Татьяна Степанова

Пейзаж с чудовищем

© Степанова Т. Ю., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Глава 1

Вместо пролога

Из письма Проспера Мериме Ивану Тургеневу от

9 декабря 1863 г.:

«Милостивый государь,

Как жаль, что вас нет в Пасси! Я очень огорчен, что мы не повидались перед Вашим отъездом. Надеюсь, Вы дадите о себе знать из Петербурга.

Мне не терпится знать, что получится из Вашего «призрака»[1]. Вы беретесь за фантастику, и меня это огорчает, хотя я не сомневаюсь, что Вы справитесь с этим отлично, и все же заблуждениям нашего легковерного века потакать не следует. Настало время борьбы с суевериями и суеверами; если не помешать их распространению, они нас сожгут.

Ожье[2] только что возвратился из Рима; в течение своего полуторамесячного пребывания в Вечном городе он наблюдал два чуда. Можно составить огромную библиотеку из всего, что публикуется о спиритизме. На мой взгляд, не было времени печальнее нашего…

Прощайте, милостивый государь, желаю Вам счастливого пути и скорейшего возвращения.

Преданный Вам

Проспер Мериме».

Глава 2

Лесной царь

Вилла Геката. Рим 1 ноября 1863 г.

В сумерках белые павлины похожи на призраков, сотканных из сгустков тумана, опускающегося на Яникульский холм. Белые павлины – достопримечательность виллы Геката, как и невысокие пальмы, привезенные хозяевами виллы с заморских южных островов и беспорядочно высаженные среди лавровых и миртовых деревьев небольшого парка.

Однажды драматург Эмиль Ожье, услышавший крики белых павлинов, обмолвился, что так, наверное, кричат грешники в глубинах Дантова ада. Они тогда сидели в курительной втроем: Эмиль Ожье, князь Фабрицио Салина из Палермо по прозвищу Леопард и он – Йохан Кхевенхюллер – нынешний арендатор виллы Геката. Он еще тогда подумал: эти протяжные мяукающие крики совсем не подходят для той картины ада, что рисует себе порой он сам. Когда грешников – убийц, развратителей, клятвопреступников – бесы вздымают на раскаленных вилах и сдирают с них кожу, словно кожуру с перезрелого апельсина, те орут и визжат, а потом просто стонут, мычат, как животные, лишившись языков, вырванных адскими клещами.

А павлины – они просто кричат.

Вот и сейчас их крики доносятся из ночного парка, укутанного сырым туманом.

– Он бредит. Йохан, ты слышишь меня?

Йохан Кхевенхюллер повернулся от окна к жене.

– Что, Либби?

– Он бредит. Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht? Was Erlköning mir leise verspricht? «Родимый, лесной царь со мной говорит, он золото, перлы и радость сулит». Он постоянно шепчет, читает в бреду «Лесного царя». Врач дал ему еще горькой настойки. Говорит, что опасности нет, к утру жар спадет.

– Не знал, что он любит Гете, – сказал Йохан Кхевенхюллер.

– Что нам делать, Йохан?

– Иди к гостям, Либби.

Но она не сдвинулась с места.

– Прибыл нарочный с бумагами от поверенного в делах. Я прочла сопроводительную записку – поверенный и его стряпчие прибудут в Рим из Вены на следующей неделе. Они собираются ознакомить Готлиба со всеми документами и дать ему на подпись акт о вступлении во владение замком непосредственно в день его рождения. В день его совершеннолетия. Йохан, да ты слышишь меня?

Он смотрел на жену.

– Они введут его в наследство согласно завещанию и положат конец твоему опекунству по формальным основаниям. Титул и так принадлежит ему по рождению – он князь Кхевенхюллер. Ему достанется все. А что будет с нами? Мы станем приживалами в замке Ландскрон?

– Когда-то это все равно должно было случиться. День его совершеннолетия. Готлиб вырос.

– А что будет с Францем? Что будет с нашим сыном? – спросила Либби. – Ладно мы. Я приму любую судьбу. Но какая участь теперь уготована Францу? Он станет приживалом в замке Ландскрон, как ты когда-то при отце Готлиба?

Францу – сыну Йохана и Либби – исполнилось девять месяцев. Когда Йохан смотрел на сына, сердце его заливала волна горячей, всепоглощающей любви. По утрам кормилица выносила Франца в парк виллы Геката. И малыш в кружевном чепчике и платьице из батиста, в свежих пеленках смотрел на пальмы и на белых павлинов, гордо вышагивавших в траве среди клумб и зарослей мирта. Тянул пухлые ручки к фонтану, вокруг которого водили хоровод маленькие проказливые фавны, изваянные из мрамора двести лет назад. И что-то с упоением лепетал на собственном детском языке, а потом утыкался Йохану Кхевенхюллеру в плечо или в шею, когда тот брал его на руки, и моментально засыпал. А через пару минут просыпался и смотрел на отца своими голубыми глазками, так похожими на глаза Либби.

Сердце Йохана в такие минуты таяло. Он держал сына на руках и готов был ради него на все.

Ребенок был долгожданный. После свадьбы они с Либби семь лет пытались завести детей и все неудачно. А потом родился Франц. И жизнь супругов Кхевенхюллер разом изменилась.

В прежней своей жизни, до рождения сына, Йохан Кхевенхюллер считал себя добросовестным и честным опекуном своего кузена Готлиба и фактическим владельцем замка Ландскрон с его огромным поместьем, пастбищами, виноградниками и мукомольной фабрикой, расположенными в Каринтии.

Готлиб потерял отца в одиннадцать лет. И по завещанию его опекуном назначался именно Йохан – единственный близкий родственник князя Кхевенхюллера по мужской линии. Йохан был представителем младшей ветви рода Кхевенхюллеров, и в случае смерти Готлиба до совершеннолетия замок и титул перешли бы к нему. Потому что старшая ветвь рода со смертью Готлиба угасла бы.

Пока Йохан и Либби – Элизабет Кхевенхюллер – в течение семи лет не имели детей, все это представлялось формальностью, азбучной истиной. Готлиб учился в дорогих пансионах Вены и приезжал в замок Ландскрон лишь на Рождество и летом. Потом он поступил в университет, но проучился недолго. В последние два года с ним произошли разительные перемены. Он стал требовать больше денег на свое содержание, отправился в Париж, где вел весьма разгульную жизнь, посещал балы и маскарады, пропадал неделями на Монмартре у художников, якшался с парижскими проститутками. Затем внезапно сорвался в Италию – в Геную и Венецию. И там, в Венеции, стал героем ряда скандалов и едва не был вызван на дуэль ревнивым мужем.

Уехал в Рим и в середине лета подхватил жестокую лихорадку. Врачи называли ее малярией.

В конце августа здоровье Готлиба настолько ухудшилось, что Йохан и Либби, вызванные тревожными письмами слуг, вынуждены были бросить все дела в замке и вместе с маленьким сыном отправиться в Италию, в Рим, где, по слухам, умирал их воспитанник.

Но тогда, в конце августа, Готлиб от малярии не умер.

Неизвестно, на что надеялась Либби… Йохан никогда не спрашивал об этом жену. Но Готлиб не умер. Лихорадка вроде как отступила благодаря усилиям врачей. Они настоятельно советовали Йохану Кхевенхюллеру остаться вместе с семьей и Готлибом на зиму в Риме и не рисковать здоровьем кузена в австрийской зиме, полной снега, сырости и альпийских ветров.

Йохан согласился. Вынужден был согласиться. Они наняли виллу Геката на Яникульском холме. Готлиб быстро шел на поправку – молодость брала свое. Йохану он был благодарен за заботу, говорил, что они с тетушкой Либби спасли ему жизнь. Йохан старался быть ровным и благожелательным с кузеном. Обстоятельно отвечал на все его вопросы, связанные с замком Ландскрон, и чувствовал, что вопросы юного Готлиба становятся все настойчивее. Когда речь заходит о скором совершеннолетии и вступлении во владение замком, в глубине его светлых глаз вспыхивает огонек.

Парень прекрасно сознавал, какие возможности сулят ему такие перспективы. Он много говорил о Париже и спрашивал, какой максимальный доход может дать поместье, – все это явно с оглядкой на чрезвычайно дорогую и роскошную парижскую жизнь.

Йохан порой наблюдал с террасы, как его молодой кузен в знойный римский полдень лежит на траве в парке в тени платана и читает. А потом приказывает кучеру оседлать лошадь и отправляется на конную прогулку в огромный соседний парк виллы Дориа. Или требует коляску и едет в город – куда-то в Трастевере, а когда возвращается, от него за версту несет дешевым вином римских таверн и чужим потом. Женским потом римских шлюх, падких на юных прожигателей жизни с княжеским титулом и длинной родословной.

О том, как сложится их общая жизнь после совершеннолетия Готлиба, они с Йоханом не говорили. Йохан не мог в свои сорок лет первым начать такой разговор с этим нескладным парнем, своим кузеном, которого не так близко и хорошо знал.

Эти вопросы постоянно задавала Либби. Но не Готлибу, а ему, своему мужу.

Вот как сейчас: что станет с нами? Мы превратимся в нашем замке в приживалов? И наш сын, обожаемый Франц, тоже? Что светит ему в этой жизни, а?

Либби-Элизабет происходила из семьи венского купца. Когда Йохан женился на ней, она получила в приданое сахароварочную фабрику с паровыми машинами, производившую сахар, нугу и прочие сладости для венских кондитерских. И сначала все шло хорошо. Но затем ее отец обанкротился и тайком заложил приданое дочери у кредиторов. Много денег потребовал судебный процесс. На все эти неприятности Йохан тратил деньги, которые брал из доходов замка Ландскрон, подделывая счета и оставляя в учетных бухгалтерских книгах фальшивые записи. Он брал каждый раз некрупные суммы, чтобы заткнуть дыры. И не боялся проверок счетов со стороны поверенных в делах, обеспечивавших завещание, по которому его кузен по достижении совершеннолетия получал замок и поместье. Но вся эта возня поставила крест на любых его попытках нажить собственное состояние и стать вместе с женой Либби независимыми финансово.

И Либби это знала. Потому ее слова о приживалах звучали так зло и горько.

Чего она добивалась?

Йохан Кхевенхюллер не хотел об этом думать.

Боялся об этом думать.

Боялся заглядывать глубоко в светлые глаза Либби, страшась прочесть в них то, о чем порой думал сам.

Если Готлиб умрет от лихорадки…

Но он не умер.

Через неделю он станет совершеннолетним и хозяином замка.

Новый князь Кхевенхюллер.

Молодой князь Кхевенхюллер.

– Ступай к гостям, Либби, – снова повторил свою просьбу Йохан. – Негоже оставлять наших гостей надолго одних.

Либби глянула на него искоса и молча отвернулась. Платье-кринолин из лилового лионского шелка зашуршало. Либби изящно левой рукой подняла кринолин, так что стала чуть видна нижняя шелковая юбка, вся в оборках, надетая на обручи. И бесшумно покинула кабинет мужа.

Йохан вышел на открытую террасу. Вилла Геката имела две открытые террасы на втором этаже. Одна смотрела в парк, заросший, тенистый, огороженный старой кирпичной стеной, увитой плющом. А терраса с противоположной стороны дома открывала потрясающий вид на Рим. Вилла стояла на склоне Яникульского холма. И днем при любой погоде панорама Рима сражала своим великолепием наповал. Отсюда было особенно заметно, что Вечный город и впрямь вечен и стар как мир. Как само время. Желтый, коричневый, терракотовый – цвета Рима никогда не смешивались воедино, но вместе с тем существовали неотделимо друг от друга и от неба, что словно купол, словно воздушная гавань открывала свои бесконечные дали.

Но сейчас на виллу Геката опустился вечер. И Рим там, вдали, с террасы Яникульского холма казался скопищем сияющих огоньков. Тысяч огней, мерцающих, как светляки.

Сюда, на Яникульский холм, где римская знать издавна строила виллы, не долетали шум, гам, вонь Вечного города – крики торговцев, скрип телег, звуки мандолин, песни, пьяные вопли, гул многочисленных базаров, куда привозили товары со всего света.

На вилле Геката царила тишина. И нарушали ее лишь крики белых павлинов. И пламя старых, изъеденных коростой мраморных светильников в парке отбрасывало багровые блики на подъездную алею, фонтан с маленькими фавнами и на оконные стекла.

Йохан стоял на террасе, глядя на Вечный город, голова его была пуста.

Мысли стучались словно в наглухо запертую дверь, но он гнал их, предпочитая эту ничем не заполненную тупую пустоту.

Перед тем как вернуться к гостям, занятым оживленной беседой в ожидании ужина, он зашел в спальню Готлиба.

Там все еще находились врач и помогавшая ему служанка Франческа. Впрочем, врач уже собирал свой саквояж, наказывая служанке через каждые полчаса менять юноше холодные компрессы на лбу и в течение ночи еще трижды давать ему горькую настойку от лихорадки.

– Приступы у него будут повторяться, – сказал врач Йохану. – С этим теперь ничего поделать нельзя. Ему придется с этим жить. Но опасности в настоящий момент нет. Надеюсь, что к утру жар спадет.

Йохан смотрел на кузена. Тот лежал среди сбитых, влажных от пота простыней и подушек, на огромной кровати под балдахином из тосканской парчи. Парча местами вытерлась и выцвела от солнца. Светлые кудри Готлиба потемнели от пота, виски ввалились, под глазами залегли коричневые тени. Он лежал с закрытыми глазами, его губы обметало от жара. И он все шептал, шептал, шептал:

– Ich lieb dich, mich reizt deine schöne Gestalt…

Дитя, я пленился твоей красотой, неволей иль волей, но будешь ты мой…

…Лесной царь нас хочет догнать,

Уж вот он, мне трудно, мне тяжко дышать…

– Бред, ваш воспитанник бредит, – сказал врач. – Лекарство поможет, пока нет оснований для волнений.

И покинул спальню, подхватив свой саквояж и пообещав вернуться утром – проведать больного.

Служанка Франческа налила из кувшина в таз холодной воды и начала готовить новый компресс, чтобы сменить его на лбу юноши.

Йохан с минуту еще созерцал кузена, метавшегося в бреду на огромной дубовой кровати виллы Геката, а затем, строго наказав служанке не покидать больного, пошел к гостям.

Этот новый приступ лихорадки, обрушившийся на Готлиба два дня назад…

Они с женой Либби такого развития событий не ожидали. Честно говоря, и не надеялись даже. Потому что Готлиб казался совсем выздоровевшим.

Но врач утверждал, что опасности нет. Готлиб и на этот раз не умрет. Лихорадка потрясет его несколько дней, а потом отступит. Быть может, навсегда. Быть может, это просто рецидив. И кузен вскоре вовсе забудет о том, что когда-то болел, потому что молодость забывчива. И эгоистична.

Йохан Кхевенхюллер миновал длинный коридор и очутился на парадной половине виллы Геката. Тут располагались залы для приема гостей: салон, гостиная, столовая и будуар. Гости сидели на диванах в гостиной.

Звуки рояля…

Мадам де Жюн наигрывала новый вальс Верди. Она привезла ноты из Милана. Йохан Кхевенхюллер нацепил как маску радушное приветливое выражение и открыл двери гостиной.

– А вот и я, дорогие мои друзья, – произнес он самым оживленным тоном, на какой только был сейчас способен.

Взоры гостей обратились к нему.

– Как чувствует себя ваш кузен? – спросила скрипучим голосом мадам де Жюн, прерывая игру на рояле.

– Врач сказал, что опасности нет, – бодро ответил Йохан. – Я сейчас распоряжусь, чтобы сюда подали еще лимонада и чая.

Перед тем как выйти из гостиной, он оглядел гостей. Начало ноября в Риме – еще не сезон. Только в декабре праздные туристы со всех концов Европы, из России, из Британии стекаются в Вечный город, чтобы провести в солнечной Италии зиму. Кто-то едет лечить чахотку, кто-то спасается от сердечной смуты и любовных драм, кто-то бежит от долгов и кредиторов, кто-то просто надеется развеять скуку среди античных развалин и полотен эпохи Возрождения.

Общество на вилле Геката в этот вечер – весьма тесный круг: литератор из Парижа Эмиль Ожье, с которым Йохан познакомился у графини Кастельмарко, князь Фабрицио Салина из Палермо – благородной внешности, с прямой спиной и седыми бакенбардами, три его сицилийские кузины – одна вдова и две старые девы, и мадам де Жюн – путешественница и меценатка, тайно влюбленная в Эмиля Ожье, дама «эмансипе».

Дамы, шелестящие необъятными кринолинами, расположились на диванах и козетках. Йохан взглянул на жену Либби – она моложе всех, но выглядит усталой. И в глазах у нее что-то, что она тщательно пытается скрыть, стараясь разговаривать непринужденно. Три сицилийские кузины князя Салины – все в черном. Платья из черного атласа. Вдова носит кружевную мантилью, а ее сестры – массивные золотые броши с эмалью, приколотые на лиф. Во время прогулок сицилийки даже в пасмурную погоду не расстаются с кружевными зонтиками от солнца. Но все равно кожа на их лицах – тонкая, сухая, похожая на желтый пергамент. У мадам де Жюн кринолин особенно необъятных размеров, по последней моде, введенной императрицей Евгенией: юбка и лиф цвета темного меда, узор из переплетенных лент и рукава в стиле «мамелюк». У мадам де Жюн некрасивое лицо с мелкими чертами, темные волосы. В прическе – золотой гребень с цветами, и сзади обильно подколоты накладные, искусно завитые локоны.

Йохан все эти годы никак не мог привыкнуть к моде на кринолины – из-за огромной широченной юбки-колокол к женщине просто не подступиться. Он порой отказывал себе в удовольствии запросто обнять и расцеловать жену Либби, потому что объятия и все остальное, что за этим последовало бы, грозило смять кринолин и погнуть эти чертовы обручи, на которые натягивалась юбка.

Он покинул гостиную, прошел по коридору и позвонил в звонок, дернув ленту, но дворецкий не явился, поэтому ему самому пришлось отыскать горничную и приказать принести в гостиную чай, лимонад и сладости.

Когда он вернулся, то пару минут стоял за дверями гостиной и слушал, о чем болтали гости. Беседа была оживленной, все наперебой спорили, что-то доказывая друг другу.

Речь шла о том, о чем в этом сезоне не умолкали во всех гостиных и салонах, – о спиритизме.

– Добрые католики не должны интересоваться такими вещами! – пылко восклицала сицилийская кузина князя Салины – та, что вдова.

– Дорогая синьора Беатриче, надо шире смотреть на вещи, – возражал Эмиль Ожье.

– Все это веяния моды. Очередное модное увлечение, – говорил князь Фабрицио Салина. – Я никогда не поверю, что духи мертвых могут приходить по чьему-либо вызову, по чьей-то прихоти.

– Однако аббат Тритем в присутствии императора Максимиллиана вызвал в черной комнате призрак супруги императора Марии Бургундской. Это исторический факт. Его занесли в придворную хронику императорские секретари, – заметил Эмиль Ожье.

– Я смотрю, вы поклонник спиритизма, – сказала Либби.

– Я открыт для любой области знаний, мадам. – Эмиль Ожье улыбался. – Новый опыт вдохновляет поэтов. Рождает идеи.

– Уж не хотите ли вы сказать, что в Париже участвовали в чем-то подобном? – спросила кузина князя Салины – одна из старых дев.

– Участвовал, и не раз.

– И что? И как? – воскликнули две кузины в один голос. – Как все прошло? Было очень страшно?

– Было интересно и… я бы сказал, необычно. Да… странные ощущения. – Эмиль Ожье чувствовал себя в центре внимания. – Медиум на одном нашем сеансе оказался очень сильным. Для начала он прочел заклинания из гримуара «Красный дракон».

– Это что, колдовская книга? – спросил князь Фабрицио Салина.

– Это богопротивная книга! – возвестила кузина Беатриче. – Дорогой Эмиль, как вы только могли читать и участвовать…

– А разве вам, дорогая моя синьора, ни разу после смерти мужа не хотелось увидеть его вновь? – спросил Эмиль Ожье.

– Да… то есть нет… Ну конечно же да! Я обожала своего мужа. Но он теперь на небесах. И нет таких сил, которые вызвали бы его оттуда.

– А может, твой Джузеппе в аду, – хмыкнул князь Салина. – Тот еще был грешник, милая сестрица.

– Ты его никогда не любил.

– Сицилия оказалась слишком мала для нас двоих. – Князь Салина глянул на входящего в гостиную Йохана Кхевенхюллера.

– Мой муж был вспыльчив, но добр душой, – голос кузины Беатриче дрогнул. – Я до сих пор оплакиваю свою потерю.

– Но вы могли бы попробовать, – тихо сказала мадам де Жюн.

– Что?

– Поговорить с ним через медиума. Вызвать его.

– На спиритическом сеансе?

– А почему бы и нет? – спросил Эмиль Ожье.

– Я не считаю это возможным.

– Но отчего, дорогая Беатриче? – Мадам де Жюн потянулась к ней и мягко взяла за руку, украшенную браслетами из крупного жемчуга. – Вы могли бы… да что тут такого? Мы могли бы проделать это все вместе, прямо сейчас!

– Вызвать дух моего покойного мужа?

– Я не раз участвовала в спиритических сеансах и знаю, как это происходит. Потому могла бы предложить свои услуги в качестве медиума.

– Вы, Анриетта?

Мадам де Жюн, шурша кринолином, встала из-за рояля и подошла к круглому столу из флорентийского мрамора в углу обширной гостиной.

– Идите все сюда, садитесь вокруг стола. Мы сейчас погасим свечи, задернем шторы на окнах, возьмемся за руки. – Она достала из расшитой золотом сумочки, висящей на сгибе локтя, грифель и записную книжку и вырвала из нее несколько листов. – Эмиль, вы будете записывать. Код, как всегда, простейший: один стук – это А, два – это Б, три – это В и так далее.

Все замерли в замешательстве. Йохан смотрел на лицо кузины Беатриче – целая гамма чувств: испуг, женское любопытство, желание участвовать и недоверие к происходящему.

– Ну же, господа! – искушала собравшихся мадам де Жюн. – Князь Фабрицио, я рассчитываю на вас.

– Я не верю в спиритизм.

– Но мы просто попробуем.

– Ну, хорошо. – Князь Фабрицио Салина по прозвищу Леопард из Палермо никогда не мог отказать женщине.

Он встал с кресла и пересел за круглый стол. Это и решило проблему. Его кузины, колыхая юбками, тоже заняли места за столом. Эмиль Ожье сел рядом с мадам де Жюн.

– А вы? – обратилась она к Либби и Йохану, занимая место медиума.

– Извините меня, – Либби развела руками, – я отлучусь, мне надо проверить Франца в детской.

И тихо выскользнула вон. Как тень.

– А вы, Йохан?

– Я пас. – Йохан Кхевенхюллер в роли хозяина подошел к окну и задернул плотные синие шторы, затем проделал то же самое у второго окна. – Я абсолютно не верю в спиритизм и в духов с того света. Если останусь, своим скепсисом я вам все испорчу. Я сейчас погашу свечи и оставлю вас. Лучше узнаю, как идет подготовка к ужину.

Неспешно обойдя гостиную, он погасил свечи во всех канделябрах.

– Беритесь за руки, – сказала мадам де Жюн, – нас за столом сейчас шестеро. Это идеальное число для вызова духов. Дорогая Беатриче, вашего мужа звали Джузеппе?

– Да, – голос кузины Беатриче дрогнул.

– Для начала мы все должны глубоко сосредоточиться. И пожелать, чтобы дух дона Джузеппе явился. Затем я прочту заклинание.

В темноте Йохан Кхевенхюллер вышел из гостиной, плотно притворив за собой дверь.

Они остались в темноте за круглым столом, крепко держа друг друга за разом вспотевшие от волнения руки.

Он пошел по коридору и увидел свою жену Либби. Она не ушла в детскую к малышу.

Она стояла в коридоре и разговаривала с горничной Франческой. Та несла пустой таз и фаянсовый кувшин из спальни Готлиба.

Йохан впоследствии думал: если бы они не столкнулись с Франческой тогда в коридоре! Если бы она не покинула спальню больного… Если бы они с Либби не ушли из гостиной…

Столько этих «если»…

– Найдешь в кладовой уксусную эссенцию. Зайди ко мне в спальню, возьми со столика синюю склянку с миндальным маслом – добавишь все это в воду для компрессов. Затем на кухне тщательно отмеришь в стакан горькой настойки, которую прописал молодому князю доктор. Да, и пойди в бельевую, возьми чистые простыни и наволочки для подушек. Ему надо сменить постельное белье.

Йохан заметил, что жена дает горничной слишком много заданий для одного раза.

Франческа сделала книксен и засеменила выполнять указания хозяйки.

Либби обернулась к мужу. Ее глаза…

Йохан ощутил, что сердце у него в груди глухо ударило, а потом бешено забилось.

Ее глаза…

Прозрачные, как лед.

Затуманенные и вместе с тем ясные.

Что в них?

Мольба? Приказ? Решимость? Страх?

Либби подхватила свои юбки, свой необъятный кринолин и буквально бегом ринулась в спальню Готлиба. А он, Йохан, последовал за ней.

Она тихонько открыла дверь и на пороге снова обернулась к нему.

И на этот раз выражение ее лица – застывшего, с заострившимися чертами – напугало его и…

Нет, он не окликнул ее – Либби, что мы делаем? Зачем?

Он вошел в спальню к своему больному кузену вслед за женой.

В спальне пахло потом, воздух, казалось, сгустился, потому что окна долгое время не открывали. Готлиб лежал на боку, половина его лица тонула в пышной подушке. Одеяло он сбил к ногам, и оно шелковым фестоном свисало с высокой кровати.

Глаза Готлиба были закрыты, и он по-прежнему бредил – губы шевелились, но горло не издавало никаких звуков, кроме слабого сипения.

Однако Йохан Кхевенхюллер по-прежнему слышал «Лесного царя», а может, это звенело, гудело как колокол в его ушах?

Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht…

Лесной царь со мной говорит…

О нет, мой младенец, ослышался ты,

То ветер…

Я ему не отец, – подумал Йохан, – а он мне не сын. Мой сын – Франц, и это он – младенец, а Готлиб, он…

Ослышался ты… То ветер, проснувшись, колыхнул листы…

– Переверни его на живот, – тихо, властно приказала Либби.

Йохан глянул на жену.

– На живот. Быстро. И голову прижми покрепче. – Она схватила юношу за ноги. – Ну?

Йохан точно во сне повиновался жене. Вдвоем они в мгновение ока перевернули Готлиба на живот. Лицо его полностью утонуло в подушке. Он никак не реагировал – беспамятство лихорадки завладело им целиком.

– Голову прижми, – приказала Либби, всем своим весом налегая на ноги Готлиба.

– Дверь, – прохрипел Йохан. – Запри дверь на ключ.

Либби метнулась к двери – чуть приоткрыла ее, выглянула, убедилась, что коридор пуст, и затем закрыла и повернула ключ в замке.

Йохан обеими руками сильно нажал на затылок Готлиба, вдавливая, вминая его лицо глубоко в подушку.

Мгновение… А потом Готлиб закашлялся, и удушье словно привело его в чувство – он дернулся под руками Йохана и попытался высвободить лицо, нос, рот, попытался повернуть голову набок, чтобы дышать. Но Йохан ему этого не позволил. Руки его давили все сильнее и сильнее. Готлиб согнул руки в локтях, царапая пальцами простыни, пытаясь оттолкнуть от кровати. Ноги его сучили, комкая одеяло. Вот он снова дернулся.

Либби от двери бросилась к кровати как пантера. Она всем своим телом навалилась на ноги кузена, сковывая его движение, не давая вырваться из рук мужа.

Готлиб хрипел, тело его выгибалось. По простыням под его телом расползалось желтое пятно – он обмочился, задыхаясь.

– Крепче, – шипела Либби. – Ну?!

Йохан нажал, удерживая голову Готлиба в подушке, потом надавил коленом ему на спину. Пальцы Готлиба царапали простыню, в спальне запахло мочой.

И вдруг его тело разом обмякло.

Йохан все еще держал его, а затем резким жестом убрал руки.

Готлиб не шевелился. Йохан осторожно за волосы повернул его голову.

Глаза юноши остекленели. Он был мертв.

– Никто ничего не заподозрит, – прошептала Либби. – Никто ничего, никто, никто, никто… Уходим, быстро.

Они ринулись к двери – мгновение, и вот уже они идут по коридору.

Йохан Кхевенхюллер не мог описать свои ощущения. Ему казалось, что прошли годы и столетия. На самом деле они находились в спальне Готлиба всего несколько минут.

– Лихорадка, – прошептала Либби. – Он болел лихорадкой. Все подумают, что он умер от лихорадки. Йохан… Йохан, ты слышишь меня?

Он остановился.

– Иди к гостям. Мне надо привести в порядок платье. – Либби указала на свой кринолин. – Потом я буду в детской, у Франца. Все должно выглядеть как обычно.

Она повернулась и, шурша юбками, двинулась прочь. Лиловый лионский шелк издавал при каждом ее шаге звук, похожий на шипение змеи.

Йохан Кхевенхюллер направился в гостиную. Он шел медленно. К счастью, он не встретил в коридоре никого из слуг.

Подошел к закрытым дверям гостиной.

В этот момент он абсолютно забыл обо всем – о том, что там гости, что они заняты спиритическим сеансом, что там темно – все свечи погашены.

Он просто дернул створки белых дверей на себя, распахнул и…

Тьма.

И в этой тьме раздался испуганный женский голос:

– Я вижу! Дух! Дух явился! Пресвятая дева, спаси и помилуй нас, это дух! Это не мой муж Джузеппе!

Другая женщина начала истерически кричать:

– Отпустите мою руку!

– Кто здесь? – раздался напряженный голос Эмиля Ожье.

И только в этот миг Йохан Кхевенхюллер понял, что собравшиеся за столом видят его силуэт на фоне света, падающего из коридора.

– Господа, это я, – произнес он.

– Йохан? – воскликнул князь Фабрицио Салина. – Я сейчас зажгу свет.

Он воспользовался огнивом. Свечи вспыхнули в старинном бронзовом подсвечнике виллы Геката одна за другой.

Все, кроме князя Салины, по-прежнему сидели за круглым столом, но круг уже распался. Кузина Беатриче рыдала в голос, одна из ее кузин закрыла руками лицо, а другая мелко тряслась, словно в припадке. Эмиль Ожье выглядел бледным и встревоженным. У мадам де Жюн был какой-то странный отрешенный вид, словно она спала с открытыми глазами. Лучше всех держался князь Фабрицио Салина, хотя голос его дрожал.

– Йохан…

– Простите, я не хотел вас пугать. – Йохан подумал в этот момент: мертвецы, они выглядят как мертвецы. А как выгляжу я сам вот сейчас? – Я решил, что вы давно закончили сеанс.

– Вы явились в тот момент, когда мы услышали стук, – сказал Эмиль Ожье. – И сочли, что это был утвердительный ответ на наш вопрос: дух, ты здесь?

– Это не мой муж Джузеппе, – всхлипнула кузина Беатриче.

– Похоже на анекдот, – заметил князь Салина.

– Еще раз приношу вам свои извинения, я не хотел вас пугать. – Йохан уже взял себя в руки.

– Мы подумали, что это дух из ада, – срывающимся голосом возвестила кузина – старая дева.

– А это всего лишь я. – Йохан подошел к камину и начал зажигать свечи в канделябрах, отдернул штору на окне.

Ночь заглянула в гостиную виллы Геката.

– На сеансах чего только не бывает, – уже совсем иным тоном сказал Эмиль Ожье. – Анриетта, дорогая, с вами все в порядке?

– Все хорошо, просто отлично. – Мадам де Жюн, казалось, очнулась от забытья.

– Ну просто анекдот. Сюжет для литературного журнала «Послеобеденные чтения», – попытался свести все к шутке князь Фабрицио Салина.

И в этот момент где-то в недрах дома раздались женские крики. Истошно вопила горничная Франческа, призывая хозяев, а за ней и другие, поспешившие на зов слуги:

Несчастье! Какое несчастье! Молодой князь Готлиб…

В темном парке кричали белые павлины.

Сколько ни вглядывайся в темноту, их не увидишь в зарослях до самого рассвета.

А если закроешь глаза… вот так…

Йохан Кхевенхюллер закрыл.

Увидишь, услышишь, узнаешь, обретешь, потеряешь, убьешь лишь Лесного царя.

Глава 3

Лесной царь – после похорон

10 ноября 1863 года. Рим, вилла Геката

Никто ничего не заподозрил. Все подумали, что молодой князь Готлиб Кхевенхюллер скончался от лихорадки.

Заупокойная месса прошла в аббатстве Сан-Пьетро, расположенном недалеко от виллы Геката на Яникульском холме. Стоя на мессе в круглом храме Темпьетто сан Пьетро ин Монторио, воздвигнутом, по преданию, рядом с местом, где был распят апостол Петр, Йохан Кхевенхюллер думал о замке Ландскрон в Каринтии. О своем собственном замке.

О чем думала в эти дни жена Либби, он не спрашивал.

Свинцовый гроб с телом Готлиба поставили в склепе аббатства. Йохан поручил дворецкому нанять слуг для перевозки гроба в замок Ландскрон – сначала из Рима до Милана, а затем по новой железной дороге в Австрию. Готлиб, как последний представитель старшей ветви рода Кхевенхюллер, должен был упокоиться на кладбище предков в замке.

На третий день после похорон прибыл поверенный со своими стряпчими. Поверенный выразил глубокие соболезнования в связи с кончиной Готлиба. Они с Йоханом обсудили процесс его вступления в наследство, начали готовить новые документы. Йохан унаследовал титул князя Кхевенхюллера, его маленький сын Франц тоже.

Спальню Готлиба убрали и закрыли. Йохан с семьей планировал вскоре покинуть виллу Геката. Его ждал замок, ждали неотложные дела, богатство, венский двор и новое положение в обществе.

Вечером десятого ноября – ненастным и дождливым – на вилле Геката впервые после похорон вновь собрались гости. Приехали Эмиль Ожье, мадам де Жюн и князь Фабрицио Салина. Его кузины, присутствовавшие на похоронах, в этот раз от визита отказались, отговорившись недомоганием.

Йохан подумал – уж не заподозрили что-то старые кошелки? Но затем решил, что суеверные сицилийки просто трусят – их пугает, что Готлиб умер в тот момент, когда проводили спиритический сеанс. И теперь они просто боятся плохих воспоминаний.

– Смерть косит молодых, – грустно заметил Эмиль Ожье за ужином, накрытым в малой столовой.

На ужин подавали телячьи отбивные, салат латук, фрукты, жареных моллюсков, вино из подвалов аббатства. Дамы – мадам де Жюн и Либби Кхевенхюллер – были одеты как для глубокого траура: черный атлас необъятных кринолинов, черное кружево, из украшений – только серый жемчуг на золотых нитях, вплетенный в прическу.

– Молодость быстротечна, – сказал князь Фабрицио Салина. – Каждому положен свой предел, но печально, когда это происходит так рано. По крайней мере, он пережил своего отца.

Mein Vater, mein Vater, und hörest du nicht…

Это донеслось до Йохана Кхевенхюллера – нет, не как эхо, и не как зов, и не как шепот спекшихся от жара, посиневших от удушья губ, а как… трудно описать как что – скрежет… царапающий нервы звук, словно где-то кто-то провел острыми когтями по мраморной гладкой плите, оставляя на ней глубокие борозды.

Я ему не отец. Он мне не сын…

Йохан Кхевенхюллер потянулся за бокалом вина и сделал большой глоток.

В этот момент он услышал – уже наяву – еще один странный звук: короткий безумный вопль – что-то среднее между визгом и мяуканьем, долетевший из темного ночного парка. Этот вопль услышали и гости.

– Белые павлины под дождем хандрят, – сказала мадам де Жюн.

– Кто-то охотится на них, – сказал князь Салина. – Не удивлюсь, если вы, Йохан, завтра утром обнаружите в парке парочку этих птиц, выпотрошенных, со сломанными шеями. Тут, на Яникуле, полно одичавших котов.

– На следующей неделе мы покидаем виллу Геката, – сообщил Йохан. – Возвращаемся домой.

– Вас будет не хватать в Риме в этом сезоне. – Князь Салина подбирал слова. – Надеемся увидеть вас в Италии снова.

Свечи в канделябрах потрескивали. Разговор не клеился, и это чувствовали все. Обычная салонная болтовня и сплетни в дни траура неуместны. О спиритическом сеансе никто не упоминал. Хотя Йохан видел по глазам Эмиля Ожье – этого писаки, что он не прочь поднять эту тему. Но правила приличия замыкали говорливому французу уста.

Йохан был уверен: Ожье, как и его сицилийских кузин, глубоко потряс тот факт, что смерть юноши совпала с ритуалом вызова духов. Для человека, увлекающегося спиритизмом, а таковым Эмиль Ожье, по его собственным словам, являлся, это имело глубокий смысл.

Черт с ним, – думал Йохан, – пусть и дальше забавляется этой ерундой. Главное, что он не задает нам с Либби никаких вопросов и не связывает наше отсутствие на сеансе с его смертью.

И тут новый душераздирающий вопль донесся из парка. Казалось, что он прозвучал совсем рядом – под самыми окнами виллы Геката.

– Это уж точно не белые павлины, – сказала мадам де Жюн.

– Дикие кошки. – Князь Салина встал из-за стола и подошел к темному окну. – А дождик-то перестал.

В окно заглянула луна – вид у нее в разрыве косматых туч был нездоровый, блекло-зеленый. Заглянула и снова скрылась.

Хотя в столовой не ощущалось ни малейших сквозняков, пламя свечей в двух канделябрах, стоявших на столе, дернулось, заплясало, фитили затрещали. И эти две свечи в двух разных канделябрах одновременно погасли.

– Когда дождь, у меня всегда мигрень, – пожаловалась мадам де Жюн.

– А у меня подагра, – горько констатировал князь Салина. – Будь она неладна. Ногу грызет, словно старый вурдалак кость на кладбище.

Йохан взглянул на жену Либби. Она сидела молча, не поднимая глаз. И была прекрасна в своем глубоком трауре, черный атлас и кружево оттеняли благородную бледность ее щек и нежность кожи. Тонкие пальцы теребили салфетку.

Йохан вспомнил, как они вдвоем убивали Готлиба, как душили его в потной мокрой постели и как жена его Либби этими своими тонкими прекрасными пальцами с почти мужской силой удерживала его судорожно дергавшиеся ноги.

Он ощутил тошноту, дурноту. Свет померк перед глазами. Казалось, что потухли все свечи в столовой. Но нет, они горели. Кроме двух.

Я ее возненавижу, – подумал Йохан, – А она меня. Ничто уже не будет так, как прежде…

Либби отложила салфетку и поднялась.

– Я отлучусь на минуту, мне надо проверить малыша, – сказала она, стараясь улыбаться гостям. – Угощайтесь, дорогие мои, сейчас подадут еще вина.

Шелест кринолина… черный атлас…

Этот звук уже не напоминал шипение ядовитой змеи, как тогда в коридоре, когда они спешно покидали место убийства. Плотный шелк просто шуршал.

Где-то в недрах дома послышался какой-то негромкий стук. Словно от сквозняка хлопнула дверь или окно.

– Замок теперь будет поглощать все ваше время, – сказала мадам де Жюн, обращаясь к Йохану. – Судя по описаниям, это великолепное поместье.

Йохан рассеянно кивнул. Он глядел на пламя свечей. Оно казалось таким желтым, болезненно-желтым, похожим на горячий гной.

– Там ведь у вас виноградники? – спросил князь Салина, оживляясь. – И сколько бочек вина вы производите?

Йохан начал подробно рассказывать и сам не заметил, как увлекся. Замок Ландскрон, сама мысль о том, что он теперь его полновластный хозяин, могла победить любую хандру, любую тревогу!

Разговор зажурчал, превратившись в обычную вежливую беседу за ужином.

Либби Кхевенхюллер из столовой направилась прямо в детскую. В этот раз она никого не обманывала. Она действительно хотела проверить маленького Франца и его няню. Перед ужином Либби уже навещала малыша. Франц только что поел, кормилица хвалила его за то, что он ничего не срыгнул.

Подхватив атласные юбки, Либби плыла по коридору. Взгляд ее привлекла дверь бельевой, распахнутая настежь.

Она удивилась и заглянула туда. Бельевую освещал лишь сальный огарок свечи. По полу разбросаны пеленки, словно их уронили чьи-то неловкие руки. А на стуле, свесив голову на грудь, сидела няня Франца Эрика – молодая крестьянская девушка, привезенная семьей Кхевенхюллер из замка Ландскрон.

Либби остолбенела. Поза и вид молодой няньки, распластавшейся на стуле и не отреагировавшей на появление хозяйки, в первый момент привели ее в замешательство, а затем вызвали острую тревогу. Сначала она решила, что нянька пьяна. Протянула руку, потрясла девушку за плечо. Голова няньки откинулась назад. Либби испугалась еще больше, решив, что девушка умерла. Но тут она заметила, что нянька дышит. Эрика спала. И продолжала спать этим странным сном, похожим на морок, несмотря на все усилия хозяйки ее разбудить. Либби трясла ее что есть сил, но глаза няни были закрыты. Она мерно дышала, но не просыпалась.

Либби испуганно оглядела бельевую: пеленки разбросаны. Няня пришла сюда за чистыми пеленками для Франца… И что? Рухнула на стул, вот так, в одночасье, мертвецки заснув? А Франц? Малыш один в детской? Няня всегда спала там, она не оставляла малыша одного, и вот теперь…

Что происходит?

Либби выбежала из бельевой и ринулась по коридору в детскую. Она открыла дверь и сразу поняла – что-то не так.

Холодно в детской.

Окно настежь, и ночной ветер колышет легкие занавески.

В детской – кромешная тьма. Обычно по ночам тут всегда горит ночник, потому что маленький Франц боится темноты. Но сейчас ночник погашен.

Кроватка Франца…

Либби сделала шаг через порог и…

Этот звук.

Шорох в темноте. Царапанье и какое-то хлюпанье, чавканье.

Либби прижала руку к груди. Эта тьма в комнате – как чернила. Здесь гораздо темнее, чем за окном в парке.

Снова этот звук. Хруст. Словно что-то с силой оторвали.

Либби повернулась и побежала в бельевую за свечой. Она не могла объяснить себе тот факт, что испугалась этой тьмы в детской и сразу не подбежала к кроватке, где спал ее долгожданный первенец.

Свеча… надо взять свечу и посветить.

Надо увидеть, что там.

Схватив свечу и оставив так и не проснувшуюся няньку в бельевой, она бегом вернулась к двери детской и высоко подняла свечу над головой, освещая темное пространство комнаты.

Но огарок давал слишком мало света. Она увидела темные углы, ковер на полу и…

Стеганое атласное одеяльце Франца валялось на ковре. По нему расползлись алые пятна. Тут же на ковре валялись маленькие кружевные подушки – они были все пропитаны алым.

– Франц, детка!

Либби медленно, потому что ноги в одночасье стали ватными и отказывались ее нести, прошла по ковру к подушкам.

Они были пропитаны свежей кровью. На ковре – лужа крови и что-то там белеет.

У Либби потемнело в глазах.

Снова этот звук. Хруст. Хлюпанье.

Угол, где стояла кроватка ребенка, по-прежнему был темным.

Либби сделала еще несколько шагов и споткнулась обо что-то.

Как во сне она наклонилась и подняла это с пола.

Это была оторванная, отгрызенная по колено детская ножка. Ножка младенца.

Либби издала душераздирающий визг и выбросила руку со свечой перед собой, словно защищаясь.

Пятно света упало на темный угол с кроваткой.

Оттуда, из тьмы, с пола поднималось нечто.

Оно не походило ни на человека, ни на какое другое существо, известное Либби.

Приземистое, заросшее шерстью, тощее, но полное мощной первобытной силы.

Как угли сверкнули глаза.

Пасть ощерилась.

В скрюченных руках… нет, это были лапы – цепкие, с кривыми когтями – было зажато тельце ребенка.

На глазах Либби тварь поднесла младенца к морде и вцепилась в него зубами.

Либби визжала от ужаса. Она не осознавала происходящее. Она не знала, кто и что эта тварь, обликом похожая не на человека, нет, и не на зверя, а на дикую, небывалую в природе помесь, на жуткого демона с окровавленной пастью.

Крик Либби разнесся по всему дому. Он потряс виллу Геката до основания.

Тварь грозно зарычала. Выдрала из тельца ребенка кусок плоти, а затем швырнула останки в Либби.

Либби ощутила удар в живот. Тельце ее первенца упало к ногам. Его кровь обагрила ее кринолин.

Тварь в два прыжка на четвереньках пересекла детскую и вспрыгнула на подоконник. Она обернулась, сверкнула глазами. Черты ее странным образом изменились, словно из-под звероподобной маски выглянуло другое лицо – знакомое, но не менее жуткое, мертвое. Это длилось лишь мгновение.

А затем чудовище пропало в черном прямоугольнике окна.

По всему парку в страхе орали белые павлины, разлетаясь по кустам, словно комья снега.

В доме слышались голоса слуг, гостей.

Йохан Кхевенхюллер кричал: «Либби, что случилось?»

Первыми в спальню прибежали дворецкий и горничная Франческа, за ними перепуганные Эмиль Ожье, князь Салина, Йохан и мадам де Жюн.

Они увидели Либби в центре комнаты, среди разбросанных подушек, пропитанных кровью. У ее ног лежало растерзанное тельце Франца.

Либби не могла вымолвить ни слова, она лишь визжала и визжала на тонкой высокой ноте ииииииииииииииииииии!!!

И протягивала к ним руки – в левой был зажат огарок свечи. А в правой – оторванная по коленку ножка младенца.

Кровь из разрыва тяжелыми каплями падала на пол.

Глава 4

Эмоции художника

10 ноября 1893 года. Вена

Тридцать лет спустя после событий на вилле Геката

– Это просто легенда. Темная суеверная небылица.

– Однако эта темная суеверная небылица сводит его с ума.

Разговаривали двое молодых людей в просторной комнате с большими окнами, заставленной подрамниками с холстами, столами, на которых громоздились картон, банки с красками, кисти, растворители, банки с олифой и скипидаром, запачканная краской ветошь.

Комната располагалась в Вене, в полупустой семикомнатной квартире на третьем этаже доходного дома, выходящей окнами прямо на знаменитую Башню Сумасшедших. Меблированными в квартире были всего три помещения: кухня, спальня и гостиная, служившая одновременно столовой. Квартиру нанимал художник из Санкт-Петербурга Юлиус фон Клевер, которого ученики и приятели звали Юлий Юльевич. Еще две самые большие комнаты своей венской квартиры он оборудовал под мастерскую, где писал картины маслом, и под салон, где он одновременно готовил краски и выставлял на подрамниках готовые полотна для владельцев венских художественных галерей и богатых любителей живописи.

Ученик и подмастерье фон Клевера Петя Воскобойников – двадцатилетний художник – только что вернулся с рынка с корзинкой свежих продуктов и склянками понижающих жар лекарств, купленных в аптеке. Его собеседник – постарше, но тоже молодой – звался Аполлоном Дерюгиным. Он служил у фон Клевера секретарем и агентом по сбыту художественных полотен. Оба они приехали в Вену вместе со своим патроном и сейчас горячо спорили о предмете, как им казалось, первостепенной важности.

– Она была сумасшедшей, эта женщина, Элизабет Кхевенхюллер. Этому делу вообще тридцать лет. Если бы Юлию Юльевичу не попался в поезде номер журнала с описанием уголовного процесса над супругами Кхевенхюллер, вообще бы ничего не произошло. А он прочел от скуки и словно заболел этой темой. Сколько я потом ему книг перетаскал из венской библиотеки, где описывается эта чертова легенда! – Петя Воскобойников сжимал в руках склянки с лекарствами. – Об этом столько писали разной суеверной чуши, что умом можно тронуться!

– Элизабет Кхевенхюллер, между прочим, держали вон там, в закрытой палате, – заметил Аполлон Дерюгин, кивая на окно. – Когда это еще была больница для умалишенных.

За окном – Башня Сумасшедших. Круглое многоэтажное кирпичное здание с окнами-бойницами, мрачное, массивное, служившее когда-то психиатрической клиникой и тюрьмой для безумцев, совершивших убийства.

– Юлий Юльевич, когда это узнал, здесь, в Вене, выбрал именно эту квартиру. И картины те писал, смотря из окон на окно камеры – палаты, где ее держали, – продолжил Аполлон. – Я уже тогда заметил, когда он написал первую картину, – что-то не так с нашим дорогим Юлием Юльевичем. Дальше – хуже: второе полотно, третье. А когда он начал писать четвертое, он был словно не в себе.

– Так же, как с «Лесным царем», – сказал Петя, кивая на подрамник, где являла себя зрителям картина Юлиуса фон Клевера «Лесной царь», столь будоражащая умы. – Он тоже тогда вел себя как одержимый. Зато сейчас у нас отбою нет от предложений владельцев галерей. Все хотят приобрести «Лесного царя».

– Я думал, что эти картины никто не купит, – Аполлон кивнул на три других полотна, выставленных на подрамниках. – Я думал, что такие вещи просто побоятся… ну, не знаю, я бы не стал вешать это на стену у себя в гостиной или в кабинете. Ей-богу, мороз по коже. Но нет, очень выгодные предложения на все четыре полотна. Просто царские предложения. Можно считать, что они уже проданы.

Оба собеседника как по команде обернулись и глянули на три картины.

Вилла Геката… Кто видел, мог бы сразу узнать ее на первом полотне. Кто не видел, того бы поразило в этой первой картине из четырех нечто другое.

– Надо было махнуть с этими полотнами в Париж. Там бы выручили втрое больше, – вздохнул Петя.

– Юлий Юльевич терпеть не может импрессионистов. Здесь, в Вене, конечно, сплошной бидермайер, но много уже и новых весьма оригинальных художников. Однако патрон резко выделяется и на их фоне. Он мне как-то признался, что и в Петербурге ему тесно: передвижники, Репин, Левитан, Шишкин – просто засилье традиций. А наш патрон вне традиции, хотя и пишет в академической манере. Но одно дело оригинальность, а другое – болезнь, одержимость. Вот о чем я толкую.

– Ему эта история со старыми убийствами покоя не дает. То, о чем болтают суеверы, когда эту легенду рассказывают, – заметил Петя. – Не спорю, это было кошмарное происшествие, но то, что рассказывала на суде эта больная женщина Либби – Элизабет, просто ни в какие ворота. Кто в конце нашего девятнадцатого века в такое поверит? И тогда, тридцать лет назад, тоже не верили. Ее обвинили в детоубийстве, а перед этим она призналась, что вместе с мужем совершила убийство его кузена из-за наследства, из-за замка в Каринтии. Два убийства, извращенный больной ум. Ее мужа Йохана Кхевенхюллера до самой смерти держали в тюрьме. Я Юлию Юльевичу подробно рассказывал все, что узнал из газет. Но он слушать ничего не хочет. Его интересует лишь легенда. Все эти несусветные ужасы.

– И в горячке он тоже все время об этом бормочет, – сказал Аполлон Дерюгин. – Врач только разводит руками – бред фантастический. Он на эмоции художника грешит. Мол, ваш патрон – творческая личность. Мир воспринимает по-особенному, страшные легенды тоже.

– Вот лекарство. Давать ему не пора? – озабоченно спросил Петя.

– Да, как раз время. – Аполлон глянул на часы – луковку на цепочке, вытащив их из кармана жилета.

И в этот момент они услышали в соседней комнате – мастерской – шум. Что-то упало.

