион Николаевич.

– Опять долго идете, господа, – раздался гулкий голос Виктора. – Садитесь на место. Две минуты промедления, и вы бы опоздали, получив за это должное наказание. Итак, время вышло, приступаем к уроку.

Макар и Владимир сели повыше Травина, рядом друг с другом, плотно прижавшись суконными плечами.

– Смотри, а тамбовской проститутки-то и нет, – громким шепотом поведал Булкин.

– Может, опаздывает? – пожал плечами Владимир.

– Кто ее знает, а может ее того, уже в расход пустили, или в пекло отослали?

– Тихо, ты в своем уме? – также шепотом отмахнулся Махнев. – С чего бы в пекло-то сразу?

– А с того, что она – баба… Значит, с нее двойной спрос. Что можно мужику, того нельзя бабе.

– И где ты такое вычитал? В каком Судебнике?

– Это не в Судебнике, это по совести положено…

– Друзья мои, я вижу, что за время, проведенное меж занятиями, вы сильно подружились? Так, господин Булкин?

– Так! – физиономия Макара расплылась в довольной улыбке.

– Мне сия новость приятна, ибо попутно каждый из вас проходит множество уроков: в данной ситуации господин Махнев пренебрег сословными, интеллектуальными нормами и, презрев собственную гордыню, подружился с человеком, которому при жизни не подал бы и руки…

– Почему вы так решили, Виктор? – спросил Владимир и густо покраснел.

– Мой друг, я знаю больше, чем все вы, вместе взятые и вдоль и поперек седьмая седьмых ваших родословных колен. Владимир Иванович, я предугадывал при жизни не только ваши слова и поступки, но даже случайные мысли. При жизни вы так болезненно относились хоть к капле амикошонства[147]… И меня, как учителя, не может не радовать тот факт, насколько это «место» сдуло с вас первый слой гордыни, словно пудру со щек в ветреную погоду. Не скрою, я обожаю этот грех – «гордыню», это один из любимых мною, грехов. Я ласкаю и пестую людей, склонных к нему. Я нашептываю грешникам в уши, что они лучше других, что они выше других, умнее, изысканнее, породистей, красивее, талантливей и прочее. «Гордыня» – сильный яд. Это – коренной грех, утверждающий другие грехи, придающий им форму и смысл. Ибо слишком «гордынистый» человек никогда не попадет в чертоги рая. Увы, но на этапе учебы я не имею права лелеять этот грех, а вынужден вас вначале проучить за него. Таковы правила!

Виктор встал и, заложив руки за спину, прошелся вдоль аудитории.

– Я давал вам на дом задание: вспомнить парочку смертных грехов, кроме вашего основного. Позже я опрошу каждого в отдельности. Могу сказать одно: сегодня основной разговор пойдет именно о «гордыне». Как известно, гордыня – это грех, приведший к падению Люцифера, ставшего затем самим Сатаной… Гордыня – это высокомерие, надменность, свойство человека ставить себя выше всех и признавать правомерность только своей позиции. Согласно христианскому учению, это самый тяжкий из семи смертных грехов, влекущий за собой все остальные…

Дверь аудитории внезапно распахнулась, и на пороге показалась Екатерина Дмитриевна Худова. Она была одета в другое, темно-синее изящное платье с белым кружевным воротничком. Не смотря на это, Екатерина Дмитриевна выглядела растрепанной и помятой: черные волосы выбились из прически и тяжелыми прядями лежали на груди, на бледном лице распустились бутоны красных пятен, карие глаза мутнели от закипающих слез, худенькие плечи дрожали, дыхание сбивалось – женщина была близка к истерике.

– Что случилось, Екатерина Дмитриевна? – строго спросил Виктор. – Потрудитесь объяснить, отчего вы опоздали?

– Но, господин учитель, как только я получила вашу записку, сразу же пошла… Я шла очень быстро, – ее прерывистая речь срывался на глухие рыдания.

Владимиру даже стало жаль темноволосую красавицу.

– Ну, и что вам помешало вовремя прийти? – голос Виктора звучал строго и бесстрастно. В нем не было и ноты сочувствия.

– Я… Я встретила по дороге двух джентльменов. Они показались мне столь приличными на вид: у них были светские манеры, галантность, лоск в одежде, учтивость в речах. Они любезно предложили проводить меня до вашего замка. Я сначала отказалась, но потом подумала: отчего бы и нет? Они, в случае чего, могут защитить меня от разбойников и лихих людей…

– Они говорили с вами?

– Да, я уже сказала, что вначале они были очень любезны, – Екатерина Дмитриевна всхлипнула.

– Отпускали тонкие комплименты?

– Да! – почти выкрикнула Худова и залилась слезами.

– Они говорили, что вы несравненны? Хороши? Что вы остроумны? Что у вас отменный вкус, манеры… Не говоря об изысканной внешности. Так?

– Так… – медленно проговорила Худова. – Один из них представился поэтом, а другой – знаменитым художником.

– Ах, и правда! Как же я запамятовал. Одного звали Микеланджело Буонарроти, а другого Франческо Петрарка. Так?

– Нет. Они представились иначе, – досадливо отмахнулась она. Женщина нахмурила лоб, пытаясь припомнить имена недавних знакомцев. Губы шептали начала иностранных фамилий: – ра, фа, ми, тье, – судорожно перебирала она. Но тщетно. – Ах, я забыла! – выпалила она в отчаянии.

– Довольно, сударыня, не напрягайте вашу, не отягощенную познаниями память. Хорошеньким женщинам вредно много думать… Резюмирую: они тешили вашу гордыню. Завлекали вас в сети тщеславия, – Виктор обернулся к притихшей аудитории. – Гордость, самолюбие, тщеславие, высокомерие, надменность, чванство – всё это разные виды одного основного явления – «обращенности на себя». Симптомы тщеславия это – нетерпение упреков, жажда похвал, поиск легких путей. Усилившееся тщеславие и рождает «гордыню»… Вот вам, господа, один из нагляднейших примеров, как мещанка Худова, попав в сети к проходимцам и льстецам, потешила свое тщеславие – родного отца «гордыни». Ну-с, и чего же вам не по нраву, Екатерина Дмитриевна?

– Они, они… заманили меня в чащу и… – подбородок женщины снова задрожал.

– Ну? Говорите, не стесняйтесь!

– И надругались надо мной, – Худова залилась слезами. – Они оказались вовсе не джентльменами. Они изменились прямо на глазах. У них под модными фраками были хвосты, а под шляпами – рога.

– И никаких мольбертов и томиков стихов? Не может быть! Ах, какое коварство! – Виктор шутовски всплеснул руками. – Право дело, сей казус так нетипичен для здешних обитателей. Наши барышни на дорогах чаще встречают невинных молодых францисканцев, идущих на литургию, али компании утомленных скопцов, после бурного ночного радения, либо старцев беззубых и немощных, забывших о плотских радостях. Либо, вот как вы – художников и поэтов, воспевающих целомудрие и кротость. Так? – он явно издевался.

– Неет… – Худова плакала, словно обиженная гимназистка.

– А вы бы хотели, чтобы я посочувствовал вам, да? Я разочарую вас, голубушка. Вместо сочувствия вы получите от меня наказание! Которое, хоть на йоту уменьшит в вас эту самую «гордыню», а заодно и легкомыслие, дабы в следующем разе вы наперед крепко подумали, прежде чем доверять кому-либо в моем лукавом царстве.

Виктор трижды хлопнул в ладоши. В аудиторию ввалились два молодца. Когда Екатерина Дмитриевна увидела их, то чуть не лишилась чувств. И было из-за чего… Молодцы сильно смахивали на сатиров или демонов: длинный, темный волос покрывал мощные руки и ноги; широкие обнаженные торсы играли бугристыми мышцами; в волосах клинообразных бородок блуждали лукавые усмешки; маленькие колючие глаза выражали угрюмую злобу; короткие, но толстые рога терялись в густых, лохматых шевелюрах. Кроме всего, эти «джентльмены» отличались исполинским ростом, из одежды на них красовались лишь кожаные повязки, прикрывающие выпуклые гениталии.

– Это же они! Они! – крикнула Худова, пятясь от входа.

– Поэт и художник?

– Да! То есть, нет! – каблук ботинка зацепился о нижний край кружевной юбки, женщина взмахнула руками и упала на пол.

Владимир сделал попытку встать со своего места и помочь несчастной, но Виктор буквально пригвоздил его взглядом, сделав безвольными руки и ноги.

– Сидеть, господин Махнев. Я не давал вам команды вставать! – голос Виктора звучал дробным, гулким эхом. Он и внешне подрос: его исполинская фигура, облаченная в темную мантию, занимала теперь половину пространства.

Ученики испуганно притихли.

– Екатерина Дмитриевна потешила свою гордыню! Она и при жизни ее слишком часто тешила… К тому же оказалась столь недальновидной, что посмела ослушаться своего патрона и поступить легкомысленно. Ну, а теперь мы потешимся над ней. Разденьте ее и тащите в цирк! – словно камнепад, прогрохотал страшный голос Виктора.

– В цирк, в цирк! – залопотали, загукали оба монстра. Их тонкие губы растянулись в ужасающе мерзких улыбках.

Оба подлетели к женщине. Один из гигантов потянул ее за край белоснежной нижней юбки, так же легко и небрежно, словно она была тряпичной марионеткой. Екатерина Дмитриевна вскрикнула и повисла в воздухе. Другой – в одно мгновение сорвал всю одежду. Худова выскользнула из платья, подобно конфете из легкого фантика. Шпильки, булавки и шнурки корсета разлетелись на мелкие кусочки и со звоном опали на мраморный пол. Все произошло так быстро, что она не успела даже прикрыться руками от посторонних любопытных глаз. Мелькнуло бледное, худенькое тело с небольшой, но нежной грудью, стройные ножки, темный мысок иссиня-черного, выпуклого лобка. Монстры подхватили несчастную за руки, взвились в воздух и растворились вместе с ней, оставив лишь дымный шлейф и облако серного газа.

– Итак, продолжим нашу лекцию. Надеюсь, вы поняли, что начало любого греха – есть гордость. Гордость никогда не бывает одна. Она порождает целую вереницу, с нею связанных, других грехов.

Но никто из учеников не слушал его. От неожиданности происходящего, нечаянной, а от того ошеломительной и беспомощной наготы Худовой, от непредсказуемости и быстроты всех событий, на лицах несчастной троицы застыло тупое и испуганное выражение. Виктор помолчал, глядя в пространство. Легкая усмешка тронула его красивые губы.

– Господа, вашим благородным лицам вовсе не идут маски овец. Уж больно вы сейчас похожи именно на этих глупых животных. Полно, не стоит уж так- то бояться. Как часто реальность оказывается ничем иным, как игрой нашего воображения. – Произнося это, он даже не скрывал своей иронии. Но именно она, отчего-то, заставляла леденеть сердца его учеников. – Ну хорошо, хорошо. Так уж и быть, сейчас я на минуту приоткрою занавес и покажу то место, где какое-то время будет находиться госпожа Худова, – продолжил он.

В зале погас свет. Позади Виктора дрогнула стена, засветился огромный экран. Дрожание и мельтешение красок, огней, звуков и запахов вмиг прекратилось. Перед зрителями появился высокий амфитеатр с круглой зеленоватой сценой. Ряды амфитеатра были заполнены многочисленной, довольно приличной публикой. Люди толпились в проходах, висели на галерке – свободных мест почти не было. Пахло лошадиным потом, порохом и паленой шерстью. На сцене стояли два деревянных столба. Меж столбов, привязанная цепями за руки и за ноги, томилась обнаженная и несчастная Екатерина Дмитриевна. Смертельная бледность покрывала красивое узкое лицо, карие глаза были крепко зажмурены, черные длинные волосы прилипли к мокрому лбу и вспотевшей узкой спине, легкие, сухие ступни почти по щиколотку увязали в серой, грязной тырсе[148].