– Он в мастерской. С постели поднялся – надо же! Врач ему строго-настрого запретил, приказал лежать, пока такой жар, – Аполлон всплеснул руками. – Слада с ним нет!

Они оба пересекли салон и распахнули двустворчатые двери, ведущие в мастерскую. Эта комната-зал имела два входа. В нее можно было попасть не только из салона, но и из спальни, через гостиную. Юлиус фон Клевер считал это удобным.

В мастерской – сильный терпкий запах свежей краски.

Ученики узрели своего патрона посреди комнаты, у подрамника, на котором была укреплена картина. Четвертая из цикла о вилле Геката. Цикл из четырех картин имел название – Юлиус фон Клевер сам его придумал. Однако его секретарь и подмастерье избегали произносить это название.

Юлиус фон Клевер – невысокий мужчина средних лет с темными волосами, обычно аккуратно расчесанными на прямой пробор, почти прилизанными и смазанными помадой, а сейчас дико растрепанными, – действительно поднялся с постели. На нем были кальсоны, домашние тапочки и рабочая блуза художника, натянутая прямо на ночную сорочку. Стеганый халат валялся на полу. Юлиус фон Клевер порой, не замечая, наступал на него ногами.

Его лицо покраснело от жара.

Полотно на подрамнике уже было густо закрашено серой краской, а теперь Юлиус фон Клевер резкими жестами наносил поверх краски еще и грунтовку.

– Юлий Юльевич, что вы делаете?! – воскликнул Аполлон. – Вы уничтожили свою картину!

– Это не должно существовать… я не могу… это невозможно. – Фон Клевер буквально бросал грунтовку на холст.

– Юлий Юльевич, опомнитесь! – всполошился его ученик Петя.

– Нет, нет, нет, нет! – фон Клевер почти кричал. – Это выше моих сил. Это невозможно. Это надо уничтожить, не то я попаду вон туда, – он указал кистью в окно, в сторону Башни Сумасшедших. – Это тьма, мрак… Он затягивает меня туда… убивает… Это все должно быть уничтожено! Несите три другие картины!

– Юлий Юльевич, нет! Их уже купили, у нас покупатели, – Аполлон пытался урезонить патрона, поднял с пола халат, пытался накинуть ему на плечи. – Юлий Юльевич, дорогой, ну что вы в самом деле?

– Несите картины, черт вас раздери! – заорал фон Клевер не своим голосом. – Делайте, что сказал, бездельники, не то уволю всех к чертям! Я вам покажу… вы не смеете перечить!

Он никогда прежде не вел себя так. Ученик и секретарь никогда слова грубого не слыхали от милого, доброго, интеллигентного питерского немца.

Этот безумный вопль словно отнял у него последние силы. Фон Клевер внезапно уронил палитру с грунтовкой, схватился за голову, словно она раскалывалась на части, и он пытался удержать ее от распада, и начал заваливаться на бок.

Петя и Аполлон едва успели его подхватить. Их патрон лишился чувств.

Они отнесли его в спальню, уложили в кровать. Петя со всех ног бросился за доктором, благо тот жил в соседнем квартале.

Доктор явился, начал хлопотать. Они все спрашивали: это что, удар? С ним удар?

Но доктор заверил, что это всего лишь обморок от сильного жара. Он привел фон Клевера в чувство при помощи нашатыря, напоил лекарством и остался дежурить у постели больного.

Воспользовавшись моментом, Аполлон Дерюгин вызвал Петю на кухню и наказал ему тут же упаковать три оставшиеся картины в бумагу, увязать веревками и дуть что есть силы в художественную галерею братьев Гирш, вручить картины для выставки и продажи с тем, чтобы покупатель, предложивший за три полотна максимальную цену, сразу бы получил картины в собственность и заплатил бы деньги.

Петя недолго возился с упаковкой – через четверть часа он уже ехал на извозчике по Вене, вез три картины. Как ни странно, о четвертой, замазанной картине он не сожалел.

Глава 5

Пейзаж

Наши дни. Подмосковье

30 мая

– Как же здесь красиво! Прямо пейзаж садись и пиши.

Шеф криминального управления полковник полиции Федор Матвеевич Гущин произнес это с чувством неподдельного восхищения.

Катя – Екатерина Петровская, криминальный обозреватель Пресс-центра ГУВД Московской области, – процентов на восемьдесят была с ним согласна.

Они стояли на берегу Истринского водохранилища. И темно-зеленая водная гладь расстилалась перед ними до горизонта. В сером жемчужном свете ненастного, но теплого утра – часы показывали половину шестого – воздух над водой пропитался капельками тумана. Но эта взвесь, эта морось лишь добавляла картине колдовского очарования. Слева темнел лес, подступавший почти к самой воде, и столетние ели отражались в водной глади словно пирамиды – зелень хвои сливалась с зеленью воды, сгущала тени.

Там, откуда Гущин и Катя созерцали расстилавшийся перед ними пейзаж, берег был пологий и топкий, заросший кустами. Справа открывался вид на луга – изумрудные, с дымкой пара, курившегося над травой. За дальней рощей виднелись крыши каких-то строений.

Вдалеке по воде плыла маленькая белая яхта под белым парусом. И Катя этому немало изумлялась, потому что над Истринским водохранилищем царил полный штиль. Но яхта скользила по воде, словно призрак. И было так тихо, так покойно, что даже синие мигалки полицейских машин, оставленных на берегу подальше от топкого заболоченного берега, крутились, сияли беззвучно и походили просто на синие огни, волшебно мерцающие сквозь хвою.

Всю эту подмосковную истринскую идиллию нарушало лишь одно обстоятельство: эксперты из ЭКУ, облаченные в защитные костюмы и высокие резиновые сапоги, тихо чертыхаясь, кружили, словно в танце, возле мертвого тела, вытащенного ими с великим бережением из воды на берег и теперь буквально утопающего в грязи и тине.

Эксперты подсовывали под раздувшийся труп брезент, чтобы отволочь его в мало-мальски сухое место чуть выше по пологому склону. Но грязь держала свою добычу цепкой хваткой. Эксперты по щиколотку увязали в тине, все это месиво чавкало у них под ногами, и труп выскальзывал, пачкался и приобретал еще более жуткий и отталкивающий вид, хотя и в воде во время обнаружения выглядел страшно.

Полковник Гущин с силой хлопнул себя ладонью по глянцевой лысине – убил спикировавшего комара. В отличие от Кати он тоже оделся в защитный комбинезон из синей болоньи, позаимствованный у экспертов. И сейчас выглядел в нем нелепо, словно толстый карапуз.

Катя оделась тепло, однако в спешке забыла самое главное – резиновые сапоги. Впрочем, их у нее и не было. Но кроссовки для прибрежной топи явно не годились. И поэтому она лишь терпеливо ждала, переминаясь с ноги на ногу, когда труп подтащат поближе, то есть повыше, уложат на траву, и можно будет к нему подойти, чтобы…

Нет, лучше этого не видеть. Катя достала из сумки бумажную салфетку и поднесла к губам и к носу.

Она себе все это как-то иначе представляла – честное слово! В тот момент, когда полковник Гущин сам лично ей позвонил по мобильному – а на дисплее как раз высветилось 4.15 (это в субботнее-то утро!) – и тоже явно спросонья хрипло прокаркал: просыпайся, одевайся. На Истре убийство. Ты мне там пригодишься.

И Катя сползла с постели, словно улитка, встала под горячий душ в ванной и нацепила на себя все теплое: джинсы, майку, толстое худи, стеганую жилеточку и плотную парку-ветровку с капюшоном. Как капуста – сорок одежек и все без застежек – зато не промокнешь под моросью дождливого утра. Она села в машину Гущина – он лично «подхватил» ее на Фрунзенской набережной, у ее дома, – угнездилась на заднем сиденье и снова впала в дрему. Такая рань, что вы хотите от меня…

И где они там ехали на эту Истру, по какой такой пустой автотрассе – по Новой Риге или еще где-то, куда поворачивали – все это ей было до лампочки.

А потом она увидела узкую новую дорогу, отличного качества, с подсветкой, проложенную сквозь хвойный бор, и дальше увидела забор, забор, забор, забор – сплошную стену, составленную из бетона и металлических прутьев, уводящую куда-то в неизведанную даль.

Тут совсем рассвело, и они подъехали к автоматическим воротам и низкому зданию с черепичной крышей. И Катя увидела еще много полицейских машин, а за воротами – охранников в униформе какого-то ЧОПа. После обстоятельных переговоров их впустили туда – на территорию. Караван полицейских машин, сияя мигалками, однако с выключенными сиренами, растянулся по дороге.

Катя спросила у Гущина:

– Федор Матвеевич, что это за место?

Гущин ответил:

– Это деревня Топь.

И тут Катя разом проснулась. Сон отлетел, словно по волшебству. Ибо кто в Подмосковье (а тем более в подмосковной полиции) не слыхал про деревню Топь, столь же знаменитую, как и деревня Грязь!

Однако, опять же, никаких деревень она по пути – а ехали весьма прилично – не увидела. Из строений узрела лишь одноэтажные, крытые черепицей здания – это оказались конюшни. В просторном загоне паслись лошади. Они провожали полицейские машины недоуменными взглядами.

Никаких людей в этот ранний час ни возле конюшен, ни на дороге. А потом они пересекли луга, и за лугами открылся вид на Истринское водохранилище.

У самого берега плавал вздувшийся труп. Его, как доложили Гущину сотрудники Истринского УВД, первыми прибывшие в Топь, обнаружила охрана, утром совершавшая объезд берега по воде на моторной лодке. Мощный винт лодки спровоцировал всплытие трупа со дна. И он, колтыхаясь и вращаясь, как юла, внезапно возник у самой кормы под испуганные возгласы охранников.

Те не бросили его, не растерялись, подцепили веслом и на тихом ходу, волоча за лодкой, отбуксировали к самому берегу. Однако вытаскивать на сушу сами не стали, позвонили в полицию.

И вот теперь над трупом деловито и хмуро склонялись эксперты в защитных костюмах.

Катя, еще когда издали, с берега, наблюдала за их работой, поняла, что труп – женский. Это было пока единственное, что можно определить – по одежде, мокрой, вымазанной грязью и тиной.

– Утопленница? – спросила она.

Гущин не ответил. Он хлопнул себя по щеке, убил очередного комара и, широко шагая, направился вниз по склону к экспертам.

– Она утонула, да? Несчастный случай? – вдогонку спросила Катя.

И тут же вспомнила: он же по телефону ей сказал – на Истре убийство.

Значит, он сразу понял, что труп криминальный.

Скользя подошвами кроссовок по мокрой траве, она спустилась вниз. В нос ударил запах тины и разложения.

На брезенте лежало распухшее тело женщины, к вздувшимся пальцам присосались пиявки. На лицо было страшно смотреть: белая кожа с синюшным оттенком, словно брюхо гнилой рыбы. Черты лица искажены дикой гримасой, рот приоткрыт, и между зубами….

Тут Катя не выдержала и на минуту отвернулась.

Не идиотничай! Соберись!

Она снова обернулась, но старалась глядеть лишь на туловище и ноги: розовая ветровка вся в черной грязи, такие же грязные джинсы. На правой ноге слипон – синий, на белой подошве, левая – босая, и к ступне тоже присосались пиявки.

– Давность невеликая, – констатировал Гущин, закуривая сигарету, чтобы перебить запах тины и тлена.

– Не более полутора суток, – уточнил эксперт, щупая рукой в резиновой перчатке кожу на тыльной стороне кисти жертвы. – Она в воде пробыла сутки плюс еще шесть-восемь часов, не больше, судя по состоянию тканей и степени их разрушения.

Другой эксперт в этот момент осторожно повернул голову трупа набок, и все они увидели то, что до этого момента было скрыто.

На шее, в распухших складках кожи, утопала туго затянутая петля.

До Кати не сразу дошло, что это цветной шелковый шарф, весь замазанный грязью и покрытый прилипшими водорослями.

– Задушена, – сказал Гущин.

– Да, ее задушили. Однако лишь вскрытие даст ответ, удушение или утопление стало причиной смерти.

– Воду в легких станете искать? – спросил Гущин. – Так ее там нет, голову даю на отсечение. Девчонку задушили и бросили в воду с целью сокрытия убийства. И ДНК вы теперь ни хрена не найдете, раз труп больше суток в воде болтался.

– Вы всегда спешите, Федор Матвеевич, – сухо возразил эксперт. – Предоставьте нам делать нашу работу и подождите заключения патологоанатома.

Гущин кивнул.

– Работайте, работайте. Я как услышал от истринских, что у нее эта дрянь на шее намотана, иллюзии утратил.

– Возможно, это ее собственный шарф, им и задушили. Мы его снимем в прозекторской, сейчас трогать не будем, – эксперт осматривал удавку на шее утопленницы.

– Сколько лет девчонке? – спросил Гущин.

Катя не понимала, отчего он так упорно повторяет «девчонка». По искаженному гримасой удушья и признаками разложения лицу возраст ну никак не определишь. Утопленнице могло быть и сорок лет, и тридцать, и…

– При визуальном осмотре – от двадцати до тридцати.

– По состоянию зубов точнее скажете?

Эксперт лишь глянул на него.

– Двадцать пять, не больше. – Гущин указал на руку утопленницы: – Татуировка, колечко-неделька, браслетик фиговый, дешевенький, в форме резинки…

Эксперты осторожно осматривали тело, одежду, собирали что-то пинцетами в пластиковые емкости, паковали. Гущин курил и вроде бы думал о чем-то постороннем, однако Катя знала – он, несмотря на все свои словесные опусы, внимательно наблюдает за работой экспертов.

Все сильнее пахло тиной, речной водой.

Свет над Истринским водохранилищем из утреннего жемчужно-пепельного стал пастельным.

– Ни документов, ни денег, – сообщил эксперт, руками в перчатках обшаривая одежду утопленницы. – Социальная карта, кредитки и в воде бы сохранились, но ничего такого нет.

– Если и была сумка, то она сейчас на дне, – сказал Гущин. – Или убийца ее забрал.

– Ограбление? – спросила Катя.

– Ограбление в деревне Топь? – Гущин бросил окурок.

К нему подошли сотрудники Истринского УВД, он начал расспрашивать их.

– Местность здешнюю знаете?

Истринские покивали, покашляли.

– Я думал, тут все огорожено-перегорожено, стены крепостные вокруг замков, а стен не видно. – Гущин озирал луга и рощу, затем обернулся к водохранилищу.

Избушка, избушка, стань к лесу задом, ко мне передом, – не к месту вспомнилось Кате.

– Ограда только по периметру территории, – доложили истринские. – Всего здесь шестнадцать гектаров угодий. И четыре так называемых домовладения. По четыре гектара на каждое.

– Имения-дворцы, – констатировал Гущин. – Владельцев знаете?

Истринские снова покивали, покашляли.

– Эта дорога куда ведет? – спросил Гущин, ткнув в сторону шоссе, где на обочине припарковалось большинство полицейских машин.

– К проходной, к воротам, но идти прилично, Федор Матвеевич.

– А там что? – он указал на противоположный конец.

– Там эллинги для парусных яхт, причал для лодок.

– Я так понимаю, что тело сюда течением отнесло, хотя и слабое оно здесь, – заметил Гущин. – Убили жертву где-то в другом месте, однако недалеко от воды. – Он смотрел в сторону леса, подступающего к дороге. – Тот лесок дорога пересекает?

– Да, там идти меньше полукилометра, и там спуск к водохранилищу.

– Прочешите окрестности, побеседуйте с охранниками на проходной, запросите пленки видеонаблюдения за четыре предыдущих дня. Обойдите все домовладения на территории с фотографией жертвы. Надо установить, кто она такая – здешняя или как-то попала на территорию.

– Никто с заявлением о пропаже женщины в полицию не обращался, Федор Матвеевич.

– А труп не мог приплыть оттуда? – робко спросила Катя, махнув на необъятную гладь водохранилища. – С другой стороны? Или ее в лодке заушили на середине и сбросили в воду?

– Все возможно, – изрек Гущин. – Надо проверять. Однако начнем здесь, а не на той стороне.

Интуиция, – подумала Катя. – Он себя уже убедил, что это убийство и что это местные художества. И если окажется, что женщину убили где-то там, за пределами деревни Топь, он будет разочарован.

– Если предположить, что она шла к проходной, то что там у этой здешней проходной, куда она могла стремиться? – спросил Гущин.

– На остановку маршрутки. Маршрутка останавливается за поворотом и едет до Истры, там можно пересесть на рейсовые автобусы.

– Другие варианты?

– Нет других вариантов, за воротами лишь дорога и лес – пешком три километра до ближайшей остановки автобуса на шоссе.

– Обслуга, – сказал Гущин, – если она местная, то из обслуги. Здешние замковладельцы ездят на «Ламборджини» и «Ягуарах», маршрутка для них навроде экзотики. Транспорт аборигенов. И откуда ведет эта самая дорога, упирающаяся в проходную и забор?

– Как раз от замков, как вы их называете, Федор Матвеевич. Женщина, возможно, не из обслуги. Она могла быть из числа приходящих подсобных рабочих – они обихаживают клумбы, сажают цветы, убирают парк, стригут траву на газонах возле особняков.

– А это что, господа, что ли? – хмыкнул Гущин. – Такая же обслуга, как и горничные. – Нам надо установить ее личность. Вот задача номер один. Без этого мы с вами никуда не двинемся даже на этих прекрасных шестнадцати гектарах.

– Возможно, ее изнасиловали, – предположила Катя. – Федор Матвеевич, детали как раз вписываются в картину изнасилования – удушение шарфом и сокрытие тела в воде, чтобы не определили ДНК. Классический случай.

Полковник Гущин смотрел на тело утопленницы, с которым все так же сосредоточенно и медленно работали эксперты.

– Будем проверять и это тоже, – сказал он самым будничным тоном, на какой только был способен.

Глава 6

В роли консультанта

26 мая. За четыре дня до обнаружения тела

– Документы и особенно картографические материалы весьма редкие и ценные. Нам бы не хотелось упустить возможность приобрести их, раз он собирается их продать. Но мы должны быть абсолютно уверены в подлинности этих документов и карт.

Роберт Данилевский, топ-менеджер банка «Глобал Капитал», говорил тихо, но невероятно настойчиво, внушая сказанное своему бывшему однокашнику Сергею Мещерскому.

Они сидели в просторном кабинете Данилевского окнами на Водоотводный канал. Совет директоров и правление банка занимали изящный, отлично отреставрированный особняк девятнадцатого века на Кадашевской набережной. Внутри царил классический стиль, щедро разбавленный стилем хай-тек.

В кабинете, несмотря на теплый майский день, горел камин и работал кондиционер. Данилевский и Мещерский по-царски расположились в креслах у камелька, пили хороший коньяк.

– Константин Вяземский в ходе своего путешествия в Юго-Восточную Азию оставил действительно ценные материалы. Он путешествовал исключительно верхом, в седле. Это девяностые годы девятнадцатого века, – подтвердил Мещерский. – Путешествие заняло у него три года, и он много где побывал: в Индии, Тибете, Китае, Вьетнаме, Лаосе, Бирме. О какой части путешествия идет речь?

– Вьетнам, Бирма – как раз самое интересное. Путевые дневники, а главное – карты местности. Наша финансовая компания хотела бы приобрести все это в свою коллекцию. И я надеюсь на твою помощь, Сережа.

Банк входил в финансовую группу с тем же названием. Мещерского связывали с банком и финансистами из «Глобал» давние деловые отношения – в банке хранился уставной капитал турфирмы «Столичный географический клуб», которой вместе с компаньонами владел Мещерский. Банк держал для них кредитную линию, оформлял страховые полисы, обеспечивал юридическую поддержку. Во времена оны Мещерский устроил для менеджмента «Глобал» немало дорогостоящих экзотических путешествий от Гималаев до джунглей Борнео и вояжей на остров Пасхи. Но все это было в прошлом. Экономический кризис ударил и по финансам. И теперь в «Глобал» старались инвестировать деньги только в беспроигрышные проекты. Покупка предметов искусства, художественных коллекций и антиквариата относилась как раз к этому разряду. Редкие антикварные карты и путевые дневники ценились знатоками.

– Феликс Санин приобрел все это дуриком, – усмехнулся Данилевский. – Хапал на аукционах все что мог, все, на что денег хватало. И раньше хватало на многое. А теперь хватать перестало. И он начал свои приобретения продавать. Понимаешь, Сережа, этот тип относится к той категории людей… ну ты видел его по телевизору.

– Да, – Мещерский кивнул.

Феликса Санина он видел по телевизору. Тот часто мелькал. Телевидение неотделимо от профессии и имиджа популярного шоумена. А Феликс Санин был мегапопулярным шоуменом.

– У него нет никакого образования в общем-то, кажется, только училище эстрадного и циркового искусства. – Данилевский хмыкнул. – Такого знатока древностей и художеств можно в два счета обвести вокруг пальца. Я ему, кстати, верю в том, что он считает все документы и карты Константина Вяземского подлинными. Его могли в этом уверить мошенники. Мы, конечно, перед покупкой назначим экспертизы, но ты сам понимаешь – все это накладно и дорого. Мы заключим контракт с экспертами, оплатим работу, а там все окажется не стоящим выеденного яйца, подделкой. И мы понесем убытки. Поэтому я хочу, чтобы ты для начала сам поехал к нему на Истру в его особняк и посмотрел все лоты, как специалист по старинным картам. И еще то немаловажно, что этот Вяземский – он ведь какой-то ваш дальний родственник, да? Вашей семьи князей Мещерских?

– Очень дальний, – ответил Мещерский.

– Каково это по нынешним временам – ощущать себя потомком князей? – усмехнулся Данилевский. – Аристократические корни. А что? Это ведь тоже капитал, Сережа. По нынешним временам надо стараться и это использовать тоже. Между прочим, когда мы сообщили Феликсу, что в роли нашего консультанта по картам будет выступать князь Сергей Мещерский, родственник того самого Вяземского – путешественника по Азии, он просто начал бить копытом. Мол, давайте, присылайте ко мне вашего князя. У этой категории золотых нуворишей из телевизора, которые родились в хрущобах на окраине Мытищ, остро развито почтение к старой родовой русской аристократии. Почти подобострастие. Так что в его пенатах тебе, Сережа, будет легко.

Мещерский пожал плечами и отпил из большого бокала коньяк.

Оказать услугу Роберту Данилевскому он согласился по двум причинам. Первая – чисто дружеская и деловая. Раз попросили, отчего не помочь хорошим людям? Вторая – чисто коммерческая. За консультацию обещали хорошо заплатить. А деньги и Мещерскому, и его туристической фирме, переживавшей от экономического кризиса жестокий шок, требовались как никогда. Увлечение старинными картами являлось давним хобби Мещерского. И постепенно из хобби превратилось в дело, приносящее кой-какой доход. Если рассматривать консультации как способ подработки, «фрилансерство», то это не плохой и не тяжкий заработок.

– На основании твоего вердикта, если ты определишься с выводами, что это не подделка, а подлинные дневники и карты, составленные Константином Вяземским в ходе его путешествия по Вьетнаму и Бирме в 1892 году, мы назначим все необходимые экспертизы и начнем готовить документы на сделку.

– Хорошо, я поеду к Санину и посмотрю, что у него там за материалы. Конечно, если все это подлинное, то надо покупать, – сказал Мещерский. – Я думаю, это зай-мет немного времени – от силы день-два. Я сразу сообщу тебе, Роберт, о результатах.

Мещерский поставил бокал с коньяком на низкий столик и хотел было подняться с кресла, но Данилевский мягко удержал его.

– Погоди, не спеши. У меня к тебе есть еще одна просьба. Это уже чисто конфиденциально.

– Я тебя слушаю.

– До нас тут в банке дошли слухи, что Феликс Санин собирается продать не только карты Вяземского, но и кое-что еще. И это он собирается выставить на аукцион в качестве лотов.

Данилевский поднялся, подошел к своему письменному столу из полированного ореха и взял с него стопку журналов.

Вернулся и положил стопку на столик перед Мещерским. Это были каталоги зарубежных аукционов – на английском, немецком и шведском языках.

Мещерский полистал их.

– Тут картины, – сказал он. – Я в этом не спец, ты же знаешь. Самый обычный дилетант – музейный ротозей.

– Мне не знания в этом вопросе от тебя нужны. А твои дипломатические способности. Способности князя Мещерского, который даже за глаза производит на Феликса такое неизгладимое впечатление. Умение князя Мещерского убеждать.

– Убеждать? Что-то ты хитришь, Роберт.

– Я сама честность и открытость. – Данилевский захлопал светлыми ресницами. – Я тебе сейчас все расскажу. Речь идет о четырех картинах Юлиуса фон Клевера.

– Это кто, художник? Никогда не слышал.

– Может, и не слышал, но наверняка видел какие-то его работы. – Данилевский снова поднялся, взял со стола свой «Макинтош», открыл, нашел файлы и повернул экран ноутбука к Мещерскому.

На экране возникли картины – пейзажи. Лес, закат в лесу, зимняя дорога, опять лес – ели и сосны, старый парк.

Картина, изображавшая старый парк, показалась Мещерскому знакомой. Да, точно видел в Интернете и не раз среди картинок.

Новый файл – и на экране возникла картина уже другого сорта. Если и пейзаж, то фантастический, мрачный, почти пугающий. Огромные деревья, лишенные листвы, корявые, словно изуродованные болезнью, сучья на фоне тусклого, желтого, разбавленного серым цвета – если это был закат, то среди туч, когда заходящее солнце словно умирает, запутавшись в колючих, растрепанных кронах. А среди деревьев пряталась темная тень – то ли живое существо, то ли демон дерева с сучьями, похожими на вздыбленные волосы, и длинными руками – то ли корнями древесными, то ли когтями, тянущимися к зрителю из этой гнойно-желтой предзакатной тьмы.

– Одна из самых знаменитых картин Юлиуса фон Клевера «Лесной царь», иллюстрация баллады Гете, – сказал Данилевский.

Картина «Лесной царь» вселяла почти осязаемую тревогу, в смешении красок было что-то болезненное, гибельное, не оставляющее надежды.

– Впечатляет, – кивнул Мещерский.

– Не то слово. – Данилевский открыл новый файл. – Это его картина «Забытое кладбище». Он написал ее, выставил в 1887 году в Петербурге и на следующий день проснулся знаменитым художником.

На картине – зимний пейзаж, но какой! Грязный снег, раскисшая дорога упирается прямо в открытые, едва держащиеся на ржавых петлях ворота старого кладбища, окруженного покосившейся каменной оградой. И свет, льющийся из-за ворот, – снова беспредельно тревожный. Зимний закат. Умирание, угасание.

– Стиль фон Клевера – готический романтизм, – комментировал Данилевский, открывая новые файлы. – Хотя мистиком он не был. Таким был делягой! В Петербурге, разбогатев от продажи своих первых работ, открыл модный салон. Набрал кучу учеников из числа молодых мазил. Поставил работу над пейзажами почти на поток – существует множество разных вариантов его знаменитых пейзажей, которые он рисовал уже на потребу публики из чистой коммерции. Его звали в артистических кругах Юлий Юльевич – старший, потому что семейное художественное дело продолжил впоследствии его сын. А также в стиле фон Клевера рисовали все его многочисленные ученики-подмастерья, их называли «клеверками». С самим фон Клевером чего только не случалось: и триумфы на салонах, и продажи картин императорской семье для Русского музея, и финансовые скандалы в Петербургской академии художеств. Но среди всей этой артистической суеты он нет-нет да и выдавал удивительные полотна, такие как «Лесной царь», как «Забытое кладбище» – не знаешь, кто появится в следующий миг из-за этих ворот – вампир на закате солнца или сама смерть с косой. Или вот здесь – «Пруд с лилиями». – Данилевский открыл новый файл.

«Пруд с лилиями» представлял собой классический пейзаж темного, густого, почти сказочного леса с озером-чашей, заросшим крупными белыми лилиями. Свет – мертвенно-зеленый, вода – прозрачная. Мещерский вгляделся в картину. На секунду ему померещилось, что из глубины вод на него смотрит жуткое, обезображенное лицо утопленницы. Среди всех этих лилий, хрупких цветов…

– Не нарисовано, а ждешь чего-то ужасного, – проговорил Мещерский. – Словно это один кадр фильма, а ты ждешь следующего, и вот там как раз и…

– Точно, ты тоже это заметил, – кивнул Данилевский, – некоторые картины Юлия Юльевича фон Клевера рождают странные мысли и поразительные ощущения. Острые, пугающие ассоциации.

– Сильный художник, метафоричный. – Мещерский все еще смотрел на «Лесного царя». – Но при чем тут моя поездка к Феликсу Санину?

– Дело в том, что у Санина есть четыре картины Юлиуса фон Клевера. Это не вариации на одну тему, хотя некоторые и считают их вариациями. Но нет, это просто цикл – четыре картины, объединенные общим названием.

– И что?

– До нас тут в банке дошли слухи, что Феликс Санин собрался эти четыре картины выставить на аукцион одним лотом.

– Его полное право как владельца.

Данилевский отпихнул в сторону свой «макинтош», потянулся к стопке каталогов, пролистал и показал Мещерскому.

– Вот, смотри: «Арт-аукцион, «МакДугалл-аукцион», «Кристи», «Стокгольмский аукцион». «Русские сезоны» – лот номер четыре, «Времена года» – пейзаж кисти Юлиуса фон Клевера, стартовая цена – 95 тысяч евро. Так как фон Клевер и компания его учеников-«клеверков» были чрезвычайно плодовиты на протяжении многих лет, картин на аукционах в достатке. И на большинство пейзажей, за исключением самых знаменитых, цена колеблется в диапазоне от девяноста до ста пятидесяти тысяч евро. Это не так много. Клевера все же считают салонным художником. На его музейные шедевры типа «Лесного царя» цена в разы выше. Несколько лет назад Феликс Санин очень широко тратил деньги, скупая произведения искусства. На «МакДугалл-аукционе» в качестве единого лота он приобрел три картины фон Клевера, каждая по двести тысяч евро.

– Те самые, что он теперь собирается продать? А почему три, когда ты сказал, что их четыре?

– В этом была вся фишка. Там же на «МакДугалл» он почти за бесценок приобрел «клеверку» – картину «Ночь», написанную на холсте. Все приписывали эту мазню ученику фон Клевера Петру Воскобойникову. Она обошлась ему в гроши. Но на таможне, когда полотна ввозили в Россию, они прошли через сканер, и Феликсу Санину сообщили, что под графикой Воскобойникова сканер обнаружил масляные краски. Феликс сразу же обратился к реставраторам и попросил счистить работу Воскобойникова. И знаешь, что там нашли?

– Замазанный шедевр. Киношно-детективная банальность, почти штамп.

– Не иронизируй. Обнаружилась четвертая картина из цикла. О ней долго ходили темные слухи. Якобы фон Клевер написал все четыре картины в Вене в 1893 году, но потом, находясь в болезненном состоянии, в припадке истерии собственноручно уничтожил четвертое полотно. И вот оно обнаружилось благодаря счастливой случайности. И цена всех четырех полотен достигла сразу двух миллионов евро.

– Повезло Санину. Но я-то тут при чем?

– Сережа, я тебе объясню популярно. Санин сейчас уже не тот Феликс счастливый, каким он был несколько лет назад. Кризис дожрал и его со всеми его телешоу. Доходы упали. Его дом на Истре, это его роскошное палаццо, обошлось ему когда-то в жирные времена в двадцать миллионов долларов. Сейчас расходы на содержание дома и налоги его буквально разоряют, обдирают как липку. Он уже тратит деньги со своих банковских счетов, со своих накоплений – мне ли это не знать, как его банкиру. Он начал лихорадочно распродавать то, что даст ему дополнительные доходы. И поможет как-то заткнуть дыры в финансах. Вот эти карты и дневники Вяземского, которые мы собрались у него купить. И четыре картины фон Клевера тоже. Он тебе их непременно покажет, он хвалится ими перед всеми гостями и рассказывает чудесную историю, как они обнаружили четвертую картину из цикла. Эти картины весьма своеобразны. Не каждый решится повесить их у себя в доме.

– Почему? – спросил Мещерский.

– Ты сам поймешь, когда увидишь. Однако есть масса охотников до такого рода живописи, понимаешь? Особых знатоков и любителей. Так вот, у нас есть один клиент. Он не может афишировать себя на аукционе. Вообще не желает прибегать к услугам фирм-посредников на аукционе. У него есть на то причины.

– Судимость?

– Как раз наоборот – не судимость, а принадлежность к… – тут Данилевский многозначительно ткнул пальцем вверх. – Они не любят таких вещей, понимаешь? Но хотят покупать дорогие, редкие, особенные полотна. Так вот, у меня к тебе просьба, Сережа. Раз плебей Феликс Санин околдован твоими аристократическими корнями, когда будешь обсуждать с ним географические карты Вяземского, намекни очень настойчиво, что у тебя, князя Мещерского, есть поручение от одного любителя живописи с неограниченными возможностями. Что он готов приобрести все четыре картины Юлиуса фон Клевера, и при этом неважно, будут ли они выставлены в качестве лота на Стокгольмском аукционе. Их всегда можно будет под надуманным предлогом с торгов снять, когда уже определилась конечная цена. Так вот, ты скажешь Феликсу Санину, что при любой конечной цене твой знакомый – знакомый князя Мещерского – заплатит еще полмиллиона евро сверху.

– Настоящая авантюра, честное слово.

– Не авантюра, а выгодная коммерция. Банк получит свои комиссионные со сделки, ты – если уговоришь Феликса – свои комиссионные. Это намного больше, чем плата за консультацию по картам. Идет?

– Ну ладно. Я попробую уговорить Феликса, если он меня послушает.

– Вот и отлично. Я не сомневался, что могу во всем на тебя положиться. – Данилевский залпом допил свой дорогой коньяк.

– Послушай, ты не сказал мне.

– Что?

– А как они называются, все эти четыре картины Юлиуса фон Клевера?

– Разве? – Данилевский снова широко распахнул свои честные глаза. – Они называются «Пейзаж с чудовищем».

Глава 7

Госпожа вертикаль

27 мая

Рейс Аэрофлота с Мальдив «Мале – Москва» приземлился в Шереметьево точно по расписанию, не опоздав ни на минуту. Евдокия Жавелева сразу позвонила своему личному шоферу – в Москве полночь, встречает ли он ее в аэропорту, как она приказала? Дело в том, что она не помнила, как звонила ему с Мальдив и звонила ли вообще.

Оказалось, что все в порядке, шофер ждал ее на автостоянке у зала прилета. Евдокия Жавелева взяла тележку и отправилась к транспортировочной ленте, на которой крутился багаж пассажиров.

Чемоданы, сумки. Сколько она брала с собой на Мальдивы сумок? Она и это плохо помнила. Ведь летели в угаре, большой компанией и на частном самолете – туда.

На большой комфортабельной Water villa на атолле дым все эти четыре дня стоял коромыслом. Гуляли, тусовались, веселились. Пили. Ну конечно, как же без этого? Ее любовник Федя Топазов – стокилограммовый, пузатый – щеголял по песчаному пляжу в алых боксерах. Кроме своих из компании и стюардов, привозивших на виллу спиртное и провизию, его никто не видел.

Федя Топазов был моложе нее на восемь лет, но она не чувствовала этой разницы. Он был таким толстым, раскормленным, что выглядел старше своего возраста. Евдокии казалось все это время, что он от нее просто без ума.

Это ж надо быть такой дурой наивной!

В разгаре веселья на фоне пальм на залитом тропическим солнцем пляже виллы пьяные приятели Феди Топазова и он сам начали требовать: Дуся, коронный номер! Дуся, ножку!

Они вроде как просто прикалывались – ей так казалось – просили ее, смеясь и потрясая айфонами, сделать то, что она не раз проделывала, будоража и эпатируя Инстаграм. С ее спортивной подготовкой это была пара пустяков.

Встать, гордо выпрямиться, демонстрируя всему миру идеальное загорелое тело в купальнике-бикини и – раз! Взметнуть ногу вверх, делая свою знаменитую растяжку. Нога поднималась совершенно вертикально, и она могла удерживать ее в таком положении долгое время, пока Федя и его пьяные товарищи фотографировали. Она сама потом отбирала снимки на мобильном у Феди и загружала в свой Инстаграм. Растяжечка на Мальдивах. Шикарный отдых, полюбуйтесь, вот она какая я – Дуся Жавелева!

Под снимками лавиной копились «лайки» и восторженные и злобные комментарии. Злых было всегда больше, но она к этому привыкла и считала нормой. Ей становилось смешно, когда она листала Инстаграм и видела, что ее пример заразителен. И разные там бывшие звезды «Дома», телевизионные телки, тоже хотят уподобиться ей и поднять ногу повыше. Забавно было наблюдать, как они корячатся на полу, задирая ноги и фотографируясь. Ее, Евдокию Жавелеву, в искусстве задирания ног никому еще не удалось обскакать.

В ее-то возрасте!

Праздник закончился так же быстро и спонтанно, как и начался. Она проснулась от того, что Федя смачно шлепнул ее по голому заду своей горячей тяжелой ладонью.

– Хорош спать, Дуся, слушай меня.

Евдокия еле разлепила веки – спать хотелось адски. Всю ночь пили, потом она увлекла, как ундина, Федю купаться в маленьком заливе у кораллового рифа. Они бултыхались в воде нагие. Евдокия все пыталась оседлать Федю, сжимала его бедра своими длинными мускулистыми ногами, смыкала, скрещивала их на его спине, откидываясь на воду спиной и страстно хрипло вскрикивая, имитируя пылкое желание. Но член Феди под толстыми складками пивного брюха оставался вялым, как морковка.

Она буквально вытащила его из воды и умыкнула в постель, чтобы хоть там попробовать что-то сладкое под шелест пальмовых листьев на морском ветру. Но Федя лишь бурчал, вяло лаская толстыми пальцами ее киску.

Тогда она завела свою обычную шарманку:

– Федюшечка, я тебя люблю. Ты самый прекрасный человек в мире, мне с тобой так хорошо, так хорошо! Мы пара, Федюня. Нам надо что-то решать. Я люблю тебя, я хочу от тебя ребенка, да что – не одного, а много детей. Я никому, никому, никому этого никогда не говорила. Но ты особенный. Федюлечка, ты разве не видишь, мы уже семья!

– Какие дети? – спросил Федя, садясь в кровати, неожиданно трезвым тоном. – Ты что, очумела, Дуся? Тебе сорок пять. Бабы в твоем возрасте уже внуков имеют.

– Мне не сорок пять, – проворковала она, хотя сердце ее болезненно сжалось.

– А сколько тебе?

– Сорок три.

– Один черт. – Федя снова рухнул на подушки. – Какие дети, какая семья? Да и родители мои не одобрят. И вообще. Зачем тебе все это, Дуся?

Она начала ему объяснять. И сама не заметила, как увлеклась, говорила тихо, проникновенно и совершенно искренне. А потом увидела, что он спит. Храпит, освещаемый тропической мальдивской луной.

Тогда она снова, как бывало, пожалела себя. Но не стала плакать. А повернулась на бок и тоже постаралась уснуть. И заснула.

Федя разбудил ее игривым шлепком.

– Дуся, такое дело. Мы улетаем.

– Что? – она не понимала, потягивалась в постели, как роскошная тигрица.

– Мы сейчас едем на катере в Мале и улетаем.

– Как, почему?

– Дела, дела, – говорил Федя на ходу, направляясь в душевую кабину. – Ты, впрочем, остаешься. Там на столике билет на самолет.

– Ты что, бросаешь меня здесь одну?!

Он скрылся в душевой. А она начала скандалить. Она не понимала – как так вдруг? Почему? С какой стати?! Прилетели на частном «джете», веселились до упаду. Она уже начала считать, что это преддверие их совместных семейных вояжей. А он, оказывается, загодя приобрел для нее отдельный обратный билет!

Скандал ничего не дал, только все усугубил.

Когда Федя с компанией покинул виллу, а она осталась, то поняла, что это окончательный разрыв с сыном нефтяного магната, на которого она возлагала такие надежды.

Быть может, свои последние надежды, свой последний шанс.

Как только разговор зашел о ребенке, он объявил, что она слишком стара для того, чтобы родить. Варвар, мужик, домостройщик! И не он один. Так и прежде бывало, как только она заводила разговор о детях, богатые мужики от нее линяли.

Она знала – за умение делать роскошную растяжку, почти вертикально задирая ногу, ее в Москве за глаза звали Госпожа Вертикаль. И видно, никто от Вертикали детей иметь не хотел. Так, что ли? Но она же была красавицей!

В самолете она пила все, что подавал стюард, – благо билет все же оказался в бизнес-классе. Она пила шампанское и коньяк и чувствовала на себе любопытный взгляд стюарда. Конечно, он ее узнал.

Она сделала селфи и опять загрузила в Инстаграм. Ей хотелось похвастаться – вот, мол, лечу с Мальдив. Загорелая, крутая, мо-ло-дая, черт вас всех возьми!

Сразу посыпались злобные и одновременно притворно-сочувственные комменты: а чего ты, Дуся, такая опухшая? Пьешь, что ли? Надо в клинику, в клинику, если проблемы с алкоголем.

Она тут же убрала мобильный.

Уже в аэропорту желание выпить стало нестерпимым. Обида и чувство утраты, разочарование и усталость – все это лишь разжигало внутренний костер, залить который можно было только одним способом.

Но пить дома Евдокия не собиралась. Она помнила, чем кончился ее прошлый домашний загул с бутылкой. Подлюка горничная и ее мобильный… Сейчас все фотографируют, надеясь при случае продать снимки знаменитостей в непотребном виде.

Евдокия размышляла недолго. Сидя в своей машине, она натянуто улыбалась, а сама снова искала в сумке телефон. Достала и начала листать перечень номеров. Остановилось на номере «ТЗ».

Она знала, кто поможет в ее случае. Клуб «Только Звезды». И набрала номер менеджера. Клуб – это идея, это выход! Там она сможет на какое-то время забыть обо всем. Клуб ведь именно для этого и создавался.

Глава 8

Актер

27 мая

В ресторане «Мост Брассери» на Кузнецком мосту к полуночи осталось совсем мало посетителей. Иван Фонарев был этому рад. Он провел в ресторане весь вечер. Начал с крепких коктейлей в баре, затем переключился на граппу, а потом начал пить шотландский скотч.

Приканчивая большими глотками очередную порцию виски, Иван Фонарев вперял тяжелый взор свой в роскошный интерьер ресторана – созерцал стены, облагороженные терракотово-серым декором, великолепные хрустальные люстры под лепным потолком, белые крахмальные скатерти, белые матовые шары настенных ламп и цветы в вазах на полированной стойке – все, что составляло славу этого знаменитого ресторана Москвы. Но красота и шик не веселили его сердце, он страдал – да, да страдал, пьянствуя и гуляя в роскошном ресторане, как когда-то страдал в дешевых прокуренных кабаках его кумир Сергей Есенин.

Иван Фонарев был популярным актером. И актерство свое любил, считая в душе, что годы (а ему исполнилось сорок три) лишь добавляют его таланту зрелости и силы. Он готов был играть ВСЕ, все пьесы, когда-либо написанные в мире, всех героев. Он ощущал в себе невероятную мощь. Однако суровая реальность то и дело разбивала его устремления и мечты вдребезги.

Последние гастроли обернулись скандалом и крахом. Городишко – плоский, как блин, но с гордым наименованием Златогорск. Местный театр с пузатыми колоннами и облупившимся фронтоном. Как только он, Фонарев, приехал туда, чтобы порадовать златогорских жителей собой и своим искусством, местная труппа этого провинциального театра сразу же приняла его в штыки.

Это была первая клякса, но он решил не обращать внимания – дело житейское. Нет более злых и ущербных существ, чем провинциальная актерская братия, тем более укушенная за жопу экономическим кризисом и невыплатами зарплаты. Так он считал. Все эти корифеи провинциальной сцены, запойные алкаши и провинциальные примадонны – прокуренные и сморщенные, как сухие сливы, в глаза улыбались столичной знаменитости, говорили «добро пожаловать в наш театр, зритель ждет вас». Но за спиной перемывали ему кости и желали одного – чтобы он подох в своей гримерке при третьем звонке, погружавшем зрительный зал во мрак.

В Златогорск Иван Фонарев привез свой коронный номер – моноспектакль на три с половиной часа, посвященный жизни и творчеству своего кумира Сергея Есенина. На Есенина все еще откликался, «клевал», как говорили в театре, провинциальный зритель. Сам Фонарев этот свой моноспектакль просто обожал. В столице же с Есениным было не развернуться. Жесткую конкуренцию составляли актеры Безносов и Дюдюльников, выступавшие каждый со своим моноспектаклем. Похожие, как Труляля и Траляля, Безносов и Дюдюльников играли есенинские спектакли аж с самых девяностых. И в кризис снова присосались к есенинской теме, словно алчные пиявки.

Иван Фонарев ткнулся со своей программой туда, сюда, но все в столице, да и в Питере было плотно забито этими безносовыми и дюдюльниковыми, оставались варианты «непрохонжэ» типа дома культуры в подмосковных Торчках или в вологодском Кликушеве.

И тогда он повез свой спектакль на Урал, в глубинку, в этот самый Златогорск, надеясь на приличные сборы. Но реальность и тут подставила ему подножку.

Сумрачный зал провинциального театра, тускло освещаемый кованой люстрой, в которой не хватало лампочек, оказался наполовину пуст. Иван Фонарев понял это, едва только вышел на сцену. Зрители – уж какие собрались, однако, хлопали поначалу жарко и восторженно. Но Фонареву сразу стало как-то не по себе, когда он узрел, что первые пять рядов пусты. Это были самые дорогие места, и билеты на них не продались. На задах партера и на балконе клубилась та публика, что приобрела самые дешевые, а то и бесплатные благотворительные билеты.

Но раз вышел на сцену, надо играть. Таково было кредо Ивана Фонарева. Он считал себя профессиональным актером и имел свою гордость. И он вошел, словно джинн в бутылку, в образ своего любимого Сергея Есенина, и тут судьба послала ему воздушный поцелуй.

В середине третьего ряда появился зритель – единственный, однако одетый в сносный костюм, при галстуке, явно кто-то из местной администрации. Иван Фонарев выбрал его в качестве своего главного зрителя, как учили ветераны сцены, и полетел на крыльях вдохновения ввысь.

Ах, как он играл в этом чертовом полупустом зале в тот вечер! Он забыл обо всем: о времени, о себе, о пространстве! О деньгах и тех забыл! Он читал есенинского «Пугачева» и «Анну Снегину». Он читал любовную лирику и вышибал из себя настоящие слезы.

Моноспектакль не предусматривал антракта. Иван Фонарев считал его ненужным, лишь досадной помехой. Раз настроившись на игру, он не желал прерываться. И он забыл о скоротечности часов. Прошло три часа, три с половиной, а он все читал «Черного человека»:

То ли ветер свистит над безлюдным полем,

То ль как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь…

Он искренне считал, что вот это – то самое, что близко и понятно провинциальному зрителю. В уральских промышленных городах работяги пьют, и интеллигенты квасят, и бизнесмены мимо рта не проносят, и силовики высасывают бутылку до «донышка», потому что жизнь тяжелая и денег нет.

Фонарев немало поколесил по таким рабочим городам и считал, что он-то уж знает, как завести провинциального зрителя. Вот сейчас он подбоченится по-есенински, тряхнет светлыми кудрями своими (пусть и обесцвеченными в дорогом столичном салоне), топнет ножкой в ботиночке от Гуччи и…

Эх!

Ссссссссссссссссыппппппь, гармоника. Скука… Скука. Гармонист пальцы льет волной.

Пей со мной, паршивая ссссссука! Пей со мной!

Сссссссссыпь, гармоника, ссссссыпь, моя частая. Пей, выдра, пей!

Мне бы лучше вон ту…

Это было гвоздем – вот эта самая фраза: «Мне бы лучше вон ту, сисястую!» Фонарев произносил это хрипло, раскатисто, отчаянно – забубенно. Мол, вот я, весь перед вами, и мне бы только «вон ту сисястую». И каждый раз публика реагировала на этот актерский финт. Женщины начинали глупо сдавленно хихикать, кто-то из мужиков крякал: «Эх ма!» В общем, зал оживал. А потом всегда раздавались аплодисменты.

Но на этот раз после «сисястой» в зале раздался громкий раскатистый храп. Храпел, уснув без задних ног, тот самый зритель в середине пустого третьего ряда. Он спал, сморенный усталостью и почти четырехчасовым представлением без антракта.

Фонарев ощутил тогда, при этих паскудных звуках, что глаза его застлала багровая пелена.

– Эй, вы! – крикнул он яростно, все еще находясь в есенинском удалом облике. – Эй, вы, я к вам обращаюсь!

Зритель всхрапнул как боров, вздрогнул и проснулся.

– Спать надо дома! – громко и отчетливо произнес со сцены Иван Фонарев. – Искусство и поэзия не для таких, как вы. Это все равно как метать бисер перед свиньями. Уходите! Уходите из зала!

Он тогда еще картинно указал рукой на выход, завешенный бархатной шторой.

Зритель поднялся, начал пробираться по ряду. Фонарев ждал, не произнося ни слова. А в голове его сыпала, жгла, наяривала кабацкая гармоника. И тут случился конфуз. Более двух третей зрителей полупустого зала повскакали со своих мест и тоже ринулись к выходу, взывая «где тут туалет?» и «где гардероб?»

Иван Фонарев глядел со сцены, как убегает его публика, не выдержавшая четырехчасового моноспектакля.

А из-за кулис наблюдали за ним, давясь смехом, местные златогорские актеришки, злорадствуя и отпуская непечатные актерские афоризмы.

В тот вечер Иван Фонарев жестоко напился в своем номере в ожидании утра, чтобы ехать в аэропорт. Его давняя болезнь, проклятие – тяга к бутылке – воскресла в нем после многих лет честной добровольной завязки.

Но тогда он считал, что справится с этим. И считал искренне до того самого момента, пока не позвонил сука-пранкер со своим розыгрышем.

Это было то перышко, что сломало спину верблюда.

Иван Фонарев помнил в мельчайших подробностях события того дня. Они жгли ему сердце. Он был уверен, что ему звонят из министерства культуры. Он узнал голос чиновника, с которым был пусть и не близко, пусть шапочно, однако знаком. И этот голос по телефону посулил ему после провала гастролей надежды на будущее.

И какие надежды!

Звонок на мобильный Фонарева раздался в полдень, и чиновник министерства культуры предложил ему – не раздумывайте, соглашайтесь. В театре – тут он назвал наименование известного столичного театра – сложилась непростая ситуация, и есть мнение, что вы могли бы попробовать себя там в качестве художественного руководителя и главного режиссера.

Иван Фонарев в тот момент ощутил, как у него задрожали колени, а сердце едва не выпрыгнуло из груди. Театр, куда его звали, находился в плачевном состоянии, без главрежа и репертуара, раздираемый скандалами стареющей, никчемной труппы. Однако у него имелось великое достоинство – он выходил фасадом прямо на Тверскую. Это сулило столько шансов – театр в самом центре столицы, театр Ивана Фонарева!

«Согласны? – ворковал аки голубь по телефону чиновник. – Тогда скоренько, быстренько берите такси или на своей машине – и прямо в театр. Я тоже подъеду и представлю вас труппе. Сначала все обсудим, а назначение последует».

Фонарев поверил всему. Уж очень хотелось получить театр фасадом на Тверскую и залепить его плакатами и афишами с собственной фамилией. Броско так, чтобы видели все, все, все!