Возле нее прохаживались рогатые «джентльмены» с выражением крайнего довольства на безобразных лицах. В руках одного была шестиконечная плетка, другой поигрывал гибкой розгой. Толпа свистела, улюлюкала, смеялась и тыкала пальцами в обнаженные прелести Екатерины Дмитриевны.

– Чего медлишь? Начинай! – неслось со зрительских мест.

– Отходи ее по полной! – визжала какая-то тучная дама в широкополой, кружевной шляпе, раскрывая зубастый карминовый рот, отчего казалось, что он был полон свежей крови. – А потом привяжи по-другому. Не надо церемониться с этой потаскухой!

Толпа одобрительно загудела, послышались другие злобные выкрики.

Экран вздрогнул и погас. В аудитории снова загорелся свет.

– Я не завидую нашей тамбовской красавице, – притворно вздохнул Виктор, – ей там придется пребывать в течение пяти часов. Кто знает, что придумают все эти жестокие и развратные люди. Я прочел мысли только нескольких господ из первого ряда, и знаете, уж на что я искушен, однако некоторые из этих мыслей заставили меня содрогнуться. Но оставим Екатерину Дмитриевну. Сегодня она получит хороший урок, который на некоторое время, я надеюсь, поверьте, я сильно надеюсь, собьет с нее излишнюю гордыню и заставит поступать благоразумнее и вести себя много скромнее со случайными джентльменами, какими бы порядочными те не казались на первый взгляд.

– Твое благородие, да что же, это делается? – прошептал Макар. – Они же ее до смерти забьют. Или еще чего хуже сотворят… И главное – выставили на посмешище.

– Макар, не трави ты душу! – громким шепотом ответил Владимир. – Убьют? Её давно убили…

– Вова, меня злит твоя демагогия. Кто, кого убил? Может, и убили, но стоит-то она живая у позорных столбов.

– Господин Булкин, вы не расстраивайтесь и не обольщайтесь. Сегодня каждый из вас испытает нечто подобное или почти подобное, – проговорил Виктор. – И признайтесь честно: разве не вы мечтали наказать вашу сокурсницу лишь только на том основании, что она женщина? Не скрывайте, любезный, вы таки почувствовали столь знакомое и горячее чувство ВОЖДЕЛЕНИЯ при виде обнаженной и беспомощной Екатерины Дмитриевны? Разве я не прав?

Булкин покраснел, словно ошпаренный рак.

– Следующий, а может и самый главный гордец в вашей душевной четверке это – дворянин, аристократ, владелец крепостных душ: Владимир Иванович Махнев. Я прочел его мысли, выданные в эфир накануне. И должен признаться, что Владимир Иванович уже немного осознал свое высокомерие и гордыню по отношению к крепостным крестьянам. В своих внутренних монологах он сожалел о том, что смотрел на людей свысока, не хотел и выслушать чужое мнение, считал себя выше многих по достоинству и происхождению… Хвалю вас, сударь, за самокритику. Сие отдает должное вашему незаурядному уму, способности к анализу. Вы всегда были на порядок умнее и тоньше многих господ из вашего окружения, и это понятно, ибо ваша душа и развита много сильнее, чем у тех, кто проживал с вами рядом. Можно сказать, что такую тонкую и опытную душу сложно найти и среди десятка тысяч душ…

Владимир внимательно выслушал демона. Его брови взлетели вверх, изобразив лёгкое удивление. Неожиданно для самого себя, он сел ровнее и чуть приосанился.

Виктор ухмыльнулся.

– Видите, как легко пробудить в человеке гордыню и тщеславие, послав хоть махонький, тонкий комплимент. А? – Губы Виктора тронула блаженная улыбка. – И все же… Этого ничтожно мало! Я буду наказывать вас за гордыню более других, дорогой мой le favori. Таков закон! Ничего личного! Я должен стать на время экзекутором и палачом. Хотя, именно «гордыню» я обожаю в вас более всего. Хватит пустых слов. Я и так сегодня слишком красноречив. Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. – Длинная ладонь демона ударила о край стола, раздался резкий хлопок.

В аудиторию вошла женщина в кружевном черном платье, бархатной шляпе и черной вуалетке на глазах.

– Мадам, возьмите господина Махнева. На сегодня он ваш. Прошу об одном: сильно не усердствуйте… Господин Махнев – человек впечатлительный. Мне не хочется портить его прекрасную внешность. И, пожалуйста, без седых волос в голове. Вернете через пять часов. Прощайте.

Владимир попытался ухмыльнуться при виде, быстро приближающейся женщины в черном, но это у него плохо получилось. Он невольно попятился и вжался в плечо Макара. Казалось, женщина не идет, а стремительно летит по воздуху, приближаясь к скамье, на которой сидел испуганный Владимир. Долетев до него, она остановилась и протянула руку, облаченную в кружевную перчатку.

– Пойдемте, – раздался тихий, но властный голос. Владимиру показалось, он где-то слышал этот голос. Сквозь сетку тончайшей вуалетки мелькнули знакомые черты: темные распахнутые глаза, тонкий нос, каштановые локоны.

– Полин, это вы? – голос звучал неуверенно и хрипло.

– Тсс! – женщина приложила палец к губам и взяла его за руку.

Даже сквозь кружево перчатки он почувствовал леденящий холод, идущий от ее руки. Он и глазом не моргнул, как оказался летящим подле черной незнакомки, напоминающей Полин Лагранж.

Вокруг мелькали желтые и красные огненные полосы, всполохи синих огней, рушились горы, летели комья земли и брызги холодной воды. Он не понял: падают ли они вниз, или летят в сторону, а может, они поднимались выше. В голове звучали обрывки чьих-то громких фраз, женский хохот, мужской кашель, детский плач, лай собак, крики птиц, барабанная дробь, заунывное, многоголосое пение. Казалось, он слышит нестройный гул, а не отдельные звуки. Голова кружилась от быстрого полета. Последние секунды его завертело словно волчок, и он всем существом всосался в глубокую, тянущую книзу воронку. Воронка протащила его по скользкому горячему жерлу и выплюнула на что-то твердое. Колени ударились об острые выступы. Владимир поднялся и осмотрелся: он стоял на краю каменной скалы, недалеко от обрыва. Небо темнело черными тучами, меж ними сверкали молнии, раскалывая пространство, неоновые разряды улетали в пропасть. Из каменных трещин прорывались огненные искры, выплывала красная, припорошенная пеплом лава, валил черный антрацитовый дым. Стало горячо, легкие с трудом вдыхали раскаленный воздух. Рядом с собой он увидел женщину в черном. Она стояла и, молча, смотрела на него. Пошатываясь, он приблизился к ней, тяжелая рука потянулась к вуалетке, откинулся кружевной край. Это была прекрасная Полин.

– Полин, зачем мы здесь? Ты поможешь мне? – в голосе Владимира звучала слабая надежда.

Полин ласково улыбнулась и посмотрела в его глаза. Но отчего-то этот взгляд был столь страшен, что Владимир вздрогнул. Ему показалось, что это не темные глаза Полин, а бездонные колодцы, в которых плещется смерть и огонь. Сильная судорога свела красивое лицо женщины, она открыла огромный рот и вскрикнула ужасающим криком – криком злобной дьяволицы. Стремительно изменились и черты лица: челюсть укрупнилась и вытянулась вперед; острые клыки прорезались с обеих сторон; глаза уменьшились; волосы встали дыбом; тело выросло, разорвав плотную ткань кружевного платья; трупные пятна покрыли бугристую кожу, изящные руки превратились в когтистые лапы. Полин подбросило – это позади нее с шумом раскрылись мощные, черные крылья, похожие на крылья гигантской летучей мыши.

Махнев снова зажмурил глаза.

– Не закрывай глаза, Вольдемар! – услышал он подле своего уха. Горячее, зловонное дыхание обожгло голову и плечи. – Смотри вниз! Смотри и любуйся на это человеческое месиво. Миллионы душ горят в Геенне Огненной. Скоро среди них будешь и ты, спесивый гордец, красавчик и покоритель женских сердец!

Она подтолкнула его к краю скалы. Он открыл глаза и увидел бушующее пламя. Из пропасти взвивался жуткий, нечеловеческий вой. В огненном море, простирающимся за пределы горизонта, глаза с большим трудом разобрали очертания голов, рук, ног и прочие фрагменты тел.

Туфли заскользили, из-под каблука выскочил камень. Махнев не удержал равновесия, руки судорожно взметнулись, он стал стремительно падать вниз. «Не надо было надевать такие скользкие штиблеты», – это была последняя мысль, пришедшая в его красивую голову. Сознание покидало его. Огромная дьяволица, расправив черные крылья, взвилась в воздух и упала в пропасть вслед за несчастным прелюбодеем.

Когда от полыхающего марева оставалось лишь несколько аршин, и лакированные носки туфель скукожились от высокой температуры, когтистая лапа подхватила Махнева за шиворот.

– Довольно на сегодня страхов, – усмехнулась Полин. – Магистр велел не портить сединой твои роскошные волосы, нижегородский дворянчик.

Она взвилась в небо и улетела в сторону западного края демонических владений, унося свою жертву далеко от огненной пропасти.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

Приложение. Толкование некоторых старорусских слов

* Лытать – праздно проводить время, ходить без дела.

* Токмо – только.

* С устатку – от усталости.

* Сюзем – лес, чащоба.

* Зело – очень, весьма.

* Лепые – хорошие, красивые, пригожие.

* Прядать – прыгать, скакать.

* Воспрошать – спрашивать.

* Чредимый – придерживающийся установленного порядка.

* Присно – всегда.

* Тщание – старание, усердие

* Бдеть, бдети – не спать, заботиться, неусыпно следить, проявлять бдительность.

* Похимостить – колдовать, ворожить; здесь – похимостная – суть колдовская

* Се бо – ибо

* Наказатель – наставник, учитель.

* Окормитель – кормчий, управитель.

* Сиречь – то есть, потому, иначе, точнее говоря.

* Туганить – заставлять, понуждать.

* Не требно – не нужно.

* Опричь – кроме того, особо, сверх, не считая.

* Окаяти – счесть недостойным, назвать несчастным, жалким.

* Недбальство – небрежность.

* Студ – стыд, позор.

* Замятня – беспокойство, волнение, замешательство.

* Трожды – трижды.

* Туга – печаль, скорбь.

* Искус – искушение, испытание.

* Вдругорядь – в другой раз, еще раз, снова.

* Скудельница – старинное название погоста или кладбища.

* Кутенок – собака, щенок.

* Пристяпати – снарядить, собрать.

* Сланый – соленый.

* Челпан – каравай хлеба, непочатый хлеб.

* Перепечи – старинное блюдо, ватрушка с мясной или овощной начинкой.

* Брашно – еда, кушанье.

* Брячина – пир.

* Поганский – языческий.

* Велия – изобильная.

* Безживотие – нищета.

* Покель – пока.

* Ополохнуться – испугаться.

* Поглазилось – почудилось.

* Баять – говорить.

* Рекл еси – ты сказал.

* Претить – угрожать.

* Глум – насмешка.

* Кроптаться – ворчать, говорить сердито.

* Толмач – переводчик.

* Ажно – даже, что аж.

* Абие – тотчас, в тот же момент.

* Друкарня – типография.

* Воня – запах.

* Блазнить – соблазнять.

* Керасть – змея, ехидна.

* Поелику – нареч. поскольку, потому что, понеже, ибо, так как.

* Эпистолия – письмо, бумага, послание.

* Кат – палач.

* Прикорнать – погубить.