Он сел за руль своего «Мерседеса» и поехал на Тверскую. Кончилось это анекдотом, над которым потом в соцсетях потешалась вся театральная общественность.

В театре про Фонарева никто слыхом не слыхал. Чиновник из министерства представлял труппе совсем другого режиссера. И когда Фонарев появился в зале и объявил – здравствуйте, вот он я, ваш худрук и главреж, все сначала онемели, а потом начали грубо хохотать.

Тут же по Интернету начали гулять мемы, что Иван Фонарев явился в театр в гриме Станиславского в надежде хоть так проскочить в театральные боссы.

А на следующий день известный пранкер ГарГарик Тролль опубликовал в Интернете ролик с разговором-розыгрышем артиста Фонарева.

И тьма сомкнулась над крашенной под блондина, забубенной головой артиста. И вот сидел он, как Есенин, в кабаке… то бишь в роскошном «Мост Брассери» на Кузнецком и пил, пил, пил, и чувствовал, что срывается с катушек в полный штопор.

Пил и ненавидел суку-пранкера ГарГарика Тролля и желал ему заболеть чумой или потерять в жизни все самое дорогое.

Его сильно развезло к полуночи, но он все заказывал и заказывал – уже опять все подряд: граппу, коньяк, кальвадос. И тут краем глаза заметил, что у входа какой-то тип в потертых джинсах с прилизанными волосами фотографирует его на айфон. Фонарев взъярился, взвился из-за стола и, шатаясь, кинулся к наглецу. А тот брызнул по ступенькам вниз, в гардероб, надеясь ускользнуть на улицу. Но Фонарев настиг его, вырвал мобильный и швырнул на пол, вцепляясь одновременно обидчику в волосы, голося: «Сука папарацци, и ты туда же, пранкерствовать, шпионить!»

В драку вмешался чинный швейцар. Он начал успокаивать Фонарева, считавшегося постоянным клиентом ресторана. Негодник – папарацци с мобильником куда-то смылся. А Фонарев, снова плюхнувшись за стол, накрытый белой скатертью, даже в пьяном угаре понял – нет, уходить в запой вот так, на людях, нельзя. Завтра же снова будут ржать и обсуждать его, пьяного, убогого, все эти недоделанные, бесталанные коллеги по актерскому ремеслу.

Дрожащими руками он вытащил свой айфон, перелистнул файлы и отыскал по памяти знакомый до боли номер. Это был номер клуба «Только Звезды». К его услугам – что греха таить – Фонарев уже обращался.

В полночь в клубе звонку не удивились. Там ко всему привыкли. Голос менеджера был ангельски терпелив. Фонареву в его ситуации пообещали помочь и сделать все по первому разряду.

Глава 9

«Да я сейчас велю…»

30 мая

К половине девятого обрисовались кое-какие новости. Участок леса у водохранилища по поручению полковника Гущина прочесали сотрудники Истринского УВД. Сотрудники розыска на проходной просмотрели вместе с охранниками пленки видеонаблюдения за четыре предыдущих дня. Женщины в одежде, похожей на одежду утопленницы, входящей в ворота, пленки не зафиксировали. Зато камеры засняли поток машин, следовавших через ворота с шоссе в деревню Топь. Среди машин были два черных «Мерседеса» и навороченный джип, а также «Мерседес», белый как лебедь. Они проехали через ворота спустя пару часов после двух синих фургонов «Фольксваген» с затемненными стеклами. За «Мерседесами» на территорию деревни Топь въехало желтое такси. Примечательно, что все эти машины примерно через сорок минут вернулись и покинули охраняемую территорию. Синие фургоны задержались несколько дольше, но затем из Топи уехали и они. Все это броуновское движение клубилось на проходной 28 мая. Охранники лишь пожимали плечами – ничего необычного, гости. И от комментариев пока воздерживались.

Тело утопленницы увезли в Истру, в местный морг, туда же срочно выехала бригада патологоанатомов. Гущин требовал, чтобы судебно-медицинскую экспертизу провели как можно скорее.

Сам он сидел на пассажирском сиденье своей машины и задумчиво жевал травинку. Катя расположилась сзади, открыв дверь машины, и разливала горячий кофе из термоса, привезенного истринскими коллегами, по пластиковым стаканчикам.

– Попейте, Федор Матвеевич, и успокойтесь, – сказала она кротко.

– Я спокоен. – Гущин взял кофе.

Он снял нелепый комбинезон криминалиста. Под его оболочкой он вспотел и теперь, несмотря на ненастный день, скинул и пиджак, засучил рукава крахмальной белой рубашки до локтей, открывая свои мощные, поросшие темными волосами руки.

– Знаешь, почему я тебя сюда взял? – спросил Гущин у Кати.

– Сказали, что я могу пригодиться.

– Как бы ни повернулись дела с этим убийством, ты на этот раз все опишешь подробно и детально, – сказал Гущин. – Полный карт-бланш тебе как полицейскому репортеру на максимальную огласку здешних тайн. Разошлешь во все свои издания. Пусть читают.

– Потому что это деревня Топь? – спросила Катя.

Ей удивительно было слышать, что Гущин стоит за максимальную огласку. Обычно писать разрешалось лишь с оговорками или вообще запрещалось – ни-ни, об этом ни слова в прессе! А тут вдруг такая свобода.

– Потому что это деревня Топь? – повторила она.

К ним со стаканом кофе подошел сотрудник Истринского УВД.

– Итак, кто тут живет, на этих шестнадцати гектарах? – спросил его Гущин. – Кому принадлежат поместья?

– Всего четыре домовладения… – начал рассказывать оперативник, прихлебывая кофе. – Мы сейчас проверили нашу прежнюю информацию. Значит так, одно домовладение – в стадии строительства, там все заморожено сейчас. Ни рабочих, ни строительной техники, все пусто. Владение в течение нескольких лет переходило из рук в руки, теперь в собственности у банка-кредитора. Еще одно поместье принадлежит семье Гизиляровых. Гостиничный бизнес и торговые центры. Усадьба большая, их там целый клан – сам с женой, шестеро детей, тетки, бабки, двадцать человек прислуги. Конюшни, кстати, тоже им принадлежат. Не только лошади для верховой езды и пони для детей, но и призовые, для скачек на ипподроме. Гизиляров скачками лично увлекается. Но сейчас семьи в поместье нет. Уехали за границу еще в начале мая. Обслуга частью распущена, частью уехала вместе с ними. На конюшне остались тренер, конюхи, два подсобных рабочих. Мы всех сейчас проверяем. Вон то строение, чью крышу отсюда видно, – он обернулся и указал на просматривающиеся сквозь деревья крыши, – это замок Отранто.

– Что? – спросил Гущин.

– Они сами так его называли. Братья Хапиловы, владельцы. Ну и прижилось с тех пор. Настоящий замок, честное слово! Само строение в три этажа, а по углам – пяти-этажные башни. Только это строение сейчас…

Он не договорил, его прервали. У Гущина затрезвонил мобильный. Гущин включил громкую связь.

– Федор Матвеевич, – раздался голос одного из оперативников, – мы на конюшнях, разговариваем с персоналом. Мне свидетель только что сообщил, что его знакомая, работающая сиделкой в кирпичном коттедже поместья Хапиловых, вчера рассказала о скандале, происшедшем накануне в доме, – ее хозяйка, Хапилова Лаура Григорьевна, выгнала свою горничную по имени Наташа. Фамилии наш свидетель не знает, но знает, что эта Наташа молодая, не больше двадцати пяти лет, и порой он видел ее в розовом – то ли в куртке, то ли в ветровке. У вас там фотоснимки трупа есть? Кто-нибудь на мобильный фотографировал? Скиньте мне сейчас по электронке, чтобы назад с конюшен к воде не мотаться. Я предъявлю на опознание.

Гущин потряс головой, словно это не опер вещал ему в ухо, а назойливый овод жужжал.

– Снимки на мобильный по электронке? – произнес он хрипло. – А я… это ж эксперты….

Катя достала свой мобильный, открыла снимки. Она-то фотографировала сама. Протянула руку, прося у Гущина его телефон, чтобы пообщаться с оперативником.

Узнала у него адрес почты, через секунду снимки полетели, полетели.

Гущин вздохнул – охо-хо, хотел было насупиться, но потом Кате улыбнулся.

– Я мало что понял, – признался он. – Что еще за Лаура Хапилова?

– Старуха из коттеджа, – сказал истринский сотрудник. – Дело в том, что в замке никто не живет вот уже восемь лет. Братья Хапиловы – они оба в Роснефти, строили для себя здесь этакое родовое гнездо. А потом жестоко друг с другом поссорились. И вот уже восемь лет делят замок, скандалят, кому платить за содержание. А мать их Лаура Григорьевна, ей семьдесят девять лет, и в лучшие времена с ними обоими и их женами и любовницами не ладила. Она потребовала построить ей на территории поместья отдельный дом. Это кирпичный коттедж, там она и живет – прежде только с прислугой, а теперь и с сиделками. Старуха спятила. Неудивительно, что она горничную прогнала. Скорее всего, наша убитая и есть эта самая горничная Наташа.

– Что, мать магнатов Хапиловых погналась за горничной и задушила ее шарфом? – спросила Катя.

– Она сумасшедшая, как я слышал, – сообщил истринский сотрудник. – Злая, как черт.

– Поедемте, побеседуем со старушкой, – решил Гущин.

Он, видно, алкал в душе каких-то активных действий. И грустил, что вот он такой отсталый, не снимает трупы на мобилу и не может, как его более молодые коллеги, мигом скинуть их по электронке.

По мобильному Гущин умел только звонить. Даже sms не любил ни читать, ни тем более рассылать.

Они сели втроем в машину Гущина и поехали мимо лугов и рощи. Истринский сотрудник показывал, куда направляться. И через десять минут Катя увидела «замок Отранто».

Он был огромен и пуст, имел вид нежилой. Круглые башни выглядели нелепо. Однако территория и подъездная аллея были тщательно убраны. Метрах в трехстах от замка среди деревьев стоял массивный двухэтажный кирпичный коттедж.

Он выглядел тихим, возможно, хозяйка его Лаура Григорьевна все еще спала. Гущин и Катя вышли из машины и направились к подъезду. Позвонили в звонок.

Никто не ответил. Они позвонили снова. Вдруг наверху хлопнула рама. За дверью послышались шаги, женский голос спросил: кто там?

Гущин солидно ответил: «Полиция! Извините за беспокойство, нам необходимо переговорить с хозяйкой».

И тут наверху снова хлопнула рама и скрипучий визгливый голос приказал:

– Не сметь открывать!

– Лаура Григорьевна, – крикнула Катя, – мы из полиции Московской области, по поводу вашей помощницы по хозяйству…

– Не сметь открывать! – Одно из французских окон на втором этаже – окно-балкон – распахнулось, и из него показалась пожилая женщина – смуглая, с растрепавшимися черными как смоль волосами и сморщенным как печеное яблоко лицом. Непонятно, что на ней было надето. Катя пригляделась – ба, да это атласное кремовое одеяло, в которое она куталась! Старуха увидела их и воинственно погрозила кулаком.

– Вон пошли! Пошли все вон! – заорала она. – Вон отсюда!

– Полиция, откройте! – уже громче произнес Гущин.

– Вон пошли, мерзавцы! – орала старуха. – Вон отсюда!!

– Извините, Лаура Григорьевна открывать вам дверь не разрешает, – раздался в переговорнике у двери женский голос. – Извините, у нас проблемы со здоровьем. Мы не можем сейчас… Мареванна, да успокойте же ее наконец! Сделайте ей укол!

– Вон пошли! – не унималась старуха.

Гущин повернул к машине.

– Да я сейчас велю тебя зарезать моим слугам, – продекламировал он.

– Что это вы вдруг, Федор Матвеевич? – Катя созерцала французское окно и бесноватую мать «из Роснефти».

– Пушкин, – хмыкнул Гущин. – И у него Лаура – и тут Лаура.

– Тогда вы статуя Командора, а я Лепорелло.

– Все опишешь, что мы тут нароем, со всеми подробностями, – Гущин нацелил палец на Катю. – Пусть читают, как живут в деревне Топь.

И тут у него снова ожил мобильный.

– Я показал конюху фотографию потерпевшей. Он сказал – вроде это не та Наташа-горничная, – сообщил оперативник. – Мы едем к охранникам, снова посмотрим пленки, может, эта горничная тогда после увольнения покинула территорию.

– Кто владеет четвертым домом? – спросил Гущин истринского сотрудника, когда они ехали назад к месту обнаружения тела.

– Я думал, вы и сами это знаете, Федор Матвеевич, – ответил тот. – Весь Интернет полон снимков. Все в курсе, что в деревне Топь живет Феликс Санин.

– И он что, тоже сейчас за границей? – буркнул Гущин.

– Как раз нет. Он и его семья и обслуга живут здесь. Его дом – на берегу водохранилища.

Глава 10

Ревнитель

27 мая

– Ваше участие в праймериз нецелесообразно. Контрпродуктивно. Вы, конечно, вольны поступать как вам хочется, но на партийную поддержку с нашей стороны не рассчитывайте.

Человек с усталым строгим лицом занимал огромный кабинет в Таврическом дворце, когда приезжал из Москвы в Санкт-Петербург. Мимо этого кабинета все ходили тихонько. Вот так же тихонько, скромненько вошел сюда Артемий Клинопопов после заседания Парламентской ассамблеи, в которой он, впрочем, никакого участия не принимал.

– Этот город полон греха. И я чувствую в себе силы… потенциал для борьбы и…

– Слушайте, только давайте не будем это, а? Не заводите свою шарманку. – Строгое усталое лицо сморщилось, словно от зубной боли. – Мы с вами не на митинге, и я не ваш электорат.

Артемий Клинопопов сразу вспотел и поник. Его отчитывали на ковре кабинета Таврического дворца. И он, как всегда в такие горькие минуты, отрешился от настоящего. Хотел было помолиться в душе. Но вместо этого внезапно накатили на него воспоминания детства, тягостные воспоминания, причинявшие душевную боль.

Ему восемь лет, и он во втором классе. Урок пения только что закончился. Они звонко пели хором: «В траве сидел кузнечик… зелененький он был». Его мать – учительница пения – одновременно подыгрывала на стареньком классном пианино и дирижировала хором. А они пели: «Но вот пришла лягушка, прожорливое брюшко». Артемий… Артюша, как звала его мать, пел громче всех, у него совсем не было музыкального слуха. Середина семидесятых годов – вот когда это было. Тогда они, школьники, еще носили серую форму скучного такого, немаркого мышиного цвета.

Спели, похватали ранцы, когда прозвенел звонок, и веселой стайкой устремились к дверям. Артемий Клинопопов шмыгнул мимо матери в коридор, в туалет. У матери по расписанию еще один урок пения, в четвертом классе. А это значит, надо терпеливо ждать.

Он уже мыл маленькие исцарапанные руки под краном (мать приучила его к чистоте), когда в туалет вошли трое семиклассников. Узрели Артюшу, и толстый по прозвищу Чуча сказал:

– А, Клинопопый! Что, обкакался?

Артюша попытался «вышмыгнуть» из туалета вон. Но семиклассники преградили ему путь.

– Что хочешь – попу клином или клин в попу? – спросил Чуча, как спрашивал, бывало, частенько.

– Отстаньте от меня.

– Чего?

– Отвяжитесь.

– А пить из толчка не пробовал, Клинопопый?

Чуча схватил его за шею железной хваткой, остальные за руки. Они, гогоча, потащили его в кабинку.

– Ваши идеи и предложения слишком радикальны. Порой они параноидальны, – чеканило усталое строгое лицо за столом кабинета Таврического дворца. – Вы как-нибудь сами перечитайте список законодательных инициатив, кляуз и петиций, поданных вами за последние годы. Вы в этом году в одну лишь прокуратуру с жалобами обращались четыреста тридцать раз! В году дней всего триста шестьдесят пять! Им что, в прокуратуре, больше заниматься ничем не надо, кроме как отвечать на ваши письменные измышления?

– Этот город полон греха. Я борюсь. Я витязь Света и Добра. Ревнители моральных устоев и нравственности всегда под огнем критики грешников и распутников, – сказал Артемий Клинопопов.

– Это что же, я, по-вашему, распутник?! – опешило, а затем и рассердилось усталое строгое лицо.

Тогда, в семидесятых, после унижения в туалете на маленьких худеньких руках Артюши Клинопопова остались синяки от цепкой хватки его обидчиков. Они оставили его в туалете, и он потом долго и усердно мыл лицо, фыркал, отплевывался, полоскал горло, страшась, что вода из унитаза, когда они макнули его туда, попала в желудок.

– Простите, я не то хотел сказать, я…

– Думайте, что болтаете. Думайте, с кем вы и где вы. – Лицо поднялось из-за стола, принимая неприступный официальный вид. – В общем, наша дискуссия окончена. В праймериз партии вы принимать участия не будете. Насчет муниципальных выборов – решайте сами.

Маленький Артюша Клинопопов глотал слезы обиды и страха тогда, в семидесятых, подставляя лицо и волосы ветру на школьном дворе.

– С вашей фамилией и вашей личностью некоторые начали ассоциировать Санкт-Петербург. Даже выражение такое гуляет по Интернету – «клинопоповщина», – сухо сказало строгое усталое лицо. – После того громкого розыгрыша пранкером это вообще у всех на устах. «Питерская клинопоповщина». Простите, я ничего не имею против вас и вашей фамилии, однако если вы пойдете на праймериз, это в создавшейся ситуации может повредить имиджу партии.

При слове «пранкер» Артемий Клинопопов мигом вернулся из детских воспоминаний в реальность. Щеки его вспыхнули.

Сука-пранкер ГарГарик Тролль – да, он звонил ему. Представился сначала пресс-секретарем известной на всю страну рок-группы, песню которой Артемий Клинопопов призывал запретить за разврат и ненормативную лексику. Пресс-секретарь лисьим тоном сообщил, что с Клинопоповым хочет поговорить сам лидер рок-группы, известный певец. И они начали по телефону тот знаменитый свой разговор. Клинопопов обличал, метал громы и молнии, призывал к смирению и раскаянию, а знаменитость громко посылала его на три буквы. И тогда Клинопопов тоже не стерпел и начал ругаться матом.

На следующий день пранкер ГарГарик Тролль опубликовал эту запись – ссору без купюр.

Артемий Клинопопов слышал свой голос в Интернете и ужасался, что он вот так может сорваться и выплевывать из себя грязные греховные матерные слова.

Он тогда снова ощутил себя в школьном туалете, в руках своего мучителя Чучи, когда они поймали его снова и опять макали головой в унитаз.

Кто пережил такое в детстве, тот ранен до самых печенок. И неважно, что сейчас он мужчина возрастом далеко за сорок.

– Вы можете идти, наш разговор окончен, – распорядилось строгое усталое лицо.

И Клинопопов поплелся прочь. Шел длинным коридором, застланным красной ковровой дорожкой, под взглядами секретарей.

На праймериз и последующие выборы Клинопопов возлагал огромные надежды. А сейчас чувствовал себя так, словно его опять макнули головой в тот пожелтевший от мочи школьный толчок.

Зеленый змий проснулся, поднял голову, зашуршал чешуей, сплетая и расплетая свои кольца. Этот грех Артемий Клинопопов представлял себе именно так – словно на старых пропагандистских плакатах против пьянства. Зеленый змий…

Он боролся и с ним. Пить он начал в ранней юности, тайком от матери, от всех. Напивался обычно в питерских парках, купив бутылку водки. Затем, придя в лоно старообрядческой церкви, он этот свой порок начал в себе давить. А придя в лоно церкви истинной, вообще долгие годы считал, что лучше наденет на себя вериги и власяницу и запрется в монастыре, чем снова приложится к бутылке.

Впервые он развязал именно после того, как запись разговора с пранкером ГарГариком Троллем попала в Интернет. Все скалили зубы, издевались над ним – и эти трахнутые соцсети, и журналюги.

И сейчас, после разговора с куратором из Москвы, зеленый змий снова ласково и сильно сжал сердце и желудок Артемия Клинопова в своих змеиных объятиях.

Змий-искуситель, нет, не о райском яблоке он шептал…

В Питере пить, как пелось в одной известной песне, Артемий Клинопопов страшился. Тут все за ним следили – так он считал. Мигом сфотографируют и выложат, и снова будут ржать и потешаться.

Он вышел из Таврического дворца и махнул своему водителю – уезжай, я прогуляюсь. Шел долго, брел по набережным каналов, из которых несло не пойми чем – то ли мокрым камнем и железом, то ли утонувшей крысой.

Хотел было зайти в знакомую церковную лавку, но потом подумал, что вериги в общем-то дешевле смастерить самому. И тут же мысли его перескочили на другое: если сил не осталось сопротивляться, то лучше поддаться на какое-то время греху, а потом замолить на коленях.

Клинопопов нашел в телефоне номер клуба «ТЗ» – «Только Звезды». Он слыхал о нем. Переговорил с менеджером. Спросил, сколько стоит.

Жадность вроде бы сначала пересилила, но потом он махнул рукой – нет, не устоять, лучше поддаться сейчас, согрешить по полной, а потом уж испросить себе прощение.

Обычно билеты на самолет или поезд для него заказывал и привозил шофер. Но на этот раз он сам поехал на такси в билетную кассу и приобрел для себя билет на «Сапсан» в Москву, комбинируя в уме, что бы такое придумать, чтобы выкроить несколько свободных дней.

Глава 11

Суета

28 мая

Увидев особняк Феликса Санина с подъездной аллеи, засаженной молодыми деревцами, Сергей Мещерский понял, почему Данилевский в разговоре с ним назвал этот дом «палаццо».

Именно в стиле итальянского палаццо было спроектировано это строение. Мещерский достиг деревни Топь к трем часам дня. Предыдущий день ушел на согласование поездки. Этим занимался банк. Накануне вечером Мещерскому позвонила дама и приятным грудным голосом сообщила, что ее зовут Капитолина Павловна, что она звонит по поручению Феликса Санина, чтобы передать его приглашение князю Мещерскому приехать в качестве гостя и делового консультанта.

Мещерский поблагодарил и сказал, что рад встрече с такой знаменитостью и рад быть полезным в деловых вопросах.

Доехал он до Истры на удивление быстро, ворота и охрану миновал без препятствий – там сверились со списком, куда-то позвонили и потом гостеприимно замахали руками – заезжайте, заезжайте.

Тишина и красота этих угодий поразила Мещерского: луга, лес, снова луга, цветение трав, огромные липы, загон, где паслись лошади. Охранники на воротах сказали, чтобы он, сразу как проедет конюшни, повернул направо, к водохранилищу. Он так и сделал и через десять минут очутился на подъездной аллее. А затем открылась гладь Истринского водохранилища и дом-палаццо на берегу.

Фасад был выкрашен белым. Дом не производил на первый взгляд впечатление очень большого – просто достаточно высокий для своих трех этажей. Высоким был именно первый этаж. На втором окна выглядели меньшими по размеру. Однако ощущался досадный диссонанс: к зданию в виде итальянского палаццо сбоку было пристроено нелепое сооружение из стекла и бетона – потолок и одна из стен сплошь стеклянные. Впоследствии, обойдя дом Санина, Мещерский понял, что в этой пристройке располагаются бассейн и спортивный зал.

На подъездной аллее царила невообразимая суета. Двор был забит машинами. Мещерский увидел дорогие иномарки и белый минивэн. В него садились трое: двое мужчин и женщина с дорожными сумками.

Когда Мещерский припарковал машину и вышел, несколько дорогих иномарок начали разворачиваться и уезжать. Возле минивэна стояла полная женщина лет пятидесяти в черных брюках и белой блузке со стрижкой каре, рыжая как лисица. Рядом с ней мужчина лет шестидесяти пяти, седой, тоже полноватый, однако с хорошей выправкой. Они о чем-то говорили с сидящими в минивэне. Женщина увидела Мещерского и помахала ему рукой.

– Добро пожаловать, вы, как я понимаю…

– Сергей Мещерский.

– А, ясно. – Женщина глянула на него чуть искоса. Ему показалось, что она сначала приняла его за кого-то другого. – Очень хорошо. Это прекрасно, что вы приехали. У нас тут маленькая накладка. Немного неожиданно получилось. Однако все уляжется.

– Что уляжется? – не понял Мещерский.

– Эта суета, – женщина огляделась, потом снова махнула рукой – уже сидящим в минивэне: – Ну, доброго пути, отдыхайте! – затем опять, как юла, обернулась к Мещерскому: – Меня зовут Капитолина Павловна, это я вам звонила. Я у Феликса что-то вроде экономки-домоправительницы. Так что если что-нибудь нужно в плане быта, всегда помогу. А это муж мой Спартак Иванович.

Пожилой мужчина кивнул Мещерскому очень вежливо, даже подобострастно. И вдруг спросил:

– У вас есть мобильный телефон?

– Конечно.

– Тогда, пожалуйста, отдайте его мне. Потом я вам его верну.

– Я не понимаю, что вы сказали?

– Ох, это правила, это тут правила такие у клуба, – защебетала Капитолина. – Так неожиданно все вышло – с утра позвонили: они нас сняли, ну, взяли в аренду на несколько дней. И у них такие правила – никаких гаджетов, чтобы гостей не снимали. Ни-ни, понимаете? Полная тайна, полная конфиденциальность. Я даже часть нашей обслуги была вынуждена срочно отсюда отправить – дала им отпуск оплачиваемый, представляете? Остались только мы, ближний круг. Вы не принимайте это близко к сердцу. Клуб – они там все чокнутые, помешались на секретности. Потому что такие правила и клиенты настаивают. Вы сдайте свой мобильный Спартаку Ивановичу, а после заберете, хорошо? Не вы один в таком положении. Мы все свои телефоны отдали. И даже в доме Спартак мой все камеры наблюдения на пульте вынужден был отключить. Так что вы отдайте телефончик.

Мещерский достал телефон и отдал Спартаку Ивановичу. Тот выключил его, вздохнул.

– Что за клуб? Я ничего не понимаю, – признался Мещерский.

– Клуб «Только Звезды». Они нас сняли, взяли в аренду весь дом, – повторила Капитолина. – Они никогда не предупреждают заранее, просто звонят – можете принять? У них все инкогнито. При этом они платят по-царски. Но порядки диктуют свои. Ой, да Феликс вам лучше все объяснит. Вашей работе они не помешают. Я думаю, что нет. – Она на секунду запнулась. – Я сейчас скажу Феликсу, что вы приехали. Он примет вас, как только освободится. А пока – добро пожаловать, проходите в дом.

Во дворец… Проходите в наш дворец…

Именно это подумал Сергей Мещерский, едва поднялся по ступенькам парадного подъезда и вступил под своды палаццо.

Позже, когда он обошел этот дом изнутри и увидел его полностью, его сразила мысль: никогда не думал, что в наше время можно жить в месте, одновременно похожем и на оперные декорации к «Балу-маскараду», и на средневековое итальянское палаццо, и на гнездо гламурных разбойников.

Вестибюль, отделанный мрамором, кованые люстры, мраморный пол, бюсты греческих мудрецов и римских императоров в нишах – явно поддельные, явный китч. Но следующий зал – с хрустальной люстрой, созданной для балов, и высоченным потолком, расписанным в стиле барокко. Роспись изображает Аполлона и муз. Витые бронзовые канделябры, наборный паркет, белые маркизы на окнах, зеркала. Следующий зал – каминный. Беломраморный камин, персидские ковры на полу, стены – античная штукатурка. У камина – диваны и кресла, поставленные прямоугольником, затянутые шелковой тканью Дольче – Габанна с тигровым принтом.

Белые боковые двери ведут в гостиную – снова персидские ковры на полу, диваны и опять ткань Дольче – Габанна, леопардовый принт, мраморные итальянские столики, белый рояль, гигантский телевизор-плазма и стены, затянутые алым сафьяном.

– Подождите здесь, – попросила Капитолина. – Располагайтесь, я скажу Феликсу.

Она закрыла двери, пятясь, не поворачиваясь спиной. Мещерский огляделся, прислушался.

Его окружала роскошь. Она била фонтаном из всех углов. Скромное снаружи, белое палаццо изнутри было отделано, словно драгоценная шкатулка. И все это великолепие выглядело не как старое, покрытое патиной великолепие родовых усадеб или музеев, а как новообретенное богатство, кичливое, во многом даже безвкусное, однако не лишенное своеобразной прелести.

Наглой прелести реализованных неограниченных возможностей и буйной фантазии, подчинявшейся не столько веяниям моды или правилам дизайна, сколько собственным прихотям.

Было странно сознавать, что вся эта роскошь располагается в привычных в общем-то реалиях Подмосковья, Истры.

В глубинах палаццо слышались громкие голоса.

Мещерский прошелся по персидскому ковру, встал у окна – суета на подъездной аллее и не думала стихать. Появилась еще машина – синий грузовик «Фольксваген». И водитель вместе со Спартаком Ивановичем начали выгружать оттуда ящики и коробки. В ящиках были винные бутылки.

В этот момент за дверью опять раздались голоса – женский, мужской и звонкий детский. Двери распахнулись и…

– А я хочу! А я не пойду!

Крохотное существо в синем джинсовом комбинезоне и белой шапочке с заячьими ушами, сдвинутой набекрень, порскнуло в дверь и побежало, покатилось как колобок на толстых быстрых ножках, ловко уворачиваясь от рук, что хотели поймать и остановить его.

Таким Мещерский впервые увидел Аякса – трехлетнего сына Феликса Санина.

– А я не хочу! А они там коробки… а зачем коробки?

– Там разная дрянь, ничего для тебя интересного.

– А почему дрянь? А я тоже хочу! Хочу дрянь!

Карапуз не капризничал, он просто звонко возвещал миру о своем желании, прыгая как мячик, – шапка его с заячьими ушками совсем съехала набок, открывая светлые волосики, пухлые щечки раскраснелись, голубые глаза сияли. Он побежал по ковру прямо к Мещерскому:

– Дядя грустный смотрит в окно. А дедушка Спартак таскает коробки.

Поймать малыша пыталась молодая женщина – светловолосая, небольшого роста, под стать Мещерскому, приземистая пышечка, облаченная в салатовый фартук-комбинезон из моющейся синтетической ткани. Мещерский решил, что это няня малыша. И не ошибся.

Следом за няней в зал вошел парень лет тридцати. И Мещерский сразу узнал его, потому что видел и по телевизору, и в Интернете. ГарГарик Санин по прозвищу Тролль – младший брат Феликса – пранкер, чьи розыгрыши по телефону известных личностей часто оборачивались скандалами и всеобщими хохмами.

ГарГарик Тролль был невысок, хрупок, имел совершенно непримечательную внешность, на его узком лице выделялись лишь глаза – светлые, они напоминали странным цветом своим, светло-серым, выжженное солнцем знойное небо. Взгляд был цепким и одновременно каким-то пустым.

– Это вы князь Мещерский? – спросил ГарГарик Тролль, увидев гостя. – Мне Капитолина сказала, что вы приехали.

– Меня зовут Сергей.

– Милости просим. Света, уведите чудика.

При слове «чудик» маленький Аякс круто развернулся и побежал к ГарГарику.

– ГарГарик злой!

– А ты чудик с ушами.

Карапуз, словно мячик, на бегу врезался в ногу ГарГарика, боднул ее лбом.

– Аякс, ты меня уронишь! – нарочито испуганно завопил ГарГарик.

– Аякс всегда побеждает! – возвестил малыш и, снова ловко увернувшись от рук няни Светланы, выскочил вон из зала.

Няня устремилась за ним. Гарик кивнул Мещерскому на другую дверь.

– Вам туда, на второй этаж, братан вас там уже ждет.

Мещерский вышел и очутился в коридоре. Поднялся по лестнице. Дворец-палаццо был полон звуков. Где-то спорили громко мужские голоса. Послышался звонкий детский смех – видимо, маленький Аякс продолжал свою игру в догонялки. Мещерский толкнул белые двери, в которые упиралась лестница. И очутился в длинной зале, где были расставлены столы, застеленные скатертями. Две женщины – пожилая в темном платье и белом фартуке горничной и молодая, похожая на нее лицом, плотная и тоже в домашней униформе – накрывали на столы, расставляя закуски для фуршета. Блюда с закусками, вазы – все это громоздилось на трех металлических сервировочных тележках на колесиках, и оттуда женщины брали все это и перемещали на стол.

Мещерский подумал: обычно для кайтеринга приглашают официантов-профи из ресторана. А тут обошлись лишь ресторанной снедью для банкетов, а официантов пригласить забыли.

– Сергей Мещерский, я не ошибся?

Голос раздался откуда-то из-за штор-маркиз, закрывавших большие окна в пол. Одна маркиза поднялась как занавес, и Мещерский увидел Феликса Санина. Он стоял на пороге. В зале запахло свежестью, скошенным сеном и речной водой.

– Здравствуйте, Феликс, – поздоровался Мещерский.

– Здравствуйте, Сергей. – Феликс подошел и подал ему руку. – Рад вас видеть. Пойдемте на террасу.

Они вышли на открытую террасу, осененную полосатым парусиновым тентом. Терраса тянулась вдоль всего заднего фасада дома, и с нее открывался удивительный по красоте вид на Истринское водохранилище. Мещерский снова отметил сходство дома Феликса с итальянским палаццо – эта терраса была еще одним тому подтверждением. Везде стояли плетеные кресла с подушками, шезлонги, низкие столики – все для отдыха на свежем воздухе.

– Красиво тут у вас, – похвалил Мещерский. – Такой вид замечательный.

– Для начала я хочу перед вами извиниться. За телефон. – Феликс Санин мягким жестом пригласил его к креслам. – Ну, что мы отняли его у вас. Ужасно получилось, я должен все объяснить. Они нам просто как снег на голову свалились.

– Кто? – не понял Мещерский.

Он разглядывал Феликса – видел его сотни раз по телевизору в шоу и на концертах и пытался сравнить, такой ли он в жизни, как на экране.

Феликс выглядел на свой сорокапятилетний возраст. С годами он потолстел и обрюзг. (Сколько писали в прессе, что он пробует разные диеты и тренинги, чтобы сбросить вес!) Как всегда, носил длинные, до плеч, волосы, которые прежде просто мелировал, а теперь, борясь с сединой, нещадно обесцвечивал, превращаясь в какого-то «лунного блондина». Он был небрит – темная щетина покрывала щеки и подбородок. Вид имел усталый. «Выжатый, как лимон» – так обычно говорят о таком состоянии. Однако улыбался он Мещерскому приветливо и говорил мягко и очень вежливо.

– Клуб «Только Звезды» – наша Капа наверняка вам уже это сообщила, – сказал он. – А я сообщу главную деталь. У этого клуба есть и другое название: «Тайный запой».

Мещерский недоуменно воззрился на Феликса.

– Они нас спонтанно арендовали. Предложили хорошие деньги за аренду и прием их клиентов. Набралась у них коробочка – полняк, – Феликс говорил тихо, мягко. – Я сам когда-то был членом клуба, поэтому отказать не могу. Да и деньги не помешают. Они надолго никогда не задерживаются, нигде и ни у кого. Неделя максимум. Это оговорено в контракте с клиентом. Если штопор длится дольше и клиент не в состоянии остановиться, клуб использует свою бригаду наркологов для экстренного вытрезвления. Клиентов это как раз устраивает, потому что квасить дольше никто себе позволить не может. Все люди известные, занятые, деловые. Только звезды, – Феликс произнес это по-прежнему мягко, но с непередаваемой интонацией. – Вы – человек интеллигентный, как я понял из разговора с Бубой Данилевским. К тому же вы аристократ по происхождению. Вас это, конечно, покоробит – все, кто тут будет куролесить в ближайшие сутки. Вся эта коллективная пьянка. Я прошу извинения. Если пожелаете, можем наши дела отложить до более подходящего случая. Хотя я бы хотел с осмотром коллекции Вяземского закончить сейчас, потому что спешу продать. Мне деньги вот так нужны, – он черкнул ребром ладони по горлу.

– Нет, уж раз я приехал, конечно, сейчас все и… – забормотал Мещерский, несколько подавленный монологом хозяина дворца. – Но я не до конца понимаю…

– Клуб «ТЗ» – «Тайный Запой» оказывает услуги знаменитостям и публичным людям. Которые не могут себе позволить уходить в запой ни в ресторане, ни в пабе, ни дома, ни где-то еще в людном месте. Везде найдется тот, кто сфоткает и потом выложит пьяную рожу «звезды» в сеть. Все как огня этого боятся. И даже дома, особенно у кого много обслуги, никогда не знаешь… Клуб дает в этом гарантии. Снимает частные загородные дома и устраивает закрытый тайный отходняк для группы тех, кто сорвался в штопор. Если бы они заранее предупредили, я бы с семьей уехал, а дом сдал клубу. И вас бы не стал дергать. Но все произошло спонтанно – у них в клубе набралось достаточно клиентов. Они позвонили – мол, примешь? Я согласился. Часть прислуги сегодня же отправил в отпуск – это те, в ком я не уверен. Осталась лишь моя семья и те из помощниц по хозяйству, кто со мной практически всю жизнь. Эти не предадут, не сфоткают, не продадут снимки. Однако по правилам клуба у всех – и у клиентов и у хозяев – забирают гаджеты.

– У меня еще ноутбук и айпад в сумке, – честно признался Мещерский. – Ноутбук для работы необходим.

– Конечно. Айпад просто не доставайте, ладно? – Феликс вздохнул. – Вы сегодня отдыхайте. Впрочем, дневники Вяземского и карты – на столе в библиотеке, читайте, если хотите, но советую сначала отдохнуть, а завтра заняться. Мы с вами все обсудим завтра вечером. Я буду занят с этим нашим раскардансом, а вы поступайте, как сочтете нужным. Вы мой гость. Надо же – князь Мещерский… Данилевский сказал, что вы родственник того Вяземского – путешественника.

– Очень, очень дальний.

– Круто, – усмехнулся Феликс, разглядывая Мещерского. – Надо же. В общем, я чертовски рад знакомству.

– Я тоже, – Мещерский улыбался. – Я вас столько по телевизору видел.

– Смотрели мое шоу?

– Вполглаза.

– Правильно. Кто из серьезных людей всю эту нашу телемуть будет смотреть? – Феликс хмыкнул. – Буба Данилевский небось крыл меня последними словами?

– Нет, что вы.

– Наш банкир. Он ведь тоже известной фамилии. Меня небось дураком круглым считает. Или мошенником.

– Нет, вы ошибаетесь. Если имеете в виду, что банк в лице Роберта Данилевского хочет сначала проверить подлинность наследия Вяземского, то это лишь потому, что… ну, вас ведь тоже могли ввести в заблуждение недобросовестные арт-дилеры по антиквариату.

– Сто раз я перепроверил все, прежде чем бабки платить за эти карты. – Феликс прищурился. – Однако вашему заключению доверюсь особо. Заключение князя Мещерского – звучит круто. Короче, я настроен весь архив и коллекцию Вяземского сбыть с рук по хорошей цене как можно скорее. Поможете мне?

– С удовольствием.

– Тогда договорились. Чувствуйте себя как дома. У нас тут наверху пятнадцать спален, выбирайте себе, какая понравится, с ванной, и потом…

– Я ТУТ НИ МИНУТЫ НЕ ОСТАНУСЬ! В ЭТОМ ВЕРТЕПЕ! ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ С НИМ!!

В недрах дворца раздался визгливый вопль.

– Клиент клуба качает права. Ой, мама, роди меня обратно! – Феликс затряс головой. – Сергей, пойдемте глянем, кто там из них начал пердеть.

Грубость Феликс произнес все так же вежливо и мягко, увлекая за собой растерянного Мещерского с террасы внутрь.

Мещерский подумал: вот сейчас он похож на волка. И в улыбке его что-то волчье. Этакий грузный волк в рваных джинсах, с крашеной блондинистой шерстью, обложенный охотниками со всех сторон.

Выражал недовольство господин, похожий на нестарого Кощея, чью лысую макушку осеняли кустики рыжих волос, словно осока болотную кочку. На худом костистом лице сверкали круглые очочки, маленькие кисти рук, похожие на куриные лапки, так и мелькали в гневной хаотичной жестикуляции.

Мещерский узнал крикуна – это был питерский политик, прославившийся своими одиозными идеями и служивший для журналистской братии мишенью для едких и злых комментариев. Его звали Артемий Клинопопов, и сейчас он тыкал скрюченным пальчиком в сторону младшего брата Феликса Гарика Тролля и кричал, что «не останется в этом доме, под одной крышей с негодяем, лишенным совести и морали!»

Гарик Тролль криво ухмылялся уголком рта. За сварой с великим интересом наблюдали две женщины, стильно и дорого одетые, – высокая и маленькая. Мещерский их тоже узнал с первого взгляда. Маленькая изящная брюнетка вела по телевизору кулинарное шоу, переезжавшее с канала на канал и постоянно меняющее название, где главное слово КУХНЯ, однако, сохранялось. Брюнетку звали Юлия Смола.

Высокая как жердь дама лет сорока – тоже брюнетка, с гладкими, разделенными прямым пробором темными волосами – звалась Евдокией Жавелевой. Ее тоже часто приглашали на телевидение в женские передачи про любовные драмы и семейные скандалы. Жавелева была звездой Инстаграма, часто публиковала откровенные снимки и в прошлом, в дни юности, меняла любовников как перчатки. Она слыла дамой полусвета и красавицей. Однако возраст наложил клеймо на ее прелести – некогда точеные черты лица вытянулись и заострились. Нос увеличился и доминировал, хотя она регулярно с помощью косметических процедур увеличивала именно губы, добиваясь эталона Анджелины Джоли. На лебединой шее проступали, как веревки, жилы, а маленькая аккуратная головка с длинным носом имела сейчас вид змеиной. Змеиная улыбка теплилась и на губах.

– Артемий Ильич, дууууууушечка, – пела Евдокия, – и вы, и вы, и вы здесь! Вау! Да вы не волнуйтесь. Мы тихоооооооонько, мы никому не скажем. И совращать вас, Артемий Ильич, не станем. Не бойтесь, дууууууушечка.

– Я ни минуты, ни секунды не останусь! Клуб обязан был предупредить, в чей дом меня везут! – разорялся Клинопопов. – А так на вокзале усадили в лимузин и сюда, в это гнездо порока. А тут он! – он снова ткнул пальцем в сторону Гарика Тролля. – Этот человек – негодяй и мерзавец! Я сейчас же уезжаю, увезите меня отсюда, я требую!

– Артемий Ильич, ваше желание как клиента клуба «ТЗ» для нас закон, – послышался вкрадчивый голос за его спиной.

Тут надо пояснить, что весь сыр-бор разгорелся в каминном зале, где прежде ожидал аудиенции Феликса Мещерский. Когда они с Феликсом покинули террасу, то спустились по лестнице на первый этаж. И сейчас в каминный зал на крики, как мотылек на свет, залетел бармен – Мещерский принял его за такового по классическому клубному костюму барменов: оранжевый смокинг с атласными лацканами, волосы прилизанные и набриолиненные, в руке – серебряный шейкер, а в другой – хрустальный бокал. Справа на груди у него был бейдж, где читались название клуба «Только Звезды» и имя.

– Наша машина уже покинула деревню Топь, – промурлыкал он. – Но я тут же вызову лимузин опять. Правда, придется подождать часа два. Естественно, вас отвезут на Ленинградский вокзал. Но должен предупредить, что деньги, которые вы нам заплатили, возврату не подлежат, компенсация проездных расходов тоже не предусмотрена. Это правило клуба, вы эти правила и договор подписали. Мне жаль, что вы вот так сразу хотите прервать свой заслуженный отдых, но это ваше право, и клуб его уважает. Так что не волнуйтесь. Мы о вас позаботимся, вы уедете. А пока угощайтесь, этот коктейль я рекомендую.

Он опрокинул шейкер в хрустальный бокал, в котором звякнули кубики льда. Полилась янтарная жидкость. Бармен вручил бокал Клинопопову. Тот взглянул на бокал, потом на Феликса, так и не произнесшего ни слова, потом на Гарика Тролля.

Резким жестом Клинопопов поднес бокал к губам и присосался. Нет, он не пил и не глотал содержимое бокала, а именно сосал, как сосет летняя пчела сладостный цветочный нектар, как бабочка махаон погружает свой хоботок в мед, вбирая все до последней капельки.

У бармена в эту минуту, точно у фокусника в цирке, оказался в руке еще один хрустальный бокал. (Где он его прятал – в кармане, что ли?) Он наполнил его из шейкера, как пиршественный кубок. И опять протянул Клинопопову.

Тот взял и присосался снова.

Его бледное лицо и лысина, осененная клочками волос, стали нежно-розового цвета, как пяточки младенца.

– Вы все тут мерзавцы… ик! – он произнес это уже без крика, тихо, почти жалобно, икая. – Вы распущенные… развратные… вы лишенные моральных устоев… ик, ик!

Бармен вылил в его бокал остатки жидкости из шейкера. Рука Клинопопова дрожала, когда он подносил третий кубок к своим обличающим устам.

– Приятель, а вы кудесник, – Юлия Смола хрипло засмеялась, обращаясь к бармену клуба. – Укрощаете истерики лучше моего психотерапевта.

– Я хочу пить! – оповестила всех и бармена Евдокия Жавелева. – У меня дикая жажда. Феликс, радость моя, что ты такой хмурый? Не рад видеть меня? Но я не к тебе приехала. Тут ведь теперь клуб, хозяин.

Она скользнула взглядом по Феликсу, по Мещерскому, по мраморному камину, персидским коврам и картинно, словно актриса на сцене, развела руками.

– Ах, у меня такая жажда! Напоите меня!

Глава 12

Ссора

28 мая

Палаццо, словно волшебное подземелье, словно сказочный лабиринт, разлучало, разобщало тех, кто оказался внутри, целиком в его власти.

Сергей Мещерский ощутил это на себе: явилась Капитолина-домоправительница и увлекла его за собой в недра дома, на второй этаж, где находились спальни для гостей, окнами на водохранилище, и Мещерский тут же заблудился в лабиринте. Словно в пещерах горного короля, в доме тут и там эхом отдавались голоса – то громкие, то приглушенные, дело, видно, было в особой акустике просторных залов на первом этаже и фантастически высоких потолках.

Они с Капитолиной шли по коридору, и она с гордостью показывала спальни – их двери были распахнуты, все напоминало дорогой отель. Декор каждой комнаты отличался от остальных. Роскошь, бьющая в глаза, осталась на первом этаже, здесь же все устроили по-королевски уютно и комфортно.

Мещерский выбрал для себя относительно строго декорированную спальню с большой кроватью и ванной, отделанной черным мрамором. Он оставил там свою сумку, забрал лишь ноутбук. И попросил Капитолину в качестве домашнего гида-поводыря отвести его в библиотеку, где ждала коллекция Константина Вяземского.

Библиотека относилась к разряду парадных комнат и располагалась на первом этаже. Обстановка оказалась именно такой, как ожидал Мещерский: дубовые панели, дубовые шкафы, кожаные кресла. Что еще могли предложить Феликсу дизайнеры для оформления библиотеки, как не классический оксфордский стиль?

На большом круглом столе были разложены пухлые тетради и блокноты в кожаных и матерчатых синих, коричневых и грязно-серых, затертых, засаленных обложках. Тут же громоздились кожаные папки, в которых хранились старые путевые карты.

Мещерский глянул на все это изобилие, потом подсчитал блокноты и тетради – двадцать восемь. Он взял ту тетрадь, что лежала сверху, – мелкий, бисерный, убористый почерк князя Вяземского напоминал арабскую вязь. На полях теснились пометки, рисунки, указания широты и долготы. Тетрадь оказалась исписанной от корки до корки. На внутренней стороне титульного листа уже другим почерком было выведено: тетрадь №…

Мещерский понял, что за два дня такое количество текстов и еще карты на подлинность не изучить – это физически невозможно. И это лишь часть архива Константина Вяземского за 1892 год – о его путешествии во Вьетнам, Бирму и Лаос! Дальний родственник ползал, скакал, галопировал по Азии верхом в сопровождении кучки казаков. Как он умудрялся возить с собой в седельных сумках весь свой грандиозный архив? Или он отсылал его частями с почтой в Российское консульство?

Для начала Мещерский обратился к папкам с картами. Он любил старые карты, как любят книги, как любят стихи. Он с головой погрузился в их изучение, в визуальный осмотр чернил, бумаги, графики. Открыл свой ноутбук, начал делать записи.

Время летело незаметно, как вдруг…

– Я не могу больше терпеть! Это адская боль! Вы вообще люди или кто?!

Женский крик эхом пронесся по дворцу.

Мещерский подошел к дверям библиотеки, открыл их и увидел ту самую роскошную гостиную, стены которой затягивал алый сафьян. Громкие раздраженные женские голоса слышались из-за дверей следующего помещения.

Мещерский распахнул белые двери.

Впоследствии, когда произошли все эти ужасные, необъяснимые события, он часто вспоминал этот момент. Он увидел и услышал нечто, но что? В тот момент он воспринял все это просто как ссору с криками по непонятным причинам, как сполох очередного скандала. Но его первое впечатление было в корне неверным. И впоследствии он раз за разом прокручивал в мозгу эту сцену и пытался сосчитать ее зрителей и участников.

За алой гостиной располагалась небольшая комната, практически лишенная мебели, – проходная, куда выходили двери еще двух помещений. Двери были открыты.

Это были каминный зал и еще один зал, стены которого украшали картины. Впрочем, галерею – а это и была галерея – в тот момент Мещерский не рассмотрел, потому что на пороге стоял Феликс и загораживал вид.

Каминный зал преобразился. Там каким-то непонятным чудом появился походный бар с деревянной стойкой и стеллажами, уставленными хрусталем, – сборная конструкция. За стойкой царил бармен-кудесник в оранжевом пиджаке. В креслах и диванах от Дольче – Габбана расположились гости с бокалами. Мещерский увидел Евдокию Жавелеву, Юлию Смолу. В дальнем кресле, у окна, утопал какой-то светловолосый мужчина. Он сидел вполоборота, отвернувшись. И тогда Мещерский его не узнал.

У камина, на отшибе от всех, поставив кресло спинкой к гостям, сидел Артемий Клинопопов.

Все прислушивались к новой сваре.

– Я не могу больше терпеть! Это пытка настоящая!

Кричала няня по имени Света – Мещерский сразу узнал ее. Светленькая пышечка. Она стояла в центре проходной комнаты рядом с Капитолиной. Аякса с ней не было. И свой салатовый передник няни из моющейся ткани она сняла. Волосы были собраны в хвост и затянуты резинкой. На плече болталась увесистая кожаная сумка. На няне было надето что-то вроде спортивной ветровки. Но в тот момент Мещерский не обратил внимание ни на цвет ветровки, ни на сумку, которую сжимала девушка, он слышал лишь ее резкий крик, похожий на скрежет по металлу:

– Это пытка! Я не могу…

– Это мы не можем! – кричала на нее багровая от гнева Капитолина. – Как это так, без спроса? Я вас в холле у дверей поймала! Где это видано – уходить тайком, вечером, никого не предупредив, ничего мне не сказав?!

– Я сама не знала, что так получится, я думала, вытерплю, но это невозможно терпеть! – возражала ей няня Светлана.

– Света, зайдите, – сказал Феликс, отступая в дверном проеме на шаг. – Капа, я разберусь с этим сам.

Няня Светлана прошмыгнула мимо него в картинную галерею. Феликс закрыл двери. Но через минуту визгливый голос молодой няньки снова взмыл ввысь – она качала права хозяину.

– Ничего такого, обычное недоразумение с прислугой, – Капитолина обращалась к гостям, бывшим уже здорово навеселе.