* Присно словутный – знаменитый.

* Прослути – прославился.

* Тать – воровка, вор.

* Тазать – бить.

* Хвостать – хлестать.

* Выя – шея.

* Рожон – кол.

* Теплина – огонь, печь, костер.

* Смажить – сжечь.

* Издолять – одолевать.

* Израда – измена.

* Вятшие – знатные.

* Рудные – кровавые.

* Ничтоже сумняшеся – ничуть не сомневаясь.

* Пагуба – погибель, беда.

* Кропать – писать.

* Вяще – более всего, сильнее.

* Тянути – протаскивать.

* Вязаху – вязать, связывать.

* Полохнуться – испугаться, встрепенуться.

* Очеса – очи, глаза.

* Ланиты – щеки.

* Смага – огонь, жар.

* Десница – правая рука.

* Роду вятшего – знатного роду.

* Сряда – старорусская женская, верхняя одежда.

* Скарлат – дорогая ткань, разновидность бархата.

* Припол – подол, полы одежды.

* Мяхкая рухледь – мех.

* Срачица – исподняя рубашка.

* Бебрянь – ткань из шелка особой выделки.

* Лядвея – верхняя часть ноги до колена, бедро.

* Длань – ладонь, рука.

* Перси – женская грудь.

* Рамена – плечи.

* Вершковый – сливочный. Вершки – сливки.

* Озойливо – пристально.

* Ошуюю – по левую сторону, слева.

* Стегно – бедро, ляжка.

* Одесную – по правую сторону, справа.

* Бестудные – бесстыжие, непристойные.

* Полошати – испугаться.

* Чрево – живот.

* Велий – большой, крупный.

* Глазится – кажется, видится.

* Глад плотяний – плотский (телесный) голод.

* Впястать – бросать, засадить.

* Похухнати – высмеять, осмеять.

* Израдник – изменник.

* Каженик – скопец, евнух.

* Незатейно – просто.

* Невелий – небольшой.

* Буесть – отвага.

* Похухмянница – пересмешница.

* Блазнить – обманывать, соблазнять.

* Блядословить – лгать, обманывать.

* Прядать – скакать.

* Попрядуха – та, что скачет.

* Переклюкать – перехитрить.

* Неискус – неумение, неопытность.

* Ледащий – слабосильный, исхудалый, тощий, тщедушный.

* Лытать – проводить время в праздности, бездельничать.

* Покель – пока.

* Тщиться – стараться, прилагать большие усилия к чему-либо (часто напрасные).

* Клетница – Срамница, бесстыдница, греховодница, развратница.

Примечания

1

Фома Аквинский (1225–1274) – философ и теолог, систематизатор ортодоксальной схоластики, учитель церкви. Концепция семи смертных грехов получила распространение после его трудов.

2

Григорий 1-й Великий (ок.540–604) – 64-й Папа римский, «Двоеслов». Чтится Церковью, как ее учитель. В 590 г. он внес коррективы в список семи смертных грехов

3

Палочки Люцифера – так в 19 веке часто называли обычные спички. Считается, что первые химические спички сделал в 1805 году французский химик Шансель. Изобретение первых серных спичек приписывают английскому аптекарю Джону Уокеру в 1826 г. (Примеч. автора)

4

Алансонское кружево – вид ценного ручного кружева, получившего свое название от города Алансон в Нормандии (северо-запад современной Франции).

5

«Point de France» – знаменитый «французский стежок», мелкий изысканный узор, вышивка по шелку. В 17 веке министр Людовика 14 Жан Батист Кольбер создал школу французского кружева, которое по красоте превосходило кружева из Венеции и Фландрии (Примеч. автора)

6

Люцифер – одно из имен дьявола в позднем Христианстве.

7

Самаэль – в иудейской демонологии злой дух, демон, часто отождествляемый с Сатаной

8

Лилит – первая жена Адама, змея. Злой дух, обычно женского пола в иудейской демонологии. Изображалась в виде высокой молчаливой женщины с длинными, черными волосами.

9

Асмодей – один из самых могущественных и знатных демонов. Дьявол вожделения, блуда, ревности и одновременно мести, ненависти и разрушения.

10

Фарина, Иоганн Мария (1685–1766) – основатель парфюмерной фабрики в Кёльне, создатель одеколона.

11

Велиал – в Библии демоническое существо, дух небытия, разврата, лжи и разрушения. Слывет самым извращенным обольстителем и лжецом.

12

«Моцарт и Сальери» (1830) А. С. Пушкин.

13

Навь – в источниках по славянской мифологии и фольклору известен термин «навь», означающий мир мертвецов. Мир Нави – это незнакомая нам Явь, так называемый «тонкий мир».

14

Вермильон – ярко-красный, цвета алой киновари. От французского «vermillon»

15

Пате – род мягкой мебели, табурет с мягким сиденьем.

16

Досканец – ящичек, ларец, табакерка.

17

Брегет – карманные часы большой точности. Название произошло от названия выпускавшей их французской фирмы «Брегет». Они напоминали о времени боем.

18

Шварцвальдики – настенные часы. Шварцвальд – одна из областей Южной Германии. Символом Шварцвальда стали настенные ходики с ярко раскрашенной циферблатной плитой (их любовно называли "шварцвальдики"). Такие часы были надежными и дешевыми, пользовались популярностью в России в середине 19 века. (Примеч. автора)

19

Хронос (др. греч. Χρόνος, «время») – божество в древнегреческой мифологии и теокосмогонии, управляющее временем.

20

Фрыштикать или фриштикать – завтракать; «фриштик» – завтрак. Произошло от немецкого «frühstück» – завтрак, закуска. «Петербургский русский никогда не употребляет слово: "завтрак", а всегда говорит «фрыштик», особенно напирая на звук «фры» – Достоевский Ф. М.