Она обернулась на двери галереи и покрутила у своего виска пальцем.

Мещерский вернулся в библиотеку.

Позже, когда все они очутились внутри страшного кошмара, он настойчиво спрашивал себя: что он видел в этой проходной комнате?

Что видели и что поняли другие?

Глава 13

Ребус фон клевера

29 мая

Сергей Мещерский проснулся с ощущением сухости во рту, словно наглотался песка. В окно светило солнце. Он сначала даже не понял, где он. Потом вспомнил. Глянул на часы – без малого полдень. Никогда прежде он не вставал так поздно.

Вчера вечером он засиделся в библиотеке допоздна – просмотрел треть карт и путевых маршрутов Константина Вяземского. Карты были подлинные, в этом Мещерский сомнений уже не имел.

За плотно закрытыми дверями библиотеки палаццо жил ночной жизнью. До Мещерского долетал громкий женский смех. И, пялясь на широту и долготу в дневниках путешественника по Азии, Мещерский невольно прикидывал, кто же это хохочет так призывно – то ли Евдокия Жавелева, то ли Юлия Смола. Теледивы… светские львицы… шикарные бабы, приехавшие в деревню Топь ради того, чтобы пить без боязни огласки.

Ровно в полночь в библиотеке, словно коварная фея, появился с бутылкой скотча и бокалами Гарик Тролль.

– Как продвигаются наши дела? – спросил он Мещерского, усаживаясь на край стола и разливая скотч.

– Очень интересная коллекция карт. Большая редкость.

– Вам все понравилось? Сергей, а правда, что этот Вяземский – ваш родственник?

– Очень дальний, – как отзыв на пароль выдал Мещерский.

– Князь, надо же… Братан прямо обалдел, когда узнал, что к нему князь пожалует. – Гарик пальцем пододвинул бокал к Мещерскому: – Ваше здоровье, князюшка. Кстати, а каково это – быть князем, потомком старинного рода? Я мемуары, помню, читал одной девчушки, подружки Марины Цветаевой – Майи Кудашевой. Она описывала, как они все тусовались в десятых годах, и она залетела, а ее муж был князь.

– Князь Сергей Кудашев, – сказал Мещерский.

– Угу. Тоже ваш предок?

– Очень, очень, очень дальний родственник со стороны прабабушки.

– И Марина Цветаева все ее спрашивала: «Что чувствуешь, милочка, когда в животе князь?» Даже Цветаева перед аристократами робела. Чего уж о нас с братцем, плебеях-замкадниках, говорить.

– Ваше здоровье, Гарик, – Мещерский выпил скотч. – Вы известный человек. Ваш брат Феликс – человек знаменитый. Звезда.

– Бабки звездность перестала приносить. – Гарик улыбался. Светлые, словно вылинявшие от зноя глаза его напоминали две стертые медные монеты. – Думаю, Боб Данилевский просветил вас, что Феликс по-крупному на мели. Шоу его провалилось. Творческий кризис вцепился в горло. Депрессуха. Я его не виню ни в чем. Сейчас многие не то что процветать перестали, а просто бедствуют, хотя пытаются это скрывать. Телевидение и раньше было помойкой. А сейчас это гнойная помойка. Жадные судорожные поиски денег, плюс добавилось идейное размежевание и постоянные скандалы, склоки. Гонорары урезаны, зрители от всего устали. Те, кто в телебизнесе, из порток выпрыгивают, чтобы за небольшие деньги выдать хоть какой-то контент, что имел бы зрительский рейтинг. Кто во что горазд. Пугачева в деревне Грязь в ванну лезет при включенных камерах в предверии семидесятилетнего юбилея. На Первом раньше все пели, а теперь пляшут как заводные. Даже отчислить по количеству баллов с танцулек не могут – отчислишь с танцев, а плясать больше некому. Уже пятидесятилетние матроны в ход пошли. Хоть что-то, хоть как-то, хоть голым задом на ежа. Хоть Валуева в «Спокойной ночи, малыши».

– У вас была передача – телефонные розыгрыши.

– Врагов я себе нажил пранкерством – не счесть, – Гарик усмехнулся. – Клинопопов вон, горе-злосчастье питерское, и тот шипит как кобра. Я сначала пародировать пробовал. Раньше все в ящике Жириновского пародировали. А сейчас это обрыдло всем хуже горькой редьки, – Гарик сказал это голосом Жириновского. – Что толку пародировать Пореченкова, например, или Ваню Фонарева? Их никто по голосу не узнает. Еще в лицо как-то узнают, и на том спасибо. Про остальных – кто из сериала в сериал, как дерьмо в проруби, мотается, – вообще молчу. Это, как незабвенный Валерий Золотухин говаривал, «банда анонимов» – он выдал это голосом Валерия Золотухина.

– Время идет, все меняется, – нейтрально проговорил Мещерский.

– Помогите Феликсу продать всю эту канитель, – Гарик рукой с бокалом обвел стол, заваленный папками с картами и тетрадями-дневниками. – Посодействуйте как специалист, найдите покупателя, который не поскупится.

– Банк купит, – пообещал Мещерский, – насчет цены Феликс должен будет договориться сам. У меня к нему есть один вопрос. Хорошее предложение. Это не связано с коллекцией Вяземского.

– Да братан готов продать что угодно, лишь бы заплатили. Вон до чего дело дошло – он дом свой под пьяные оргии вынужден сдавать. Вас это, как я понял, сильно коробит.

– Нет, я понимаю. Обстоятельства.

– Нужда заставит, хотите сказать? – Гарик хохотнул. – Вы ели? Ужинали? Я, например, нет. Пойдемте в столовую. Перекусим. Клубный буфет накрыт круглосуточно.

В столовой, у шведского стола, уже изрядно разоренного клиентами клуба «ТЗ», они наложили себе полные тарелки. Гарик все подливал Мещерскому из бутылок собственноручно.

Никого из гостей в столовой Мещерский не увидел. А сам после обильных возлияний не помнил, как добрался до спальни. Порок заразителен, как корь!

И вот теперь он проснулся в полдень. Сполз с огромной двуспальной кровати и…

Смех за дверью. Нежный, женский. Ехидное хихиканье.

Мещерский подошел к двери и выглянул. Странное зрелище открылось его взору.

Дверь спальни напротив распахнута, и на пороге – Артемий Клинопопов. По его расхристанному виду и помятому лицу было видно, что он либо спал одетым, либо так и не ложился. От него несло спиртным. Он завороженно и тупо смотрел в конец коридора.

Женщина удалялась медленно и плавно, раздеваясь на ходу.

Высокая, тонкая, как спица. Мещерский не сразу узнал Евдокию Жавелеву с распущенными темными волосами.

За Евдокией и Клинопоповым наблюдал мальчик лет двенадцати – худенький, невысокий, рыжий, с темными глазами и сумрачным выражением лица. Очень серьезный. Он был одет в спортивный костюм из серой фланели.

Евдокия плыла по коридору, на ходу высвобождая плечи из белого атласного халата. Одно голое плечо, другое, голая спина. И вот уже белый атлас волочился за ней как шлейф. А она, абсолютно голая, шествовала так легко, словно ноги ее не касались земли. Спина гибко извивалась, как у змеи, маленькие мускулистые ягодицы приковывали к себе взгляд.

– Что вы делаете? – вырвалось у Мещерского. – Тут ребенок… Мальчик, ты кто?

– Брысь отсюда, крысеныш. Тебе еще рано… Пошел! – Евдокия через плечо обернулась. – Ненавижу детей. Недорос подглядывать.

– Это он за вами подглядывает, а не я, – сказал мальчик, указывая на Клинопопова. – Слюни распустил, старый.

– Не смей грубить, – язык Клинопопова заплетался. – Мал еще. Но понять должен – знаешь, кто это? Это блудница Вавилонская, дщерь греха. Сосуд мерзостей плотских. Берегись ее!

– Мальчик, тебя как зовут? – глупо спросил Мещерский.

– Напились как свиньи, – вместо ответа по-взрослому брезгливо отчеканил мальчик.

Евдокия тем временем широко распахнула одну из дверей. Это оказалась ванная. В ней гудела вода, наполняя до краев мраморную ванну на ножках, похожих на позолоченные львиные лапы. На глазах всех троих голая Евдокия залезла в ванну и погрузилась в воду до шеи.

Перед глазами Мещерского, как вспышка, – вид ее тела: груди как маленькие виноградные гроздья, плоский живот и темный треугольник.

– Ужрались! – бросил мальчик, повернулся и побежал по коридору. Скрылся за дверью.

– Артемий Ильич, дуууууушечка, невинный вы наш, богомольный вы наш, присоединяйтесь! Вода горяяяяяяяяячая и я горяяяяяяяячая, пылаю, – позвала Клинопопова Евдокия и снова засмеялась нежно и зазывно, как серебряный бирманский колокольчик.

Мещерский захлопнул дверь своей спальни. Он взмок, щеки его пылали. Пришел в себя он лишь под холодным душем в ванной.

Когда он вышел из ванны, на столике рядом с кроватью его ждал поднос с завтраком и кофейник. Мещерский не слышал, как горничная принесла все это.

Он нехотя поел, оделся, привел себя в порядок. И самостоятельно отыскал в лабиринте дома библиотеку.

На этот раз он решил читать дневники. Открыл свой ноутбук. Впрягся, как вол, в работу, но сцена в коридоре не давала ему покоя. А потом услышал голоса. Голос Евдокии узнал сразу.

И неведомая сила повлекла его глянуть, что на этот раз отчебучили клиенты клуба «Только Звезды».

Он прошел через алую гостиную, через ту проходную комнату, где накануне скандалила няня. Голоса доносились из галереи, двери ее были приоткрыты.

Мещерский вошел.

– Эти четки с Тибета, мне их подарил буддийский лама, надо же, какая жалость! Наверное, нитка сгнила.

– Сейчас все соберем до бусины.

Евдокия, Юлия Смола и невысокий блондин в потертых джинсах и белой рубашке стояли посреди галереи. Гарик Тролль и тот самый рыжий мальчишка в сером спортивном костюме, встреченный Мещерским в коридоре, ползали на коленках по навощенному паркету, заглядывали под кресла и демонстрационные музейные витрины и что-то собирали.

Блондина в белой рубашке с расстегнутым воротом и полупустым бокалом для виски Мещерский узнал – то был популярный актер Иван Фонарев.

Но не он и не Евдокия, позвякивавшая кубиками льда в своем коктейльном бокале, привлекли в тот момент его внимание. И не мальчик, и не Гарик Тролль.

А картины галереи. Сама галерея не могла похвастаться большой площадью, и дизайн выглядел скромно: стены, выкрашенные белым, чтобы ничто не отвлекало.

Картины размещались в два ряда на левой стене от входа, так чтобы свет из двух окон создавал естественное освещение. Мещерский скользнул взглядом – все вперемешку: Левитан, Бакст, Айвазовский, Поленов, Натан Альтман, Сомов, Билибин, Бурлюк, из современных – Дубосарский.

На противоположной от двери стене висели в ряд всего четыре полотна. Не слишком большие по размеру.

Мещерский глянул на них и ощутил в животе холод – словно он проглотил ледяную глыбу.

– А, наш князь Серж Мещерский! – Гарик Тролль поднял голову от пола. – Хорошо спали, ваше сиятельство?

Мальчишка, ползавший на коленках, хихикнул. Он поднял голову и тоже посмотрел на Мещерского. А тому показалось, что он персонаж сцены из романа «Идиот». Князя Мышкина, юродивого, так же встречали в богатых гостиных.

– Тибетские четки собираем, – прокомментировал свои действия ГарГарик. – Миша, да все уже, хватит.

– Нет, вон туда еще бусины закатились. – Рыжий мальчик по имени Миша ловко нырнул головой под дубовую витрину на ножках, где под стеклом были выставлены миниатюры.

Когда вылезал, пятясь, он толкнул Ивана Фонарева. Но тот не среагировал. Он пристально смотрел на четыре картины на стене.

На картины взирала и Евдокия Жавелева.

– Ужас! – сказала она. – Как такое вообще можно дома вешать?

Мещерский шестым чувством понял: вот они, четыре картины Юлиуса фон Клевера, объединенные общим названием «Пейзаж с чудовищем».

Но поначалу воспринял их как жуткий ребус.

Как и те полотна, что он видел в Интернете с подачи Данилевского – «Лесной царь», «Забытое кладбище», – эти картины были написаны в строго реалистичной, академической манере, с максимально точным изображением деталей. И это тревожило больше всего. Этот подчеркнутый реализм, приземленность – при пугающей фантастичности некоторых других вещей.

Первая картина изображала итальянский пейзаж – так, по крайней мере, сначала показалось Мещерскому. Белая итальянская вилла в буйно разросшемся парке. Кипарисы, пальмы, кусты роз. Закатное небо, словно пронзенное оранжевыми лучами заходящего солнца. На втором этаже – открытая терраса, а на ней изображены дамы в кринолинах и господа в сюртуках – хорошее общество девятнадцатого века, собравшееся скоротать итальянский вечер. А в правом нижнем углу картины фон Клевер изобразил нечто.

Косматая тень под сенью миртовых зарослей. Тень еще более темная, чем кусты, зеленые заросли – декорации для этого размытого существа, припавшего к земле и смотрящего в сторону итальянской виллы. На фоне четкой академической живописи фантом был изображен словно в небрежной смазанной манере, однако производил тревожное, почти физически страшное впечатление именно тем, что нельзя было понять, кто или что изображено. Зверь ли, человек ли, или то и другое – полужабья-полуобезьянья поза, первобытная мощь во всем облике, скрюченные конечности, напружиненные, словно для молниеносного хищного броска.

Вторая картина изображала фасад виллы крупным планом. Словно вы, зритель, приблизились к дому. И закат уже догорел. В пепельных сумерках в римском парковом светильнике мерцал огонь, отбрасывающий отсветы на фасад и на песчаную аллею, ведущую к парадному подъезду. Белый фасад виллы словно фосфоресцировал. Было отчетливо видно, что второе по счету окно на первом этаже распахнуто настежь. А на песчаной аллее почти у самого крыльца лежала мертвая птица – белый павлин. Он лежал на спине, поджав скрюченные лапы по-куриному. Брюхо его было распорото, выпущенные кишки и ошметки окровавленной плоти были изображены художником с анатомической точностью. На песке вокруг павлина валялись белые перья.

Мещерский ощутил, что ему не хочется смотреть две другие картины. Этой, с изуродованной птицей, достаточно.

Однако удержаться было нельзя.

Следующая картина изображала… Ну, словно вы попали внутрь виллы. Возможно, через то самое распахнутое настежь окно, оставив позади себя растерзанного, выпотрошенного павлина. Комната, освещенная одинокой свечой. Комната – детская. Колыбелька в углу. Открытое окно, вздутая ночным ветром кружевная занавеска. И везде – кровь. На разбросанных по полу белых подушках, на атласном одеяльце – жуткие багровые пятна. Лужа крови на полу. Брызги крови на деревянном изголовье колыбельки, на стене.

В этот момент Иван Фонарев подошел ближе и заслонил от Мещерского четвертую картину. Затем он отвернулся, отступил, словно искал в галерее место, откуда будут одновременно видны все четыре полотна.

Четвертая картина изображала все ту же виллу – вид немного удаленный, с перспективой. Дом словно уменьшился в размерах. Над виллой всходила луна, видом своим напоминающая недреманное око. Тьма в парке сгустилась, но можно разглядеть, что то самое окно на первом этаже все еще распахнуто.

Но не на эти мелкие, однако весьма четко изображенные подробности обращал внимание всякий, кто бы взглянул на «Пейзаж с чудовищем».

А на то, что смотрело прямо на зрителя, изображенное в центре крупным планом. Фигура до пояса, словно она в три прыжка приблизилась к картинной раме и вот-вот готова была перемахнуть через нее, чтобы вырваться из пейзажа в реальный мир. Это был человек, заросший волосами, смахивающий на оборотня. Или мертвец-вурдалак. Или демон. Фигура принадлежала чудовищу – шерсть, когтистые лапы. А вот лицо было вполне человеческим, если бы не одна деталь: жуткий взгляд, полный ярости, безумия и торжества, – дикая гримаса, искажающая черты. Гримаса хищника, возвращающегося с удачной охоты.

Во рту… нет, в пасти своей тварь держала тельце младенца, истекающее кровью. Крохотная ручка и ножка были отгрызены. Эти маленькие окровавленные культи художник тоже изобразил с анатомической точностью.

Мещерский ощутил, что его бросило в жар.

– Это Юлиус фон Клевер «Пейзаж с чудовищем»? – спросил он.

– Ага. – Гарик поднялся. Он подошел к Юлии и молча протянул ей горсть цветных бусин.

Она так же молча приняла. Потом взяла собранные бусины и у мальчика Миши.

– Спасибо.

– Не за что. – Мальчик покосился на Ивана Фонарева. Казалось, того заворожили картины.

– Ребус какой-то, – сказал Мещерский. – Жутко, но непонятно.

– Легенду надо знать, – пояснил Гарик Тролль. – Это иллюстрация фон Клевера к одной страшилке середины девятнадцатого века.

– Страшилке?

– Реальное событие – убийства в Риме, на вилле Геката, и судебный процесс – обросло невероятными подробностями и превратилось в известную легенду.

– Гарик, расскажите подробно, – попросил Мещерский.

– А что рассказывать-то? Я сам все это в каталоге аукциона вычитал, когда брат эти штуки купил, – Гарик говорил нарочито небрежно. – Юлиусу фон Клеверу во время поездки в Вену случайно попалось в журнале описание судебного процесса по делу об убийствах на вилле Геката, свидетелем которых стал французский драматург и мистик Эмиль Ожье, увлекавшийся спиритизмом. С его подачи этот процесс превратился в страшную легенду. В Риме в шестидесятых годах Ожье познакомился с супругами из Австрии Кхевенхюллер. И вовлек их в свои занятия спиритизмом. Во время одного из спиритических сеансов эти типы – Йохан и Элизабет – задушили своего кузена, молодого князя Кхевенхюллера. Позже, на суде, Элизабет в этом убийстве призналась, сказала, что они с мужем сделали это из-за наследства, из-за замка Ландскрон. А потом, во время другого сеанса, Элизабет зверски убила своего первенца – маленького сына. Ее застали с поличным, всю в крови, в его детской. На суде она в детоубийстве не созналась. Ее держали всю жизнь в сумасшедшем доме, потому что она рассказывала невероятные вещи о том, что якобы увидела в ту ночь в детской. Ее мужа держали в тюрьме пожизненно. Эмиль Ожье слышал о показаниях Элизабет на суде и написал для журналов по спиритизму несколько статей, посвященных этим событиям. Он пересказывал бред детоубийцы – мол, это демон, злой дух, вызванный с того света, растерзал ребенка, а не она. Легенда же добавила к этим россказням важные детали: что то был не демон, а убитый супругами Кхевенхюллер кузен. Это он встал из могилы в образе чудовища, явился на виллу Геката и отомстил за свою смерть – загрыз их первенца. Око за око, зуб за зуб.

– Гарик, есть и другой вариант этой легенды. Ты мне в прошлый раз рассказывал. Или не ты, а твой брат, – прервала его Юлия Смола. – По другой версии за наследство был убит не кузен – князь, а престарелый дядюшка. Его прикончили в собственной постели во время припадка астмы. А он потом встал из могилы, обернулся зверем и убил единственного ребенка своих убийц.

Гарик ничего на это Юлии не ответил. Повернулся к ней спиной и обратился к Мещерскому:

– Юлиус фон Клевер в присущей ему манере проиллюстрировал легенду о чудовище-детоубийце, так поразившую его в Вене.

– Такой реализм, мать вашу… – хрипло произнес Иван Фонарев.

– Страшные картины, – отозвался Мещерский. Он сказал, что думал.

– Комикс. Ужастик. – Мальчик по имени Миша пожал плечами. – Это как манга-комикс. Каждый рисунок – как киношный кадр. Что тут такого? Тоже мне, монстр.

Мещерский подумал: шкет абсолютно прав. Это словно замедленные кадры, каждый добавляет свое и словно ведет зрителя поэтапно: хозяева и гости на вилле Геката, закат, чудовище уже здесь, оно следит, ждет своего часа. Убитый павлин – чтобы криком своим никого не всполошил. Открытое окно. Царапины когтей на дереве. Опустевшая детская, залитая кровью.

И финал – чудовищная месть, детоубийство. Чудовище – тут рядом, на расстоянии вытянутой руки. Смотрит на тебя из тьмы, зажав свою добычу в зубах.

Глава 14

Тихая оргия

29 мая

Мещерский трудился над путевыми дневниками Вяземского до самого вечера, не разгибая спины и не отрываясь от ноутбука. Но к закату проверил на подлинность лишь десять из двадцати восьми толстых тетрадей. Он отослал по электронной почте письмо Роберту Данилевскому. Позвонить ему и посоветоваться он не мог из-за конфискованного мобильного.

Ему хотелось все закончить как можно скорее. Развязаться с коллекцией, передать Феликсу предложение о выгодной покупке картин фон Клевера и уехать из деревни Топь. Он чувствовал здесь себя неуютно, не в своей тарелке, точно пленник в чужой стране.

Но Феликс своего обещания побеседовать не сдержал. Когда Мещерский увидел его, он понял, что все разговоры с хозяином дворца придется отложить минимум на сутки. Дела обсуждают на трезвую голову, а Феликс, как и его гости, был нетрезв.

Впоследствии Мещерский часто размышлял о том, так ли уж пьяны были вечером 29 мая гости палаццо. В тот момент ему казалось, что он находится в окружении алкоголиков. И с тоской думал, каково это – быть с алкашами, пусть и звездными, под одной крышей. Но позже, вспоминая тот вечер, он все чаще приходил к мысли, что, возможно, ошибся. И кто-то из клиентов клуба «ТЗ» и хозяев дома только притворялся пьяным.

В начале одиннадцатого Мещерский выключил ноутбук, от усталости он уже плохо разбирал бисерный почерк путешественника Вяземского. С самого завтрака во рту у него не было ни крошки, хотелось кофе или крепкого чая.

Он покинул библиотеку. Ему снова показалось, что он один в этом огромном доме-лабиринте. Он заглянул в каминный зал – никого. Передвижной бар клуба «ТЗ» куда-то переехал.

Он заглянул в алую гостиную – опять никого. Где-то мягко клацнула дверь, послышались удаляющиеся шаги по коридору.

Мещерский вышел из гостиной в проходную комнату и заметил, что дверь галереи приоткрыта. Кто-то только что побывал там. Странно, у него сложилось впечатление, что этот кто-то не хотел, чтобы его застали разглядывающим картины. Что за чушь? Почему?

Мещерский обошел первый этаж – никого. Все словно вымерло. Он очутился в вестибюле – холлом это помещение назвать было нельзя, нет холлов во дворцах-палаццо. Роскошная люстра не горела, включены были лишь матовые бра, освещавшие в нишах фальшивые римские бюсты. На галерее, окружавшей вестибюль наподобие балкона, справа раздались торопливые шаги.

– Извините, а где все? – громко спросил Мещерский.

Голос его эхом отозвался под сводами вестибюля. Звуки шагов замерли. Потом из тени показалась мужская фигура. Мещерский узнал Спартака Ивановича – мужа Капитолины. Позже он неоднократно вспоминал эту встречу в вестибюле. Спартак шел со стороны «хозяйского крыла» – это Мещерский понял уже постфактум. Там располагались апартаменты Феликса – его спальня и кабинет, спальня его брата Гарика, детская Аякса и примыкающая к ней комната няни.

– Все в столовой и на верхней террасе, – сказал Спартак. – Ужинают.

Мещерский поблагодарил его и вернулся тем же путем к лестнице на второй этаж. Поднялся – голоса гостей дома уже вели его, указывая путь на террасу, где он накануне разговаривал с хозяином дома.

– Убьешься, ненормальная! Слезь, кому говорю!

– Не хватай меня за руки!

В столовой, у «круглосуточного клубного буфета», снова уже основательно разоренного, – никого. Лишь передвижной бар в углу и клубный бармен в оранжевом пиджаке прикидывается слепым и глухонемым – занимается только своим делом, смешивает коктейли, выставляет их рядами на стойку.

Общество – на открытой террасе. Мещерский увидел темно-фиолетовое небо, затянутое тучами, огромную массу черной воды водохранилища, словно впитавшую в себя и сгустившиеся сумерки, и наступающий ночной мрак. Он увидел огоньки подсветки, ночных мотыльков, вьющихся вокруг этих пятен света, тени и распластанные в шезлонгах бесформенные фигуры. И на фоне неба, воды, ночи и туч – женский силуэт.

Женщина стояла на перилах террасы, широко раскинув руки и по-балетному вскинув ногу, пытаясь задрать ее еще выше, выше.

Это была Евдокия Жавелева во всей красе. Облаченная в вечернее платье из белого гипюра, с пышной длинной юбкой и спущенными плечами, она рисковала жизнью, пьяно отталкивая от себя пытавшегося удержать ее Феликса.

– Слезай, дурра!

– У тебя, душечка, иного имени для меня нет. Дура, дура, столько лет…

– Слезай, разобьешься в лепешку!

– А кто заплачет? Ты заплачешь обо мне?

– Дуся, хватит разоряться, – из шезлонга хрипло бросила ей Юлия Смола.

– Юлька, сфоткай меня. – Дуся-Евдокия отпихнула от себя Феликса и подняла свою длинную мускулистую ногу совершенно вертикально, как делают гимнастки и танцовщицы Большого Канкана. – Оооп!

– Чего снимать, юбка все портит. – Гарик, что-то жевавший, отсалютовал ей тарелкой и вилкой. – Ты, Дуся, лучше разденься. Это как ты с Мальдив фотки в Инстаграм загружаешь в одних стрингах.

– Не для тебя, обдолбанный.

– Куда уж мне, на тебя вся страна смотрит. У мужиков коллективный стояк, да, Дуся? А тебе в кайф. – Гарик жевал. – Дуся, ножку выше, выше давай, не видно же ни шиша. У букмекеров на тебя ставят – когда расхрабришься вконец и покажешь свою дырку в Инстаграмме во всей красе. Стринги долой!

– Дуся, прекрати, я прошу тебя, тут высоко, – взмолился Феликс. – Хоть газон внизу, упадешь – сломаешь шею.

– А меня на коленях просят, душечка, – пропела Евдокия. – Я гордая. Я для тебя не слезу. Пусть вон меня Артемий Ильич попросит. Артемий Ильич, я вам нравлюсь?

Она подпрыгнула на парапете, демонстрируя свою позу, обнимая поднятую вертикально ногу рукой.

Артемий Клинопопов, развалившийся в шезлонге – снова на отшибе от всех, не ответил.

– Дусь, слезай, я тебя сфотографировала. – Юлия Смола сделала руками жест, словно нажимала на кнопку объектива. – Все равно ж мобил ни у кого нет, так что зря выдрючиваешься.

Это небрежное замечание на удивление сработало лучше, чем все увещевания Феликса. Дуся-Евдокия спрыгнула с парапета на пол.

– Айда купаться, – предложила она.

– Вода холодная, сдурела? – хмыкнула Юлия.

– А Дуся по утрам у себя в имении в бочку со льдом залезает, да? – не унимался ГарГарик. – Моржуешь, старуха?

– Я в отличной форме.

– В твои-то годы!

– Я тебя переживу, – Дуся-Евдокия наставила на него палец. – А ты сдохнешь от своего снежка.

Гарик отсалютовал ей бокалом.

– Снежок? У кого? – встрепенулось тело в шезлонге. – Господа, что, дилер приехал?

Это хрипло-раскатисто-забубенно по-есенински произнес актер Иван Фонарев, которого Мещерский тоже поначалу не приметил.

Юлия Смола встала и направилась к нему. Села на подлокотник соседнего плетеного кресла и запустила ему в кудрявую шевелюру свои наманикюренные коготки.

– Убери от него руки, – сказал Гарик Тролль.

– Это почему же? – спросил Юлия Смола.

– Ваня, как тебя приняли в театре на Тверской? – бросил ему ГарГарик. – Нескончаемые овации, да? Крики браво? Гений сцены, новый Смоктуновский?

Актер Иван Фонарев ничего не ответил.

Мещерскому было непонятно, о чем речь, но его пора-зила мгновенно воцарившаяся на террасе тишина.

Дуся-Евдокия направилась, пошатываясь, к столику, взяла недопитый бокал.

– Скоты вы все безрогие, – сказала она. – Артемий Ильич, ваше слово – как набат. Скоты мы все тут, правда?

– Вертеп, – глухо произнес Клинопопов. – Вы по-человечески и говорить-то друг с другом не можете, лаете, как псы.

– А мы все тут друзья по несчастью, ста-аа-арые добрые друзья в одной глубокой попе, да? – пела Дуся-Евдокия. – Ой, князь, и вы здесь? Заглянули к нам на огонек?

Она словно только что увидела Мещерского. И вдруг разразилась громким хохотом, звонким, как колокольчик.

– Инстаграм твой сегодня ночью отдыхает, – примирительно заметил Феликс.

– Инстаграм как новый возбудитель умов, – изрек ГарГарик. – Выявляет скрытые инстинктивные склонности прекрасного пола к нарциссизму и эксгибиционизму. Это прямо эпидемия какая-то с селфи без трусов! То и дело читаешь – то та сделала селфи без нижнего белья, то эта. То задницу показывают – моя круче, чем у Ким Кардашьян. Причем вирус сей поражает в основном дам поживших – от тридцати и старше. Дуся, внуши своим ровесницам через сеть, сорокапятилеткам, что баб в сорок пять без трусов разглядывать – это грустно. Сплошные разочарования.

– Тебя давно не били? – огрызнулась Дуся-Евдокия.

– Да меня все только бить и собираются, – хмыкнул ГарГарик. – Вон, гений сцены Мамонт Дальский наш рожу кривит угрожающую. В роль братка из «Бандитского Петербурга» входит.

Иван Фонарев и на это не среагировал. Залпом допил свой бокал.

– Ну, отметельте меня, если вам легче от этого станет. Может, на сердце повеселеет, – не унимался Гарик Тролль. – Сейчас всюду, куда ни ткнешься, в какую дыру ни сунешься – везде как на похоронах. Убытки считают, репу чешут. Ну, как же мне вас развлечь, гости дорогие? Ну, хотите, сейчас позвоню – разыграю кого-нибудь? Хотите этому позвоню – который бла-бла-бла бубнит, который рэпер… Рэпер Триппер? Дуся, возьми на заметку – мужик богатый, хоть и малограмотный.

– В Омск позвони насчет разбитых дорог, – засмеялась Юлия.

– Без меня пацаны уже звонили, – отмахнулся ГарГарик. – Везде конкуренты, и в пранкерстве тоже.

– Князь, расскажите анекдот. – Дуся-Евдокия обратила лицо свое к Мещерскому.

– Не приставай к человеку, – сразу одернул ее Феликс.

– Да скука такая, сил нет!

– Ногу задери или разденься и прикройся букетом, – непередаваемым тоном посоветовала ей Юлия. – Это развлечет.

– Твое кулинарное шоу скоро совсем попрут, – зло бросила ей Дуся-Евдокия. – Тебя и раньше смотреть не хотели. Ты себя когда-нибудь за готовкой видела? Пальцем в соус тычешь, а потом палец облизываешь.

– Это специально, – хмыкнул Феликс, – это зрителей возбуждает.

Сцена до боли напоминала финал «Сладкой жизни» Феллини. Так решил в тот момент Мещерский. Нет, клиенты клуба «ТЗ» не ездили друг на друге верхом и не дрались диванными подушками, вывалявшись в перьях. Оргия была тихой. Но в этой тишине, в этой вечерней прострации, сдобренной алкоголем, нет-нет да и вспыхивали электрические разряды.

– Соблазн и грех. Кулинарные шоу тоже надо запретить, как песни Шнура. Да, господин Клинопопов? – засмеялся Гарик Тролль. – Свежие невские инициативы.

Артемий Клинопопов не откликнулся на подначку. Мещерский глянул в сторону его кресла на отшибе и увидел, что оно пусто. Никто не заметил, как Клинопопов удалился с террасы. Никто не услышал его шагов.

Глава 15

Опознание

30 мая

Катину версию по поводу изнасилования потерпевшей полковник Гущин начал проверять, позвонив эксперту. Криминалист уже был на пути в Истру, куда увезли тело.

– При визуальном осмотре одежды на нижних конечностях жертвы признаков нет, – ответил тот. – Но это ничего не значит, брюки могли на нее потом снова натянуть, прежде чем бросить труп в воду. Надо смотреть по состоянию белья уже в прозекторской, я для себя это уже пометил. Есть ли травмы половых органов и ляжек. Но если травм никаких нет, факт изнасилования будет установить практически невозможно вследствие того, что тело больше суток пробыло в воде. В любом случае ни по сперме, ни по слюне, как носителя ДНК, мы насильника не установим, с утопленниками это нереально.

Сотрудники розыска снова опросили конюхов и просмотрели пленки охраны, но никаких новостей о «горничной Наташе», якобы выгнанной безумной хозяйкой «замка Отранто», не получили. Единственная новость, что в утопленнице горничную вроде как не признали – не та, не похожа, а может, и она?

Гущин снова отрядил оперативника к коттеджу Лауры Хапиловой и приказал во что бы то ни стало добиться допроса хоть кого-то из обслуги безумной старухи.

– А мы поедем к Феликсу Санину, – объявил он Кате. – Это единственное фактически обитаемое тут домовладение. Может, там нам с опознанием повезет.

Катя подумала, что он говорит о «фактически обитаемом домовладении», словно о сказочном «зимовье зверей».

Было без малого девять утра, когда они подъехали к высокому белому зданию в итальянском средневековом стиле с новомодной пристройкой из стекла и бетона. Таким Катя впервые увидела жилище Феликса Санина, известного на всю страну шоумена, продюсера и организатора эстрадных конкурсов, человека, о ком беспрестанно писала, сплетничала пресса и Интернет.

Перед домом простиралась аккуратно подстриженная зеленая лужайка. Вокруг росли деревья – молодые, посаженные после строительства, и старые – липы и дубы, бережно сохраненные, не выкорчеванные во время разработки участка. Дом стоял на берегу водохранилища. С лужайки была видна часть песчаного пляжа и в отдалении – небольшой деревянный причал. На дорожке, посыпанной гравием, ни одной машины. Двери закрыты. Дом, казалось, еще не проснулся.

Гущин приказал водителю громко и долго сигналить. Сам он вместе с Катей и двумя оперативниками подошел к входу – плоская лестница, кованые фонари подсветки, массивная дверь.

Им не пришлось даже звонить, как в коттедже безумной старухи, – звук автомобильного сигнала сработал. Дверь открылась. На пороге появился пожилой мужчина в черном спортивном костюме – полноватый, но с явной военной выправкой. Загорелое открытое лицо его было в морщинах, седые волосы подстрижены ежиком.

– В чем дело? – спросил он. – Что вам угодно?

– Полиция Московской области. – Гущин представился и показал удостоверение. – С кем я говорю?

– Спартак Раков, я здесь работаю. Так что вы хотели?

– Вы охранник? – Гущин скептически окинул взором фигуру Ракова – староват для телохранителя. – Могу я побеседовать с хозяином дома?

– Феликс Георгиевич еще спит. Вы скажите, что нужно, я ему передам позже.

Катя поняла: и здесь их в вежливой форме посылали куда подальше. Гущин от такого приема рассердился. Он кивком приказал оперативнику достать фотографию и предъявить.

– Эта женщина вам знакома?

Спартак Раков нехотя глянул на снимок, он уже хотел сделать жест – нет, подите вы… Но внезапно глаза его округлились от удивления. Он захлопал себя по карманам, вытащил очки в очешнике, воздел на нос, взял фотографию в руки и…

– Ох… да это же Света! – воскликнул он. – Что случилось? Она что…

– Убита, – коротко бросил Гущин. – Так кто это?

– Это наша Света. Света Давыдова. Она няня… Ох, это как же? Это что же? Да кто ее убил?

– Мы сейчас это и пытаемся установить, – ответил Гущин. – Можем мы зайти в дом?

– Конечно, проходите, – с пожилого Ракова разом слетел весь апломб. – Я сейчас позову жену.

Они вошли – Гущин, Катя и один из оперативников. Второй по инструкции остался снаружи.

Катя подняла взор свой к высоченному потолку: огромный вестибюль, словно в музее. Мраморный пол, стены под мрамор.

– Когда вы видели Светлану Давыдову в последний раз? – спросил Гущин.

– Я сейчас позову жену, она в курсе. – Раков нашел на стойке у дверей рацию-переговорник. – Капа, тут такое дело… тут полиция явилась. Спрашивают про няню.

– Мы хотели бы поговорить с Феликсом Саниным. Немедленно, – отчеканил Гущин. – Разбудите его.

– Капа, буди самого, – забубнил в рацию Раков. – Они самого требуют.

– Значит, Давыдова работала здесь няней? – спросил Гущин. – И вы узнали ее на снимке?

– Это она, конечно, это она! – взволнованно воскликнул Раков. – Да что случилось-то с ней? Как ее убили? Кто? За что?

– Вы сами ее когда последний раз видели?

– Позавчера.

– 28 мая? – уточнил Гущин. – Припомните во сколько?

– Капа, моя жена Капитолина Павловна, вам все расскажет. Света уехала позавчера, внезапно. Тут из-за этого шум был в доме. Потому что обслуживающий персонал не может вот так просто покинуть место работы, надо предупредить, особенно когда…

– Особенно когда что? – спросила Катя, решив поучаствовать в допросе.

– Особенно когда няней при ребенке малом работаешь, – сказал Раков. – А вот и жена моя Капитолина Павловна.

В огромном вестибюле, в дальнем конце, на пороге открытой двери возникла новая фигура – полная женщина лет пятидесяти, рыжая и тоже в спортивном костюме и мягких мокасинах.

Полковник Гущин громко, на весь вестибюль представился и ей.

– Что случилось? – спросила рыжая Капитолина грудным голосом.

Оперативник сунул ей под нос фотографию утопленницы.

Капитолина сдавленно ойкнула и закрыла рот рукой.

– Света… о боже…

– Вы кем здесь служите? – спросил ее Гущин.

– Я веду дом… мы с мужем помогаем… Я нанимаю обслугу, слежу за домашними делами, порядком и… Света тут мертвая, да? – Капитолина словно не верила глазам своим, разглядывая жуткий лик утопленницы. – Но что… но как это вышло?

– Ее убили, мы устанавливаем факты, – коротко ответил Гущин. – Вас просили разбудить хозяина дома. Светлана Давыдова работала няней его сына?

Катя глянула на Гущина. Конечно, он в курсе. Весь Интернет полон рассказами о семейных делах Феликса Санина. О его маленьком сыне. О том, что Феликс воспитывает ребенка один, потому что этот ребенок…

– Что случилось? Что за шум?

Еще одна дверь, теперь уже в другой половине вестибюля, распахнулась, и они увидели Феликса Санина.

И, конечно, сразу его узнали. Он был небрит, вид имел помятый, непрезентабельный. Одет, как и Раков, в спортивный костюм – однако очень дорогой итальянской фирмы, но нацепленный поверх несвежей футболки, явно наспех. На ногах – белые кроссовки той же дорогой фирмы. Незастегнутые липучки их топорщились.

– Тут полиция приехала, Феликс Георгиевич, – сказал ему Спартак Раков.

– Полиция? Да мы вроде вчера совсем не шумели. Кто-то пожаловался?

– Это не из-за шума, – возразила Капитолина. – Они из-за…

– Вам знакома эта женщина? – Гущин сам лично сунул знаменитости под нос фото утопленницы.

– Нет… ох, да… в каком она виде… Это Света, наша няня, – голос Феликса, и так хриплый со сна, мгновенно сел.

– Можем ли мы с вами поговорить приватно? – спросил его Гущин.

Феликс все глядел на снимок. Затем медленно кивнул.

Глава 16

Пытки?

То, что личность жертвы установили так быстро, фактически через три часа после обнаружения тела, несколько подбодрило Катю. Она уже прикидывала в уме: ага, вот сейчас старик Гущин вцепится в знаменитого шоумена как бульдог, и они начнут распутывать, разматывать, раздербанивать этот клубочек.

Ей пришло на ум: она Гущина «стариком» про себя именует. А сколько лет полковнику? Лысый толстяк, ас уголовного розыска и шеф криминальной полиции вот уже сколько лет собирается на пенсию, кряхтит – «это в мои-то годы». А лет-то ему не семьдесят, не восемьдесят, а всего пятьдесят четыре года.

Шоумен и продюсер – знаменитость Феликс Санин – богач, каких мало, хозяин дома, смахивающего на дворец-музей, к услугам которого лучшие косметологи, стилисты и визажисты, – сейчас выглядит на полновесный полтинник, хотя, если верить прессе, ему меньше. Что старит мужчину? Женитьба на юной красотке, маленькие дети в зрелом возрасте? Феликс неженат и, судя по тому, что о нем пишут, никогда официально женат не был. Ребенок у него появился. И его няня убита.

Катя хотела просочиться вслед за Гущиным, которого Феликс вел за собой через вестибюль, в место приватного разговора, но, проходя мимо окна, взглянула в него, и ноги ее мгновенно приросли к мраморному полу.

Однако она с усилием оторвала их – некогда в ступор впадать, превращаясь в соляной столб, бросила изумленному Гущину: «Я на минутку, ждите», – и ринулась вон из вестибюля на лужайку.

Небо над лужайкой посветлело, серые ватные облака треснули, пропуская робкое, словно умытое дождем солнышко. И под этим солнышком, лениво и праздно жмурясь, шествовал в полном гордом одиночестве в направлении песчаного пляжа Сережка Мещерский.

Шествовал, даже пытался бежать трусцой, спотыкался неловко – какой из него бегун? Оделся, правда, он для спортивного променада – кроссовочки, спортивные брюки, футболка, ветровку завязал узлом вокруг пояса.

Катя подождала две минуты, давая ему возможность подальше оттрусить в сторону пляжа. Ей не хотелось, чтобы из окон дома их столь неожиданную встречу кто-то увидел. Затем она со всех ног припустила вдогонку. Раз плюнуть – не зря же она часто по воскресеньям бегала в Нескучном саду, что как раз напротив ее дома на Фрунзенской набережной.

Она догнала Мещерского и легонько «осалила», как поступают дети, играя в догонялки. Он мигом обернулся и…

Сценка из комикса.

Всем! Всем! Всем! Друзья встречаются вновь! Конец долгой разлуки! Объятия и поцелуи вполне уместны и приветствуются!

– Катюша, – промямлил Мещерский.

– Привет.

Катя не видела Серегу Мещерского больше месяца. Он всплыл как субмарина, пригласил ее в паб на Лесной в «Белых садах», специализирующийся на рыбной кухне, креветках и бельгийском крафтовом пиве. Они отлично провели вечер, наелись острых креветок по-сингапурски до отвала. Мещерский проводил ее домой и затем скрылся, пропал из виду на долгие недели.

Катя не тревожила его. Друг детства ее мужа Вадима Кравченко – Драгоценного В. А. – слыл существом независимым и самостоятельным даже для закоренелого холостяка. Она знала одну секретную вещь, но никому о ней рассказывала: Мещерский пребывал в тяжелой депрессии и все никак, никак не мог с ней справиться. Катя с грустью задавала себе вопрос: станет ли Сережка когда-нибудь снова прежним – веселым, жизнерадостным, искрящимся юмором, таким, каким она всегда знала и любила его?

– Катюша, а я… ой… а ты что… как здесь?

– Убийство, – веско изрекла Катя тоном «бывалого сыскаря». – Мы с Гущиным в этой Топи с полшестого утра. Утопленницу обнаружили в водохранилище. Стали осматривать, а она задушена. Молодая женщина. Она в этом доме няней работала. Ее только что здесь опознали.

Мещерский смотрел на нее круглыми от удивления глазами. Маленькая фигурка его словно стала еще меньше ростом, сгорбилась.

– Убийство? – повторил он.

– А ты-то как тут очутился?

Мещерский всплеснул руками, затем потер лоб, снова растерянно всплеснул руками и начал рассказывать Кате свою сагу – про то, что хотел подработать фрилансером, что банк в лице Данилевского ему такую работу в качестве консультанта предложил, про коллекцию карт и дневников путешественника Вяземского – седьмой воды на киселе по генеалогическому древу. Рассказал, как приехал в деревню Топь, во дворец Феликса Санина, и…

– Так сколько ты уже здесь?

– Два дня. Послушай, а эта няня…

– Светлана Давыдова. – Катя запомнила имя и фамилию жертвы.

– Да, они называли ее Света. – Мещерский все никак не мог прийти в себя. – Она утонула?

– Ее задушили и бросили в воду. Тело обнаружено примерно в километре отсюда. Гущин предположил, что на нее могли напасть на дороге в районе лесного участка, где спуск к водохранилищу.

– Но она… няня… она же здесь, в доме, – сказал Мещерский.

– В доме?

– Я видел ее дважды.

– Когда ты ее видел?

– В день моего приезда. Позавчера.

– 28 мая? – уточнила Катя, как до этого уточнял Гущин. – Во сколько ты ее видел? Вспомни, это очень важно.

– Я приехал около трех, – начал вспоминать Мещерский. – Хотел сразу поговорить с Феликсом, и здешняя помощница по хозяйству попросила меня подождать в гостиной. Я ждал минут десять, и в этот момент появились они – няня Светлана и маленький сын Феликса Аякс. С ними еще был брат Феликса. Они зашли в гостиную, пробыли минуты две и… малыш шалил, няня его успокаивала. Все как обычно. Но потом, уже позже, произошло нечто не совсем обычное.

– Что? – Катя насторожилась.

В душе она верила и не верила – бывают же такие совпадения! Приехали в деревню Топь, высадились, словно на Марс, на чужую опасную планету, чтобы расследовать убийство. И вдруг – ба! Знакомые все лица! Сережечка Мещерский – на блюдечке с голубой каемочкой. Это ли не подарок судьбы? Друг детства мужа и ее друг-приятель в роли «независимого добросовестного свидетеля-очевидца», словам которого можно полностью доверять!

Позже она сто, нет, двести раз раскаялась в том, что в тот момент на пляже у водохранилища воспринимала всю ситуацию столь несерьезно и легкомысленно. Но что она могла поделать?

– Уже вечером, – продолжил рассказ Мещерский, – примерно в шесть, когда я работал с картами в библиотеке, я услышал шум, они скандалили.

– Кто скандалил?

– Помощница по хозяйству, что-то вроде здешней домоправительницы у Феликса, ее зовут Капитолина Павловна, орала на няню Светлану, не позволяла ей уйти, а та хотела.

– Уйти из дома?

– Я понял, что да. Капитолина кричала, что поймала няню, когда та пыталась улизнуть тайком, упрекала ее, что так не делается, что это безобразие, – Мещерский с трудом припоминал подробности ссоры в проходной комнате. – А нянька кричала в ответ, мол, она не может больше терпеть, что это пытка.

– Пытка? – Катя насторожилась еще больше. – Как это понимать?

– Няня кричала что-то про пытки или пытку. Кричала, что это невозможно терпеть, – повторил Мещерский. – Они ругались так громко, что Феликс… Он в этот момент находился в галерее. У него собрание картин, и в этой галерее есть четыре полотна. Очень редких и абсолютно ужасных. Так вот, он в этот момент был там. Я только сейчас об этом подумал… Он был в галерее. Открыл дверь и попросил няню зайти. Сказал, что сам во всем разберется. Няня и там стала кричать – уже на него.

– Сереж, я насчет галереи и картин не очень пока понимаю, и это не суть важно. Про пытки – важнее. – Катя коснулась его руки и повлекла за собой. – Идем к Гущину. Он должен узнать. А что это за пытки?

– Не знаю. Об этом громко кричала няня, – повторил Мещерский. – Она в этот момент выглядела так, словно оделась для поездки… или побега из дома – розовая куртка, брюки.

– Точно, на утопленнице – розовая куртка и брюки. А шарф, цветной шарф, он был на Светлане Давыдовой?

Мещерский нахмурился, вспоминая.

– У нее в руках была сумка – из мягкой кожи, такая дамская – мешок, довольно вместительная, болталась на плече. А шарф… Точно, вспомнил, он был привязан к ремню этой сумки!

– Этим шарфом ее и задушили, – сказала Катя, она шла уже быстро и буквально тащила за собой Мещерского. – Как это понимать насчет пыток? Они что, издевались над ней, пытали?

– Поверить в такое невозможно, – ответил Мещерский.

А затем вспомнил клиентов клуба «ТЗ» – их лица, там, на темной террасе вчера ночью.

– Гущин мигом все про пытки заставит Феликса Санина выложить, – зловеще пообещала Катя.

Она открыла дверь вестибюля, Мещерский вошел следом за ней. Катя хотела тут же прервать приватную беседу Гущина и Феликса, ей не терпелось огорошить полковника и шоумена новыми сведениями крайней важности, которые она только что добыла, не прилагая к этому ни малейших оперативных усилий.

Но она не успела ни шага шагнуть, ни рта раскрыть.

Они не успели ничего.

В мгновение ока все изменилось. НАЧАЛСЯ КОШМАР.

Глава 17

Феликс

Феликс Санин пригласил Гущина в зал для банкетов – случайно или намеренно. Огромное помещение поражало пустотой и роскошью. Полковник Гущин глянул на расписанный как в царских дворцах потолок – все эти греческие боги и богини, имена коих он знал весьма смутно. Ему показалось, что лицо бога в лавровом венке с лирой – это лицо Феликса. Ну точно он!

– Что случилось со Светой? – тревожно спросил Феликс.

– Ее убили.

– Убили?! Кто?

– Это мы выясняем. – Гущин чувствовал себя неловко среди зеркал, хрусталя и фресок. – Так значит, Светлана Давыдова работала у вас няней?

– Да, няней. Где ее нашли? Когда?

– Нашли тело в воде примерно в километре от вашего дома сегодня рано утром. – Гущин не собирался посвящать знаменитость во все подробности. – А вы, Феликс Георгиевич, когда ее в последний раз видели?

– Позавчера. Она неожиданно нас покинула.

– Неожиданно покинула? – Гущин удивленно поднял брови. – Как это так?

– Совершенно неожиданно. – Феликс хмурился. – Я не ожидал от нее такого поступка. Единственное, сделал скидку на ее плохое самочувствие.

– Я не понимаю.

– Все было нормально. Светлана весь день занималась с Аяксом. Они сходили на прогулку, она накормила его. Я наведывался к нему в детскую – она была с ним, он спокойно играл. Потом я был занят с гостями.

– У вас здесь много гостей?

– Дом снят на несколько дней клубом «Только Звезды», мы вынуждены приноравливаться к их требованиям.

– Никогда не слышал о таком клубе.

– Это закрытый клуб, там индивидуальное членство. – Феликс все больше хмурился. – Я занимался с гостями и вдруг услышал шум ссоры. Решил посмотреть, что происходит, оказалось, спорят Светлана Давыдова и моя помощница по хозяйству Капитолина Павловна. Капитолина пожаловалась, что застала Светлану в холле одетой, та собиралась тайком уйти из дома, никого не предупредив, оставив моего сына без присмотра. Естественно, я был обескуражен, не знал, что сказать, она себе никогда такого не позволяла.

– А сколько Светлана Давыдова у вас проработала?

– Два года! – воскликнул Феликс. – И всегда была аккуратна, ответственна, к Аяксу относилась с любовью и заботой. Я был спокоен за сына, когда Света за ним присматривала. Сын ее тоже очень любил. Да все было хорошо, и вдруг – такой неприятный сюрприз!