21

Компрачикосы – это преступные сообщества в Западной Европе занимавшиеся в 13–17 веках похищением и куплей-продажей детей, которых превращали в физических уродов и затем продавали в качестве шутов, акробатов и т. п. Очень часто именно компрачикосы и производили операции на гениталиях и кастрацию детей. Гаремы и Сикстинская капелла были потребителями одной и той же разновидности увечий: полных кастратов, либо частичных, с повреждениями гениталий. Считается, что в Западной Европе именно от компрачикосов пошло «ремесло» по перекраиванию половых органов на свой, извращенный манер. (Примеч. автора)

22

Тирбушоны – прядь волос, завитая в локон. От французского «tire-bouchon».

23

Большой стиль – (франц. «Grand maniere», Le style Louis Quatorze) – художественный стиль одного из самых ярких периодов в истории Франции, «золотого века» французского искусства второй половины XVII столетия. Связан с годами правления короля Людовика XIV (1643–1715), отсюда название. В этом стиле соединились элементы классицизма и барокко.

24

Капский лев – ныне вымерший подвид гигантского длинногривого льва. Для самцов капских львов была характерна длинная черная грива, распространявшаяся за плечи и, покрывавшая, в том числе и живот.

25

Жирандоль – большой фигурный подсвечник для нескольких свеч. Произошло от Французского "girandole", Итальянского "girandola", что в переводе означает – сноп водных струй, ракет, канделябр.

26

Канапе – предмет мебели, подобный софе и дивану, обитый материей. При его изготовлении используется древесина грецкого ореха, вишни, красного дерева. От французского «canapé».

27

Павана – торжественный медленный танец, распространённый в Европе в 16–17 вв., музыка к этому танцу.

28

«Belle, qui tiens ma vie» (франц.) – Belle, кто хочет моей жизни. Известная павана.

29

Эгрета – это торчащее вверх перо или какое-либо другое украшение, прикрепляемое к женскому головному убору или прическе.

30

Мурин – так часто в 18–19 веке в России называли негров, арапов, чернокожих. (Примеч. автора)

31

Ахалтеки́нец – верховая порода лошадей, выведенная на территории современной Туркмении, предположительно около 5000 лет назад. Это древнейшая из культурных пород, оказавшая влияние на многие породы – арабскую, верховую или английскую скаковую. Относится, наряду с чистокровной верховой и арабской, к числу эталонных верховых лошадей.

32

Киноварь – минерал, сульфид ртути. Самый распространенный ртутный минерал. Имеет алую окраску, на свежем сколе напоминает пятна крови. Греческое название киновари, употребляемое ещё Теофрастом, по одной из версий происходит от др. – перс. zinjifrah, вероятно, означавшем «драконья кровь». Киноварью также называют неорганический пигмент, в прошлом получаемый из данного минерала, и соответствующий оттенок красного цвета.

33

Менада (безумствующая) – в древнегреческой мифологии спутница и почитательница Диониса

34

Юдзё – собирательное название проституток и куртизанок (но не гейш), существовавших на протяжении всей японской истории

35

Таю – высший ранг дорогих японских проституток

36

Сэнто – японская общественная баня

37

Мои любимые, послушные мальчики, я иду к вам (немец.)

38

Гальярда (gagliarda, итал. веселая, смелая, бодрая) – веселый, оживленный старинный танец романского происхождения конца 15–17 веков.

39

Фарандола – провансальский народный танец в быстром темпе, известный с 15 века. Танцующие держат друг друга за руки, образуя цепочку и, следуя за ведущим, движутся по залу, исполняя самые разнообразные движения.

40

Аттическая соль – тонкое остроумие в споре, в беседе, как у эллинов (древних греков).

41

Бонмотист – остряк. Произошло от французского "bon mot".

42

Кайен – красный жгучий перец. Произошло от названия города Кайенна (Cayenne) во французской Гвиане.

43

Лоделаванд – ароматическая вода, получаемая от перегонки лаванды. Произошло от французского «I'eau de lavande».

44

Гигиея – греческая богиня чистоты, гигиены и здоровья.

45

Вивёр – так говорили о человеке изысканным вкусом, с утонченными потребностями в отношении к материальной стороне жизни, вообще любящий пожить в свое удовольствие. Произошло от французского «vivre», что означает – жить.

46

Шалон – легкая, шерстяная ткань с диагональными полосами. Технология изготовления такова, что разницы между изнаночной и лицевой стороной нет. Название связано с первоначальным местом производства – Châlons sur Marne.

47

Камлот – шерстяная ткань, вытканная из верблюжьей или ангорской шерсти с примесью шёлка, сочетание которых давало рыхлое, мягкое полотно.

48

Твин – гладкоокрашенная полушерстяная или хлопчатобумажная ткань. От английского «twine», что в переводе означает – крученая нить.

49

Виссон – драгоценная ткань в древних одеяниях царей, жрецов.

50

Приятного аппетита (франц.)

51

Вертоград – сад, или то, что считают садом.

52

Блё – раймондовый – оттенок синего цвета. От французского «bleu» – синий и имени Raymond

53

Милори – темно-голубой, синий.

54

Бонвиван – человек, любящий хорошо (богато, беспечно, весело) жить. Произошло от французского «bon vivant»

55

Verba volant, scripta manent (в переводе с латинского) – Слова улетают, написанное остается.

56

Имеется ввиду Петр Первый (Примеч. автора)

57

Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший Собор или Конклав – одна из затей, учрежденных царём Петром Первым с целью развлечений, питейных увеселений, карнавальных действ и так далее; своеобразная шутовская «орденская организация» объединявшая царских единомышленников. Главной чертой «Собора», что явствует из названия, является отчётливое пародирование обрядов католической (собор возглавлялся «князем-папой», которого выбирали «кардиналы») и православной церквей.

58

Спиря – танец с непристойными телодвижениями.

59

Никита Зотов – (ок. 1644–1718) – учитель Петра Первого. В 1710 году ему был дан титул графа, унаследованный его потомками. Весьма видную роль он играл в дружеской компании приближенных лиц государя на Всешутейном Соборе.

60

Сатурналии – у древних римлян декабрьский праздник в честь Сатурна, с именем которого жители Лацио связывали ведение земледелия и первые успехи культуры.

61

Метроман – поэт, графоман. Любитель писать стихи на разные стихотворные размеры. Человек одержимый метроманией – страстью к писанию стихов.

62

Апофегма – краткое остроумное изречение, нравоучительная сентенция.

63

Бонтон – светская учтивость в обращении в бытовом укладе жизни. Произошло от французского «bon ton», что в переводе означает – хороший тон.

64

Брить лоб – отдавать в рекруты, в солдаты.

65

Рутерка (руте) – здесь образно: счастливая карта в игре.

66

Резигнация – это безропотное смирение. Полная покорность судьбе. От французского «resignation», а оно, в свою очередь, от латинского «resigno», что в переводе означает – уничтожаю, отменяю.

67

Адоратер – обожатель, поклонник. От французского слова «adorateur» – поклонник.

68

Яхонты – так в старину в России называли сапфиры и рубины.

69

Диамант – устаревшее название алмаза, бриллианта.

70

Окатный жемчуг – крупный, круглый жемчуг. (Примеч. автора)

71

Камуфлет – противодействие, каверза, неприятный сюрприз, афронт, удар по престижу. От французского «camouflet», что в переводе означает – обида, оскорбление, афронт, унижение.

72

Теплый народ – так в 19 веке называли плутов, мошенников, людей, готовых на многие дурные поступки (Примеч. автора)

73

Шамуа – рыже-коричневый от французского «chameau» – верблюд.

74

Алексей Михайлович – отец Петра Первого. При дворе со времен отца Петра, царя Алексея Михайловича пили главным образом Токайские вина. (Примеч. автора)

75

Куафюра – прическа, преимущественно женская. От французского «coiffure».

76

Юфть – выделанная кожа из шкур крупного рогатого скота, особым русским способом, на чистом дегте.

77

Архонт – высшее должностное лицо. Греческого apхон и нтос – что в переводе означает начальник. Архонтес – верховные правители в Афинской республике после упразднения царской власти. Здесь в переносном смысле.

78

Ракалия – негодяй, мерзавец, подлец, сволочь. Произошло от французского «racaille», что в переводе означает – сброд, шваль.

79

Шаматон – бездельник, шалопай. От французского «chômer», что в переводе означает – бездельничать, быть праздным.

80

Бусый – тёмный голубо-серый или серо-голубой.

81

Гофманские капли – капли, применяемые как успокаивающее средство. Название капель происходит по имени немецкого врача Фридриха Гофмана (Hoffmann), 1660 – 1742.

82

Куфа – большая бочка, кадь, чан. Произошло от немецкого Kufe, что в переводе означает – бочка.

83

Иготь – аптекарский прибор для измельчения. Ступка.

84

Вода делает чудеса (немец.)

85

Dolce far niente – с итальянского «сладкое ничегонеделанье».

86

Злачны пажити – в Псалтире, в псалме 22, который обычно читается как заупокойная молитва, сказано (ст. 2): «Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим». Речь идет о месте упокоения праведников, иначе говоря – о рае.

87

Целибат – обязательное безбрачие (обет безбрачия), как правило, принятый по религиозным соображениям.

88

Парафилия – достижение-полового удовлетворения с помощью необычных или культурно неприемлемых стимулов; обычно это понятие используют как синоним половых отклонений и девиаций.

89

Священный отряд из Фив – отборный отряд, числом около 300 граждан древнегреческого города Фивы. Прославился доблестью в 4 веке до н. э. Формировался, главным образом, из гомосексуальных пар. Они давали присягу верности над могилой Иолая – возницы и друга Геракла. Гомосексуальные связи были частью традиции аристократических мужских сообществ и институционализированы во многих дорийских и эолийских государствах – Крит, Спарта.

90

Перорировать – разглагольствовать. От французского «perorer», что в переводе означает – разглагольствовать, пустословить.

91

Конвенансы – приличия. От французского «convenance», что в перевод означает приличие.

92

Бисмарк glace – это коричневый, умеренный (сдержанный) цвет.

93

Фараонка – здесь имеется в виду именно цыганка. Слово «фараонка» можно встретить как синоним слова «цыганка», так как в старинных представлениях европейских народов цыгане происходили из Египта. (Примеч. автора)

94

Оттенок «бедра нимфы» – это бледно розовый. Так в 19 веке называли новый сорт роз.

95

Донжо́н (франц. Donjon) – главная башня в европейских феодальных замках. В отличие от башен на стенах замка, донжон находится внутри крепостных стен (обычно в самом недоступном и защищённом месте) и обычно не связан с ними – это как бы крепость внутри крепости.

96

Хариты – это в древнегреческой мифологии три богини, спутницы Афродиты, олицетворяющие изящество, прелесть, радости жизни.

97

Кни́га И́ова (Иов.14:4–5).

98

Послание Иакова – книга Нового Завета. (Иак.2:10).

99

Гроденапль – род шелковой ткани. Gros de Naples. От французского «gros» в значении плотной материи и «Naples» – Неаполь.

100

Темный товар – товар, торговля которым считалась незаконной. В том числе, и краденный.

101

Панский товар – товар, произведенный на фабрике, промышленный.

102

Рацея – длинное назидательное рассуждение, высказывание. Так говорили о длинном витиеватом рассуждении, сочинении вообще. Произошло от латинского oratio, что в переводе означает – речь.

103

Польское ругательство; собачья кровь или сукин сын. (psia krew) – польск.

104

Аматер – в этом значении любитель, охотник до чего-то. От французского «amateur», и от латинского «amator» – любитель.

105

Пепиньерка – надзирательница и кандидатка в учительницы, оставленная для подготовки к этой обязанности при женском учебном заведений из числа учениц, окончивших курс.

106

Суровская лавка – лавка, магазин, торгующий тканями

107

Бухвостить – клеветать, рассказывать небылицы

108

Objet – объект (в данном контексте «предмет обожания) (франц.)