– Но она как-то объяснила вам причину того, что хотела уйти?

– Они с Капитолиной друг на друга сначала просто орали, я ничего не понимал. Света кричала, что не может больше терпеть. Я спросил: да что вдруг случилось?

– И что она вам ответила?

– То же самое – что она не в силах больше терпеть. Что у нее адская боль – разболелся зуб.

– Разболелся зуб? – переспросил Гущин.

– Так она мне сказала – мол, адская боль, нет мочи терпеть, она позвонила в клинику в Истру, и ее срочно с острой болью записали на половину восьмого. Она сказала, что уложила Аякса спать и сама надеялась съездить в Истру к зубному, а потом вернуться. Я спросил: как же так, тайком, отчего меня не предупредила, почему не сказала Капитолине или ее сожителю Ракову? Так она лишь руками на меня замахала: видите, какой скандал мне ваша Капитолина устроила? Не пустила бы она меня ни за что. Поэтому я и решилась тайком – вечером бы вернулась. А вы все равно с гостями заняты, до вас, мол, не достучишься. Что я мог ей на это сказать? Она скулила от боли, держалась за щеку. И я… Я сказал: ну ладно, раз так больно, езжай к зубному.

– И Светлана уехала?

– Она ушла, как я мог ее задерживать, если острая зубная боль?

Гущину казалось, что он слушает какую-то нелепицу.

– Она не водила машину?

– Нет, машины у нее не было, и мы тут все были слишком заняты с гостями клуба, чтобы везти ее в Истру. К тому же мне пришлось дать отпуск своему водителю. А Спартак Раков, сожитель Капитолины, и так с ног сбился, ему только не хватало быть у нашей капризной няньки шофером. Она ушла из дома пешком.

– Во сколько вы с ней разговаривали?

– Около шести.

– А к дантисту она, по ее словам, на какое время записалась?

– На полвосьмого, так надо же еще доехать до Истры – маршрутку можно долго прождать.

– Значит, она покинула ваш дом в шесть вечера?

– Я думаю, да, я же ее отпустил. – Феликс глянул на себя в зеркало. – Я был совершенно выбит из колеи этим скандалом. Его слышали гости. Я пошел к Аяксу – он спал, это меня немножко успокоило. Я попросил Веру Семеновну – это наш повар и горничная – и ее племянницу Валентину – она горничная, чтобы они заходили в детскую проведать Аякса.

– И что произошло потом?

– А потом настал вечер, а Светлана так и не вернулась, – растерянно сказал Феликс. – Не вернулась она и на следующий день.

– Вас это не встревожило? Вы в полицию о пропаже няни не заявляли?

– Встревожило, конечно, но я решил, что у нее с зубами что-то серьезное – мало ли что и как? Врач мог ей назначить прийти на следующий день или дать направление в какую-то другую клинику. Это все же зубы, если там серьезное воспаление, нагноение, она же кричала как резаная, что терпеть не может боль…

– А вам не показалось странным, что она не позвонила, не сообщила, что задержится?

– Она позвонить сюда могла лишь по стационарному телефону, я не знаю, помнила ли она его номер – мы им крайне редко пользуемся, я сам, например, путаюсь.

– А что, мобильная связь в деревне Топь не функционирует? – насмешливо спросил Гущин.

– По правилам клуба «Только Звезды» мы все не пользуемся сейчас мобильными.

– Это почему же?

– Таковы правила конфиденциальности. Клиенты клуба боятся огласки, нежелательных фотоснимков и видео, которые могут быть размещены в сети.

– Итак, ваша няня отсутствовала больше полутора суток, а вы даже не поинтересовались ее судьбой?

– Я планировал поговорить с Капитолиной о Светлане и ее поступке сегодня. – Феликс не желал, чтобы его считали виноватым. – Это же Капитолина на нее накричала, я думал – может, нянька дуется, поэтому медлит с возвращением. В общем-то я ждал, что она вернется. Тут ведь ее все – работа хорошо оплачиваемая, Аякс – ее любимчик, наш дом. Два года безупречной службы – это что-то значит. Такая работа сейчас, в наше нищее время, на дороге не валяется.

– У Светланы есть родители, близкие? Парень?

– Насколько я знаю, она росла без отца, мать умерла. Насчет парня не уверен – она крутилась как белка в колесе здесь, в доме, заботилась о моем сыне. Это отнимало все ее время – так мне казалось. Но у нее случались выходные. А тут немало молодых парней – конюхи соседские, охранники. Уследить невозможно, кто с кем и когда из обслуги романы крутит. Может, у нее и был кто-то, я не знаю.

– А родом она откуда?

– Из Калуги. Она с девятнадцати лет работала младшей воспитательницей для малышни в элитном московском садике, организованном по системе Монтессори. Оттуда я ее и пригласил к себе на работу няней, когда Аяксу исполнился годик. У нее были отличные рекомендации. Да и я за эти два года убедился, что она надежная и заботливая няня. Я просто огорошен был ее попыткой улизнуть тайком, говорю же вам. Видимо, она уже плохо соображала от зубной боли, как еще можно объяснить ее поступок, решение бросить Аякса без присмотра, никому ничего не сказав?

Зубная боль… Быль иль небыль… Гущину по-прежнему казалось, что он слышит не слишком правдоподобные вещи.

– Кто ее убил? – спросил Феликс. – За что? Безобидная же девчонка, такая молодая…

– Судя по всему, она покинула ваш дом, а до проходной, до ворот, так дойти и не успела, за ограду не выходила, – сказал Гущин. – Возможно, она встретила своего убийцу на лесной дороге, или же убийца догнал ее. Мы сейчас проверяем всех, кто живет в здешних угодьях. Вынуждены побеспокоить и вас, и ваших гостей. Вы не могли бы предоставить нам полный список тех, кто находился в вашем доме 28 мая – позавчера, когда Светлана Давыдова ушла, чтобы посетить зубного врача?

– Список моих домашних короткий, я часть прислуги был вынужден отправить в отпуск, – ответил Феликс. – А вот насчет гостей клуба – я не могу… Это против правил.

– Я вынужден настаивать. Произошло убийство.

– Я понимаю, однако клуб помешан на принципах приватности и конфиденциальности.

– Повторяю: я вынужден наставить. Мы должны проверить всех жителей деревни Топь, живущих по эту сторону забора. Если вы откажетесь сотрудничать, мы начнем допрашивать ваших гостей сами и установим их личности.

– Это ваше право как полиции. Но я не могу нарушать правила клуба, я сам когда-то был его членом, – Феликс твердо стоял на своем.

– Мне очень жаль, что вы чините нам препятствия в работе.

– Я не чиню вам препятствий, я просто объясняю, что не могу пойти против правил клуба, который заплатил деньги за аренду моего дома.

– Тогда мы будем вынуждены прибегнуть к тем методам работы, которых я хотел бы избежать, – Гущин говорил веско, внушительно, солидно.

Препирательство действовало ему на нервы. Пустяковый ведь вопрос – кто находится в доме-дворце? Круг для проверки.

– Вам это не поможет, это известные люди, они сразу же обратятся к адвокатам, вас же еще – полицию – и засудят, – не сдавался Феликс. – Вы можете сами позвонить в клуб и потребовать список гостей непосредственно от них, а я ничем помочь вам в этой ситуации не могу, потому что…

ВОПЛЬ!

Страшный крик прокатился по всему дому-дворцу. Кричала женщина. Кричала так, словно настал ее смертный час.

Феликс поперхнулся словами. Гущин замер.

Крик раздался снова – столь же дикий, страшный, вибрирующий на непереносимо высокой ноте.

Глава 18

Кухня Гримуара

Юлия Смола увидела машины из окна своей спальни – черный внедорожник и полицейскую с мигалкой. Она опустила жалюзи, села на кровать – надо сейчас же прибраться в спальне. Нельзя оставлять все это вот так.

Она усилием воли заставила себя встать и начать действовать. После бессонной ночи каждое движение давалось с трудом. И не алкоголь был тому виной, нет.

Вечером, когда сидели на террасе, пялились на воду, грызлись между собой, Юлия Смола лишь делала вид, что пьет. Она ушла к себе, когда, по ее расчетам, полная луна должна была находиться в самом зените. Из-за туч никакой луны на небе не наблюдалось, но Юлия Смола полагалась на свое шестое чувство – пора.

У бармена клуба «ТЗ» она потребовала самого крепкого виски, и тот вежливо преподнес ей бутылку, не задав ни единого вопроса.

В спальне своей Юлия Смола погасила свет, зажгла привезенную с собой свечу из черного воска и достала из сумки медную чашу.

Надо заметить, что во времена оны Юлия не верила во всю эту хрень. Да и сейчас, пожалуй, тоже не верила. Но, как пояснил ей Калибан, вера и не требовалась, нужны были лишь решимость и злость, отчаяние и готовность действовать без оглядки на жалость и страх боли.

Все эти чувства Юлия давно пестовала в себе – решимость, отсутствие жалости, готовность переступить через что угодно – все это помогло ей опять же во времена оны пробиться на телевидении на самый верх, стать популярной телеведущей, нацеленной лишь на успех своего шоу. Но времена изменились – экономический упадок и нищета, повальная экономия, сразившая зрительскую аудиторию, привели к тому, что самое популярное кулинарное шоу «Смола на кухне» быстро и неумолимо двигалось к краху. Никто не хотел смотреть по выходным, как мариновать вонючий шашлык или солить по бабушкиному рецепту огурцы с укропом. Но при этом глядеть сквозь призму старых национальных кулинарных традиций, как на «кухне Смолы» пластуют толстые ломти дорогущей осетрины в рецепте «осетрина по-монастырски» или пекут блины, сдабривая их черной икрой, зрители тоже не желали, озлоблялись, глотая слюни и плодя в Интернете гневные комментарии типа «Совсем зажрались!»

Юлия полагала, что кулинарное шоу вообще скоро уберут с центральных каналов – либо совсем прикроют, либо задвинут куда-нибудь на «Домашний», чтобы толстые и глупые, как индюшки, домохозяйки глядели, как она готовит малоаппетитное месиво для «ленивых голубцов» или отваривает «макароны по-флотски». Это называлось на профессиональном сленге телекулинаров «слепить конфетку из дерьма».

Но в судьбе Юлии Смолы дерьма и так хватало.

Личная жизнь шла кувырком. В свои тридцать семь она все еще была не замужем. А тот, кого она сама выбрала для себя, посчитав «абсолютно подходящим кандидатом в мужья», каждый раз вырывался у нее из рук, словно скользкий угорь.

Что она только не пробовала, чтобы, соблазнив, удержать его возле себя и заставить жениться! Ни черта не помогало. Они ссорились, месяцами не разговаривали. Он избегал ее телефонных звонков и не отвечал на SMS.

И тогда она решила попробовать последнее средство.

На идею навела болтливая приятельница, светская львица, как огня страшившаяся развода с мужем-богачом. Она прибегла к услугам Калибана, которого ей посоветовала одна актриса, брошенная мужем.

Для встречи с Калибаном Юлия Смола специально прилетела в Рим. Калибан – это, естественно, псевдоним, его обладатель – тихий невзрачный мужичок, который в обычной своей жизни слыл большим специалистом по римским катакомбам и знатоком античных подземелий. Он имел профессию инженера, в прошлом учился в колледже иезуитов и знал назубок латынь и древнееврейский.

В другой своей жизни Калибан был известным на всю Италию колдуном, знатоком черной магии. Его дом на Яникульском холме посещали известные люди со всех концов Европы. И многим он, по слухам, оказывал весьма действенные услуги. Дом Калибана на Яникульском холме располагался на соседней улице с церковью Сан-Пьетро ин Монторио. Калибан считал, что лучшего места для логова черного колдуна, чем то, где римскими легионерами был убит на кресте святой апостол, не сыскать.

Об этом, как и о многом другом, он говорил с иронической усмешкой. С такой же усмешкой выслушал жалобы Юлии и дал свой ответ. Та беседа с итальянским колдуном отдавала гротеском – Юлия не говорила по-итальянски, английский она понимала очень плохо. Им с Калибаном приходилось общаться через переводчик Гугла на айпаде. Однако Юлия, «не веря в глубине души во всю эту хрень», все же доверяла итальянскому колдуну больше, чем полуграмотным самородкам-экстрасенсам из Рязани и Костромы, оккупировавшим телевидение. Калибан бегло читал на латыни. Толстые книги – колдовские гримуары в потертых переплетах из телячьей кожи – произвели на нее сильное впечатление.

Калибан сказал, что составил свой собственный гримуар из самых проверенных текстов и рецептов. В качестве платы он не брал переводы на карту, требовал деньги в евро и только наличными.

Юлия заплатила ему, не торгуясь.

Два месяца она выжидала, карауля подходящий случай, и вот ей повезло – от своего бывшего любовника, клиента клуба «ТЗ» – «Тайный Запой», она узнала о том, что клуб в авральном порядке арендует имение Феликса Санина. А это означало одно: явившись туда, она получит шанс встретиться с тем, кто избегает ее и кого она хотела женить на себе, – пусть даже с помощью обряда черной магии.

Ночью, когда она зажгла в своей спальне свечу черного воска, она долго сидела неподвижно, глядя на огонь.

Она собиралась с духом.

Все ингредиенты, что вы используете, и слова, которые произнесете, – ничто без ЖЕРТВЫ, которую надо принести Тому, на кого вы уповаете в своих надеждах.

Это сказал ей Калибан, передавая составные части рецепта, инструкции, что и как делать, и клочок с записанным на латыни заклинанием. Он еще раз предупредил: без жертвоприношения все это не поможет. Не сработает.

Юлия сидела в темноте, внутренне собираясь с силами. Наконец она решилась и начала готовить свой гримуар.

Прах с гроба мертвеца в аббатстве Сан-Пьетро ин Монторио на Яникульском холме. Калибан сказал ей, что мертвец сей погиб насильственной смертью, и это лишь усиливало свойства ингредиента.

Корень девясила, истолченный в порошок.

Мертвая отжившая кожа…

Этот ингредиент нужно было «вырастить» на собственном теле. Юлия не ходила делать педикюр. И ночью, при свете черной свечи, она корячилась на кровати, срезая загрубевшую мертвую кожу со своей пятки маникюрными ножницами. Это было так неприятно, но она старательно собрала желтые ошметки и сложила их, как и прах с гроба, и порошок корня девясила, в медную чашу.

Эту чашу вместе с рецептом передал ей Калибан, пояснив, что чаша – важный элемент ритуала.

Последний ингредиент – вещь, которой ОН касался своими руками.

Юлия недолго ломала голову, что это будет за вещь. Днем, следя за ним и застав в галерее вместе с другими, она незаметно выкинула свой трюк – разорвала нитку у тибетских четок. Бусины посыпались на пол. Он всегда отличался вежливостью и хорошими манерами, Юлия знала, что он бросится собирать для нее эту дрянь с пола. Бусины кинулся собирать также мальчишка – сын Капитолины по имени Миша. Юлия, благодаря и принимая от них обоих собранное, приложила максимум усилий, чтобы не перепутать бусины. Те, что собрал мальчишка, она сразу выбросила в унитаз в туалете, едва выйдя из галереи, а те, которых касались его руки, сохранила.

И ночью положила их в медную чашу. Налила в чашу крепкого виски и, согласно ритуалу, подожгла.

Пламя вспыхнуло синим. Спирт горел, и она заторопилась сделать все как надо: коснулась краев чаши и повела пальцем против часовой стрелки, не боясь обжечься, тихо читая заклинание на латыни, которое выучила наизусть.

Еще один круг вдоль края чаши.

Третий круг.

Синее пламя погасло.

Погасла, затрещав, и черная свеча.

Юлия в темноте скорчилась на постели. Теперь дело за жертвой.

Без жертвы это все пустота.

Вся эта темная хрень…

Это колдовство…

Жертва должна быть принесена Тому, на кого она уповает сейчас.

А кто он?

Все это случилось ночью. А сейчас наступило утро. И в дом у водохранилища внезапно явилась полиция.

Юлия Смола лихорадочно суетилась в своей спальне, убирая с глаз долой то, что не следовало видеть другим.

Она ждала результата. Не веря, она все равно надеялась и ждала.

Она взяла чашу и, прихрамывая, пошла в ванную, роскошную, в королевском стиле, отделанную натуральным розовым мрамором, с новомодным унитазом на фотоэлементах. Она начала осторожно выскребать из чаши горелую субстанцию, похожую на смолу. Пихала в рот и глотала, глотала, запивая водой из-под крана.

Казалось, ее вот-вот вывернет наизнанку от этого варева ночной кухни.

И в тот момент, когда она страшилась извергнуть все вон и все испортить, дом-дворец потряс нечеловеческий вопль.

Юлия Смола уронила медную чашу на пол ванной.

Глава 19

Колыбельная

Вопль поверг Катю и Мещерского в шок, эхом отозвался под сводами вестибюля – крик ужаса и горя. А женщина кричала уже в истерике: МЕРТВЫЙ! УБИЛИ! РЕБЕНКА УБИЛИ!

Грохнули, распахнувшись, белые двери, из банкетного зала вылетел Феликс Санин, а за ним полковник Гущин. Оба бросились к лестнице на второй этаж. Катя и Мещерский ринулись следом.

На втором этаже тоже хлопали двери, раздавались тревожные испуганные голоса. По коридору в сторону детской неуклюже бежала Капитолина.

Но Феликс опередил всех, он пронесся по коридору и ворвался в детскую. Гущин едва поспел за ним. Катя вбежала следом.

То, что она увидела, повергло ее в шок.

Седая женщина в форме горничной обернула к ворвавшимся в детскую бледное, искаженное гримасой страха лицо, указывая пальцем в сторону детской кровати под голубым балдахином с золотыми лилиями. На такой кровати в сказках спали маленькие принцы. Рядом с кроватью валялась подушка с кружевами. Голубое атласное одеяльце сбилось на сторону.

В кроватке лежал ребенок – маленький мальчик в белой пижамке. Что-то неестественное было в его позе – пугающе безвольное, бессильное, обмякшее, словно из маленького тела вышла вся энергия, словно душа покинула маленькую оболочку и улетела прочь.

Голова малыша повернута набок, личико синюшное, одутловатое. Глаза закрыты, ручки раскинуты, светлые волосенки разметались по подушке.

Феликс с криком бросился к сыну. Но Гущин удержал его. В детской воцарилась мертвая тишина. Лишь седая горничная, потерявшая голос после вопля, потрясшего дом-дворец, судорожно тыкала пальцем в кроватку, в подушку на полу. Язык не повиновался ей, вместе со словами из горла вылетали какое-то бульканье, кашель:

– Уб-б-били… я вхожу, а на нем… подушка на нем… задавили п-п-подушкой.

Гущин подошел к кроватке.

– П-подушка на нем лежала, – всхлипывала горничная. – Я пришла его будить, а он мертвый… п-подушкой з-задавили…

Гущин коснулся крохотной ручки малыша, пытаясь нащупать пульс.

– Сынок… Аякс. – Феликс медленно подошел к кроватке.

Катя глянула на Гущина, на Феликса – в их лица, серые как пепел.

Маленькое бездыханное тело.

Как волна накатила – черная, душная, страшная. Катя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Ребенка убили…

Гущин коснулся шеи малыша за ухом. В тот момент Катя не поняла, что он так неуклюже ищет сонную артерию. Внезапно он обернулся, как раненый медведь, его глаза впились в Катю, и он хрипло прошептал, словно боясь что-то спугнуть, что-то чрезвычайно важное:

– Пудреница есть?

Эта нелепая фраза повергла Катю в ужас – ей померещилось, что Гущин спятил.

– Зеркало, – прошептал он.

И тут только до нее дошло. Она начала лихорадочно рыться в сумке, вырвала из хаоса пудреницу с зеркалом, открыла трясущимися руками и протянула Гущину. Тот взял осторожно, как драгоценность, наклонился над маленьким Аяксом и почти прижал зеркало к его посинелым губам.

В следующую минуту он уже срывал с себя пиджак. Он действовал как безумный – они все впали в ступор.

Гущин сгреб малыша в охапку, укутал в свой пиджак.

– Дышит! – крикнул он хрипло и с ребенком на руках бросился вон из спальни.

– Катя, сторожи детскую! – крикнул он уже из коридора. – Никого сюда не пускай!

Он как смерч пронесся по коридору, буквально отшвыривая своим массивным корпусом всех, кто загораживал дорогу. Сверзся по лестнице вниз, крепко прижимая к себе закутанного в пиджак мальчика. Феликс бежал за ним, что-то кричал, спотыкался.

Гущин выскочил по двор, ринулся к полицейским машинам, навстречу бежали оперативники.

– В Истру, быстрее, в реанимацию! – рявкнул он, передавая ребенка с рук на руки сотруднику Истринского розыска. – Врубай сирену! Скорее в реанимацию, в больницу! Если что, звоните в МЧС, вертолет… нет, с ними не договоришься… Я сейчас нашим в ГАИ, вертолет вызовем, если надо в больницу в Москву! Он еще жив!

Оперативник схватил ребенка, сел в гущинский внедорожник – шофер газанул с места, врубил сирену.

Во вторую машину сели оперативник и Феликс, кричавший, что он не оставит сына.

Гущин кричал, в свою очередь, подчиненным:

– Глаз с него не спускайте!

Вой полицейской сирены…

Гущин трясущимися руками начал искать в телефоне номер начальника областного ГИБДД.

Вертолет… если для транспортировки понадобится вертолет…

Катя, повинуясь приказу, вытолкала из детской всех – и рыдающую горничную, и Мещерского. За дверью в коридоре – лица, лица… Смазанные, словно на плохой фотке – селфи… Это от слез, что застилают глаза.

Она утерла слезы рукавом. Не время!

Захлопнула двери детской и прислонилась к ним спиной, готовая умереть на пороге, но никого не впустить до прихода Гущина и экспертов-криминалистов.

Улики… Здесь улики, их необходимо сохранить, выявить.

Ребенок жив. Как он там? Довезут ли его живым до реанимации?

Она смотрела на детскую Аякса – большая комната для маленького принца, просторная, светлая, богатая. Весь дальний угол отдан под игротеку. Есть даже оранжевая пластиковая горка, с которой можно скатываться прямо на разрисованный смешными гномами ковер.

Подушка валяется у кровати.

Она вспомнила, как Гущин срывал с себя пиджак – он не мог ничего взять, чтобы закутать ребенка, ни одеяльца, ни простыней. Все это улики для экспертов.

Катя стояла на страже до тех пор, пока не услышала за дверью его голос. И лишь ему одному открыла.

Гущин вошел – без пиджака. Катя сделала то, что никогда не делала раньше – уткнулась лицом ему в грудь. Ноги подкашивались.

– Еле теплится, – тихо сказал он ей. – Жизнь… искорка… Может, спасут.

Сжал сильно ей плечо.

– Соберись, – попросил, словно умоляя. – У нас впереди много работы.

Глава 20

Объективные данные

Эксперты-криминалисты, следовавшие в Истру, по приказу Гущина вернулись с полдороги. За ними следом в деревню Топь прибыла усиленная бригада из областного ЭКУ.

Катя из окна смотрела на невероятное количество полицейских машин с мигалками, скопившихся на подъездной лужайке перед особняком Феликса Санина. Прибыли все сотрудники отдела убийств областного Главка, не занятые по срочным делам. Полковник Гущин объявил большой сбор.

Из Истринского УВД привезли большую брезентовую палатку, используемую обычно для размещения судейского жюри в ненастную погоду во время соревнований кинологов. Ее поставили на берегу водохранилища – здесь должен был расположиться временный оперативный штаб. Гущин не хотел размещать штаб в доме-дворце, ему необходимы были нейтральная территория и свобода маневра. Оперативники разложили походные судейские «кинологические» столы, расставили складные стулья, подключились прямо к линии Мосэнерго, подсоединив провода, розетки, компьютеры – все для работы криминалистов и оперативников.

Приехала передвижная криминалистическая лаборатория. Прибыл следователь следственного комитета, сунувшийся было распоряжаться. Но Гущин лишь злобно рявкнул: «Не пускать сюда эту следственную жопу!»

Все свидетельствовало о том, что он до предела взвинчен и все еще никак не может отойти от жуткой сцены в детской. Катя и сама себя чувствовала так, словно ее переехало колесом. Она жадно ловила каждую новость о нем – о малыше.

Гущин звонил оперативникам каждые полчаса. Аякса довезли до больницы в Истре, но там только сделали рентген и сразу заполошно засуетились – тяжелейшее состояние, ребенок без сознания, у него сломана гортань, сломана нижняя челюсть, подъязычная кость, проблемы с дыханием. Нужна срочная операция, а в местной больнице нет специалиста.

Гущин снова позвонил начальнику областного ГИБДД, тот ждал звонка, и уже через пять минут полицейский вертолет ГИБДД поднялся с аэродрома и взял курс на Истру. Через сорок минут Аякса доставили по воздуху в НИИ неотложной детской хирургии и травматологии. Там уже ждала бригада хирургов и реаниматологов.

Феликс Санин вместе с оперативниками отправился в НИИ, в Москву, на машине. Гущин этому не препятствовал, не требовал, чтобы Санина доставили назад в деревню Топь. Лишь снова предупредил оперативников: глаз с него не спускайте.

С допросами Гущин не торопился.

– Сначала нужны объективные данные, – сказал он притихшей Кате. – Эксперты должны сделать свою работу по максимуму. Собрать все, что возможно: волосы, частицы кожи, отпечатки, всю органику для идентификации ДНК. Я хочу знать, кто был в этой детской помимо мальчонки. И на их показания мне плевать, я хочу знать голые факты.

Четыре эксперта, разбив детскую на сектора, методично осматривали каждый квадратный сантиметр площади. Два эксперта обрабатывали коридор и примыкающую к детской комнату няни Светланы Давыдовой.

Еще трое криминалистов были заняты забором биообразцов у всех, кто находился в доме, для сравнительного анализа ДНК.

Гущин попросил домоправительницу Капитолину Павловну составить подробный список всех присутствовавших – как гостей, так и домочадцев и прислуги. То же самое сделали оперативники – переписали имена и фамилии, проверили документы.

Сожителю Капитолины Спартаку Ракову Гущин поручил помочь оперативникам составить подробный план дома-дворца – всех трех этажей, пристройки с бассейном и подсобных помещений.

Затем он снова позвонил оперативникам, находившимся вместе с Феликсом в НИИ неотложной детской хирургии. Операция Аякса началась, врачи пока отказывались от каких-либо прогнозов и комментариев.

– Как он выжил в асфиксии? – спросила Гущина Катя. – Если его душили подушкой?

– Время нападения мы не установим, – ответил он. – Я на это и не рассчитываю. Мальчонка спал, когда на него напали, а когда доступ воздуха оказался перекрыт, он мог проснуться и повернуть голову набок. Только это все объясняет – и то, что он не задохнулся, и его повреждения, чудовищные переломы. Убийца давил на него сверху, стремился задушить. Но вся сила сдавливания пришлась на челюсть. Малыш дышал, но не мог кричать. А затем потерял сознание. Может, и дальше повезет, а? – Гущин спросил это у Кати с каким-то отчаянием. – Может, спасут? Может, выкарабкается? Вон крохи в завалах в землетрясение выживают – мать умирает, а они многие сутки живут.

Сцена в детской снова встала перед Катиными глазами – как Гущин прижимал зеркальце пудреницы к губам малыша, как лихорадочно сдирал с себя пиджак, кутая маленькое тельце, как бежал, несся – кто бы ждал такой быстроты и стремительности от толстяка!

Она ведь считала Гущина увальнем и толстяком. А еще стариком… А сейчас она глядит на него другими глазами.

– Федор Матвеевич, мальчика хотели задушить. А за полтора суток до этого задушили его няню, – сказала она.

Гущин молчал.

Он внимательно изучал список находившихся в доме. Передал список Кате. Среди фамилий она увидела бывшие у всех на слуху: популярный актер, известная телеведущая кулинарного шоу, скандально известная дама полусвета и скандально известный питерский политик. А еще не менее скандально известный пранкер – мастер телевизионного розыгрыша и одновременно младший брат отца жертвы.

Дальше шли не столь известные имена: горничная Вера Семеновна Бобылева, горничная Валентина – ее племянница, домоправительница Капитолина Павловна Касаткина, ее двенадцатилетний сын Миша Касаткин, ее гражданский муж Спартак Раков – военный пенсионер, сотрудник клуба «Только Звезды» Артур Мелконян, по профессии бармен, и… Сергей Мещерский. В своем списке Капитолина обозначила его как «князь – консультант, приехавший по приглашению хозяина».

– Как его сюда занесло? – спросил Гущин, указывая на фамилию Мещерского.

Катя подробно рассказала, что успела узнать: коллекция карт и дневников путешественника Вяземского, дальнего родственника по генеалогическому древу князей Мещерских, желание Сережки подработать «фрилансерством». Обычно он крайне редко пускал в ход свои аристократические фишки, а тут вот козырнул перед Феликсом.

– Подозреваемый, как и все, – заметил на это Гущин.

Катя не спорила. Что тут скажешь? Мещерский невольно влип в такую историю! Гущин его знает как облупленного, сколько раз в прошлом помогал. Гущин к нему благоволил, внимательно слушал всегда – даже когда Сережку с его логическими выкладками и идеями здорово заносило. А сейчас Мещерский в круге первом – в круге подозреваемых. У него, как и у всех остальных, эксперты взяли биообразцы для анализа ДНК.

Забор образцов не обошелся без эксцессов. Больше всех недовольство выражали питерский политик Арсений Клинопопов и Евдокия Жавелева. Клинопопов орал, что «не останется в преступном логове ни минуты» и немедленно уедет в Питер. Евдокия требовала, чтобы ей дали возможность связаться с ее адвокатами.

Гущин в этот конфликт не встревал. По его приказу оперативники, помогающие экспертам, коротко объяснили, что это дело – покушение на убийство трехлетнего ребенка, и если кто-то из присутствующих откажется сотрудничать с полицией на стадии получения биообразцов, этот отказ немедленно через массмедиа предадут огласке.

Дело о попытке убийства трехлетнего ребенка… Кто из сильных мира сего рискнет вмешиваться публично, выгораживать подозреваемых и чинить препятствия?

Все это были лишь пустые слова, финт, но на какой-то срок он сработал. Негодующие вопли и протесты утихли. Все – и подозреваемые, и полиция, и сам дом-дворец – словно до поры до времени затаились, ожидая дальнейшего развития событий.

Гущин ждал первых результатов работы экспертов в детской. Сравнительного анализа.

Он еще раз просмотрел список присутствующих. В нем не хватало Феликса, и он самолично его туда вписал. Затем показал Кате на одно имя – Миша Касаткин, двенадцать лет.

– В доме еще один ребенок.

Вызвал оперативника и попросил приглядывать за мальчиком.

– Вы полагаете, что в доме маньяк-детоубийца? – спросила Катя.

– Дело не в маньяках, – ответил Гущин. – Когда звонили из больницы в Истре после рентгена, я спросил насчет состояния тела малыша. У сына Феликса Санина нет никаких признаков ни сексуального насилия, ни травм, кроме тех, что причинены в результате асфиксии.

– И, тем не менее, вы полагаете, что этот Миша двенадцати лет сейчас тоже в опасности?

– На детях порой отыгрываются, когда не могут отыграться на взрослых, – сказал Гущин.

Больше он эту тему пока не поднимал. Начал звонить в Истру патологоанатому – насчет вскрытия тела Светланы Давыдовой. Патологоанатом только приступил к работе.

Гущин попросил его вызвать для консультации врача-дантиста из стоматологической клиники.

– Хочу полный отчет насчет состояния ее зубов, – сказал он. – Есть ли какие-то признаки воспаления или флюса – не знаю, можно ли это установить у утопленницы. Но пусть дантист хорошенько все проверит. Консультацию мы ему оплатим, пусть направит счет на управление розыска.

Катя вспомнила, что сказал ей Мещерский о няне Светлане. Она кратко сообщила Гущину – мол, няня упоминала во время ссоры о «пытках».

Гущин снова набрал номер патологоанатома.

– Да, и еще – проверьте, нет ли на теле следов истязаний, – попросил он. – Какого-нибудь садомазо или еще чего-то в этом роде.

– А как теперь быть с прессой? – спросила Катя. – Вы хотели, чтобы я описала жизнь в деревне Топь со всеми подробностями. И об этом тоже писать?

– Да, – кивнул Гущин. – Когда найдем подонка. А пока все концы обруби.

– Ладно, – сказала Катя. – Ясно.

– Найди мне все на них в Интернете, на этих знаменитостей, – тихо попросил он. – Сделай распечатки – все сплетни, слухи, скандалы за последний год. Что они нам будут о себе врать – это одно, я хочу иметь все мнения. Это тоже объективные данные.

Катя ушла в палатку на лужайку и открыла ноутбук. Она трудилась как робот, фильтрующий контент, собирая информацию на Ивана Фонарева, Гарика Санина по прозвищу Тролль, Евдокию Жавелеву, Юлию Смолу, Арсения Клинопопова и Феликса Санина. Интернет ломился от старых сплетен.

Порой Катя «зависала» – смотрела из-под поднятого брезентового полога палатки на окна дома-дворца. Думала мучительно: как там Сережка? Где он, что он? Сидит ли сейчас в библиотеке над своими картами? Или бродит как тень по залам?

Гущин запретил какие-либо контакты с подозреваемыми до тех пор, пока не появятся результаты осмотра детской, результаты дактилоскопии и сравнительного анализа ДНК.

Время текло убийственно медленно. Эксперты зашивались.

День сменился сумерками, когда они явились в палатку к Гущину с первым отчетом. Катя суммировала свои наработки и тоже вся обратилась в слух – итак, о чем же говорят объективные данные?

– Сначала то, что дал сравнительный дактилоскопический анализ, – рапортовал старший группы экспертов. – В детской обнаружены отпечатки пальцев потерпевшей Светланы Давыдовой. Они найдены в большом количестве на разных предметах.

– Няня постоянно находилась в детской до своего ухода из дома, – кивнул Гущин.

– Отпечатки пальцев Капитолины Касаткиной найдены на дверных косяках снаружи и внутри, а также на предметах детской мебели – столике и стульях. Отпечатки пальцев горничной Веры Бобылевой найдены на дверной ручке детской, а также на подушке, на наволочке – свежий жировой отпечаток большого пальца и части ладони.

– На подушке? Где именно?

– Сбоку, с правого края.

– А в центре?

– Там ничего, – ответил эксперт. – Там вообще ничего – ни с точки зрения дактилоскопии, ни органики. За исключением следов горничной Бобылевой – девственная чистота. Это что касается внешней стороны, а на внутренней стороне, там, где нет рисунка, – следы слюны, идентичные тем, что мы обнаружили на подушке, на которой лежал ребенок. У нас пока нет образцов ДНК мальчика, мы их в самом ближайшем времени получим и сравним. Но я и так уверен – это его слюна. Душили этой самой декоративной подушкой.

– И не оставили следов? – удивился Гущин.

– Горничная Бобылева оставила свои отпечатки, только она.

– Она сказала, что когда вошла, увидела подушку на ребенке, схватила ее и сбросила на пол. Естественная реакция вроде бы. – Гущин записал себе в блокнот данные. – При таких повреждениях, какие причинены ребенку при асфиксии, на подушке на внешней стороне должны быть следы убийцы.

– А их нет. Если это, конечно, не горничная.

– Как можно задушить без следов на предмете, которым душили, в отношении которого прилагали силу?

– Могли использовать какой-то другой предмет для подстраховки – покрыть подушку с внешней стороны платком, шалью, другой наволочкой.

– Что-то найдено?

– Нет.

– Ну так ищите! – Гущин хмурился. – Мусор весь до соринки просмотрите.

– Насчет мусора мы уже начали. Там кое-что необычное. Но сначала я закончу со следами, – эксперт вернулся к своим данным на айпаде. – Следы пальцев рук Игоря Санина обнаружены на дверном косяке и на подоконнике.

Гарика, брата Феликса, он дядя мальчонки.

Множественные отпечатки неустановленного лица, также органические фрагменты в виде волос. Я предположил, что все это принадлежит отцу мальчика. У него мы образцы для анализа не брали. Но я осмотрел его ванную – взял образцы волос с расчески и снял отпечатки с флаконов с парфюмерией и гелями – они совпали. Позже, когда Феликс Санин будет здесь, мы все это перепроверим. По органике все найденные нами образцы принадлежат потерпевшей Светлане Давыдовой – волосы, фрагменты пота. Никаких иных данных нет.

– Выходит, в детской побывали няня, горничная, домоправительница, отец мальчика и его дядя – домашние и прислуга. Никого посторонних?

– Убийца чем-то воспользовался, чтобы не оставлять следов на орудии убийства – подушке. Это самое главное. А те следы, что мы нашли, вполне обычны для домашнего обихода.

– А что необычного с мусором?

– Внизу при кухне у них большой контейнер в специальном помещении для отходов и домашнего мусора. Начали сортировать и просматривать. Почти сразу был обнаружен мокрый пакет – он лежал сверху, буквально набитый окровавленными женскими прокладками.

Гущин поморщился.

– Это не менструальная кровь, – продолжил эксперт, – я взял образец для анализа. Прокладки использовали в качестве бинтов для остановки сильного кровотечения из раны. Пакет и прокладки мокрые – их мочили, выжимали, использовали как тампоны или бинты. Из-за воды отпечатки пальцев не выявлены, для сравнительного анализа ДНК тоже все непригодно, потому что вода загрязнила весь исходный материал. Но сам факт меня насторожил.

– Никто же не ранен, – сказал Гущин. – Няня была задушена, я запросил у судмедэксперта сведения – есть ли у нее повреждения, однако пока нет ответа. У мальчика повреждений с внешним кровотечением тоже нет. Остальные, кто тут в доме, все вроде живы-здоровы. Ладно, будем проверять, что это за кровь и чья она.

Тут Катя снова вспомнила слова Мещерского про «пытки», о которых кричала няня Светлана.

– Нам потребуется образец ДНК мальчика, – сказал эксперт. – Я позвоню в НИИ хирургии, попрошу образец крови – они делают забор на анализы. Это пока все, мы продолжаем работать.

Когда эксперты ушли из палатки, Гущин схватился за телефон и позвонил оперативникам, дежурящим в НИИ. Торопился узнать, как маленький Аякс.

– Врачи по-прежнему не дают никаких прогнозов, Федор Матвеевич, – был ответ. – Операция закончилась, везут в реанимацию. Я сунулся с вопросами к хирургам – они только руками машут. Плохи дела, кажется.

– А что отец? Как он?

– Плачет.

Гущин дал отбой. Катя вспомнила Феликса Санина на телеэкране – всегда самоуверенного, дерзкого, веселого, порой злого, не лезущего за словом в карман. Настоящий шоумен-звезда. Представила его себе плачущим в больничном коридоре на глазах оперативников…

Жизнь… что ты делаешь с нами…

– Плохи дела, – тихо повторил Гущин.

– Никого из гостей в детской не было, Федор Матвеевич. И Сережка… он тоже туда к Аяксу не заходил.

– Отпечатки и образцы ничего не значат.

– Вы же говорили – это объективные данные.

– На эти данные можно порой смело положить. Если преступник умный и хитрый.

– Вы и не рассчитывали, что убийца оставит на подушке свои отпечатки или следы, – сказала Катя. – Вы просто отрабатываете все по заданной схеме.

– Да, у нас нет выбора. Когда его нет, используют схему, которая приносила результаты по другим делам. – Гущин сгорбился на своем складном стуле. – Дальше по схеме давай – что у тебя с информацией из Интернета по фигурантам?

– Много всего. Я тут кое-что выбрала из самого свежего. – Катя открыла ноутбук. – Совсем недавно у дяди мальчика Гарика Санина по прозвищу Тролль были конфликты с двумя фигурантами.

– С кем?

– С Клинопоповым и актером Фонаревым. Обоих он жестоко разыграл как пранкер по телефону, выставил на посмешище. Об этом полно статей, сплетен. Пишут, что Фонарева он опозорил публично, пригласив от имени замминистра культуры занять должность худрука в театре на Тверской. Фонарев туда явился, а там – полный сбор труппы и чиновник из министерства уже представляет художественного руководителя. Фонарева подняли на смех, припомнили ему, что он постоянно мелькает во всех сериалах, и роли все серые, бездарные, а лезет возглавлять известный театр. В общем, скандал за кулисами.

– А с Клинопоповым что?

– Тоже розыгрыш пранкерский. Связан со скандалом с рок-группой, которую тот требовал запретить. Гарик Тролль звонил ему под видом солиста, они там ругаются как сапожники. Гарик в сеть ролик выложил, вот слушайте, – Катя нашла и включила, – за неделю более пяти миллионов просмотров. Клинопопов там сначала проповедь читает про мораль, а потом матерщинничает. В Интернете пишут, что этот розыгрыш стоил ему участия в праймериз на выборы. Кто его хотел выдвигать, те забраковали. В общем, здорово подпорченная в ходе скандала политическая карьера.

– Конфликты у Гарика, не у Феликса, – сказал Гущин. – Эти двое сюда вон заявились. Что насчет этого клуба «Только Звезды»?

– Ничего. В Интернете ни слова, никаких упоминаний. Наверное, и правда закрытый клуб.

– Ладно, это выясним здесь, на месте. Что еще в Интернете?

– Я наткнулась на фотографии, правда, без комментариев. Феликс и Евдокия Жавелева сняты вместе на Мальдивах, снимки довольно вызывающие – они голышом по-пляжному, она его обнимает. Весьма романтичные фото. Правда, без даты.

– Связь?

– Про их роман ничего нет. Но у Евдокии – ее в Интернете Дуся называют – не счесть поклонников, каждый месяц новый.

– Что еще? – спросил Гущин.

– Пока все, но я только начала.

– Тогда прервись. – Гущин глянул на часы, потом из-под полога палатки – на вечернее небо. – Пойдем послушаем местные враки.

Глава 21

Обслуга и родственница – тонкости различий

– У меня у самого четверо детей от двух браков! Я вообще не понимаю, как это можно – причинить вред ребенку! Убил бы своими руками такого гада!

Бармен клуба «Только Звезды» Артур Мелконян во время беседы громко выражал свое негодование и возмущение. Полковник Гущин и Катя разговаривали с ним на кухне особняка. Было видно, что парень сильно волнуется, – он бешено жестикулировал, когда вопросы касались происшествия в детской, о котором он «понятия не имел – я вообще не знал, что в доме есть какие-то маленькие дети!», и замыкался как улитка, когда Гущин спрашивал о деятельности и клиентах клуба.

Впрочем, самое основное о клубе бармен вынужден был рассказать. Примерно в тех же словах, как до этого Феликс описывал Мещерскому принципы действия клуба «Только Звезды». Бармен открыл Гущину и Кате и второе, неформальное название – «Тайный Запой». Он утверждал, что сведения о командировке клуба в деревню Топь, в поместье Феликса Санина, он сам получил лишь утром: «Подвернулась работа – надо срочно ехать». Он сказал, что прибыл в дом Феликса Санина вместе с машиной клуба, доставившей запасы алкоголя и закуски, 28 мая в одиннадцать часов утра. Клиенты приехали где-то в течение последующих трех часов. Никакую няню Светлану Давыдову, да и маленького сына Аякса, он вообще не видел. Слышал, что вечером 28 мая был какой-то шум в зале, соседствующем с каминным, где он устроил передвижной бар, – громко ссорились женщины, затем все стихло. Клиенты клуба, сам хозяин и его брат прикладывались к рюмке вечером и весь последующий день. Ночью тоже пили, на террасе. Он не мог уследить, кто где был – занимался баром, коктейлями, выпивкой. Последний, кому он наливал в ночь на 30-е, был актер Иван Фонарев. Это произошло около двух ночи. Потом наступило затишье, гости расползлись по дому, и он никого не видел. В половине третьего вышел на террасу и уснул в шезлонге, на свежем воздухе. Проспал до девяти и отправился в комнату для прислуги принимать душ и бриться. Когда выходил из душа, услышал дикий женский вопль. А потом от горничной Валентины узнал о трагедии с мальчиком.

Полковник Гущин выслушал его терпеливо, практически не перебивая. Катя посетовала в душе, что Мещерский не рассказал ей об истинном назначении клуба «ТЗ» – устраивать закрытые пьянки, чтобы гости не страшились огласки.

Следующей здесь же, в кухне, Гущин опросил горничную Веру Бобылеву – ту, что обнаружила Аякса в детской.

Лицо женщины распухло от слез.

– Как же это? Что же? Неужели умрет? – вопрошала она. – Маленький наш, кровиночка… Я как вошла, как увидела, словно ножом меня ударили – он в кроватке, а подушка на нем!..

– Вы трогали подушку? – спросил Гущин.

– Да, да, ваш сотрудник меня уже пять раз об этом спрашивал. Я ее схватила и бросила на пол. Гляжу, а у маленького уж личико синее. Я думала, умер он. Задушили его.

– Вечером когда вы видели мальчика?

– Ох, да если бы я знала, что приключится, я бы все бросила – и тут, в кухне, и по дому – и дежурила бы при маленьком неотлучно, – сказала Бобылева. – Светлана, наша няня, такой фортель вдруг выбросила – тайком к врачу хотела уйти, и ушла со скандалом. А теперь вы, полиция, говорите, что убили ее. Кто? За что? – Бобылева на секунду испуганно замолкла. – У меня прямо голова кругом! Не знаю, что и думать. Я эти дни на Светку сердитая была очень – думала, к парню она удрала, вот что я думала, или если к врачу, то уж никак не к дантисту, а по женской части, может, залетела по глупости – вот что я думала. А сейчас прощения у нее прошу, у бедняжки, у души ее неупокоенной. Когда она ушла позавчера вечером, Феликс меня вызвал и попросил вместе с Валечкой, племянницей моей, присматривать за мальчиком. А дома-то дым коромыслом, мы одни с Валей на такую ораву. Капитолина-то наша – барыня, только распоряжаться умеет, а насчет работы все на нас перекладывает. Я Аякса ужином покормила в детской – котлетка куриная паровая и овощное пюре. Соки и сладкое доктор ему не разрешает, маленький у нас диатезный, с аллергией, я ему по диетическому меню все готовлю. Он после ужина сел рисовать, Гарик пришел в детскую, остался с ним. Я ушла и до вечера закрутилась по дому. В девять понесла в детскую, как обычно, стакан теплого молока. С маленьким сам был в детской.

– Отец? – спросил Гущин.

– Феликс. Он ему сказку читал по книжке. Он всегда ему на ночь читает, когда дома, когда не в отъезде или на телевидении. Я оставила их. Феликс его сам спать уложил.

– И вы в детскую больше не заходили до утра?

– Я по дому кружилась – то то, то се. Пьяные все, ох, – Бобылева вздохнула. – Я Валечку послала в половине одиннадцатого глянуть, как там маленький. Она сходила – сказала, спит он, все нормально. У него режим. Феликс меня еще вчера просил, чтобы я ночевала в комнате Светки-няни. Мы же все ждали, надеялись, что вернется она. А кого-то нанять чужого со стороны, когда тут гости клуба, мы не могли. Вот и справлялись своими силами. Я как в кухне прибралась, меню на завтрак составила, так было уж почти три часа ночи. Я в комнату няньки не пошла, легла у себя. Заснула сразу. Мне ж в шесть утра вставать – готовить на всю ораву. Я думала – маленький спит. Он всегда тихо спит, спокойно, до самого часа, как мы будим его. На горшок не встает, потому что ему до сих пор на ночь памперсы надевают. Феликс, когда укладывал его и сказки читал, сам его в памперсы одел – ничего тут такого необычного. Утром я пошла маленького будить, вошла, а он… а там…

Бобылева закрыла лицо руками.

– Сколько вы работаете у Феликса? – спросила ее Катя.

– Почти пятнадцать лет. – Бобылева вытерла слезы. – Дома этого еще не было. Как он купил свою первую хорошую квартиру на Смоленской площади, так и позвал меня приходящей домработницей. А потом я и сюда, уже с полным проживанием, переехала. Валечка – племянница моя – сначала в Мытищах работала, но с учебой у нее как-то не пошло, тугодумка она. Ей больше физический труд дается, чем умственный. А Феликс платит хорошо, вот я ее сюда и переманила к нам. Она уже шесть лет здесь со мной, при мне. Довольная была. Мало ли что, мы обслуга, а деньги-то получаем – тут на всем готовом, так что я деньги свои в банк складываю, коплю и Валечку тоже заставляю. По нынешним временам это счастье – и жить на всем готовом, и деньги копить. А работы тяжелой мы с племянницей не боимся. И Феликс нас уважает. И мы его. Только вот теперь горе-то какое… Думать я ни о чем не могу кроме как о маленьком. Вдруг как умрет? За что это нам? И со Светой тоже ужасы какие – убитая она! И все это за такой срок короткий – два дня!

Бобылева снова заплакала. И Гущин более ее расспросами не донимал. Попросил найти Капитолину Касаткину. Теперь очередь за ней. Горничная Бобылева отправилась искать домоправительницу. Катя и Гущин пока осмотрели весь нижний этаж особняка – апартаменты, залы и пристройку с бассейном и спортивным залом.

Гущин помечал на плане, полученном от оперативников, где терраса, на которой вечером пили гости и хозяева, где детская, где комната няни, где кухня, где комнаты для гостей. Катя думала – это все для проформы, для практики мало что дает.

Капитолина пришла в пристройку, и беседа с ней состоялась возле бассейна. У воды. Катя впоследствии, когда события начали развиваться стремительно и страшно, все думала об этом совпадении.

Капитолина выглядела испуганной, толстой, не слишком опрятной – мятые брюки, на ладонях еще видны следы черной краски – плохо помыла руки после того, как эксперты откатали у нее пальцы.

– Какой ужас, горе-то какое! – сказала она хрипло. – Я никак не могу прийти в себя. Феликсу звонила много раз, хотела узнать – что, как. Но он не отвечает на мои звонки. Я понимаю, что ему сейчас ни до кого. Но Аякс ведь не чужой мне, если уж на то пошло, он мой племянник.

Катя отметила, что Капитолина противоречит и собственным словам, и словам своего сожителя Ракова – о том, что после приезда клуба «ТЗ» в доме никто не притрагивался к мобильному. Феликс, выходит, телефон при себе имел, когда вышел беседовать с Гущиным.

– Племянник? – удивился Гущин.

– Троюродный. Я ведь двоюродная сестра Феликса.

– Ах вот оно что! Значит, вы его родственница.

– Аякс мне тоже получается, что родственник, – заметила Капитолина. – Кто ж это на него руку поднял, убить хотел, а? Я в шоке, мы с моим Спартаком и с Мишенькой просто в шоке!

– Спартак Раков – ваш гражданский муж? – спросила Катя.

– Да, он не отец Миши, если вы это хотели выяснить. – Капитолина обернулась к ней всем корпусом. – Миша – поздний ребенок мой, как видите. У его отца были сложности, семья… Мы не афишировали нашу связь, я просто хотела ребенка, возраст, знаете ли. Поэтому я понимаю Феликса как никто в его стремлении иметь детей. Наследника, – Капитолина сделала паузу, словно ожидая какого-то вопроса со стороны полиции, но Гущин и Катя молча слушали, и она продолжила: – С отцом Миши мы расстались, у меня был сложный жизненный период. Феликс протянул мне руку помощи. Теперь я с сыном живу здесь, у него в доме.

– Живете и работаете на вашего двоюродного брата, – уточнила Катя.

– Он сделал перепланировку на третьем этаже, – Капитолина указала подбородком на потолок. – Получилась хорошая трехкомнатная квартира для меня, сына и Спартака. А свою в Мытищах я сдаю.

– Сколько лет вы здесь? – спросил Гущин.

– Четыре с половиной года. Дом очень большой, за всем приходится следить. Я помогаю Феликсу – он занятой человек, знаменитость, он несведущ в бытовых вопросах. Мы со Спартаком ему по мере сил помогаем.

– В доме есть камеры наблюдения? – Гущин перешел к конкретике.

– Есть. Но когда приехали эти из клуба, муж мой… Спартак вынужден был отключить систему видеонаблюдения в помещениях и внешнюю тоже. Таковы правила. Если бы кто знал, что случится! Да мы бы никогда… И клуб бы этот послали со всеми их деньгами и требованиями!

– Где сейчас Миша, ваш сын? – спросил Гущин.

– У себя в комнате, с ним ваш сотрудник разговаривал.

– Присматривайте за сыном хорошенько.

– Вы думаете… Ох, я понимаю. – Капитолина испуганно прикрыла рот рукой. – Да, да, конечно… Но что же это, спятил, что ли, кто-то? Я в этом очень сомневаюсь.

– В том, что мы имеем дело с маньяком? – спросила Катя.

– Что случилось вечером 28-го? – быстро перебил Гущин. – Инцидент с вашей няней?

– Я не могу поверить, что она убита! И где? Здесь! В наших лугах! У нас территория охраняется, спокойное комфортное место и… Ох, я понимаю. – Капитолина снова прикрыла рот ладонью. – Я увидела няню Давыдову в вестибюле, она была одета, с сумкой, и направлялась прямо к двери. Было без малого шесть. В это время Аякс обычно спит, точнее, самое время его будить после дневного сна. А она куда-то намылилась. Я ее окликнула: в чем дело? Она сказала, что у нее адски болит зуб и она позвонила дантисту в Истру. Хочет съездить на прием с острой болью. Я спросила, почему она никого из нас не предупредила. Это же ненормально, согласитесь! Мало ли что больной зуб, но как можно уйти и никому не сказать, оставив маленького ребенка в детской? Светлана на все мои доводы начала огрызаться. Я попросила ее пройти и поговорить с Феликсом. Она начала кричать, что это издевательство. Что, мол, я над ней издеваюсь, вы представляете?

– Свидетели слышали, как ваша няня упоминала пытки, – ввернула Катя.

– Пытки? Ах да, она кричала, что боль – настоящая пытка, что она не может терпеть свой флюс. Феликс пытался ее урезонить, но она орала, скандалила. И он разрешил ей уехать к дантисту. Что она и сделала.

– И не появилась в доме ни вечером, ни на следующие сутки?

– Совершенно верно. А мы здесь, в доме, с ног сбились. Гости, клуб, нужно выполнять чертов контракт. И за Аяксом надо смотреть. Я велела нашим горничным, Вере и Валентине, чтобы они, пока нет няни, заботились о мальчике.

– Вам не показалось странным, что ваша няня пыталась уйти из дома тайно? – спросил Гущин.

– В тот момент – нет, я посчитала это капризом, дурной выходкой. Может, и правда она свою зубную боль терпеть не могла? Но сейчас… Даже не знаю, что думать. Ужас какой-то. Получается, ее убили, как только она вышла из дома, до ворот даже не дошла, к остановке.

– Вы из дома не выходили в тот вечер?

– Я? Нет. А вы… Ну что вы в самом деле!

– Это обычный стандартный полицейский вопрос, – смягчила ситуацию Катя.

– У няни были нормальные отношения с домашними? – задал новый вопрос Гущин.

– Она смотрела за ребенком. Для этого ее и наняли.

– Ваш сын Миша… сколько ему лет?

– Двенадцать.

– Няня и за ним присматривала?

– Нет, за ним я гляжу, мой муж. Миша – самостоятельный мальчик. Учится прекрасно. Никаких нареканий. Феликс настоял, чтобы он посещал конюшни нашего соседа, там пони. Он платит, чтобы Миша мог ездить, заниматься конным спортом здесь, в поместье. В школу я его вожу сама. К счастью, сейчас каникулы начались… Ох, лучше бы – нет, лучше бы он сейчас был в школе, когда дома такие дела – убийства.

– Как они с Аяксом? – спросила Катя. – Дружили?

– Аякс еще так мал. Три года. Это в детстве – огромная разница. Миша всегда относился к нему хорошо, никогда не обижал. Всегда помнил, что это сын Феликса. Феликс мне работу предоставил, кров… Миша это понимает.

– Аякс ведь появился на свет… он ведь родился в результате экстракорпорального оплодотворения – ЭКО? – спросил вдруг Гущин.

И Катя поняла: занявшись сплетнями насчет клиентов клуба «Только Звезды», она пропустила важный факт, о котором в Интернете и в прессе несколько лет назад столько трубили. Маленький Аякс – сын Феликса – родился в результате ЭКО и суррогатного материнства. Полковник Гущин, не друживший с Интернетом, этот факт, однако, не пропустил, наоборот, выделил и взял на заметку.

– Ну да, это никогда Феликсом не скрывалось, – ответила Капитолина.

– Няня Светлана не была той самой суррогатной матерью?

– Это спрашивайте у Феликса.

– Или, может, донором яйцеклеток?

– Нет, но… Это вопросы к отцу ребенка. Я об этом ничего не знаю.

– Или не хотите нам говорить?

– Я об этом ничего не знаю. Феликс вас сам проинформирует, когда вернется. Это личная информация, касается его семьи, сына. Я хоть и двоюродная ему, но я… я ведь тут работаю!

– Кто по закону родители ребенка? Юридические родители?

– Я видела свидетельство о рождении. Там только Феликс – он его отец. О матери сведений нет.

Гущин помолчал. Катя поняла: он плетет в уме какую-то версию. Не рано ли?

– У вас есть какие-нибудь подозрения? – спросил он, наконец. – Вы сами кого-нибудь подозреваете?

– Что касается няни, я не знаю, что думать. – Капитолина облизнула губы. – Насчет Аякса… Я повторяю, он мне не чужой. И я в шоке от случившегося. Обычно в таких случаях спрашивают, кому выгодно, да? В сумасшедшего маньяка я не верю. А вот насчет выгоды… Только пусть это останется между нами. Все строго конфиденциально.

– Мы ничего не записываем, – тут же успокоила ее Катя.

– Я скажу, кого я подозреваю. Смотрите, кому выгодно. Кому выгодна смерть трехлетнего ребенка? Только одному человеку.

– Кому? – спросил Гущин.

– Вы видите этот дом? Сколько в него вложено Феликсом! Сколько денег здесь, антиквариат, картины! Это состояние. Аякс – всему наследник. А умри он, все достанется Гарику.

– Вы подозреваете брата Феликса?

– У Гарика ничего своего нет. У него ни гроша за душой. То, что ему платят за его пранкерство… Уж не знаю кто, он об этом предпочитает не распространятся, в сравнение ни в какое не идет с тем, что имеет его брат – звезда. Вы думаете, Гарик не завидует брату? О, еще как, мне ли не знать! Он тут такой же приживал, как и я… То есть я не то хотела сказать – я тружусь, зарабатываю на свой хлеб для себя, мужа и сына. А Гарик – бездельник и мот. Вы в курсе, что у Феликса плохое здоровье?

– Нет, мы ничего об этом не знаем. В прессе об этом ни слова, – сказала Катя.

– Потому что он это тщательно скрывает. На телевидении больных не любят, от них избавляются. А у него в его сорок пять уже дважды меняли кардиостимулятор. Вторая операция прошла с осложнениями. Умри он тогда в Германии в клинике, все досталось бы Гарику. А тут появился мальчик, ребенок, наследник. Понимаете, о чем я толкую? Не дай бог Аякс умрет, Феликс может этого не пережить – тогда одним выстрелом двух зайцев. И Гарик все получает.

– Он же дядя малыша, – возразила Катя. – Вы его подозреваете?

– Я отвечаю на простой вопрос: кому выгодно, того и ищите. Эти пранкеры… Они же люди без сердца! Вон, эти двое в телевизоре – конкуренты Гарика… Разыграли бесстыдно, выставили на посмешище отца – пожилого человека, чья дочь два года умирала от рака! Вы что, не знаете эту историю? Пусть там семейные дрязги, дележ денег, но как можно смеяться над отцом, чья дочь умерла от рака?! Два года на его руках, на его глазах мучилась, умирала, он это перенес, пережил. Похоронил дочь во цвете лет. А теперь пранкеры делают из этого розыгрыш. И телевидение это поощряет. И зрители ржут. Это деградация! – Капитолина сурово поджала губы. – И наш братец младший такой же. Хитрожопый. Вот что я хочу сказать. Бессердечный. Злой он, наш Гарик.

– Кроме Гарика кто-то еще? – спросил Гущин.

– Дуся ненавидит этого ребенка смертельно.

– Евдокия Жавелева?

– Она. – Капитолина презрительно усмехнулась. – Звезда Инстаграма… «БЭ», по-нашему. Она за Феликсом как собака бегала, женить на себе хотела. Я только тут у него работать начала – все на моих глазах. Являлась сюда. Что-то не клеилось у них, Феликс ее чурался, а она только пуще расходилась. То нарядится, как царица Савская, в шелка, то разденется, как шлюха. На Мальдивы за ним увязалась, вроде как пиар для обоих. Для Феликса это и был пиар, чтобы в прессе судачили о них. А Дуся принимала все за чистую монету. Очень хотелось ей замуж за нашего Феликса. И вот когда она уже думала, что завладела им, что он ей кольцо подарит на помолвку, – привозят грудного Аякса. Феликс от нее скрывал всю эту эпопею с ЭКО. Так она просто сбесилась! Я свидетель – она так орала здесь, скандалила! Кричала, что это крысенок из пробирки. Что она хотела Феликсу детей подарить, семью, а он вот что сделал за ее спиной. Кричала, что расшибет крысенка башкой об стену. Такое она про ребенка малого говорила, я сама слышала!

– Но это ведь было давно?

– Три года назад. Феликс после таких слов сразу порвал с ней все отношения. Она больше сюда не являлась. И надо же, приехала как клиентка клуба. Пьянь!

– А еще кто мог, по-вашему?

– Юлия Смола, приглядитесь к ней повнимательней. Она в Гарика как кошка влюблена. Ради него на многое готова. Понаблюдайте, как она на него смотрит. А он ее в упор не видит. И она в курсе здешних домашних дел. Бывала тут много раз, спала с Гариком. Вроде сейчас они расстались. А она снова тут как тут. Она прекрасно осознает, что Аякс для Гарика – препятствие к состоянию, к наследству. Вполне могла подыграть ему… Она замуж за него спит и видит… А влюбленная женщина на многое способна. Даже на убийство.

– Даже на убийство ребенка? – спросила Катя.

Капитолина подняла брови вверх.

– Я понял, что женщины в прошлом бывали в этом доме, – сказал Гущин. – А мужчины?

– Никто не приезжал. Никогда. Этого заполошного из Питера я лишь по телику видела, такая рожа! Все о духовности печется, а сам из бутылки, как алкаш, здесь два дня подряд сосет. Фонарев, актер, он тоже здесь в доме прежде не бывал никогда. Но с Феликсом он знаком, они одного круга, встречались много раз на тусовках. И с Гариком он знаком тоже. Этот третий, что заявился вдруг, Мещерский… Банкир, Феликс сказал, что он князь настоящий и что он поможет коллекцию выгодно продать. Он тоже впервые тут. Темная лошадка. Я так и не поняла, что за человек. Вежливый, не клиент клуба. Но пить они его тоже соблазнили. Он вообще чужой для нас.

– А ваш муж Спартак Раков? – спросила Катя.

– А что мой Спартак? Он хороший человек, не пьет. Он старше меня. Мы познакомились, когда я… В общем, я сложности переживала разные, а он ко мне проникся, ну мы и сошлись. И сюда переехали. Он работает. К Мише моему нормально относится. Так что о муже я только хорошее. И не потому, что я его жена. Просто я знаю: ищите, кому выгодно. Недолго искать-то.

– Она меньше времени провела с семьей Феликса и его окружением, чем горничная Бобылева, – сказала Катя, когда они отпустили Капитолину восвояси. – Та пятнадцать лет при Феликсе, а эта всего четыре.

– Но рассказала она нам в три раза больше. А горничная молчит, – заметил Гущин.

– Обслуга и родственница. Надо понимать тонкости отличия, – Катя вздохнула. – Когда дальние родственники вынуждены находиться в роли слуг-приживалов при своих очень-очень-очень богатых двоюродных кузенах, братьях, это всегда особая статья. Это достойно отдельного изучения – такие нюансы и в поведении, и в суждениях. Зависть как движущая сила.

– Она прямо заявила, что подозревает брата Феликса в убийстве ребенка. Это не шутки.

– И про двух теледив тоже нам свои подозрения изложила, – заметила Катя. – Федор Матвеевич, можно я поговорю с Сережкой Мещерским? Вы запретили утром, а сейчас… Честное слово, надо с ним посоветоваться. Он ведь был здесь все эти дни. Это поможет.

Гущин хмуро глянул на Катю и кивнул. Она поняла: его мысли сейчас заняты не Мещерским и не утренними запретами. А чем? Словами домоправительницы?

Глава 22

Темная вода

Катя решила, что Мещерский в библиотеке, но как найти библиотеку среди апартаментов дворца? Заглянула в кухню и увидела там младшую горничную Валентину – племянницу Веры Бобылевой. Попросила проводить.

Они миновали вестибюль, зал с расписным потолком, зал с камином. Горничной Валентине на вид можно было дать около тридцати – простовата, толстовата, очень провинциальна, с молочно-белой кожей и глазами навыкате.

– Вы тетю Веру про Свету спрашивали? – осведомилась она. – И Капитолину? Капитолина правды про няньку не скажет.

– Почему?

– Она ее к своему хахалю ревновала.

– К Ракову, но он же…

– Старый? – Горничная Валентина состроила гримаску. – Не такой уж и старый, он на Светку глаз положил – уж поверьте мне. И на меня он тоже пялился, только я ноль внимания.

– А няня? Между ними что-то было?

– Не знаю. Капитолина тогда ее у дверей поймала за рукав, потому что ей померещилось, что Светка на свидание улимонивает. К нему.

– Здесь столько комнат, столько помещений. Зачем куда-то уходить из дома?

Горничная Валентина лишь пожала покатыми плечами и указала на белые двери – вот библиотека.

Сергей Мещерский сидел среди книг, дневников и карт. Катя подумала: словно вечность прошла с их беседы утром. Она мельком осмотрела наследие путешественника Вяземского, о котором упоминал Мещерский, и предложила:

– Воздухом подышать не хочешь? Давай прогуляемся.

Мещерский кивнул и послушно закрыл дневник, который читал или делал вид. Они вышли из дома. Оба были рады покинуть дом – он давил на них и своей монументальностью, и ужасом, который скрывал.

– Как мальчик? – спросил Мещерский.

Катя рассказала, как Гущин звонил в больницу и услышал от оперативников: плохи дела.

– Поверить невозможно, что это случилось! – сказал Мещерский.

Катя попросила его детально припомнить все, что он видел и слышал в доме за два дня, с момента своего приезда.

Мещерский начал тихо рассказывать. Они обогнули дом и направились к пляжу – в противоположную сторону от полицейской палатки.

Уже стемнело. На дорожках зажглась подсветка. И возле пляжа, где располагался причал с лодками, светились фонари.

Катя слушала Мещерского и смотрела туда, где темнота становилась все гуще – в даль водохранилища. Вечер выдался теплым, ни ветерка. Лишь легкий плеск воды о берег. У причала белели лодки.

Мещерский рассказывал о вечере на террасе, вспоминал в лицах, кто что сказал.

– Понимаешь, это все эпизоды… – вздохнул он. – Дом очень большой. Когда громко кричат или смеются, слышно, в остальные мгновения – тишина. Я все дни проводил в библиотеке, хотел как можно быстрее закончить с анализом карт. Я их видел всех, но это как отдельные кадры, понимаешь? Вроде не связанные между собой. И малыша я тоже видел – всего несколько минут в гостиной. Живой, как ртуть.

Мещерский умолк. Он вспомнил колобка в белой шапочке с заячьими ушами.

Было нестерпимо думать, что сейчас этот ребенок, эта кроха в реанимации борется за жизнь, бьется со смертью, как и там, в страшной, наполненной кошмарами детской, в руках безжалостного убийцы.

Катя выслушала, а потом коротко, но весьма детально рассказала о подозрениях домоправительницы Капитолины.

– Я не знаю, что на это сказать, – честно признался Мещерский. – Смотри, там кто-то есть.

Вдоль берега двигалась фигура – медленно, словно нехотя. Вот свет прибрежного фонаря упал на нее, и Катя увидела невысокого мужчину в джинсах и белой футболке-поло. Мещерский узнал Гарика Тролля. Ему показалось, что Гарик нетрезв. Вот он споткнулся, взмахнул руками, остановился.

Он их не видел. Смотрел на темную воду.

Внезапно зазвучала мелодия. Катя узнала ее – Эннио Морриконе. Музыка над водой – прозвучала, стихла. Затем снова тот же сигнал.

Гарик достал из кармана джинсов мобильный. Он смотрел на экран. Музыка Морриконе оповещала о получении sms.

Катя и Мещерский остановились. Он не видел их, вообще не глядел по сторонам. И вдруг сделал странную вещь: разжал пальцы, и мобильный выскользнул из его ладони на песок у кромки воды.

Гарик медленно направился к причалу, к лодкам.

– Он что, хочет уплыть? – шепнула Катя. – Слинять отсюда?

Гарик развязал канат и ногой отпихнул моторную лодку от причала. Он прыгнул туда. Лодка закачалась. Он сел и начал грести рукой.

– Сереж, он хочет отсюда сбежать! – ахнула Катя. – Переплывет на ту сторону и… Я сейчас позову наших, пусть его остановят, пока отплыл недалеко.

Но Мещерский внезапно схватил ее за руку – погоди.

– Да ты что? Он же сбегает!

Лодка, качаясь, тихо плыла от берега на глубину. ГарГарик, видно, не хотел поднимать шума и поэтому не заводил мотор.

– Он делает ноги! – воскликнула Катя.

Она вырвала свою руку из руки Мещерского и хотела уже бежать в сторону полицейской палатки – подозреваемый пытается скрыться!

Но в этот момент она услышала всплеск. Обернулась.

Гарик в полный рост стоял в лодке и вдруг сделал шаг за борт. Как оловянный солдатик с борта бумажного корабля.

Всплеск!!

– Нет! – крикнул Мещерский и рванулся к воде.

Он бултыхнулся в черную холодную воду и, загребая руками, поплыл туда, где качалась пустая лодка и не было видно пловца.

– Катя… он…

Бултых! Всплески!

Катя тоже побежала к воде, скинула кроссовки, стащила гольфы, подвернула брюки до колен, сунулась отважно вперед, но остановилась, когда вода дошла ей до середины икр. Она умела плавать, конечно же, она умела плавать, однако…

Мещерский резкими саженками доплыл до лодки и нырнул.

Вынырнул, отплевываясь, и снова нырнул.

Вынырнул.

Опять один.

Гарика на поверхности видно не было.

– Гарик!!! – заорал Мещерский что есть мочи.

И снова нырнул.

– Помогите! – завизжала Катя. – Они утонут!

Ей казалось, что она орет громко, как резаная, но горло ее сипело от волнения, от страха.

Темная вода…

Блики света…

Мещерский вынырнул и снова нырнул.

Его не было ужасно долго, и вот он вылетел из воды чуть ли не до пояса.

Катя увидела, что он вцепился в какой-то темный предмет.

Это было тело Гарика Тролля.

– Аааааааааа! – закричал Мещерский и поплыл боком к берегу, выбиваясь из сил и таща за собой несчастного утопленника.

Катя пересилила свой страх перед этой темной ночной водой и ринулась вперед – вода дошла до колен.

И вот Мещерский уже здесь, тянет за собой тело. Катя помогла ему, схватила Гарика за мокрую футболку-поло.

Вдвоем они вытащили его на мокрый песок. Гарик казался мертвым.

Катя совсем растерялась.

– Помогай. Не стой столбом! – крикнул Мещерский.

Он никогда не разговаривал с Катей резко, а тут сорвался. Вода текла с него ручьем, как и с Гарика. Он рухнул на колени, резко надавил ему руками на грудь.

Катя лихорадочно пыталась вспомнить правила помощи утопающим. Искусственное дыхание?

– Помогите! – закричала она. – Человек утонул!

Ей опять казалось, что она кричит громко. Но горло сипело. Слышал ли их кто?

– Помогите!!!

Мещерский быстро перевернул Гарика на живот, подсунул под него колено, приподнял, так что голова Тролля отказалась внизу. Надавил.

Гарик глухо закашлял, из его горла хлынула вода. Мещерский снова быстро перевернул его, приподнял голову, жестом показал Кате – держи. Она быстро подсунула под голову Гарика сжатые кулаки. Мещерский резко надавил ему на грудину, еще раз. Еще, еще раз.

Гарик снова закашлял, вздохнул, и его начало рвать водой. Мещерский повернул его на бок, начал массировать его грудь, руки, пытаясь согреть.

Катя снова закричала что есть мочи: «Помогите!» Потом вспомнила про свой мобильный, набрала номер Гущина. Гудки, гудки…

Она вскочила на ноги и заорала так, что эхо…

Эхо над темной водой.

Крик о помощи.

К ним уже бежали сотрудники полиции. Гарика рвало, но он дышал.

Его подхватили на руки, потащили в дом. Внезапно Мещерский отстал от процессии и бегом вернулся на пляж. Он ползал по песку у воды, шарил, что-то искал. Катя не понимала, что он ищет. Но вот он что-то схватил.

Катя увидела айфон – телефон Гарика, который тот то ли уронил, то ли бросил, перед тем как топиться.

Мещерский потряс его, ткнул пальцем в экран и на мгновение экран вспыхнул – sms все еще висело.

Короткое, всего два слова:

Он умирает…

Экран мигнул и погас, телефон сдох, в него попала вода.

Катя и Мещерский догнали полицейских, тащивших ГарГарика, лишь у самых дверей.

– Зажгите камин! – крикнул Мещерский. – Принесите одеяла, его надо срочно согреть!

Глава 23

Морок

Гарика приволокли в каминный зал. Туда сразу же набилась уйма народа: полицейские, обе горничные, Раков. Он спешно растопил камин. Гарика усадили в кресло у огня. Он стучал зубами, но раздеваться отказывался. Пришел полковник Гущин, пришли обе теледивы – Юлия Смола и Евдокия Жавелева. Евдокия разглядывала Гарика, словно редкое причудливое животное. Юлия бросилась к креслу:

– Гарик, что случилось?

– Юлька, уйди, – процедил он сквозь зубы.

Глянул на Мещерского.

– Ты меня вытащил?

Во взгляде – никакой благодарности.

Горничная Валентина принесла одеяла. Гущин отозвал Катю в сторону – что еще за дела? Катя торопливо рассказала. Она поймала на себе взгляд Евдокии – та окинула ее с головы до босых ног, и рот ее скривила гримаска.

– Взял по-тихому лодку? Пытался отсюда сбежать? – спросил Гущин.

– Мне так показалось сначала. Но потом он шагнул за борт. Хотел утопиться.

– Может, просто оступился, когда пытался включить мотор?

– Нет. Хотел покончить с собой, – твердо повторила Катя. – Он утонул там, на глубине. Сережка за ним много раз нырял, еле нашел. Если бы не нашел, Гарик утонул бы.

Она не сказала Гущину про sms. Она пока не осмыслила этот факт. Мобильный сдох, все равно теперь не узнаешь. Или узнаешь? Но позже.

Он умирает…

Катя ощутила холод внутри. Сердце сжало как тисками.

Все, что произошло с ней впоследствии, этот странный, ни с чем не сравнимый опыт, который она пережила через несколько минут, был подготовлен этими вот мгновениями.

Впоследствии она много раз думала об этом. Открывала память, словно шкатулку, выстраивала для себя в ряд вполне рациональные причины и объяснения. Страх, шок… Усталость – она ведь так вымоталась за этот бесконечный день в деревне Топь. Быть может, это было что-то полуобморочное, замешанное на страхе, тревоге, усталости, голоде – ведь она ничего не ела, ни маковой росинки! Голова кружилась…

Может, это все объясняло то, что она увидела и ощутила? Она спрашивала себя бесконечное количество раз: а сколько всего может вместить в себя наша душа? Есть ли предел, черта, за которой от избытка пережитого реальность словно бы истончается, размывая границы упорядоченной логики восприятия? И являет какие-то новые горизонты, новый опыт?

Или то был лишь морок, фантом, иллюзия? Галлюцинация, замешанная на подсознании?

То, что она почувствовала и ощутила так внезапно, преследовало ее. Этот бесконечно длинный день, начавшийся у воды и закончившийся у воды, вместивший в себя труп утопленницы-няни, страшные событий в детской, шок от гибели ребенка и мгновенную надежду на то, что, может, не все потеряно и ребенок не умер, звонки в больницу, оперативную канитель и новый шок, связанный со спасением утопающего, со спасением молодого самоубийцы…

Все это подготовило почву тому, что она ощутила там, в картинной галерее…

Они с Мещерским и не собирались туда. Вокруг Гарика хлопотали все. Гущин пытался что-то у него спросить, но Гарик не отвечал. Катя сказала Мещерскому:

– Тебе надо переодеться, ты весь мокрый.

Они вышли из каминного зала, и Мещерский повел ее через гостиные. Катя шлепала по наборному паркету босыми ногами, держа кроссовки за шнурки. Решила – доберется до комнаты Мещерского, там и приведет себя в порядок.

Они попали в проходную комнату и услышали, что где-то хлопнула дверь.

– Это в картинной галерее, – сказал Мещерский. – Там кто-то есть.

Он быстро пересек комнату и открыл еще одни двери, белые. И – никого.

– Там снова кто-то был, – сказал Мещерский.

– А что в этой галерее? – спросила Катя.

– «Пейзаж с чудовищем» – четыре картины Юлиуса фон Клевера.

Катя в тот момент никак на это не отреагировала. Она и про картины эти не знала, и про художника не слышала.

Мещерский распахнул двери галереи шире и…

Галерею освещали лишь два тусклых бра в дальнем конце. Все пространство тонуло в темноте, кроме дальней стены, где висели четыре полотна.

Катя увидела их сначала издалека – общий вид и…

С этого момента она что-то плохо помнила и себя, и окружающий мир. Словно морок или обморок приключился, однако она крепко стояла на ногах, хотя колени дрожали. Но это она ощутила позже.

Морок… странное состояние какое-то…

Там…

Совсем рядом…

Лишь руку протянуть и…

Пахнет влажным мхом, розами… Если раздвинуть вон те нависшие ветки… ветки мирта, то вилла отлично видна…

Если она сделает еще шаг, то умрет.

Это существо, что смотрит теперь прямо на нее, а до этого смотрело в сторону виллы… оно знает… оно чует и кровь…и плоть…

А вон окно на первом этаже…

Окно раскрыто, забраться в комнату не составит никакого труда.

Белому павлину только что сломали шею. Вырвали зоб и сожрали печень. Птица еще теплая, ее потрошили живой.

Это что? Кровь?

В детской такой кавардак…

Тут славно порезвились, попировали…

Но добычу унесли с собой…

Три прыжка… мокрая трава… на четвереньках, как волк…

Еще три прыжка и…

– И все эти ужасные события на вилле Геката были проиллюстрированы петербургским художником Юлиусом фон Клевером, автором знаменитой картины «Лесной царь», в конце девятнадцатого века. Фон Клевер сосредоточился именно на легенде, а не на реальном происшествии на вилле, с детоубийством и убийством молодого кузена из корысти, в котором были повинны супруги Кхевенхюллер…

Сергей Мещерский рассказывал ей все это, завороженно глядя на четыре жутких полотна. И Катя не могла оторвать от них взор свой.

Тварь на четвертой картине…

Пейзаж с чудовищем…

Это не чудовище, это человек. Лицо как у демона.

Нарисованное создание смотрело прямо на Катю.

Луна на заднем плане над виллой Геката светила так ярко и прямо в глаз.

Точно соринка попала или вас укололи…

– Кать, да ты слушаешь меня?

– Что?

Катя с трудом оторвала свой взор от картин, еле освещенных тусклыми бра.

И уставилась на свои грязные босые ноги.

Тельце истерзанного ребенка, перекушенное пополам нарисованными челюстями… нарисованными клыками…

Хруст костей…

Катя отвернулась и пошла прочь из галереи.

Этот момент она тоже плохо помнила.

Она не падала в обморок, просто забылась, а затем как-то тупо очнулась.

Мещерский стоял рядом – белые двери галереи за его спиной.

– Кать, ты что?

– Голова закружилась, – сказала она и оперлась на его руку.

В этот момент он снова насторожился.

– Кто-то сюда идет.

Маленькая фигурка вышмыгнула из-за угла коридора. Катя увидела рыжего мальчика. Это был Миша Касаткин. Узрев Мещерского, он остановился, хотел повернуть назад.

– Миша! – окликнул его Мещерский.

Мальчишка весь сжался в комок. Он явно испугался.

– Мальчик… Миша, да? – Катя потихоньку приходила в себя. – А ты что тут? Так поздно?

– Меня мама за полотенцами послала, – сказал Миша. – Я уже спать ложился, а тут крики. Он утонул, да? Гарик? Это вы его вытащили, тетя?

– Нет, не я, вот он, – Катя кивнула на Мещерского.

Миша посмотрел на него с подозрением.

– Он за шлюхой голой подглядывал вчера, – сообщил он. – Тетя, а вы из полиции?

– Да, я из полиции.

Глаза Миши наполнились слезами.

– Что же это все? – спросил он испуганно. – Я боюсь. Мама тоже боится. Мы тут жили, все хорошо. Я хотел на каникулах еще лучше ездить научиться – у соседей пони, конюшни. Я хотел… А они вдруг явились все. Пьяные. Мелкого нашего прикончить кто-то захотел. Он же маленький! И Свету убили. Я боюсь, мне страшно очень.

– Ты с Аяксом дружил? – спросила Катя.

– Он мелкий, маленький еще, – повторил Миша. – Такой глупый. Я его не обижал. Он мелкота, я сам таким был когда-то, мама говорит. А он повторял все за всеми.

– Как это повторял?

– Ну, что увидит, сразу комменты выдает – кто чего сделал, кто куда пошел. – Миша вытер нос рукавом серой толстовки.

Дядя грустный смотрит в окно, а дедушка Спартак таскает коробки…

Мещерский вспомнил слова маленького Аякса. Малыш и тогда, в первую их встречу, комментировал действия взрослых. Его голосок звенел, словно комариный.

Мещерский стиснул зубы.

Он умирает…

Вот что было в sms, полученном Гариком. И он решил покончить с собой.

Неужели это угрызения совести? Раскаяние убийцы?

– А ты когда Аякса видел? Что он делал? – спросила Катя.

– Я к нему вечером заглянул – меня мама попросила его проведать, потому что нянька Света от нас ушла. Я пришел, а он с Феликсом. Он ему книжку читал, сказку.

– Сказку про что? – спросила Катя.

– Про Белоснежку, про гномов. – Миша грустно усмехнулся. – Маленькому как раз. А потом Вера пришла, молока принесла для него. А я молоко на фиг не выношу. И я пошел с ней на кухню за яблочным соком. Утром вдруг все так закричали… Так страшно было. А сейчас еще хуже. Няню Свету убили, Гарик чуть не утонул. Эти все, – Миша покосился на Мещерского, – как вурдалаки. Чего они сюда приехали, пьяные морды?

Катя отметила, что двенадцатилетний мальчик, описывая клиентов клуба «ТЗ», в выражениях не стесняется. Но что она могла сказать ему о Сережке Мещерском? Этот дядя хороший, он тебя не обидит, если что… если что? Опасность, угроза жизни – прямо к нему, он защитит.

Все это такой абсурд! Мальчик ей не поверит. Он до смерти напуган. И что за история с «голой шлюхой»?

– Это ты был сейчас в галерее? – внезапно спросил Мишу Мещерский.

– На фиг мне ваша галерея! Меня мама за полотенцами посылала для Гарика.

– А я думал, это ты смотришь те картины с монстром. Еще удивился, как это ты не боишься. Ночью, в темноте… картины не самые веселые.

– Я их сто раз видел, – сказал Миша. – Чего их бояться, монстров нарисованных? Мама говорит – бойся живых. Будь осторожен. По дому один не бегай. На конюшню не ходи, на пляж не ходи, в рощу тоже. В разговоры ни с кем не вступай, сиди у себя. Это летом-то?

– Хочешь, мы проводим тебя до твоей комнаты? – спросила Катя.

– Что я, совсем, что ли, уже? – возмутился Миша. – Это наш дом. То есть Феликса… Но все равно, мы тут живем.

Он направился к лестнице, оглядываясь на них. Побежал по ступенькам наверх.

– Сереж, тебе надо все мокрое снять, – обратилась Катя к Мещерскому. – И принять горячий душ. Идем.

Но дойти до его комнаты она не сумела. Голова что-то снова закружилась и…

И тут перед ней, перед ними, как фантом, возникла Юлия Смола.

– Мне надо срочно поговорить с вашим начальником, – сказала она. – Это важно.

Мещерский отправился к себе один. А Катя повела Юлию к полковнику Гущину.

О «Пейзаже с чудовищем» она больше не думала.

Но порой ей мерещилось, что она все еще смотрит в то открытое настежь окно.

Второе по счету полотно фон Клевера.

И за окном – в доме… на вилле Геката – непроглядная тьма.

Глава 24

Мертвый дядюшка

– Вы его допрашивали, да? – встревоженно спросила Юлия Смола, едва Катя подвела ее к полковнику Гущину, обсуждавшему в пустом вестибюле с оперативниками ситуацию с неудавшимся суицидом. – Допрашивали Гарика? И после этого он… вот так решил, да? Что вы наделали!

– Мы делаем то, что предписывает закон, – ответил ей Гущин. – Здесь произошло покушение на убийство трехлетнего ребенка, и женщину убили. Мы ведем расследование.

– Но Гарик ни при чем! – пылко воскликнула Юлия. – Я знаю, я уверена. Он… да вы не знаете его так, как я!

– А вы его хорошо знаете? – спросила Катя.

– Очень хорошо, я его изучила. Мы встречались, хотели пожениться. Но поссорились. Это ничего не значит. И я не об этом с вами хотела говорить. – Юлия смотрела на полковника Гущина. – Вы же с этой женщиной разговаривали. С этой злобной тварью.

– С какой еще тварью? Выбирайте выражения, – огрызнулся Гущин.

– С Капитолиной. – На миловидном лице ведущей кулинарного телешоу появилась злая брезгливая гримаса. – Мне горничная сказала – вы ее искали. Имейте в виду, что бы она ни говорила – все ложь. Капитолина ненавидит их.

– Кого их?

– Обоих братьев – и Феликса, и Гарика. Всю их семью. Это давняя история. Вы обязаны это знать.

– Что вы хотите сообщить нам? – Гущин терял терпение.

– Капитолина ненавидит Феликса и ненавидит Гарика, – повторила Юлия. – Она все время ищет яблоко раздора, чтобы подкинуть им, чтобы они ссорились между собой. Она ненавидит всю их семью. И этого ребенка тоже. Малыша. Ненависть эта началась не сейчас, она все эти годы просто весьма ловко скрывала ее. Но она готова на все, понимаете? Это хорошо подготовленная отложенная месть.

– За что месть? – снова встряла Катя.

– За неудавшуюся жизнь, за не полученное когда-то крупное наследство, с которого Феликс стартовал в жизни так удачно. А вот она, Капитолина, так не смогла. В результате он стал звездой, очень состоятельным человеком, знаменитостью. А она живет в роли приживалки со своим отставной козы барабанщиком Спартаком.

– Переходите к сути, время позднее, а я бы хотел еще поговорить с вашим Гариком, – устало сказал Гущин.

– Не надо, пожалуйста! Оставьте его в покое. Лучше выслушайте меня, – Юлия понизила голос и коснулась руки Гущина. – Я умоляю вас, поверьте мне. Капитолина – лживая и опасная. Не знаю, что уж она там про Гарика вам наговорила. Но о себе она уж точно правды не скажет.

– Какой правды? О чем? – Катя подталкивала многословную теледиву к конкретике.

– Двадцать лет назад Феликс только начинал как шоу-мен и певец, его мало кто знал. Гарик вообще в то время еще в школе учился. Они росли без отца. Мать рано умерла. Из родственников была лишь молодая тогда Капитолина – дочь сестры матери – и престарелый троюродный дядюшка Адриан Андреевич Фаворов, адвокат и известный коллекционер. Вы видели картины в галерее Феликса?

– Юлиуса фон Клевера? – быстро спросила Катя и… запнулась. Не произнесла название картин.

Юлия недоуменно глянула на нее.

– Нет, я не про них. С этими все чисто. Феликс купил их где-то на аукционе. Я о картинах из его наследства. Было всего пять картин: пейзажи Левитана, один Поленов и два полотна Бакста. Эти картины – музейного уровня, не просто эскизы. Уж не знаю, как они очутились в коллекции дядюшки, но он ими владел. А затем картины перекочевали к Феликсу – три он продал и тогда, двадцать лет назад, сразу получил хороший стартовый капитал для раскрутки на эстраде. Понимаете, он получил солидные бабки. А дядюшка Адриан сыграл в ящик при странных обстоятельствах.

– При каких странных обстоятельствах? – спросил Гущин.

– У Фаворова, кроме Феликса и Капитолины, троюродных племянников, не было ни родственников, ни наследников. Сам он страдал от астмы и сердечной недостаточности. Капитолина из кожи вон лезла, чтобы утвердиться в его наследницах. Она ухаживала за ним, хотела даже переехать к нему в квартиру, чтобы находиться при старике неотлучно. У нее и нотариус был уже наготове, чтобы заверить завещание старика по поводу картин. Фаворов все ее благодеяния принимал, но был очарован Феликсом, понимаете? Того уже пару раз показали по телевизору, и старик очень им гордился. Феликс сам за дядюшкой не ухаживал. Он нанял сиделку и договорился с одной своей знакомой, Аллой Кусковой. Понимаете, они все из Мытищ. Родились там. И Феликс, и Гарик. И Капитолина там жила. И этот их богатый дядюшка-коллекционер. Эту историю в Мытищах помнят, как же, Феликс – такая знаменитость! Так вот, очарованный Феликсом, дядюшка Адриан написал завещание насчет картин лишь в его пользу, Капитолину послал ко всем чертям со всеми ее заботами. А сам… он скончался на следующий день после оформления завещания. Странно как-то – вроде от приступа астмы, вроде рвотой захлебнулся, – Юлия посмотрела на Гущина, потом на Катю. – В это время в квартире с ним был Феликс. И еще сиделка.

– Вы Феликса в чем-то обвиняете? – спросила Катя.

– Не Феликса. Нет… Что, так получилось, да? Вы неверно меня поняли. – Юлия захлопала ресницами. – Это я неправильно все рассказала. Я хотела, чтобы вы поняли одно: тогда с этими картинами Капитолина осталась на бобах. Нищей. А Феликс получил стартовый капитал и раскрутился, и вот он какой сейчас. Поместье, этот дом, слава, зрители. А Капитолина после всех ее злоключений и провалов вынуждена была поступить к нему в услужение. Она ничем не лучше горничной. А она гордая, злая. Она Феликса ненавидит с тех самых пор. Люто ненавидит. Уж поверьте мне, я знаю.

– Откуда у вас такие подробные сведения о семье? – спросил Гущин.

– Я наводила справки, – Юлия выпрямилась. – Я собиралась за Гарика замуж и хотела знать, кто они, моя будущая семья. Вот, – она достала мобильный, пролистала файлы. – Можете навести справки у этой женщины, Аллы Кусковой, вот ее телефоны – оба, запишите. И про сиделку поинтересуйтесь тоже. Алла вам расскажет о тех временах. И про Капитолину, и про картины из наследства мертвого дядюшки.

– Вы с этими женщинами из Мытищ встречались? – спросил Гущин.

– Лично я нет. Но скажу вам правду: я прибегла к услугам детективного агентства. Вот телефон сотрудника, если потребуется. Он все подтвердит. Он по моей просьбе проводил дознание.

– Не пойму, на кого вы компромат собирали, – сказал Гущин, записывая данные с телефона в блокнот. – На домоправительницу, на своего жениха или на его брата?

– Я должна была знать и хотела знать, что за семья, – твердо повторила Юлия. – Я не девчонка с улицы, я медийное лицо. Я сама – звезда, у меня зрители моего кулинарного шоу, поклонники. Я сама зарабатываю достаточно, так что меня не деньги интересуют, а репутация, понимаете? И я пришла к выводу, что Капитолина – это злая ведьма, и она может… Я никого пока не обвиняю. Но я искренне жалею малыша. Аякс маленький, он ни при чем. Он ребенок. И этого нельзя так оставить! Так что разберитесь с историей о мертвом дядюшке.

– Хорошо, я приму к сведению все, что вы сказали, – согласился Гущин. – Все у вас?

– Нет. Взгляните на эти снимки, – Юлия снова пролистала свой мобильный. – Видите машины? Это снимал детектив из агентства. Снимки двухнедельной давности. Как раз после скандала… ну, когда Гарик выложил в сеть свой розыгрыш с этим питерским идиотом.

– С Клинопоповым?

– Я в этих делах мало что понимаю, но… Детектив сказал мне, когда он наблюдал за машиной Гарика, то заметил, что за ним ведется слежка вот с этой машины. А номера питерские. Понимаете? За Гариком кто-то следил.

– Ваш детектив, – сказал Гущин. – По какой причине?

– Это личное, неважно. Я хотела знать, с кем он… Короче, у него было полно девиц, я хотела знать. Я люблю его, понимаете? А он назло мне гулял направо и налево. Но сейчас, после всего, что здесь случилось, это неважно. Это совсем неважно.

Гущин записал номера обеих машин.

– Тень на плетень, пудрит нам мозги и много чего недоговаривает, – заметил он, когда они с Катей остались одни в пустом гулком вестибюле, освещаемом лишь настенными лампами в нишах над фальшивыми римскими бюстами.

– Не поймешь, на кого она бочку катит, – согласилась и Катя, – Одно ясно: Капитолину она очень не любит.

– Завтра утром поедешь в Мытищи, – неожиданно сказал Гущин. – Надо узнать, что там за давняя история с мертвым дядюшкой.

– Но Федор Матвеевич…

– Я вечером получил информацию по банку данных – Капитолина Касаткина была судима.

– Судима? За что?

– Условный срок – три года за махинации с деньгами из городского бюджета. Она работала в городской администрации Мытищ, отдел городского хозяйства. Это было шесть лет назад. Судимость еще не погашена. Из администрации ее, естественно, поперли, и вот она здесь четыре года в роли домашней обслуги у Феликса – своего родственника, который ее когда-то с наследством облапошил. В общем, завтра отправишься в Мытиши и с помощью местных сотрудников попытаешься узнать все, что там было и чего не было. Я сейчас начальнику УВД позвоню, подниму его с постели. – Гущин глянул на часы. – В этом деле мы должны знать все, все нюансы. Кто в ящик сыграл из-за картин. Кто утопиться решил по неясной причине, кто мстит, кто лжет, кто… Я за этого ребенка, Катя, выверну их всех наизнанку, – Гущин сказал это очень просто.

Но Катя ему сразу же поверила. Не усомнилась в его обещании.

Где-то в доме – возможно, в библиотеке – часы глухо пробили два часа ночи. Катя по плану дома разыскала комнату Мещерского. Он не спал, после душа, согревшись и закутавшись в одеяло, печатал что-то на своем ноутбуке. Катя коротко рассказала ему все. От усталости она плохо соображала.

– Мертвого дядюшку Юлия уже упоминала при мне и при Гарике, – сказал Мещерский задумчиво. – Между прочим, в тот момент, когда мы говорили про картины фон Клевера в галерее, когда Гарик мне эту легенду рассказывал о вилле Геката и семье Кхевенхюллер. Странно это… Я не придал тогда ее словам никакого значения. Она говорила – это второй вариант легенды. Но что, мол, в роли чудовища, убившего ребенка, выступал… да, я вспомнил точно ее слова – мертвый дядюшка, задушенный в постели во время приступа… астмы.

Катя ничего на это не ответила. Она уже ничего не соображала от усталости. Просто прошла в ванную, разделась и встала под горячий душ. И едва под ним не уснула, как под дождем.

Затем она насухо вытерлась полотенцами Мещерского, оделась и, еле добредя до большой кровати, рухнула на нее.

– Разбуди меня в семь, пожалуйста, Сереженька, мне утром в Мытищи, – пролепетала она.

Кто-то – горничные, коллеги из ГУВД – могли увидеть ее здесь, спящую в постели одного из подозреваемых. Но Кате было наплевать на все эти условности. Ей надо было выспаться, чтобы завтра с ясной головой тянуть, тянуть, тянуть новую нить.

Перед ее глазами возник полковник Гущин с ребенком на руках – как он бежал, спасал, летел, мчался…

Он умирает…

Теперь она знала, о ком эти слова.

Но отказывалась верить в самое плохое.

Сон поглотил ее.

Мещерский устроился спать в кресле, не ропща и не укладываясь на широкой кровати «рядышком под бочок».

Ровно в семь он разбудил Катю. И протянул ей – сонной – кружку горячего кофе и круасаны, добытые на «дворцовой» кухне.

Глава 25

Кхевенхюллер…

Утром округу окутал туман, предвестник наступающего лета, сотканный из ароматов мокрого мха, мокрой хвои, мокрого речного песка и большой воды.

Катя на оперативной машине покидала деревню Топь ради Мытищ. Она все смотрела на дом, пока он не скрылся из вида.

Кхевенхюллер…

Причудливая фамилия хозяина виллы Геката из рассказа Мещерского всплыла в ее памяти. Надо же, она запомнила… Кхевенхюллер… Словно чей-то тяжкий вздох – звуки э и ю доминируют. Слово длинное, немецкое, если прищуриться и глянуть сбоку, то похоже на удаляющийся поезд… Кто это сказал про немецкие фамилии? Марк Твен или не он?

Внезапно она ощутила дрожь во всем теле. Ее бил озноб. Катя попросила водителя отключить в машине кондиционер.

Она не знала, что ее ждет в Мытищах.

И подумала: может, Сережка Мещерский думает о ней в этот миг и желает удачи, а сам остается в доме-дворце.

Кхевенхюллер… Кого он убил? Или это его жена? Что Сережка о них говорил там, в галерее? И отчего она вспоминает это сейчас, удаляясь от…

Если отвести вон ту ветку мирта, то вилла хорошо видна. На открытой террасе собрались гости. Еще не время красться туда…

Три прыжка… на четвереньках, по-волчьи…

Водитель машины выключил кондиционер и включил музыку. Но Катя раздраженно попросила вырубить все.

Тишина. Она ехала в тишине.

Тишина царила и над большой водой.

И эту тишину слушал и наслаждался ею на открытой террасе дома всего один гость – Иван Фонарев, в полном одиночестве.

Он поднялся в это утро рано. В отличие от Евдокии и Клинопопова, он не выказывал никакого протеста против того, что полиция удерживала их в доме в роли подозреваемых. Он молча воспринял эту новость и подчинился. Беседовал, как и остальные, с оперативниками, расспрашивавшими о том о сем – где был, что делал, во сколько лег спать. Видел ли няню, видел ли мальчика.

В эти мгновения он испытывал полное умиротворение и острое возбуждение одновременно. Эти взаимоисключающие чувства уживались внутри него в полном согласии. И он давно уже не ощущал себя так хорошо, как здесь, глядя с веранды на серую пелену тумана и серую воду – плоскую и безмятежную.

Его враг пытался наложить на себя руки…

Гарик Тролль хотел утопиться, но его спасли.

Кто бы мог подумать?..

Иван Фонарев, сгорбившись, стоял возле балюстрады террасы. Он поднялся в это утро на рассвете и пришел сюда.

Никакого восхода, никакого солнца и бликов на воде, игры света и тени. Лишь туман, лишь одни только тени.

Возбуждение было таким же острым, почти осязаемым, как в те минуты славы, когда журналисты фотографировали его на красной дорожке «Кинотавра» и орали: «Улыбочку, Вездесущий!», намекая на то, что он неразборчив в ролях.

Возбуждение было столь же могучим, как в те минуты, когда он видел свои фото на обложках глянцевых журналов или слышал сплетни, что его гонорары выше, чем у актера Хабенского или актера Безносова.

Умиротворение же воплощалось и являло себя в ином – в мощном подъеме внутри и полной прострации, почти безвольном подчинении, растворении сладости в ужасе и полной добровольной покорности. Как при занятиях сексом, как при оргазме, что накатывал волной, наступал и длился, длился, длился…

Туман с водохранилища тоже накатывал волной. Или шел стеной. Или вообще был неподвижен, и душа Фонарева стремилась слиться с этим странным миражом, чтобы уже окончательно стать его частью.

Туман навевал дремоту и сны, хотя Фонарев бодрствовал и даже лениво перебирал в уме цепь событий, случившихся здесь после его приезда.

Все это представлялось некой пьесой. Он выбирал для себя в ней роль. Или она уже была выбрана для него?

Обрывки чужих монологов… осколки страхов и надежд, разбитых вдребезги. Слова, сказанные впопыхах, шепотом.

Он стоял, смотрел на воду, а все это клубилось вокруг и внутри, словно новый мир, который предстояло познать и подчинить себе, потому что…

Потому что иного выхода уже не предвиделось.

Но чужие слова так и не слетали с губ, он не произнес вслух этих подслушанных – где? у кого? во сне, что ли? – монологов и фраз. Лишь пальцы его – тонкие чуткие пальцы артиста – отбивали такт на холодном камне балюстрады.

Странно, но ему хотелось испытать то, что испытал его недруг и насмешник пранкер Гарик – когда тонул вчера там, в холодной воде.

Испытать смерть и вернуться…

Сколько раз он умирал на сцене!

А сколько раз убивал на сцене или в кино!

Туман как будто придавал ему сил и одновременно лишал воли. И он, Иван Фонарев, ощущал за спиной крылья и в то же время странную слабость во всех членах.

Крылья какого цвета?

Слабость какого сорта? Она не стала бы помехой ни в чем. Лишь бы приучила к осторожности.

Иван Фонарев внезапно тихо рассмеялся.

Если бы его сейчас спросили полицейские, чему он так радуется, он бы солгал.

Это странное ощущение, когда нечто… словно проклевывается на ваших глазах из скорлупы… новое, невиданное… не птенец, не птаха сизокрылая, а дракон или что-то даже похуже. Выпрастывается из слизи и сока, словно из тени, и тянется к вам за вашей спиной…

Иван Фонарев оглянулся.

Он был один на террасе в этот ранний час.

Но у него было чувство, что кто-то думает о нем – прямо сейчас.

Глава 26

Няня

Катя уехала, а Сергея Мещерского вызвал к себе в полицейскую палатку полковник Гущин.

Мещерский понял, что в этом неуютном месте спать никто не ложился. Полковник Гущин брился электрической бритвой, включенной в блок «походных» розеток, куда включались и полицейские ноутбуки. На столе кипел электрический чайник, рядом – коробки чая в пакетиках и банка растворимого кофе. Тут же лежала и нехитрая снедь из «Макдональдса», за которой сыщики ездили на федеральную трассу.

Полковник Гущин ничего не ел. Одной рукой он возил бритвой по щеке, заросшей щетиной, а другой подносил ко рту чашку с крепким чаем, дул и прихлебывал.