109

Céleste – небесный, райский, божественный (франц.)

110

Divine – божественный (франц.)

111

Карпетки – короткий мужской чулок, носок. Произошло от польского «skarpeta»

112

Казовый конец – лучшая часть, сторона чего-либо, выигрышная, показная сторона. Казовый конец ткани, материи, с которого товар показывают покупателю.

113

Выкомуры – это затейливые, загадочные речи, намеки, обиняки, насмешки.

114

Калишка – стопка водки. Произошло от польского «kielich, kieliszek»; немецкого «kelch» и латинского «calix» – чаша

115

Принципал – здесь: начальник, главный. Старшее должностное лицо в провинциальном городе в римское и ранневизантийское время.

116

Бонбоньерка – это изящная коробка для конфет. Французского bonbonnière, что в переводе означает – конфетная коробка.

117

Чарас – смолка, собранная со свежих растений конопли Индийской. Бывает в виде кубиков или шариков весом 10–11 г, имеет плотную пластичную консистенцию, легко раскатывается в пластинки для курения наркотика.

118

Пайпы – курительные трубки (от англ. pipe – трубка)

119

Ки́вер – весьма распространённый военный головной убор, существовавший в русской армии с 1803 по 1846 г., а в конно-гренадерских подразделениях и до Первой мировой войны. Эти головные уборы были высокие, тяжёлые и весьма неудобные, зато берегли голову всадника от непрямого сабельного удара.

120

Тринчик этишкета – золотистые плетеные шнуры на кивере.

121

Бельфам – полная, видная женщина. Произошло от французского "belle femme"

122

Куликнуть – выпить водки, пива; куликать – пьянствовать.

123

Полугар – хлебное вино, наполовину выгорающее при отжиге. Водка крепостью в сорок градусов.

124

Маньифик – великолепно, прекрасно, от французского слова magnifique

125

Идти на аккомодацию – идти на соглашение, на сделку, примириться на основании взаимных уступок. От французского "accommodement", что в переводе означает – соглашение, примирение, компромисс, сделка.

126

Ликтор – здесь шутливое значение. Ликтор – особый вид госслужащих; упоминаются в истории со времени правления в Риме этрусских царей (в 7 веке до н. э.). Первоначально ликторы были исполнителями распоряжений магистратов. Впоследствии осуществляли только парадные и охранные функции при них, заключавшиеся в сопровождении высших магистратов и наблюдении, чтобы тем оказывали надлежащие почести. Были вооружены фасциями. Фасции – перетянутые красным шнуром, либо связанные ремнями пучки вязовых или берёзовых прутьев. (Примеч. автора)

127

Le favori – любимчик, фаворит (франц.)

128

Скосырь – щёголь, франт, надменный человек.

129

Ферфлюхтеры – немцы (бранное слово). От немецкого verflucht, что в переводе означает – проклятый, окаянный; омерзительный.

130

«Шубка» – Картина фламандского художника Питера Пауля Рубенса. Это портрет жены художника Елены Фаурмент, также известен как «Венера в мехах».

131

Суровский товар – шелковые, бумажные и легкие шерстяные ткани.

132

Манчестер – род хлопчатобумажного бархата, плис. От английского manchester – название города Манчестер (Manchester), центра хлопчатобумажной промышленности Англии.

133

Гродетур – плотная шелковая ткань. От французского «gras» в значении плотной материи и Tours – город Тур во Франции.

134

Редина – кусок неплотной, редко сотканной ткани.

135

Мохояр – старинная бумажная ткань с примесью шерсти или шелка.

136

Кошениль – самка насекомых, из которой в высушенном виде изготовляли пурпурную краску кармин.

137

Кумган (тюрк.) – металлический или керамический сосуд для воды, узкогорлый кувшин с дисковидным туловом, длинным носиком, ручкой и крышкой. Известен с древности на Востоке и в России с рубежа 16 века.

138

Поставец (устар.) – Род невысокого шкафа с полками для хранения посуды и других хозяйственных принадлежностей.

139

Братина – сосуд для питья, предназначенный, как указывает и само название, для братской, товарищеской попойки; братина имела вид горшка с покрышкою; была медной или деревянной.

140

Торговая казнь – публичное телесное наказание в России, введённое Судебником 1497 года при Великом князе Иване Третьем. Название происходит от места проведения – на торговых площадях. Отменена в 1845 году. Также торговую казнь называют «скрытой смертной казнью». Битье кнутом было болезненным и рассекало кожу до плоти.

141

Кат (устар.) – то же, что палач.

142

Запольный – затравленный. Произошло от слова заполевать – что означает: затравить. (Примеч. автора)

143

Аргус – так говорят о неусыпном стороже, о неотлучном наблюдателе за кем-либо (обычно иронически). Произошло от латинского "Argus" и от Греческого "Аргос" – многоглазый великан, которого богиня Гера приставила к Ио, дочери аргосского царя, ставшей возлюбленной Зевса. Опасаясь гнева ревнивой супруги, Зевс превратил Ио в белоснежную телку, но Гера потребовала ее себе в дар и приставила к ней Аргуса.

144

Аредовы веки – так говорили о долговечности. Словосочетание произошло от имени библейского патриарха Йареда, жившего, по преданию, 962 года.

145

Кастелян – смотритель укрепленного замка, общественного здания. От латинского "castellanus", что в переводе означает – смотритель замка.

146

Навь, навье, навы – в славянской мифологии воплощение смерти. В старинных русских памятниках «навье» – мертвец. Навь – по суеверным представлениям: поднявшиеся из могилы мертвецы, обитатели загробного мира.

147

Амикошонство – бесцеремонное, излишне фамильярное обращение. Произошло от французского "ami" – друг и "cochon" – свинья.

148

Тырса – смесь песка и опилок, которой посыпают арену цирка.

Content

Лана Ланитова
Царство прелюбодеев

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Приложение. Толкование некоторых старорусских слов

Примечания