– Здравствуйте, Федор Матвеевич, – тихо поздоровался Мещерский.

– Здравствуй, Сережа. Как же это тебя сюда занесло, в эту Топь?

Мещерский начал рассказывать, как раньше Кате. Но Гущин поднял руку с кружкой – баста, я все это от Кати уже и слышал.

– Феликс из больницы не возвращался, до сих пор там, – сказал он.

– А как мальчик? Вы звонили, Федор Матвеевич?

Гущин посмотрел на Мещерского, отставил чашку с чаем и выключил бритву.

– Не звонил, – признался он. – Боюсь.

Мещерский не так хорошо знал полковника, как Катя, встречался с ним лишь по нескольким делам, когда помогал Кате тешить ее неуемное репортерское любопытство в расследованиях. Но он не мог припомнить случая, когда Гущин чего-то боялся. А такие бывали дела!

– Давайте я позвоню. От вашего имени.

Гущин достал мобильный, нашел номер и протянул ему.

Звонок.

Он умирает…

Мещерский ощутил, что сердце его…

Ответил сотрудник полиции, посланный с Феликсом. Мещерский включил громкую связь, назвался лейтенантом Н и сказал, что по поручению Гущина хочет узнать, как состояние ребенка.

– Ночью была остановка сердца, – сообщил полицейский. – Мы думали, что… в общем…

– Что?

– Бригада реаниматологов… такой кроха… и после операции… а тут еще сердце.

– Что? – хрипло спросил и Гущин.

– Кое-как выцарапали с того света, – сказал оперативник. – Откачали. Я думал, мы тут все вместе с его отцом тоже рехнемся со страха… Такой малец. Жив.

– Жив?

– В коме он, – вздохнул оперативник. – Врачи суетятся. Говорят – может, так оно пока и лучше. Но прогнозов не дают, вообще никаких. Сколько эта кома продлится? Может, навсегда.

Мещерский дал отбой. Он весь взмок, словно пробежал великий кросс. Глянул на Гущина – то же самое: толстый полицейский тоже пробежал свой кросс.

– Ну что скажешь по поводу убийств, Сережа? – спросил он после паузы.

– Чудовищно.

– Оба случая – убийство няни и попытка убить мальчика – связаны напрямую, – продолжил Гущин. – В этом нет никаких сомнений. Способ убийств один и тот же – удушение. Сначала избавились от няни. Ребенок остался фактически без присмотра в этом домашнем хаосе. И попытались убить его. Это чудо, что он остался жив.

– По-вашему, кто-то воспользовался ситуацией, что няня ушла в тот вечер из дома?

– Кто-то сделал так, что она не вернулась, – ответил Гущин. – И пацан остался один. Феликс и другие подтвердили: няня постоянно находилась с Аяксом, а тут вдруг – полное отсутствие присмотра. Эти убийства напрямую связаны.

– У меня все это в голове не укладывается, – пробормотал Мещерский. – Я, Федор Матвеевич, что-то растерялся совсем.

– Убийца последовал за няней Светланой Давыдовой, когда она шла по дороге от дома к воротам проходной. Нагнал где-то в безлюдном месте – в том же леске, – задушил и бросил труп в воду. Вещи ее – у нее, свидетели показывают, сумка с собой была – видно, где-то в лесу спрятал. А на следующую ночь, в разгар попойки, решил убить мальчика, проник в детскую и душил его подушкой.

– А няня точно направлялась в зубную клинику к дантисту? – спросил Мещерский. – Как-то все это странно… Я тот скандал постоянно вспоминаю. Все как-то странно, слишком спонтанно.

– Я дал задание обзвонить в Истре все зубные клиники, – сказал Гущин. – Узнать все о срочных визитах с острой болью без записи. Но нигде в Истре фамилия Давыдовой не всплыла.

– Может, она в московскую клинику записалась?

– Этого мы уже не узнаем. Попытаемся сейчас узнать другое. – Гущин начал звонить патологоанатому.

– Я уже направил вам заключение судебно-медицинской экспертизы, – ответил тот. – Выводы, в общем-то, подтвердились: причина смерти – асфиксия, в легких воды нет, значит, она в воду попала уже мертвой. Вы о ранах и повреждениях на теле спрашивали – так вот, нет ни ран, ни повреждений, ни заживших шрамов. Версию с садомазо я бы не рассматривал. Нет никаких признаков того, что Давыдова была изнасилована. Так что это не убийство на сексуальной почве.

– А дантиста в роли эксперта вы приглашали, как я просил?

– Да, это мы сделали. Дантист осмотрел вместе со мной ротовую полость. Тело пробыло в воде больше суток, так что трудности понятны. Врач не обнаружил в ротовой полости какого-то ярко выраженного гнойного воспаления. Но он нашел у потерпевшей несколько пломб и два незалеченных зуба.

– То есть в тот вечер накануне смерти она действительно могла испытать приступ острой зубной боли?

– Дантист затруднился сказать наверняка – по состоянию ее зубов это можно и утверждать, и опровергать. Флюса он у нее не нашел, но сказал, что вполне мог воспалиться неубитый нерв в одном из разрушающихся зубов. Так что и да – и нет.

– А насчет родов, суррогатного материнства – то, что я просил особо проверить?

Мещерский насторожился, услышав этот вопрос. Вот о чем, оказывается, думал Гущин…

– Нет. Никаких признаков. Потерпевшая никогда не рожала. Никаких признаков ЭКО и кесарева сечения. И я проверил ее ДНК…

– Да?

– Вчера из НИИ хирургии мы получили образец крови ребенка. Светлана Давыдова – не его мать и ни в каком родстве с мальчиком не состояла.

– Значит, и правда – она всего лишь няня, – подытожил Гущин.

– Я еще продолжу исследования, – сказал судмедэксперт. – Если потребуется, напишу дополнительные отчеты к заключению экспертизы.

– Вы решили, что няня – мать Аякса? Настоящая, биологическая, или была суррогатной матерью? – спросил Мещерский.

– Версию следовало проверить. По таким причинам порой убивают.

– Здесь причина, как видно, не та.

– Что там с картинами из собрания Феликса? – неожиданно спросил Гущин.

– С какими картинами? Юлиуса фон Клевера?

– Нет, вроде эта баба из кулинарного шоу – Юлия – другие фамилии называла. Из наследства, что Феликсу якобы от дяди когда-то досталось.

Мещерский вспомнил, что рассказывала ему ночью до предела усталая Катя.

– А, вы об этом. В галерее Феликса немало картин. Левитан есть и Бакст, кажется.

– Покажи-ка мне их, проводи меня в галерею.

Они дошли до дома. Он казался сонным, тихим. Спящим. Или мертвым?

Хозяин был в больнице, его маленький сын-наследник тоже в больнице, его брат после неудавшегося суицида спал, накаченный успокоительными таблетками, у себя (а может и не спал?).

В гулком вестибюле – никого. В залах, в гостиных – никого.

Они прошли по анфиладе. В этот ранний час дом-дворец, оставленный хозяевами без призора, словно потускнел, в одночасье растеряв всю свою кичливую роскошь и гламур.

Мещерский привел Гущина в галерею. Утренний туман сочился из окон, делая краски полотен блеклыми.

– Вот Левитан… Федор Матвеевич, вы…

Мещерского поразила реакция Гущина. Тот застыл в центре галереи, глядя в ее дальний конец. Ну конечно же, туда, где четыре картины словно сливались со стеной.

– Что это такое? – спросил Гущин.

– Пейзаж с чудовищем. Художник Юлиус фон Клевер, – ответил Мещерский.

И начал рассказывать то, что знал о картинах сам со слов банкира Данилевского и Гарика Тролля.

Особо он выделил одно обстоятельство, о котором в последние сутки думал чаще, чем ему хотелось. Мысли то и дело возвращались к этому обстоятельству.

Убийство ребенка.

Гущин ничего не сказал.

В этот момент они услышали за дверью приглушенные голоса – женский и мужской.

Мещерскому хотелось узнать, кто это бродит возле галереи рано утром. Не тот ли ночной невидимка? Но в эту минуту Гущин спросил его, кто такой мистик Эмиль Ожье, упомянутый Мещерским в связи с трагедией на вилле Геката. И Сергею пришлось напрячь память, выуживая из нее все то скудное, что он знал об этом французском сочинителе комедий девятнадцатого века.

Глава 27

Наследство

– Нет никакого уголовного дела. И не было, – радостно сообщил Кате начальник Мытищинского УВД, когда она – прямо с корабля на бал – явилась к нему для получения информации, о которой среди ночи запрашивал полковник Гущин. – Феликс Санин – такая знаменитость, если бы что было с ним связано, здесь у нас век бы не забыли. К тому же он наш земляк, здесь родился, и в школу ходил, и музыке учился в доме культуры. И родственник его, адвокат Адриан Фаворов, тоже у многих в памяти. Он когда-то был здесь, в городе, заведующим юридической консультацией. Всю жизнь в адвокатуре. Я его, конечно, не застал, не работал с ним. Но я рано утром – раз дело такое срочное – связался со своим предшественником, это наш ветеран, бывший начальник управления. Так вот, он и адвоката Фаворова помнит, и похороны его. Хотя это было двадцать лет назад. Он умер из-за тяжелой болезни. Последние годы страдал от астмы и сердца. Ветеран наш сказал – все это знали. И скончался. Естественная смерть. Никакого дела.

– Фаворов – троюродный дядя Феликса Санина. И он вроде как был известным коллекционером, картины собирал, – пояснила Катя.

– Когда он умер, о Феликсе Санине никто еще не слышал. Двадцать лет назад, подумайте. Он же не Пугачева. Насчет картин – Федор Матвеевич просил поинтересоваться – ветеран наш толком ничего не знает. Квартира у адвоката была трехкомнатная здесь, в Старых Мытищах, антиквариат точно имелся. Но что конкретно, какие картины – ветеран наш не помнит. Да и никто здесь не знает.

– Капитолина Касаткина – о ней Гущин вас тоже просил узнать и о ее судимости.

– Это неприятная история. Которая случилась, к сожалению, уже при мне, – начальник УВД глубоко вздохнул. – Она работала в городской администрации. Занимала должность начальника отдела, вполне уважаемый сотрудник, опытный. И знаете, как бывает – явилась проверка, вскрылись злоупотребления. Хищения не доказали, доказали нецелевое расходование средств. В результате следствие, приговор, судимость. Она уехала отсюда, в городе Капитолины Касаткиной давно нет.

– Она живет у Феликса Санина, она его родственница – как и дядя-адвокат. Двоюродная сестра.

– Надо же, а мы тут не в курсе их родственных связей. Двоюродные – что вы хотите?

– Могу я побеседовать с Аллой Кусковой? Полковник Гущин просил вас разыскать ее по номерам телефонов, – спросила Катя.

Она уже поняла: в УВД ловить нечего. Раз нет никакого уголовного дела по факту смерти адвоката, при чем тут полиция? Здесь никто не в курсе происшедшего двадцать лет назад. Оно и понятно. Теледива Юлия Смола, опирающаяся на розыски своего частного детектива, знает намного больше, чем здешние.

– Аллу Борисовну нечего искать, она в городе человек известный, – степенно ответил начальник УВД. – Она замглавы городской администрации. Сами понимаете, какая должность. Человек занятой. Однако она согласилась принять вас – раз дело такое срочное и касается серьезных преступлений, убийств. Не более десяти минут в вашем распоряжении. – Начальник УВД глянул на часы. – Мой сотрудник вас сам отвезет в администрацию и проводит, поскольку есть договоренность.

– Я уложусь в десять минут, – кротко пообещала Катя.

А сама подумала в эту минуту, что вид у нее не слишком презентабельный – помятый, усталый после суток в деревне Топь. И что вид этот не подходит для посещения подмосковной районной администрации, где явно царит дух благочиния и солидности.

Мытищи, как и Люберцы, Наро-Фоминск – «Нарофома» или Ногинск, славились в Подмосковье «особенной статью». Катя успела их изучить, не раз посещала и не особенно любила. Промышленные города ближнего Подмосковья отличались суетной бестолковостью строительного бума, непомерными аппетитами к расширению, амбициями и локальным бахвальством. Здесь порой общались с чужаками-«москвичами» через губу, искоса поглядывая за МКАД, на спальные столичные районы, хвастаясь «совершенно особым» микроклиматом, инвест-климатом, «совершенно уникальными» сокровищами, как-то: местная вода, местные родники, местные экологически чистые продукты, местный воздух, местные пансионаты и дома отдыха, местные рок-клубы и много чего еще местного, локального, которого ни в коем случае не встретишь на расстоянии следующих пятидесяти километров – в каких-нибудь Павлово-Посадах, Шатурах или Фрязино.

Местные администрации представляли собой этакие цитадели, где думали городскую думу о благе горожан и пытались наивно и вместе с тем очень серьезно строить «свою маленькую Москву» и свой «микро-Кремль». Это касалось стиля офисов, кабинетов, кофейного цвета дорожек в коридорах, где восседали городские клерки, и красных «кремлевских», разостланных возле кабинетов отцов города.

По такой дорожке Катя в сопровождении сотрудника Мытищинского УВД и шла к приемной Аллы Борисовны Кусковой. И была благодарна ей за то, что та согласилась уделить ей время, а ведь могла бы и послать. А что? Разве не правда?

Алла Борисовна оказалась дамой, приятной во всех отношениях: деятельной, полной, громогласной и доброжелательной. Из породы «теток», что уже к сорока пяти годам расползаются как на дрожжах от жирной калорийной пищи, ревностно служат во всевозможных государственных учреждениях, делают ежедневную укладку у знакомой парикмахерши, чтобы выглядеть «не хуже людей», получают хорошую зарплату, но одеваются отчего-то в кургузые деловые костюмы из дешевой смесовой ткани, носят колготки телесного цвета, украдкой сосут карамельки даже во время важных совещаний «у самого», чураются компьютеров и, несмотря на занимаемый чин и должность, обожают сплетни так же, как их старые мамаши, днями и ночами балабонящие по телефону.

Едва взглянув на этого импозантного мытищинского «отца города» в женском обличье, Катя осознала, что ей здесь повезет больше, чем в УВД, если только начать задавать правильные вопросы и заинтересовать даму-градоначальницу, разбудить ее тайный – вечный, чисто женский – инстинкт городской сплетницы.

– Спасибо вам большое, Алла Борисовна, что приняли меня. У нас кошмарное дело об убийствах, и в связи с этим возникли вопросы о делах двадцатилетней давности, о смерти адвоката Адриана Фаворова, дяди известного шоу-мена Феликса Санина. Вы нам можете очень помочь, как мы слышали, – вы ведь когда-то знали их обоих.

– Садитесь, – Алла Борисовна указала на кожаное кресло рядом со своим начальственным столом. – Мне звонил начальник УВД, сказал – что-то очень срочное. Но разве могут быть срочными события такой давности?

– Могут, Алла Борисовна! Еще как могут! – пылко заверила градоначальницу Катя. – Вы ведь когда-то работали у адвоката Фаворова? И знали его троюродного племянника Феликса? И сестру Феликса Капитолину Касаткину?

– Мошенница, – градоначальница поморщилась. – Кто бы мог подумать, а? Такая неприятность, такой скандал! Выставили ее с позором еще до оглашения приговора. А что, она натворила что-то опять по вашей части? Или хуже? Вы сказали – убийства? Она кого-то убила?

– Мы только разбираемся. Пока ничего еще не ясно, но дело очень запутанное. Сейчас нас интересует давняя смерть адвоката Фаворова. Пожалуйста, припомните по возможности, что вам известно. Вы ведь… ухаживали за ним как сиделка?

Катя задала свой вопрос вежливым извиняющимся тоном – градоначальница Мытищ, взлетевшая на социальном лифте, как на орлиных крыльях, так высоко, могла и обидеться, что ей напоминают о столь непрезентабельных вещах, как работа сиделкой.

Но она не обиделась и не надулась, а только вздохнула:

– Я тогда училась в МАДИ, – сказала она, – студентка, что вы хотите? Денег нет, нищая, как церковная крыса. Мы – студенты – подрабатывали где могли. Никакой работой не гнушались. Я жила в доме напротив, ездила в МАДИ к черту на кулички, а по вечерам и между лекциями подрабатывала уборкой офисов и квартир. Мне было двадцать лет. Я и у Адриана Андреевича работала, убиралась раз в неделю в течение года. А потом он заболел. И сильно так, в общем, слег в постель. Сначала все по больницам, лечили его, старого, потом домой выписали. Астма – он задыхался, и приступы становились все чаще. И тут они оба появились – его родственники, очень дальние. И Феликс, и Капитолина. Он сам их разыскал или они его. Этого не знаю. Я, девчонка, не вникала в эти вещи. Капитолина явилась и сразу выставила меня вон. Мол, в твоих услугах больше не нуждаюсь, теперь я сама за дядей буду ухаживать. А сама-то ненамного старше меня. Я не приходила к ним где-то месяца два. А потом сам Адриан Андреевич позвонил и попросил: приходи, буду платить как раньше. И я опять начала приходить туда, к нему в квартиру. Сначала только убиралась. А Соня – медсестра из нашей больницы, она уже в то время работала у Адриана Андреевича сиделкой. И Феликс часто приезжал. Ну, тогда он был просто молодой и красивый. Сейчас-то звезда экрана, рукой не достать, а тогда – просто парень такой, что глаз не оторвать. Адриан Андреевич любил его и гордился им, потому что Феликс уже пел на эстраде и раз его по телевизору показали. Столько было разговоров, помню! Адриан Андреевич его отличал как родственника особо. А Капитолина больше не появилась у него ни разу. Ну а потом Адриан Андреевич умер. Приступ астмы – к этому, к сожалению, все и шло. К печальному концу.

– Он умер при вас?

– Нет, я в тот день к нему не приходила. Была очередь Сони – медсестры. Приступ, что вы хотите? Это астма, да еще он старый был, сердечник. Все в совокупности. Феликс «Скорую» вызвал – мне Соня потом рассказала, но они так и не успели к нему. Скончался старик.

– Когда Фаворов умер, в квартире с ним находился Феликс? – уточнила Катя.

– Ну да, он бывал у него очень часто. И Соне он платил, и со мной расплачивался тоже, потому что Адриан Андреевич уже очень плох был, с постели не вставал, не до денежных дел, не до расчетов.

– Значит, когда старик умер, с ним был только Феликс?

– А что, это так важно? И Соня там была – медсестра. Все без толку, не спасли они его. И врачи ничего не сумели сделать.

– А правда, что Фаворов оставил в наследство Феликсу свою коллекцию картин? – спросила Катя.

– У него картинами были все комнаты завешаны, но это ему дарили, он сам мне говорил, потому что я интересовалась – девчонка, что вы хотите? – его знакомые художники. Он был человек интеллигентный, адвокат. Общался с артистами, художниками, оперу любил, театр очень. Потому он и Феликса отличал, когда тот стал на эстраде выступать. А насчет наследства я не знаю ничего. Незадолго до смерти при мне к нему приезжал знакомый нотариус. Может, как раз насчет того, на кого завещание писать, кому квартиру оставить. Да и так было ясно – Феликса он любил, а Капитолина больше у него не появлялась, значит, отшил он ее, разочаровался. И неудивительно – раз она такая мошенница. Он ее, наверное, еще тогда, в молодых годах, раскусил. – Алла Борисовна снова вздохнула. – Помню, он мне показывал – у него на стене висела картина Левитана и еще, кажется, то ли Шишкин, то ли Айвазовский. Сейчас все за ними гоняются. И тогда уже гонялись. Маленькие такие картины, ничего особенного – вроде лес и лес. Я тогда больше на картины его знакомых художников обращала внимание по молодости – там такой был китч: то алкаши нарисованные в очереди к «Гастроному», то бутылка водки с селедкой на газете – натюрморт. Жаль старика, хороший он был человек. Если он и оставил свое имущество Феликсу, так кому же еще? Не Капитолине же, а больше у него не было никого. У вас все? А то у меня куча дел.

– Да, спасибо, вы нам очень помогли, Алла Борисовна. – Катя поняла, что ей мягко намекают, что пора восвояси. – Последний вопрос: как мне разыскать ту медсестру – вашу подругу Соню? Не могли бы подсказать? Как ее фамилия?

– Соня Волкова. Она не подруга мне была, намного старше, ей уж за тридцать тогда было, это я девчонка-студентка. Она жила там же, на Карла Маркса, в том же доме, только в соседнем корпусе, с дочкой-школьницей. Только вы не сможете…

– Что не смогу? – уточнила Катя, поднимаясь с кресла.

– Расспросить ее вы уже ни о чем не сможете.

– Почему? Она уехала из Мытищ?

– Ее убили, – сказала Алла Борисовна, и на ее лицо легла тень. – Такой ужас! Ее зверски убили. Не успели мы Адриана Андреевича похоронить, а тут эта новость через две недели. Убили в ее собственном подъезде. Размозжили голову.

Глава 28

Чертовка

Голоса доносились из гостиной, где стены затянуты алым сафьяном. И Мещерский поразился: дом-дворец снова позволил слышать, что происходит. Как будто пожелал, чтобы кое-что предали огласке, а остальное по-прежнему осталось в глубокой тайне. Эта странная особенность дома-дворца включать и выключать звук словно по собственной прихоти показалась Мещерскому чем-то совершенно живым. Словно дом-дворец тоже принимал участие во всем происшедшем и готовил новые неожиданные и страшные сюрпризы.

Однако пока ничего страшного не происходило. Двое просто беседовали. Точнее, одна пела как сирена, а другой бурчал.

– Артемий Ильич, что вы на меня так смотрите? – пела Евдокия Жавелева.

Голос ее Мещерский узнал сразу. Он подошел к неплотно прикрытой двери галереи, полковник Гущин последовал за ним на сладкий женский голос, звучащий в гостиной.

– И так жутко до ужаса, Артемий Ильич, а вы меня прямо насквозь взглядом прожигаете! Я ночью уснуть не могла. Такая жесть! И они нам не разрешают отсюда сделать ноги. Пальцы измазали какой-то дрянной краской. У меня изо рта мазок брали ваткой на палочке. Словно я сифиличка какая-то… или сифилитичка… как правильно, Артемий Ильич, а?

– Понятия не имею, – огрызнулся Артемий Клинопопов.

Мещерский и его голос тоже узнал.

– А у вас брали мазок? – невинно спросила Евдокия.

– Да. Они сказали – это для каких-то экспертиз.

– Ищут, на кого из нас повесить убийства. Но это ведь няньку прикончили. А мальчишка… что-то я не слышала, чтобы он умер. Горничные молчат. Феликса нет. А Гарик каков, а? Я вот все думаю: с чего он топиться побежал ночью? Может, совесть заела, а? Может, он мальчишку и придушил? Так ведь все состояние ему достанется. А Феликс больше никого не родит, я думаю.

– Все это вообще не мое дело. Я хочу уехать отсюда как можно скорее.

– И я. А вы назад в Питер, да? А это правда, что вы хотели засудить Мадонну за то, что она на концерте у кого-то там возбудила какие-то чувства? Или оскорбила?

– Это не я. Но я всецело поддержал идею.

– Какой вы смелый! – восхитилась Евдокия. – Надо же! Мадонна бы вас как липку ободрала в суде, у нее такие адвокаты! Голым бы вас в Африку гулять пустила, голеньким. А вы не побоялись, Артемий Ильич.

– Собственно, это не моя инициатива. Но я горячо ее поддержал, – сказал Клинопопов уже несколько иным тоном.

– Я люблю смелых мужчин, – пела сирена Дуся. – Это редкость по нынешним временам. Да… значит вы такой… это восхищает.

– Я делаю лишь то, что должен, Господь свидетель.

– Полиция бар прикрыла, – заговорщически сообщила Дуся. – Пить не позволяют. И что теперь наш клуб? Я столько денег за расслабуху заплатила, и что, все коту под хвост, что ли? Голова трещит, ночью глаз не сомкнула. Сейчас бы выпить… Сволочи! Мол, вы нам трезвыми нужны. А на наше душевное состояние плевать. Вы ведь тоже похмельем мучаетесь, Артемий Ильич. Я вижу. Глазки вон какие у вас, как у кролика, красные.

– Я тоже всю ночь не спал. Я молился, – сказал Клинопопов. – О невинной детской душе и о нас, грешных.

– Но я две бутылки у бармена тихонько стибрила, – не слушая, щебетала Дуся. – Так что имейте в виду, у меня есть. На опохмел. Бутылка джина и бутылка шампанского Клико. Могу поделиться.

– Я… нет, не нужно.

– Да бросьте, какие церемонии, мы все сейчас в одной лодке. Так что могу поделиться. А, Артемий Ильич?

– Нет.

– А? – голосишко сирены звенел, как хрусталь.

– Ну ладно… рюмашку… Голова как чугун.

– Можем у меня, а лучше пойдемте поплаваем в бассейне и выпьем там потихонечку. Полицейские в бассейн не сунутся. А мы шампанского с утра дернем.

– Я… Евдокия… я…

– Помогите мне подняться с дивана, Артемий Ильич. Я такая слабая. Да возьмите же меня за руку, помогите мне.

В этот момент полковник Гущин, решительно отстранив Мещерского с дороги, направился в алую гостиную.

Клинопопов, держа Евдокию за руку, как-то очень неловко, по-деревянному, помогал ей подняться. Она была великолепна: темные как ночь волосы струились по плечам. На Евдокии было что-то вроде хламиды из шелка, покроем и цветом напоминающей лепестки чайной розы. Ножки ее оказались босы, она сучила ими по паркету и словно невзначай касалась ботинок Клинопопова.

Мещерский подумал: она словно с Кати берет пример, которая вчера ночью тоже разгуливала по этому дорогому паркету босая.

– Одну минуту, задержитесь, пожалуйста, – громко сказал полковник Гущин и обратился к Клинопопову: – У вас какие-то претензии к деятельности полиции?

– У меня никаких претензий. Но вы могли бы обращаться со столь известными людьми, как мы, более вежливо.

– Вам недостает нашей вежливости в ситуации, когда убили женщину и пытались убить трехлетнего ребенка?

– Я не имею к этому никакого отношения.

– Это нам пока неизвестно, – заметил полковник Гущин.

– Вы что, обвиняете меня?!

– А вы не кричите.

– Я не кричу. Но это… наглость!

– Вы не кричите. Вы не в Питере.

– Я требую ответа: когда мне будет позволено вернуться домой? Покинуть это место? Вы не имеете права меня задерживать. Я политик и общественный деятель. У меня масса работы, и я не могу по какой-то вашей прихоти, по полицейскому произволу сидеть тут и…

– Хотите, чтобы стали известны ваши тесные связи с клубом «Тайный Запой»?

– А вы этого никогда не докажете.

– Неужели? – удивился Гущин. – Этого мы, может, и не докажем. Зато докажем вам кое-что посерьезнее.

Мещерский видел: Гущин нарочно задирает Клинопопова и делает это весьма грубо, видимо, наблюдая его реакцию. Мещерский ожидал взрыва – визга, проклятий, угроз. Но ничего этого не последовало. Напротив, лицо Клинопопова внезапно стало бесстрастным. Словно он усилием воли заставил взять себя в руки. Более того, вид его стал отрешенным, он словно ушел в себя. Взгляд сделался каким-то пустым, сосредоточенным.

Мещерскому показалось – ваньку валяет, медитирует или молится напоказ. Но он ошибся.

Артемий Клинопопов, как всегда, когда попадал в неприятную ситуацию, когда чувствовал скрытую угрозу, мысленно отрешался от сиюминутного и уносился далеко-далеко. В тот самый день, когда в школе его, маленького и тщедушного, тиранили старшеклассники. Чуча… Чуча незабвенный… А он ведь имел маленького братца – недомерка лет пяти. И это случилось на следующий день после макания в унитаз в школьном туалете. Да, такое давнее дело…

Клинопопов видел себя – маленького, восьмилетнего – снова удивительно ясно. Он вышел погулять во двор после того, как приготовил уроки. Мать разрешила. В футбол его играть не взяли – вали отсюда, Клинопопый. И он понуро побрел на детскую площадку, где в песочнице вози-лась мелюзга.

Дети тогда играли во дворах одни, вполне спокойно, без присмотра взрослых. Гоняли в салочки, играли с мячиком в «ляги». Малыши качались на качелях.

Там он и увидел братца Чучи – пятилетнего Вовку. Тот качался на качелях и визжал от восторга и страха как поросенок.

Артемий Клинопопов… маленький Артюша наблюдал за ним исподлобья довольно долго, а затем, словно на что-то решившись, шагнул к качелям, взлетавшим высоко-высоко.

– Простите меня, – сказал Клинопопов тихо. – Я согрешил, вспылил.

Лицо его и лысина покрылись красными пятнами.

– Можно мне поговорить с вами, полковник, наедине? – спросила Евдокия Жавелева. – Артемий Ильич, ступайте туда… ну, о чем речь шла, я приду скоро.

Гущин кивнул, смерил ее взглядом и повернул назад в галерею. Мещерского он с собой не позвал – разговор-то приватный.

Однако когда Мещерский покинул алую гостиную, он приметил, что двери галереи – умышленно ли, случайно – но снова прикрыты неплотно. И прильнул ухом к двери. Ему хотелось услышать, что же имеет сказать Дуся-сирена.

– Полковник Гущин? Я запомнила вашу фамилию сразу, как услышала от ваших сотрудников, – сказала Евдокия. – Вопрос у меня тот же, что и у нашего питерского: как долго вы нас тут продержите?

– У нас пока не готовы исследования образцов ДНК, это занимает несколько дней.

– Но мы здесь не у Феликса в гостях. Это клуб организовал наш отдых.

– Пьянку, в результате которой кто-то пытался убить ребенка.

– Да, неприятная история. – Дуся вздохнула. – Я понимаю, в таких случаях сразу вываливается все дерьмо, какое есть. На всех. И на меня тоже. Немало дерьма вывалили вам, полковник, на нас и про нас, да?

– Идет следствие. Как видите, за сутки мы пока не докучали вам ни допросами, ни очными ставками.

– А что толку допрашивать? – хмыкнула Евдокия. – Кто сам признается-то? Нет, это такое дело… я понимаю. Но я никого не убивала, поверьте мне.

– Я приму ваши показания к сведению.

– А я видела вас там, у детской, когда вы схватили мальчишку на руки и побежали с ним к машине, – сказала Евдокия. – Такой поступок! Феликс в ступор впал – он всегда так. В тех случаях, когда надо действовать по-мужски, решение принимать, он ни бе ни ме. Такой уж характер. Тряпка. А вы… герой, полковник! Вы мальчишку спасли.

– Я никого не спас.

– Промедление смерти подобно, разве не так? – спросила Евдокия.

Она стояла перед полковником Гущиным на фоне картин Юлиуса фон Клевера, повернувшись к ним спиной. И приняла изящную вычурную позу. Хламида – роза из шелка – словно распустила лепестки вокруг ее хрупких плеч и тонкого стана.

– Вы бывали в этом доме раньше? – спросил Гущин, чувствуя, что не может отвести от «чертовки» глаз.

– О да, я приезжала. Но это было давно, полковник. Потом много лет я избегала этого дома как чумы.

– В каких отношениях вы с Феликсом Саниным?

– Сейчас, на данный момент, ни в каких. Просто один круг, одна светская тусовка. Ах, полковник, сейчас и от «света» мало уже что осталось. Все разбились на кучки по интересам. Все друг друга ненавидят. Полный раздрай.

– А раньше у вас с Феликсом был роман?

– Нет. – Евдокия, прищурившись, уставила на Гущина свои зеленые глаза. – Возможно, на какой-то миг мне показалось, что кроме пиара получится что-то большее. Но я быстро уразумела – нет, только не с ним.

– Почему?

– Знаете, я себе тоже этот вопрос задавала, – Евдокия усмехнулась. – Вас – такого опытного зрелого мужчину – не удивляет тот факт, что Феликс получил свое чадо в результате ЭКО и суррогата? Ни одной бабе не сумел это самое, а? Вдуть? – Евдокия сделала к Гущину маленький шажок, заслоняя собой «Пейзаж с чудовищем». – Сколько пересудов на эту тему в сети! И он не гей. Никто за ним этого никогда не замечал. Он вот такой у нас.

– Какой же?

– Никакой. Меня это огорчило, когда мы с ним общались. И я с ним порвала.

– У меня есть сведения, что вы угрожали его ребенку.

– Я не угрожала малявке.

– Свидетель утверждает обратное.

– Кто? Юлька Смола? Она компру на всех собирает, Гарика женить на себе хочет хоть как – хоть шантажом, хоть ворожбой. Дура набитая! – Евдокия поморщилась. – Это ее кулинарное шоу никто не смотрит, всех тошнит. Или, может, вам горничные про меня наговорили? Они вообще дебилки, Феликс их обеих на помойке подобрал. И Капитолину он из тюряги вытащил, она не знает, на ком зло сорвать. Так вот на мне – если это она ваш свидетель. Не верьте, полковник. Мне глубоко безразличен и Феликс, и его чадо. Я женщина обеспеченная, свободная. Я знаменитость. Мне нужен в качестве супруга яркий, достойный человек. А не тот, над кем в сети потешаются, что у него вялый конец. Ах, полковник, сейчас вялые концы – это просто повальная проблема. Ни у кого из мужиков не стоит. Уж сколько я искала, а я человек искушенный. – Она приблизилась к полковнику Гущину еще на шажок. – Среди кого я только не искала – среди всех! Среди государственников, анархистов, либералов, коммунистов, русофилов, евроскепитков, русофобов, русофигов, еврофигов, ура-патриотов, гудбай америкосов, православных сталинистов, нацбольшевиков, монархистов – везде увы, увы, увы. Одни слова, как понос, и в постели тоже – одни высокопарные речи, а потом храп. И ваших коллег-силовиков завлекала, все без толку – все на стероидах, все супермены. А сунешь руку в гульфик – вялый сморщенный дружок, годный лишь для пи-пи. Ах, полковник, я знаю, что обо мне говорят – развратом корят, в Инстаграме обзывают по-всякому. Я кротко терплю все наветы и напасти. Я ведь хочу так мало: найти себе мужика – не шизоида, и не оратора, и не борца с хрен его знает чем. А мужа, с которым можно строить крепкую семью, родить ему детей. Без всяких пробирок и донорства яйцеклеток.

Гущин видел: она издевается и печалится одновременно.

– Что вы хотели мне сказать? – спросил он.

– Не подозревайте меня в убийстве, пожалуйста, – совсем по-детски, сложив губки бантиком, попросила сорокатрехлетняя Евдокия. – Я этого не перенесу. И клянусь вам, что никого не убивала. Я вообще не знала, куда клуб нас пить привезет. Для меня оказалось гадким сюрпризом, что мы приехали в Топь к Феликсу.

– Идет расследование, мы опираемся на факты, а слова проверяем, – ответил Гущин.

– Конечно. Но я хотела вам сказать одну вещь. В ту ночь я, конечно, выпила прилично, но зрение у меня острое, я хорошо вижу вдаль.

– И что?

– Я видела его. Он шел по коридору в сторону спальни… то есть я хотела сказать – детской.

Гущин ждал, что она назовет имя. После всего сказанного – возможно, Феликс. Или – чего ему втайне очень хотелось – Артемий Клинопопов. Но Евдокия лишь смотрела на него загадочно и выжидательно.

– Кого? – спросил он, так и не услышав имени.

– Ракова, – сказала Евдокия. – Что ему было делать в хозяйских апартаментах ночью? Он обслуга, они спят наверху, где горничные и шофер.

– Во сколько это было?

– Ох, не знаю, я не очень хорошо соображала в тот момент. И о времени не думала совсем. Поздно, очень поздно… Я рано не ложусь. Видела его издали – этаж такой большой. Но это был он. Противный тип. Капитолина небось рада, что подцепила этого отставника. Но знаете, полковник, не мне вам говорить, какие порой у старых хренов-вояк бывают нездоровые фантазии. Почитайте мой Инстаграм, они там такое пишут!

Она нежно улыбнулась Гущину и сделала такие невинные круглые глаза, что трудно было воспринять оскорбление на свой счет.

Глава 29

Нераскрытое убийство

Когда Катя, вернувшись в Мытищинский УВД, сообщила его начальнику об убийстве двадцатилетней давности некоей Софьи Волковой – медсестры и бывшей сиделки покойного адвоката Фаворова, совершенном в подъезде дома на улице Карла Маркса в Старых Мытищах, он распорядился немедленно все выяснить.

Его несказанно уязвило, что замглавы местной администрации знает и помнит такие факты, а вот местная полиция абсолютно не в курсе. В УВД началась тихая заполошная суета – как обычно. Кинулись поднимать архивы. В результате оказалось, что от столь давних событий в местном полицейском архиве ничего нет, кроме номера уголовного дела «висяка», поскольку убийство так и не было раскрыто, и справки, что «висяк» «по установленной форме» направлен в областной полицейский архив.

В УВД такого дела не помнили. Начали обзванивать ветеранов службы, но и те сведениями не располагали. Предшественник начальника вроде бы вспомнил, что – да, было убийство на Карла Маркса в подъезде. Женщину убили и ограбили. Дело так и осталось нераскрытым. Но никто никогда не связывал это убийство со смертью адвоката Фаворова, и никто не знал, что женщина работала у покойника сиделкой. Тем более никто никогда не связывал все происшедшее с именем Феликса Санина.

Катя решила сама немедленно поехать в областной архив и поднять дело. Начальник УВД сделал встречное предложение: пока вы находились в городской администрации, трое сотрудников розыска уехали из Мытищ в Главк – по своим делам. Они уже в Москве – свяжемся с ними и попросим отправиться в архив, запросить дело, запрос официальный пошлем по электронной почте. Пока вы, коллега, едете, они там дело для вас найдут и изучат.

Катя согласилась. Полковнику Гущину она пока звонить не стала – ничего еще толком не ясно со старым нераскрытым убийством.

Она попросила своего водителя сначала – пока суд да дело – отвезти ее домой и самому ехать обедать, но вернуться через час и доставить ее в архив.

Им повезло с отсутствием пробок, видно, попали в такое «свободное окно». И до своего дома на Фрунзенской набережной Катя добралась относительно быстро.

Дома царил тот же самый хаос, что и вчера утром, когда она металась по квартире, собираясь на срочный вызов Гущина. Катя быстро разделась, сунула часть вещей в корзину для грязного белья, часть в мешок для химчистки и сразу же пошла в душ.

Ей казалось невероятным, что она покинула свой дом всего сутки назад, – словно вечность миновала. И столько событий, столько событий!

После душа она, завернувшись в полотенце, привела в порядок лицо, причесалась. Открыла холодильник, нашла холодный отварной рис, скучавший в ожидании хозяйки, полила соевым соусом и съела вместе с нарезанными ломтиками яблоком и грушей. Напилась крепкого чая и начала одеваться. В сумку сунула пару чистых футболок и белье. Кроссовки сменила на кожаные мокасины. Оделась в черный льняной брючный костюм, но куртку и черную шерстяную водолазку тоже взяла с собой – вдруг у воды похолодает.

Водитель вернулся с обеда и позвонил, Катя спустилась с сумкой, и они поехали в архив.

Всю дорогу она прокручивала в голове полученные сведения. Что-то не складывалось.

Чего добивалась Юлия Смола, давая им эту путеводную нить в Мытищи? Если ее частный детектив так хорошо работал, то, собирая сведения о давней кончине адвоката Фаворова и наследстве в виде картин, он вряд ли прошел мимо того факта, что сиделка адвоката была убита через две недели после похорон старика, тем не менее Юлия Смола об этом умолчала. Давала им возможность самим выйти на старое убийство? Но с какой целью?

Катя вспоминала ночной разговор с теледивой – та явно защищала Гарика и нападала на Капитолину Касаткину. Все сведения относительно наследства адвоката Фаворова излагала так, чтобы бросить тень на домоправительницу.

Однако здесь, в Мытищах, при детальном разбирательстве картина явно менялась. Капитолина вроде как отходила на второй план. И все концентрировалось вокруг Феликса Санина. Это ли было истинной целью Юлии – привлечь внимание к подозрительным действиям брата Гарика?

Катя терялась в догадках. Здесь явно что-то не складывалось. Противоречило само себе, логике действий свидетельницы Юлии Смолы.

Или же Юлия подбрасывала старые мытищинские события как наживку для полиции, чтобы отвлечь от чего-то еще? От чего? От кого? От Гарика, пытавшегося по неизвестной причине покончить с собой? Или же от себя? От каких-то своих действий? От своей вины?

В архив Катя приехала с головной болью. Сотрудник Мытищинского розыска, отряженный начальником УВД, уже ждал ее с запросом в руках.

Дело разыскали: никаких компьютерных файлов, ничего не отсканировано, обычная тощая «корочка» висяка и в ней – всего несколько документов.

Катя жадно ухватила добычу. Начала листать. Постановление о возбуждении уголовного дела, осмотр места происшествия, фотографии, заключение судмедэкспертизы, прижизненная фотография жертвы.

На Катю со снимка смотрела круглощекая темноволосая женщина лет тридцати непримечательной внешности – Софья Волкова. Катя прочла адрес ее местожительства и адрес, по которому обнаружили тело.

Все совпало: Волкову убили «ударом тяжелого тупого предмета» по голове в подъезде собственного дома. В деле имелся рапорт участкового, установившего, что Волкова возвращалась в Мытищи девятичасовой электричкой после семинара для медицинских работников в Боткинской больнице.

Труп обнаружили жильцы дома примерно через час. Приехавшими на место сотрудниками Мытищинского УВД сразу же была выдвинута версия ограбления – из сумки Волковой пропал бумажник. Позже было установлено, что убийца похитил у нее также золотую цепочку и золотое кольцо. Эти вещи были на ней, когда она приехала на семинар медработников, о чем сообщили опрошенные свидетели – коллеги Волковой, присутствовавшие на семинаре. Подъезд в доме на улице Карла Маркса тогда, двадцать лет назад, не имел домофона, доступ был свободный. Мытищинские сотрудники выдвигали версию, что убийца мог выследить жертву в электричке или на станции, незаметно проводить до дома, войти следом в подъезд и нанести удар по голове – судя по характеру удара, молотком.

В деле имелось несколько рапортов и ответов на следственные поручения – сыщики проверяли на причастность к преступлению в основном военнослужащих из расположенных в Мытищах воинских частей.

Катя прочла все это очень внимательно – результатов никаких. Допросы коллег из больницы, допросы соседей. И нигде ни следа допроса Феликса Санина. Сведения о «подработке» медсестры Волковой сиделкой у его покойного дяди нигде не всплыли.

Листая дальше, Катя наткнулась на отдельное поручение следователя сотрудникам отдела по делам несовершеннолетних – вопрос стоял о десятилетней дочери Софьи Волковой, оставшейся сиротой. Следователь поручал разыскать либо ее отца, либо родственников, чтобы решить вопрос об опекунстве.

Отца так и не нашли, однако разыскали старшую сестру Волковой. Катя открыла ее допрос, глянула на фамилию и…

Ей внезапно стало жарко.

Вера Бобылева…

Так звали сестру убитой сиделки. Вера Бобылева – горничная в доме Феликса Санина.

Она рассказывала следователю о своей покойной сестре и сообщала, что «забрала к себе племянницу Валечку» – теперь дочь ее покойной сестры будет жить с ней.

Горничная Валентина – племянница горничной Веры Бобылевой.

Дочь убитой неизвестно кем Софьи Волковой. Видимо, при получении паспорта она взяла девичью фамилию матери и теперь вот уже несколько лет трудилась в доме Феликса.

Катя вспомнила их мимолетную встречу в коридоре – горничная Валентина – Валя – этакая пышка с сонными, ничего не выражающими глазами. Она часто моргала, когда говорила Кате о том, что Капитолина ревновала своего сожителя Ракова к покойной няне Светлане Давыдовой.

А что помнит горничная о своей убитой матери?

Убийцу так и не нашли.

Что помнят и знают обо всем этом Валентина и ее тетка Вера Бобылева?

Считают ли они, как и сыщики в Мытищах, что Софья Волкова погибла в результате разбойного нападения с целью ограбления?

Или они винят в ее смерти кого-то другого?

Катя сделала все необходимые выписки из дела. Записала все реквизиты. И предупредила сотрудников архива: не кладите дело далеко на полку, завтра же за ним приедут с официальным запросом о возобновлении расследования по инициативе полковника Гущина и прокуратуры.

Глава 30

Оборванные концы

– Надо найти его в этом лабиринте и поговорить конкретно, – произнес полковник Гущин, когда Евдокия Жавелева с грацией топ-модели удалилась, а сам он покинул галерею и обнаружил в соседнем зале Сергея Мещерского.

– Со Спартаком Раковым? – спросил Мещерский, честно давая понять, что подслушивал под дверью.

– С мальчиком, с сыном Капитолины. Номинально Раков ведь его отчим.

Мещерский подумал: логически верный ход, хотя самый тривиальный, – счесть Ракова на основании туманного навета Жавелевой педофилом-убийцей. Педофилы крайне осторожны, они не действуют так грубо и прямолинейно и никогда не совершают преступления там, где живут.

Это он и высказал Гущину.

– А домашнее насилие, домогательства дома, к приемным детям? Сколько угодно случаев, – возразил Гущин. – Начинают как раз со своего, потому что ребенок доступен и беззащитен, затем издеваются над чужими. Убивают, калечат.

– Не в педофилии тут дело, Федор Матвеевич, – сказал Мещерский. – Я в этом убежден. Здесь что-то совсем иное.

– Что? Ну что?

– Ненависть. Или месть, или еще что-то похуже… не знаю, как сказать. Зло в абсолюте. Вы ведь тоже в основном версии мести рассматриваете – со стороны всех фигурантов. Мести, а не сексуальной подоплеки.

– Одно с другим может сочетаться, извращенцы разные бывают, – проворчал Гущин. – Только как бы нам разыскать пацана, чтобы мать не узнала? Я хочу с ним одним потолковать.

– А нечего искать, вон он, Миша Касаткин, – Мещерский кивнул на окно.

Миша сидел на кованой скамейке в изящном патио, украшенном клумбами.

– Задержи его, чтобы не улимонил оттуда, пока я найду выход из этого лабиринта, – попросил Гущин.

Под лабиринтом он имел в виду дом-дворец. Мещерский постучал по стеклу. Миша поднял голову и оглянулся. Мещерский помахал ему рукой.

Когда Гущин достиг патио, мальчик так и сидел на скамейке, угрюмо и настороженно наблюдая за маячившим за окном Мещерским. Носком кроссовки он ковырял плитку.

– Привет, Миша, – поздоровался полковник Гущин.

Рыжий мальчик и на него глянул угрюмо, с подозрением.

– Чего ему от меня нужно, не пойму, – буркнул он, косясь на Мещерского за окном. – В дом, что ли, зазывает? Мама строго-настрого велела ни с кем из них никуда не ходить, да и не болтать тоже. Этот вообще чудной, вроде с приветом. Гарик говорил, он князь. А одет как хипстер.

Гущин толком не знал, что значит хипстер, хотя, услышав это слово, конечно, подивился продвинутости двенадцатилетнего мальчишки. Сел рядом на скамейку.

– По-моему, этот человек опасности не представляет, – сказал он.

– Мама говорит, сейчас везде опасно, – Миша шмыгнул носом. – Вы из полиции, да? Из уголовного розыска?

– Так точно.

– Когда вы убийцу найдете?

– Мы ищем.

– Так ищите быстрее, чего ж вы не ищете? – Миша даже привстал. – Вон, в фильмах как-то все сразу – раз, а тут такая бодяга. Прикажите этим, чтобы тоже уехали отсюда – ну, этим нашим алкашам. Жить невозможно стало.

– Миша, мы работаем, делаем все, что в наших силах. Я тебя вот о чем хотел спросить… Твой отчим Спартак Раков, он…

– Он мне не отчим, – буркнул Миша. – Мать с ним спит, и все.

– Ладно, пусть не отчим, а сожитель матери, хотя тебя это и задевает, – согласился Гущин. – К тебе-то он как относится?

– Нормально.

– А если поточнее.

– Он меня не бьет. – Миша глянул на Гущина.

– А что он за человек?

– Нудный он. И чего мама в нем нашла?

– Взрослых порой трудно понять, да?

– Он жадный. Такой жадюга! – Миша покачал головой. – Маме денег не дает, копит. Но он не алкаш. Почти совсем не пьет, хотя и не больной. Просто старый.

– Значит, к тебе он относится нормально? – переспросил Гущин.

– Думаете, что он меня по углам зажимает, за жопу тискает? – без обиняков брякнул Миша. – Да я бы его сразу убил, если что такое. Нет, он не маньяк, не думайте так про него. Он просто нудный и старый. И очень жадный.

Гущин не ждал такой недетской откровенности. Осекся. В уме-то он выстраивал фразы по-хитрому, надеясь выведать у мальца все насчет Ракова, не касаясь скользкой темы педофилии. А рыжий малец недомолвок не захотел. Ну что ж… Мальчик судит взрослых, это ясно. И судит весьма сурово. И это неудивительно в свете последних событий в доме-дворце и вокруг него.

Эта нитка оборвалась почти сразу – ну что ж, так тому и быть. Рыжий Миша не кажется запуганным Раковым, явно говорит правду – никаких домогательств, отношения пусть и не теплые, семейные, но вполне в рамках.

Когда, оставив Мишу на его скамейке, он шел к полицейской палатке, оборвался еще один зыбкий, призрачный след.

Зазвонил мобильный. Рапортовали сотрудники розыска. Им было поручено проверить номера машины, о которой говорила Юлия Смола, – якобы ее частный детектив засек эту машину следящей за Гариком Троллем.

– Машина принадлежит училищу имени Вагановой, номера действительно питерские, – отчитывались оперативники. – Мы проверили, позвонили. На этой машине приехали две преподавательницы-хореографа из училища по договору для постановки шоу на телевидении. Предпочли приехать в Москву на машине, а не на «Сапсане». Весьма почтенные дамы, вне подозрений.

Гущин сказал – хорошо, спасибо. А сам подумал: и эта нитка-оборвыш. Юлии Смоле померещилась слежка за Гариком, организованная Артемием Клинопоповым. Но она ошиблась. Сколько еще таких ошибок и ложных свидетельств им придется проверять и отметать в ходе этого дела?

Глава 31

Младшая горничная

– А мы еще удивлялись, что горничная Вера Бобылева молчит, практически не рассказывает ни о Феликсе, ни о семье, в которой она служит так долго, – заметил полковник Гущин, слушая подробный отчет Кати о поездке в Мытищи и в архив Главка.

Катя вернулась в деревню Топь в пятом часу – усталая, но полная сведений, словно коробок, полный спичек. Они с Гущиным сидели в полицейской палатке, Катя попросила позвать и Мещерского – пусть тоже слышит.

Пока она рассказывала, все пили крепкий чай, заваренный Гущиным.

– Скрывать-то есть что, оказывается, – подытожил Гущин, когда Катя умолкла. – Значит, сестру ее Софью Волкову убили, убийство так и не раскрыли, она вырастила племянницу-сироту Валентину и вот уже пятнадцать лет работает у Феликса домработницей, и Валентину тоже к этому приобщила.

– Весьма противоречивый набор фактов, Федор Матвеевич, – заметил Мещерский.

– Софья Волкова была сиделкой у дяди Феликса. Дядя болел и умер во время приступа астмы. Тогда никто его смерть подозрительной не счел, – сказала Катя. – Когда дядя умер, с ним в квартире находились и Феликс, и Софья Волкова. Феликс после смерти дяди получил наследство – картины и квартиру – и с этого капитала пошел в гору, разбогател. Его двоюродная сестра Капитолина осталась без наследства, и жизнь ее так побила-потерла, что она теперь в прислугах у Феликса. Сиделку же Софью Волкову спустя две недели после похорон дяди-адвоката убили в подъезде. Налицо признаки ограбления. И в то время сотрудники УВД так это убийство и восприняли – в результате разбойного нападения. Что мы можем предположить сейчас? Либо Софья действительно стала жертвой неустановленного грабителя, либо…

– Либо Феликс ее убил как свидетеля того, что произошло в квартире его дяди, – закончил Мещерский. – Убийства из-за наследства. Астматики, когда у них приступ, абсолютно беспомощны и зависят от тех, кто о них заботится. Никто не обнаружил ведь у дяди-адвоката следов насилия, значит – если его убили – обошлись без этого. Просто не подали вовремя спрей для дыхания. Или повернули на живот, так что он сам задохнулся в подушках. Феликс мог это сделать сам, или они с Волковой провернули это вдвоем, а потом между ними возник конфликт – например, из-за денег. Феликс не доплатил сиделке за молчание, та его начала шантажировать, и он ее убил, инсценировав ограбление.

– Значит, навешиваем на нашего шоумена два старых убийства – дяди и Волковой, – хмыкнул Гущин. – И что дальше? Развивайте, развивайте свои версии, я слушаю.

– А дальше – несуразица, Федор Матвеевич, – продолжил Мещерский. – Убив сиделку, Феликс через пять лет берет в прислуги ее сестру Веру Бобылеву, она служит у него очень долго, переезжает сюда, в этот дом, пристраивает свою племянницу Валю – дочь убитой сестры и…

– Феликс хотел, чтобы эти двое постоянно были у него на глазах, он мог их контролировать, – сказал Гущин. – Чем не версия?

– Ладно, пусть так. Но дальше – совсем странно. Через двадцать лет после смерти Софьи кто-то из них – возможно, дочь Валентина или сестра Вера – осуществляют месть: пытаются убить единственного ребенка Феликса, перед этим прикончив его няню.

– В детской отпечатков Веры Бобылевой полно, – сказал Гущин. – Отпечатков младшей горничной Валентины или следов ее ДНК нет. Но это ничего не значит. Раз подушку, которой душили мальчика, чем-то из предосторожности накрывали. А Вера Бобылева затем могла подстраховаться – утром специально схватила подушку, чтобы потом сказать, что это она пыталась таким образом помочь малышу.

– Так кого подозреваем – Веру Бобылеву или ее племянницу Валю, дочь Софьи Волковой? – спросил Мещерский. – Или их обеих?

Гущин ничего не ответил.

– Все запутывается и запутывается, – сказала Катя. – Меня и еще одно настораживает. Показания Юлии Смолы, с которых и началась вся эта мытищинская неразбериха. Ведь она явно знала об убийстве Волковой, ее детективу это не составило труда выяснить, но нам она об этом не сказала. Словно давала возможность самим вытянуть и размотать эту ниточку. И потом, когда она нам все это говорила, она явно действовала против Капитолины. А получается, что теперь Капитолина ни при чем. Подозрение в старых убийствах падает на Феликса. А в убийствах сегодняшних – на дочь покойной Волковой Валентину и ее тетку.

– Относительно смерти дяди-адвоката никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть факт убийства, – заметил Мещерский.

– Но ты же сам мне говорил, что Юлия о дяде и его смерти упоминала в связи с картинами фон Клевера! – сказала Катя.

– Я не пойму, о чем вы, – перебил их Гущин.

– Я сама не понимаю, – призналась Катя. – Я даже начала думать, что Юлия бросила нам эти сведения как кость, не подумав ни о реальных подозреваемых, ни о последствиях, с целью отвлечь нас от каких-то событий в доме или же от кого-то… может, от себя самой.

– Валя, младшая горничная, давно выросла, и, возможно, у нее появились какие-то догадки о гибели матери. Какие-то выводы. А сделав эти выводы, она вполне вероятно начала действовать совершенно самостоятельно. Могла обвинить в смерти матери Феликса и отомстить убийством его ребенка, – сказал Гущин. – У нас появились новые подозреваемые. То есть они и так ими были – все, кто находится в доме. Но теперь у младшей горничной вырисовался внятный мотив.

– Ждать столько лет? – усомнился Мещерский.

– Ребенку всего три годика, он в этом доме появился недавно. Месть могла вызреть как плод, Сережа. Мог произойти какой-то конфликт – между Феликсом-хозяином и горничной или горничными. Они же нам ничего толком не рассказали. Могли накопиться обиды, злость за столько лет и соединиться с подозрениями, выводами и вылиться вот в такие чудовищные формы – убийство и покушение на убийство.

– Вы Валентину – горничную еще не допрашивали, – сказала Катя. – Ограничились беседой с Верой Бобылевой, от которой мы мало что узнали.

– Ну а сейчас, имея на руках такие карты из Мытищ, узнаем больше, – проговорил Гущин и позвонил оперативнику, находящемуся в доме. – Разыщи горничную Валентину и приведи в полицейскую палатку.

Мещерский, ни слова не говоря, вышел и встал позади палатки в кустах – через брезент голоса ясно слышались. Но эта роль постоянно подслушивающего за дверями стала его чертовски злить и утомлять. Однако уходить не хотелось. Как и Катю, его терзало жгучее любопытство – что же скажет им младшая горничная?

Оперативник разыскал Валентину на кухне. Она готовила – не поймешь – ужин или поздний обед (в доме в отсутствие Феликса и присутствии полицейских все перепуталось). Валентина месила тесто в большом кухонном комбайне, руки ее были перепачканы в муке. Такой, с «мучными» руками и странным, словно отсутствующим, ничего не выражающим взглядом, она и предстала перед Гущиным и Катей.

Держалась она во время беседы очень спокойно, отвечала на вопросы вяло и равнодушно.

– Валентина, помните наш разговор о няне Светлане Давыдовой? – спросила Катя. – Вы сказали, что Капитолина ревновала ее к своему сожителю Ракову.

– Я от своих слов не отказываюсь, – ответила горничная.

– А у вас какие были отношения с няней?

– Никакие. У меня полно работы. Она при маленьком Аяксе тоже занята.

– Вы ее видели в тот вечер перед уходом?

– Я ее видела днем, позже нет.

– Феликс Санин поручил вам вместе с Верой, вашей теткой, присматривать за сыном, когда няня так неожиданно покинула дом? – спросил Гущин.

– Ну да. Он сказал тете.

– И вы присматривали за мальчиком?

– Я домом занималась – не разорваться же? Тетя Вера детскую взяла на себя. Я с маленькими детьми не умею обращаться.

– Но вы заходили проведать мальчика?

– Да, днем.

– А вечером, ночью?

– Вечером его Феликс Георгиевич спать укладывал. И потом тетя приходила. Я – нет.

– Вам нравится здесь работать? – спросил Гущин.

– Работа есть работа. Тут платят.

– Ваша семья ведь давно знакома с Феликсом?

– Тетя у него много лет в помощницах по хозяйству. Ну и я теперь.

– А ваша мать?

– Моя мать? – Горничная Валентина глянула на Гущина.

– Ваша покойная мать Софья Волкова, – сказала Катя.

– Она умерла много лет назад.

– Вы знаете, при каких обстоятельствах она умерла?

– Ее убили. Ограбили. Никого так и не нашли за столько лет.

– Вам знакома фамилия Фаворов, адвокат Адриан Фаворов?

– Да.

– И? – спросила Катя.

– Мама у него работала сиделкой. Он был Феликсу дядя, не родной, – горничная отвечала односложно. – Через это мама и тетя Вера с Феликсом познакомились. А то бы как мы к нему попали?

– Что произошло после смерти вашей матери?

– Я не знаю, не помню. Я девчонкой была, в школе. Мамы не стало. Меня тетя Вера взяла к себе. Потом, через несколько лет, она стала работать у Феликса – ходила в его квартиру на Смоленке. Тетя говорила, что после смерти мамы он нам помог – дал денег. Ну и потом предложил ей работу по дому.

– А вы?

– Я училась, хотела в институт, завалила экзамены. Работала в разных местах. А потом тетя мне предложила приехать сюда, в Топь, на место горничной. Зарплата как в офисе. Разве плохо?

– Неплохо, – согласился Гущин. – У вас нет подозрений, кто убил вашу мать?

– Грабитель, кто же еще? Обобрал ее – мне тетя говорила, ей ваши полицейские сказали тогда.

Катя ждала – вот сейчас он спросит: а вы не подозревали в этом убийстве своего работодателя Феликса? Но Гущин ничего такого, конечно, не спросил. Он спросил другое:

– Феликс Санин – какой он с обслугой?

– Вежливый, – ответила горничная Валентина. – Шебутной, конечно, они все, эстрадники, такие. Раньше позволял себе выпить. Сейчас вроде в завязке. Но на днях снова употребил с гостями. С нами он всегда по-человечески. Ну и мы тоже к нему со всем старанием.

– А брат его Гарик?

– У этого семь пятниц на неделе. Но так вообще ничего, хотя капризный.

– Как Феликс относится к сыну?

– Как? Как отец, как же еще. Любит его. Ему уже сорок пять – в этом возрасте мужики к детям относятся по-умному.

– По-умному?

– По-взрослому. Как отцы.

– Феликс вспоминал вашу мать?

– Они с тетей говорили. Я сама маму плохо помню. Мне было десять лет, когда ее убили.

– Кто, по-вашему, мог убить няню и пытался задушить мальчика?

– Зверюга лишь на такое способна.

– Есть ли у вас самой какие-то подозрения?

– Нет. Но знаете – мы жили здесь тихо-мирно. И вот нате, явились эти из клуба – и сразу все кувырком. Там ищите зверя, среди них. – Горничная облизнула губы. – Этот актер Фонарев, он мне никогда не нравился. И в кино тоже – противный мозгляк. А уж этот второй из Питера просто злобой пышет.

– Производит впечатление туповатой, – заметил Мещерский, возвращаясь в палатку со своего поста, когда горничная ушла. – Абсолютно закрыта.

– Да уж, не стала про убийство матери распространяться и на Феликса бочек не катит, – сказал Гущин. – Если это она отомстила ему, попытавшись убить его сына за мать, то сейчас это как раз самая правильная для нее линия поведения. Намекнула – ищите среди чужих, а не среди ближнего круга.

– Она держится настороженно, – поделилась своим впечатлением Катя. – И заметили – об Аяксе не сказала ни одного теплого слова. Отделалась отговоркой, что не умеет обращаться с маленькими детьми.

Глава 32

ДНК

Если бы Катя в этот вечер, в эти краткие мгновения, когда на подъездной аллее показалась машина уголовного розыска – та самая, что увезла маленького Аякса в больницу, – могла воспарить как некий дух и невидимкой проникнуть в дом-дворец, заглянуть в разные его уголки и увидеть всю картину в целом, одновременно, то увиденное представилось бы ей разрозненной мозаикой, которая никак не складывается воедино.

Заглядывая в разные комнаты и залы, словно дух-невидимка, Катя увидела бы его обитателей, оказавшихся на время пленниками дома-дворца.

Сергей Мещерский, вернувшийся после полицейской палатки в библиотеку, стоял у окна и смотрел на подъездную аллею, где тормозила машина розыска, плавно описав круг возле яркой клумбы.

Домоправительница Капитолина была в галерее. В руках она держала бархотку и спрей для полировки дубовых витрин, но не занималась работой. Она рассматривала полотна. Остановила взор на картине Левитана – одной из тех, что так и не достались ей в наследство от дяди. А потом медленно повернулась всем корпусом к «Пейзажу с чудовищем». Взгляд ее переползал, как муха, с полотна на полотно. Вот она сделал шаг, приблизившись почти вплотную, стремясь разглядеть самые мелкие детали, самые нечеткие мазки. Она видела картины фон Клевера много раз за то время, что провела в доме своего родича Феликса.

Актер Иван Фонарев в своей спальне на ковре делал стойку на руках. Вот он опустился, уперся теменем в пол и отпустил руки, делая стойку на голове по системе йоги. Йогой он никогда не увлекался, а стойке на голове обучился еще в юности, во время учебы в театральном училище, где преподавали акробатику. Мир перевернутый, поставленный с ног на голову, принял его в свое лоно, награждая, словно призом, абсурдом реальности. Чувствуя, как напрягаются жилы на шее и позвоночный столб, ощущая, как кровь приливает к голове, Фонарев испытывал то же самое чувство, что утром на террасе.

Крылья… они вырастали, крепли… Это они удерживали его в перевернутом с ног на голову абсурдном мире.

Гарик Тролль – бледный, как привидение, сидел в кожаном кресле в маленькой комнате рядом с апартаментами брата. В комнате было душно, как в сауне – жарко пылал камин. Но Гарик все никак не мог согреться, словно темная вода Истринского водохранилища выстудила в нем все до самого нутра. Перед камином стояла Юлия Смола. Она то прохаживалась по комнате, то застывала на месте. Ей было больно сидеть. Несколько раз она пыталась заговорить с Гариком, сказать ему о… Нет, каждый раз она не решалась. Она думала о жертве и ее последствиях и терялась в смыслах происходящего, путалась в мыслях, ощущая в душе лишь страх, один только страх.

А в бассейне дома-дворца, куда не заглядывала полиция, плавала наяда: Евдокия-Дуся Жавелева в образе и подобии ее. Ее шелковая хламида в виде лепестков розы была небрежно брошена на колени Артемия Клинопопова, сидевшего в плетеном кресле у самого бортика. Он сидел на краешке кресла, подавшись вперед, широко расставив ноги, и держал в руках бутылку шампанского, наливая его в бокал.

Евдокия-Дуся плескалась в воде, баламутила ее своими мускулистыми ногами. Из одежды на ней были лишь крохотные белые кружевные стринги и такое же бра – не купальник, а нижнее белье. Артемий Клинопопов смотрел на нее и чувствовал, как дрожат его руки. Струя шампанского из горлышка бутылки лилась мимо бокала. Наяда подплыла к нему вплотную, одной рукой она ухватилась за скользкий бортик, а затем цепко и одновременно нежно за ногу Клинопопова чуть пониже колена. Он смотрел на нее в упор. Ее лицо с сияющими зелеными глазами, покрытое капельками воды, маячило внизу, между его раздвинутых коленей. Он протянул ей бокал с шампанским. Он не мог вымолвить ни слова, лишь ощущал, как багровеет его лысина и пылают щеки. Но наяда Дуся-Евдокия не взяла бокал, она высунулась из воды и протянула ему губы как для поцелуя. И он поднес к ее розовым губам бокал с шампанским и начал поить ее с рук, чувствуя, что сердце ухает куда-то вниз, в утробу-мамону, чуть ли не туда, где вздувается в паху похотливый бугорок.

Наяда попила, как птичка, и тихонько рассмеялась, а потом бултыхнула в воде своими грешными длинными сексапильными ногами, обдавая Артемия Клинопопова фонтаном брызг.

В этот момент машина розыска остановилась, из нее вышли Феликс Санин и двое оперативников – его призраки, его стража. Небритые, в помятой одежде, они шли, словно трое товарищей-сообщников. Феликс нес в руке темный пиджак. Его светлые крашеные волосы развевались на ветру.

Присутствуя при этой сцене и одновременно словно отсутствуя, глядя на происходящее со стороны, Катя заметила, как Феликс протянул пиджак вышедшему его встречать полковнику Гущину.

– Ну что?

– Без изменений. В коме.

Это все, что эти двое в этот миг сказали друг другу.

Феликс, сутулясь, пошел к дому. Гущин остался, теребя в руках пиджак.

Катя знала, что у него к Феликсу десятки вопросов. После мытищинской эпопеи, после бесплодного разговора с горничной Валентиной, чью мать так загадочно убили.

Однако она и не подозревала, что все изменится почти моментально. И все известные доселе факты встанут с ног на голову, как мир абсурда, которым в эту самую минуту наслаждался актер Иван Фонарев.

Достаточно лишь одного телефонного звонка и…

Звонок.

– Я слушаю, – ответил Гущин.

– Федор Матвеевич, мы провели сравнительный анализ ДНК, – сказал эксперт-криминалист. – Так же как с няней и мальчиком. Только теперь с родственной ДНК, из тех образцов, что мы собрали в доме. Вывод: Феликс Санин – не отец ребенка.

– Что?! – голос Гущина, и без того хриплый, окончательно осип.

– Он не его отец, это установлено абсолютно точно. Близкий родственник – да, но не отец.

– А кто… кто же отец Аякса?

– Его младший брат Гарик.

Глава 33

Не отец

Полковник Гущин переваривал новость долго. Возможно, одновременно давая Феликсу время оправиться и привести себя в порядок после суточного бдения в больнице. А может, просто не знал, с какого конца начать разговор.

Когда он наконец решился и покинул полицейскую палатку, Катя отправилась в дом за ним. Она сознавала, что присутствовать при их беседе не будет. Такие беседы не для женских ушей. Вообще здесь третий – лишний. Однако она следовала за Гущиным, думая, что там, в доме, в вестибюле отпустит его одного на поиски Феликса, а сама пойдет к Мещерскому в библиотеку.

Она думала о том, что они узнали. И еще думала о том, что сделают с убийцей – с ним, с нею, когда поймают, если поймают. Что сделает с ним, с нею Гущин? Человек, так хорошо ей знакомый, но которого она словно видит впервые, словно в ином свете – Гущин, тяжело ступающий по дороге к дому-дворцу, Гущин, так и не надевший возвращенный пиджак, некогда укрывавший еле живого Аякса.

Она думала и о них. О ребенке – искалеченном, отчаянно борющемся со смертью. О мертвой няне этого ребенка. Они ведь взывают к отмщению. И к справедливости. И к возмездию. Каким оно станет – это возмездие убийце?

Из вестибюля она наблюдала, как Гущин, удаляясь, пересекал соседний зал с расписным потолком. Вот он закрыл за собой белые двери. И Катя направилась в другую половину дома – к библиотеке.

Проходя мимо галереи, она заметила, что дверь приоткрыта и колышется, словно от ветра. Какой ветер в доме-дворце? Сейчас даже кондиционеры отключены. Наверное, в галерее только что кто-то был и ушел, заслышав ее шаги.

То ветер, проснувшись, колыхнул…

В сухой листве ветер шуршит…

Катя с порога смотрела на четыре полотна на дальней стене. Закатное солнце освещало помещение, но эта стена оставалась в тени.

Внезапно Катя ощутила легкое головокружение. Она подумала – это от долгих разъездов, от суматохи. Но за головокружением пришла свинцовая тяжесть во всем теле. Она повернула голову так, чтобы луч закатного солнца не слепил глаза.

И тут же увидела оранжевые иглы – лучи заката, пронзавшие сумрачную зелень парка виллы Геката. На миг ей показалось, что вилла – копия дома-дворца. Но она тут же поняла, что это просто мираж. Кроме белого итальянского фасада эти дома не имели никакого сходства. И еще терраса – открытая, на втором этаже, где собрались гости – дамы в кринолинах и господа в сюртуках. Но мало ли домов с открытыми террасами?

Где вид на Рим с Яникульского холма…

Где вид на Истринское водохранилище, чуть не ставшее могилой самоубийце…

Ich bin nicht sein Vater…

Катя не знала, слышала ли она это. Или все это было лишь в ее воображении. Как можно вообразить этот легкий, еле слышный шепот, свист? Словно кто-то задыхался от великого волнения. Кто-то, стоящий совсем рядом…

Я ему не отец…

Er ist nicht mein Sohn…

Он мне не сын…

Не отец…

Не сын…

В сухой листве ветер шуршит…

То ветер, проснувшись, колыхнул листы…

В следующую секунду Катя пришла в себя. И с изумлением и страхом поняла, что стоит возле картины Юлиуса фон Клевера – той, второй по счету, где на переднем плане – выпотрошенный белый павлин со вспоротым брюхом. А вилла Геката на заднем плане. Катя глянула на свои руки – они вцепились в позолоченную раму. Пальцы побелели, с такой силой она стиснула дерево. Чего она добивалась? Хотела снять картину со стены?

Катя медленно разжала пальцы, опустила руки. Она не помнила, как пересекла галерею и подошла к этой стене. Ей казалось, что всего минуту назад она стояла у дверей и чувствовала, как луч закатного солнца, как игла, колет, жжет ее шею.

Кто-то в доме говорил по-немецки, и я просто это услышала. Мало ли… Может, это по телевизору. Кто-то в доме смотрит телевизор, и там немецкая речь.

Внезапно на нее накатила волна безотчетного страха.

Катя повернулась и быстро пошла назад. Вот и опять она отсюда бежит, словно что-то или кто-то гонится за нею.

Три прыжка…

На четвереньках по-волчьи…

Катя вылетела из галереи вон, прошла, почти пробежала через каминный зал под удивленным и настороженным взглядом горничной Веры Бобылевой.

Увидела еще одни двери – за ними комната без окон и черная лестница. В углу притулился кулер. Катя нажала кнопку и, когда стакан наполнился холодной водой, схватила его и начала жадно пить.

А в это время полковник Гущин сидел в кресле напротив Феликса Санина в его апартаментах, примыкавших к спальне. Феликс принял душ и переоделся, но не успел побриться. Мокрые светлые волосы он зачесал со лба назад. Лицо было землисто-серым – от бессонницы, от переживаний. Под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел сейчас лет на десять старше.

– У меня разговор к вам, Феликс.

– А я хотел сначала поблагодарить вас, полковник.

– За что?

– За все. За вертолет и вообще…

– Что врачи говорят? – спросил Гущин.

– Ничего. Мол, делаем все возможное, а там уж…

– Феликс, я бы никогда не стал поднимать эту тему. Но обстоятельства обязывают меня проверять все. Поэтому я прошу извинения, если вас оскорбит и обидит предмет моих вопросов.

– Спрашивайте, чего уж там.

– Ночью ваш брат Гарик пытался покончить с собой. Он хотел утопиться.

Феликс молчал. Потом тихо сказал:

– Мне утром позвонила Вера – горничная, я в курсе. За то, что брата спасли – тоже спасибо.

– Это не мы. Ваш гость Мещерский прыгнул за ним в воду.

Феликс не смотрел на Гущина.

– Мы получили заключение экспертизы ДНК, – сказал Гущин. – Там черным по белому написано: вы не отец Аякса.

Феликс не поднимал глаз.

– Его настоящий биологический отец – ваш брат Гарик. Феликс, я вынужден просить вас объяснить все это.

– А зачем это вам?

– Вашего сына… то есть племянника кто-то пытался задушить. И в этом доме в тот момент был лишь ограниченный круг людей. Никто в дом не проникал, никакой душитель-маньяк. Убийца – среди тех, кто вас окружает, кто вам известен, кого вы приняли в доме.

– Я бесплоден, – сказал Феликс. – Такая вот усмешка судьбы. Ко всем моим болячкам – еще и дохлые сперматозоиды. Я это дело с ЭКО начал еще восемь лет назад. Думал – проскочу, а вдруг наука, заграница поможет. Ничего не помогло. Я бесплоден. Я не могу иметь детей.

– А ваш брат?

– Гарик? С ним у нас не всегда было все гладко. И ссорились, и мирились. Но в этом он поступил как мой брат, понимаете? Мы с ним все решили. Он согласился стать донором – мы же одна кровь. Я не всегда хотел ребенка, по молодости, по глупости занимался всем этим, – Феликс обвел глазами комнату. – Хотел много всего сразу. А потом понял: все суета и томление духа. Ребенок, сын – время пришло. Как любой нормальный мужик, повзрослев, я хотел стать отцом. Только я ненормальный, я больной урод. А Гарик – он молодой еще. Он к этим вещам проще относится – он сказал: братан, а давай вот так! И мы это сделали. И появился наш мальчик.

– Где вы проводили ЭКО?

– В Италии, там хорошие клиники.

– И они знали?

– Конечно, они же тоже тесты проводят на ДНК. Но хранят тайну.

– По документам отец Аякса вы.

– Я. И я считаю его своим сыном.

– А ваш брат? – тихо спросил Гущин.

– Гарик он… молодой, понимаете? Он сначала ко всему относился легко. Ну, подумаешь, подрочить в пробирку. А когда Аякса привезли, когда он его увидел… Нет, тогда еще он не совсем проникся. Это позже пришло, когда наш мальчик на ножки встал и заговорил. Гарик он… сейчас считает себя тоже его отцом. Он его любит. Он понял, что такое быть отцом, иметь сына.

– У вас с братом не возникало разногласий, споров по поводу Аякса?

– Нет.

– А ревность?

– Ревность?

– Феликс, поймите, для меня эта ситуация небывалая – два отца под одной крышей. Где двое, там всегда соперничество, ревность.

– Нет. Мы же твердо договорились: я отец, он дядя. Аякс вырастет, зная лишь это. Остальное – между нами, тайна. Это наша семья.

– И что, никто из домашних не знал, не догадывался?

– Вера, горничная, знает. Она так давно со мной, от нее ничего не скроешь.

– Она могла проговориться своей племяннице Валентине.

– Нет, она не из болтливых.

– Мог еще кто-то знать, подумайте.

– Нет, это исключено.

– У вашего брата был роман с Юлией Смолой. Он мог ей сказать.

– Он ей не говорил.

– У вас самого был роман с Евдокией Жавелевой.

– Она об этом ничего не знает. Может догадываться, что я не способен иметь детей… Однако она так глупа, что, наверное, думает, что врачи в Италии что-то там сделали и ЭКО получилось. О Гарике она не знает.

– Кто биологическая мать Аякса?

– Инкогнито из банка доноров яйцеклеток, предложенных клиникой. Там выбираешь по фото, а они проверяют биопараметры.

– А суррогатная мать?

– Одна женщина из Боснии. Они нашли ее сами, я заплатил. Там все чисто, никаких претензий.

– Я выясняю все это, потому что сначала я думал, что попытка убийства ребенка и устранение няни – это акт мести и ненависти, направленный лично против вас. А теперь оказывается, что возненавидеть могли и вашего брата. И отомстить ему.

– Об этом никто не знал, – повторил Феликс. – Это все, что вы хотели о нас знать?

Он впервые поднял на Гущина свои глаза – светлые, в красных прожилках от недосыпа, и как-то жалко улыбнулся. А может, оскалился.

И Гущину, как когда-то Мещерскому, показалось, что этот грузный мужик – эстрадник с крашеными волосами и двухдневной щетиной похож на волка. На старого волка, попавшего в капкан и пытающегося, воя от боли, отгрызть свою защемленную лапу.

– У меня еще к вам вопросы. И снова о вашей семье.

– Вы нас с Гариком, что ли, подозреваете? – тихо спросил Феликс. – Сначала его, потому что небось вам наплели тут, пока меня не было, что Аякс для него был препятствием к наследству, если я в ящик сыграю от инфаркта. А теперь вот меня, когда все перевернулось и вы прикидываете, мог ли я не поделить нашего мальчика с братом.

– Вашего ребенка хотели убить, на вашем месте я бы подозревал всех, – неловко парировал едкий вопрос Гущин. – А чего вы хотите? Да, мы всех подозреваем. Такое дело.

– Ладно, спрашивайте. Я отвечу, если смогу.

– У вас служит Валентина, горничная, племянница вашей верной Веры.

– Ну да, а что?

– Она дочь Софьи Волковой.

– А, эта старая история, вы и ее раскопали.

– Это история с убийством.

– Это трагедия, – сказал Феликс, откидываясь на спинку кресла.

– Софья ведь присматривала в качестве сиделки за вашим дядей, адвокатом Фаворовым, в Мытищах.

– Ну да, царствие ему небесное.

– Ваш дядя скончался и оставил вам в наследство дорогие картины.

– Это старая история.

– Сиделку Волкову убили в подъезде через две недели после похорон вашего дяди. Что вам об этом известно?

– Ее убил какой-то подонок, ограбил. Я не сразу узнал. У нее дочка осталась, школьница. Вера Бобылева ее взяла на воспитание. Я им помог и потом помогал деньгами. Немного, но все же. А затем взял Веру в домработницы. Они хорошие люди, честные. За это время мы с Верой сроднились. Она как член моей семьи. Позже, когда ее племянница потеряла работу, Вера попросила меня взять ее сюда, в дом, помощницей. Я с радостью согласился. Чем чужих нанимать, лучше так…

– Нанять дочь убитой сиделки вашего дяди, – закончил Гущин.

– Я не пойму к чему вы клоните, полковник?

– А вы подумайте, Феликс.

– Я не понимаю.

– У вашей младшей горничной могли возникнуть некие идеи… версии убийства ее матери.

– Какие еще идеи?

– А вы подумайте, – повторил Гущин.

– Я не знаю, что вы имеете в виду.

– Дети порой расплачиваются за грехи взрослых. За давние грехи.

Феликс не ответил. Потом пожал плечами.

– Вы кого-нибудь сами подозреваете? – спросил его Гущин.

– Нет. Я думал там, в больнице… Не знаю.

Гущин долго ждал, что он скажет что-нибудь еще. Может, придумает с ходу какую-то версию насчет членов клуба «Тайный Запой» – мол, вот они, чужие, ищите среди них. Но Феликс молчал.

– Я хочу видеть свидетельство о рождении Аякса и документы насчет ЭКО, – сказал Гущин. – Не знаю, что там у вас – договор или соглашение. Но мне нужно видеть все эти документы.

– Хорошо, я их найду и покажу вам, – безучастно ответил Феликс.

Глава 34

О чудовищах

– Сереж, ты не замечаешь ничего странного?

Катя спросила это, чтобы прервать молчание, в которое погрузился Мещерский, выслушав новость о результатах ДНК и установлении биологического отцовства. Она, как и предполагала, нашла его в библиотеке. Сергей читал предпоследний из дневников путешественника Вяземского, но, увидев Катю, сразу отложил его.

Узнав новости, он мысленно вернулся в прошлую ночь, вспомнил, как бухнулся в воду, увидев самоубийцу, как плыл, загребая руками, как нырял и нырял, стараясь найти Гарика в черной непроглядной воде.

Теперь можно сложить два и два: когда у малыша ночью была остановка сердца, Феликс прислал брату то sms. Отец – отцу. И Гарик сел в лодку и оттолкнулся от берега. Хотел уплыть от всего.

– Между Феликсом и его братом? – спросил он. – Нет. За те дни, что я здесь находился, они при мне практически не контактировали, не разговаривали.

– Я не о них, – сказала Катя. – Я спрашиваю о другом.

– О чем?

– О картинах Юлиуса фон Клевера. Ты не замечаешь ничего странного?

– Странного в чем?

Катя закусила губу. Она пыталась четко сформулировать вопрос, но ей это никак не удавалось.

– Чувство потерянности… нет, растерянности, – она решила, что с вопросом ничего не получится, а лучше вот так – на пальцах. – Когда я смотрю на них. И даже больше – отсутствие…

– Отсутствие чего? – Мещерский уставился на нее с недоумением.

По его лицу она поняла – нет, не объяснить ему. Он этого не ощущает, не чувствует. Не станешь же распространяться – мол, глюки, видения. И никакие это вовсе не видения… А словно бы эхо… Эхо эха… Чего?

Отсутствие присутствия…

Но она и эту фразу не произнесла. Сказала лишь:

– Отсутствие самоконтроля на какой-то миг. Головокружение, слабость.

– Да ты прозрачная вся стала, – заметил Мещерский. – С этими нашими делами в деревне Топь. У тебя на лице – одни глаза. Не ешь ничего, в Мытищи моталась, не спишь.

– Сереж, я в норме. Просто когда я смотрю на этот «Пейзаж с чудовищем», я как-то теряюсь.

– Жуткие картины, – Мещерский поежился. – Тебя беспокоит то, что их тема – детоубийство – совпадает с реалиями происходящего здесь.

– Да, но не только это, – Катя снова строила фразы очень тщательно. – Я вот подумала: этот художник Юлиус фон Клевер, ты ведь рассказывал мне, что он уничтожил четвертую картину, где эта тварь терзает ребенка, и хотел уничтожить остальные. Но ему помешали, а четвертую картину Феликс потом обнаружил под слоем грунта и велел восстановить. Я вот все думаю: почему Юлиус фон Клевер хотел это сделать? Почему уничтожил свое произведение?

– Я слышал только, что он сделал это в припадке то ли горячки, то ли истерии. Мало ли, Катя. Это ведь художники. Ван Гог в припадке ухо себе отрезал. Художники – люди эмоциональные.

– Пейзаж – это ведь картины с натуры. Художник пишет то, что видит – ландшафт, дом, виллу.

– Вряд ли это подходит к фон Клеверу. Он написал эти картины спустя тридцать лет после событий на вилле Геката. И, как я слышал, писал он их в Вене, а не в Риме. Так что этот пейзаж скорее не картина с натуры, а иллюстрация к происшедшему. Как его иллюстрация «Лесной царь» к балладе Гете.

– Они ведь немцы были, да? – неожиданно спросила Катя.

– Кто?

– Эта пара – муж и жена Кхевенхюллер?

– Австрийцы. Я, кстати, смотрел в Интернете. Замок Ландскрон существует, и семья Кхевенхюллер действительно им когда-то владела. Но больше сведений никаких нет.

– На четвертой картине, той, что фон Клевер уничтожил, это существо… это ведь не мертвец, вставший из могилы, и не демон, и не зверь… Если на первой картине, там, где оно лишь наблюдает за виллой, у него звериные черты, то здесь… Сереж, ты видел глаза этой твари?

– Это образ, опять же символический, как и Лесной царь, образ Чудовища, – пояснил Мещерский. – Я думаю, что эти полотна – иллюстрация к подсознанию самого фон Клевера, к его восприятию истории об убийстве и детоубийстве на вилле Геката. Эти люди – муж и жена Кхевенхюллер – из корысти убили своего воспитанника, фактически приемного сына. И потом, согласно материалам суда, жена во время спиритического сеанса зверски убила и своего родного младенца. И несла какой-то бред о том, что это ее кузен-воспитанник, мертвый и хищный, разорвал ребенка на куски. Разве эти люди не чудовища? Для фон Клевера эти картины – как матрица его подсознания, на которое спроецировалась вся эта кровавая трагедия.

– Матрица подсознания? – спросила Катя. – А, ну да… наверное, ты прав. Что-то здесь душно, – сказала она. – Сереж, пойдем на воздух, к реке.

Они вышли из дома, обогнули фасад и направились к пляжу, точнее, к причалу, к месту, с которого началось спасение утопающего.

К своему удивлению, они обнаружили возле причала полковника Гущина. Он покинул дом-дворец через другой вход, расположенный под террасой, и теперь мрачно разглядывал лодки.

Катя и Мещерский подошли.

– Ну что, Федор Матвеевич? – спросила Катя.

– Два отца – приплыли, называется. – Гущин посмотрел на воду, на вечернее небо, на луну – бледный полуобморочный шарик, что висел, точно пришитый к клочку чистого неба среди пепельных дождевых облаков. – Два отца. Дворец. Слуги. А ребенка не уберегли, мать их… Оба папаши вне себя от отеческой любви. Один сутки в больнице бдит, второй руки на себя накладывает, боясь потерять. И ни хрена оба не знают насчет убийцы. И никого не подозревают. Идиллия, мать их…

– А что Феликс вам сказал насчет мытищинских событий? Насчет убийства матери своей горничной?

– Ничего. Тон рассеянно-сочувственный и очень осторожный. Себя этаким благодетелем выставляет – мол, помог семье Софьи Волковой, взял их всех под свое крыло. А когда я вопросы стал задавать, прикинулся непонимающим.

– Может, он и правда не понимает вас? – спросил Мещерский.

Гущин лишь искоса глянул на него.

– Возможно, это Гарику мстили, – не отступал Мещерский.

– Феликс утверждает, что о тайне отцовства никто не знал. Кроме…

– Кроме?

– Горничной Веры Бобылевой.

– А, ясно. – Мещерский махнул рукой. – Секрет Полишинеля. Она племяннице Валентине могла сказать. И домоправительнице – женщины о таких делах обожают сплетничать. И за деньги могла информацию продать.

– Кому?

– Тому, кто интересовался Гариком, кто его ненавидит.

– У Гарика был недавно конфликт с Клинопоповым и Фонаревым из-за пранкерского розыгрыша, – напомнила Катя. – Оба сочли себя оскорбленными и униженными. Как в Интернете пишут, Клинопопову отказали в участии в праймериз, это фиаско политическое. За такие дела убивают, Федор Матвеевич.

Гущин посмотрел на луну-задохлика и полез за мобильным. Он приказал оперативникам разыскать Артемия Клинопопова и привести в полицейскую палатку «для беседы».

Катя понимала – это вынужденный шаг.

– Вот мы все на экспертизы надеемся, – бурчал Гущин, шагая к палатке. – Мол, криминалисты найдут улики, оценят, сделают свои выводы, и многое станет ясно. Где у нас ясность, а? Столько экспертиз уже – и ничего. Они этими своими исследованиями только все больше запутывают.

Катя не возражала. Давала Гущину возможность выговориться. Она понимала: он знает, что времени у них в обрез. Они в деревне Топь уже почти двое суток. А дело так и не сдвинулось с мертвой точки, лишь сильнее запуталось. Ну, еще третьи сутки у них есть. А затем, на четвертые, все затрещит по швам – никому не объяснишь, по какой причине и дальше необходимо удерживать всех подозреваемых здесь, под одной крышей. Вмешаются адвокаты, вмешается прокуратура. Раскрыть дело по горячим следам можно только за два-три дня, а позже придется иметь дело со многими вещами и подозреваемыми уже постфактум.

– Вы меня из палатки не гоните, когда явится Клинопопов, – попросила она. – Лучше будет, если я поприсутствую.

– Нет, я сам с ним.

– Нет, Федор Матвеевич. – Катя сделала жест Мещерскому – ты оставайся, а я вынуждена уйти.

– Да, не пререкайся со мной.

– Буду пререкаться. И из палатки не уйду. Вы его начнете наизнанку выворачивать. Вы его терпеть не можете.

– А что, заметно?

– Очень даже заметно.

– Гнида он еще та.

– Вы так о нем говорите, потому что он политик.

– Нормальные люди на восемьдесят процентов из воды состоят, а политики на девяносто восемь из говна, – ответил Гущин. – Нечего тебе в этом мараться.

– Вы с ним сорветесь, – сказала Катя. – А этот тип злопамятный и подлый. И у него связи, Федор Матвеевич. Он на вас потом может отыграться.

– Если я его в тюрягу не упрячу по обвинению в убийстве и покушении на убийство.

– Я буду присутствовать, – настойчиво повторила Катя и откинула полог палатки. – И не дам вам самому себе навредить.

Гущин хотел что-то ответить – возможно, даже резко. Но в эту минуту оперативник ввел Артемия Клинопопова, и все внимание полковника переключилось на фигуранта.

А фигурант пребывал в интересном положении. От него несло спиртным. Выражение его обычно постно-унылой физиономии преобразилось: на щеках пылал румянец, в глазах за круглыми очочками сверкал вызов.

– Что вам опять от меня надо? – спросил он.

– Ролик в Интернете крутят любопытный, – сказал Гущин. – Я смотрел с интересом – как вы моралите пранкеру Гарику Троллю читаете, принимая его за другого, а потом на три буквы его посылаете далеко-далеко.

– Это был подлый розыгрыш. Провокация.

– А вас из-за этой провокации с выборами, с праймериз прокатили – ваши же однопартийцы. И кто вы теперь такой? Отставной козы барабанщик.

– Я не отставной! И не козы! – Артемий Клинопопов сверкнул очками.

– А затем вы являетесь сюда. К своему обидчику Гарику Троллю.

– Я не к нему ехал. Это клуб организовал. Я не знал, что это будет здесь. А он тут вообще никто – приживал при брате.

– И как только вы являетесь, – не слушая, гнул свое Гущин, – няню здешнюю убивают, чтобы ребенок остался без присмотра. А затем и его душат подушкой. Этот ребенок – родственник вашего обидчика.

– Вы на что намекаете?

– На мотив, – проговорил Гущин. – Ваш мотив в этом деле – ненависть и месть. В результате – убийство, покушение на убийство, и Гарик, ваш враг, чуть в ящик не сыграл.

– Безверие и бездуховность – от этого люди на себя руки накладывают, – Клинопопов воздел вверх перст указующий. – Разврат и нигилизм. Сосуд гнойный грехов. Я повторял и буду повторять: кто грешит сверх меры, тот сверх меры и кару получает, потому что по грехам своим судим, и воздаяние суровое настигнет всякого, кто…

– Слушай ты, Клинопопов. – Гущин шагнул к нему и сграбастал за грудки, приподнимая и притягивая его к себе почти что вплотную. – Это ведь ты… Я знаю, это ты. И ты знаешь, что я знаю.

Катя видела по его лицу – он хочет, чтобы убийцей был этот человек. Он желает этого. И даже если факты и улики не дают основания утверждать это наверняка, внутреннее убеждение и желание обвинить зашкаливают.

Она увидела, что выражение лица Клинопопова тоже изменилось. Глаза словно «замаслились», затуманились. В них появилось странное, затравленное, почти мечтательное выражение. Почти сладострастное выражение. Веки дрогнули, рыжие ресницы затрепетали, лысина порозовела. Он как-то сразу весь безвольно обмяк в руках Гущина.

Катя не знала, о чем он думает, ей пришло в голову: а не попал ли Гущин своей грубостью в самую точку? Во что-то надежно скрытое, но чрезвычайно важное для Артемия Клинопопова.

В ушах Артемия Клинопова стоял плеск воды – зеленоглазая наяда улыбалась ему так грешно и нежно, что члены сводило судорогой. Он все еще ощущал тот жар в груди и в паху, что и в присутствии Евдокии. Прикосновение ее мокрых пальцев к своей коже. Пот. Жгучее желание и страх.

Эти чувства стократно усилились, когда этот наглый полицейский повел себя грубо.

Его хватка, его кулаки, его сила и грубость. То же самое ощущение, как когда много лет назад Чуча… да, старшеклассник Чуча применил к нему, маленькому Артюше, силу, когда унизил его и… впоследствии поплатился за это.

Артемий Клинопопов вспомнил тот день на детской площадке. Качели высоко взлетали, и пятилетний Вовка – брат Чучи – визжал от восторга. И он, восьмилетний Артюша, шагнул к качелям. Дождался момента, когда они набирали высоту, подпрыгнул и что есть силы ударил Вовку обеими руками в спину. От неожиданности тот разжал руки и полетел на землю. Он ударился всем телом, плашмя. И не заплакал, не заорал, а как-то запищал. Потом начал елозить по земле, царапая маленькими руками гравий. Он уже не пищал, а хрипел. Изо рта шла кровь.

Артюша повернулся и бегом кинулся домой.

Он никому не рассказал о случившемся. И никто, никто, никто не знал о том, что произошло на детской площадке. Все подумали, что мальчик просто упал с качелей и разбился.

Брат Чучи не умер. Переходя из класса в класс, взрослея, Артюша Клинопопов порой видел его во дворе. Вовку вывозили гулять в коляске, специально переделанной из обычной детской. Иногда его вывозил Чуча – хмурый и погасший, растративший к совершеннолетию весь свой злобный задор, а иногда мать – опухшая и усталая. Вовка после падения с качелей перестал расти. И ходить. У него что-то стало с позвоночником, пострадавшим от травмы, – сзади вырос большой безобразный горб.

Артюша Клинопопов видел этот горб. Он испытывал в душе чувство удовлетворения. Он думал: так даже лучше, что он не умер… Чуча с ним еще наплачется… О да!

Никогда с тех пор Артемий Клинопопов не испытывал чувства жалости к детям. И в этом грубый толстый полицейский был прав.

Клинопопов усилием воли сфокусировал свой взгляд на лице грубого полицейского. Поднял руки и в смиренном жесте возложил их на руку Гущина, наказывающую и унижающую его.

– Федор Матвеевич, отпустите его! – воскликнула Катя.

– Говори, как было дело, – прошипел Гущин.

– Федор Матвеевич! – Катя кинулась их разнимать.

Ее испугал этот странный клинч, в котором они сошлись. Ее испугало лицо Клинопопова.

– Ничего не было, – прошелестел тот. – Полковник, вы что, хотите меня убить?

Гущин дернул его что есть силы и ударил головой о мягкий брезент палатки. Ткань рубашки Клинопопова треснула.

– Федор Матвеевич! – Катя вцепилась в Гущина сзади. – Отпустите его!

Гущин отшвырнул Клинопопова – тот ударился об упругий брезент. Боли он не испытывал. Чувство сладострастия нарастало в нем великой волной.

– Федор Матвеевич, прекратите! – Катя бросилась между ними. – Вы так только хуже делаете – для себя и для дела.

Клинопопов удержался на ногах.

– Ударьте меня, – сказал он кротко. – Я подставляю вам другую щеку, ну? Христианские мученики терпели от язычников и не такие вещи, и это лишь укрепляло их дух.

– Лицемерный негодяй, – бросил ему Гущин.

– Да, да, оскорбляйте меня, бейте! – в тоне Клинопопова сквозило торжество. – Я знаю, кто вы. Я вижу вас насквозь. С детства ненавидел таких, как вы. Я научился противостоять вам, я сильный.

Он снова был маленьким Артюшей, исподтишка наблюдающим за тем, как враг его Чуча возил в коляске своего искалеченного горбатого братца-урода.

Так даже лучше, что он не умер…

Он вспомнил лицо Гарика, когда все суетились возле него там, в каминном зале, после того как спасли из воды. Он стоял за дверями, не совался в каминный зал, но видел все. Лицо врага как восковая маска отчаяния и боли.

Так даже лучше, что он не умер…

– Как только я покину это место, а это случится очень скоро, полковник, – сказал Артемий Клинопопов, – я с вами посчитаюсь. Я дойду до вашего министра. У меня есть свидетели того, как вы со мной обошлись.

Катя увидела, что он кивает куда-то назад, и обернулась.

На пороге палатки стояли Спартак Раков и оперативник.

– Феликс Георгиевич срочно просит вас прийти к нему в кабинет, – выпалил Раков. – Говорит, дело не терпит отлагательств!

Глава 35

Сюрприз

– Чего ты суешься, когда мужики разговаривают? – прошипел полковник Гущин так тихо, чтобы Спартак Раков, за которым они быстро шли к дому, не услышал.

– Когда один мужик прессует другого, – огрызнулась Катя. – Я понимаю, вам хочется, чтобы это Клинопопов оказался убийцей. Но у вас… у нас против него доказательств не больше, чем против остальных. И пресс ваш делу не поможет, только еще больше все запутает.

– А ты видела, что он в какой-то момент почти поплыл?

Катя видела это. Возможно, если бы Гущин еще поднажал и их не прервали, то…

– Вы его ненавидите, Федор Матвеевич.

– Лживое мракобесное дерьмо.

– Пусть так. Он скользкий тип. Видели, как он вывернулся? Орать на него без толку, мне показалось, что ему это даже в кайф. Раз орем, значит, мы против него бессильны. И потом, этот ваш пресс – это легкий путь. А в этом деле нет легких путей. Дело очень сложное. И мне кажется, что мы…

– Что?

– Мы до сих пор не представляем всей его сложности.

Ты не заметил ничего странного?

Катя вспомнила свой вопрос Мещерскому и чуть не озвучила его, но прикусила язык.

Гущин ничего не сказал, только сердито сопел. Так, молча, они и вошли вслед за Спартаком Раковым в дом – в тихий, ярко освещенный дом-дворец, поднялись по лестнице и попали на хозяйскую половину, где Гущин уже успел побывать. Но на этот раз Раков указал ему не на двери приватной гостиной, а на двери кабинета Феликса Санина.

Они вошли. Обстановка здесь была весьма вычурной – все та же бьющая в глаза роскошь. Ткань обивки диванов и кресел от Гуччи, тяжелые шторы, белый письменный стол антикварного вида. На полу, на наборном паркете, распласталась медвежья шкура. Злые стеклянные глаза медведя смотрели в угол, на стоящего перед большим сейфом Феликса.

Дверь сейфа была открыта. Феликс обернулся.

– Полковник, меня ограбили, – сказал он растерянно.

Гущин пересек кабинет, Катя последовала за ним. Сейф был с толстенной дверью, похожий на банковский бронированный. На верхних полках – документы и бумаги. На нижних – множество алых, черных и прочих цветов сафьяновых футляров и коробок, и все раскрыты и пусты.

– Что случилось? – спросил Гущин.

– Обчистили сейф. – Феликс указал на пустые коробки. – Я полез за документами, которые вы просили представить. И обнаружил… вот… смотрите сами.

Гущин осмотрел дверь сейфа.

– Следов взлома нет.

– Его невозможно взломать. Так меня уверяли в фирме, которая его устанавливала. Его просто открыли.

– Что пропало?

– Коллекция моих часов, – сказал Феликс. – Их у меня восемнадцать – разных фирм, в основном швейцарских… и с бриллиантами тоже… И еще камни. Я покупал драгоценные камни. Их тоже взяли.

– А деньги?

– Я их здесь не держу.

– Когда вы в последний раз открывали сейф? – спросил Гущин.

– Накануне… когда все это началось.

– Точнее.

– Двадцать восьмого утром. Где-то в одиннадцать, положил туда документы. Все было в порядке.

– За пару часов до того, как приехали клиенты клуба «ТЗ»?

– Да, – ответил Феликс, – может, это было в половине двенадцатого, но не позже, потому что я уже начал отправлять лишнюю обслугу в отпуск. И больше в кабинет не заходил.

– Когда отключили камеры видеонаблюдения в доме?

– Как раз в это время – двадцать восьмого, где-то после двенадцати. Это оговаривалось в условиях контракта с клубом, я же вам рассказывал.

Гущин снова осмотрел сейф.

– Замок не электронный, – констатировал он.

– Швейцарская механика, я не доверяю электронике. Они уверяли, что этот наборный механизм с кодом невозможно взломать. Я… полковник, я не понимаю… По сравнению с тем, что произошло с моим сыном и няней Светланой, это не так уж важно, однако… Я не понимаю.

Катя наблюдала за Феликсом. Пустые футляры от дорогих коллекционных часов и коробочки от сокровищ зияли.

Гущин уже давал ЦУ по мобильному. Он снова вызвал бригаду экспертов-криминалистов. И велел собрать всех сотрудников розыска для проведения в доме – во всех без исключения помещениях – повторного обыска.

Глава 36

Чаша и отпечатки

В кабинете работали эксперты-криминалисты. В доме начался обыск. На этот раз помимо предмета – ткани, полотенца, платка, – которым убийца накрывал подушку, искали также бирки от ювелирных изделий, шнурки, которыми эти бирки крепятся, пломбы – все то, что преступник мог либо выбросить, либо впопыхах обронить.

Гущин и Катя сидели в маленькой тесной комнатушке без окон, примыкавшей к детской и комнате няни, – бельевой. Здесь сотрудники розыска уже все осмотрели.

Гущин молчал, Катя тоже не лезла с вопросами. Они ждали результатов работы экспертов.

Однако первую новость принес один из оперативников, занимавшийся обыском в комнатах для гостей. Он принес в бельевую и показал Гущину какой-то предмет, уже тщательно упакованный в прозрачный пластик.

Катя сначала не поняла, что это такое. А потом, внимательно приглядевшись, увидела… металлическую чашу.

– И что это? – спросил Гущин.

– Эксперты обратили внимание – была спрятана самым тщательным образом среди вещей, Федор Матвеевич.

– У кого?

– У Юлии Смолы в комнате. Среди ее личных вещей и одежды. Сама свидетельница, когда мы это нашли, повела себя странно. Нервно. Сначала заявила, что это не ее вещь, а потом сказала – да, моя, это для медитации. Эксперт обнаружил на краях следы черного воска и на дне остатки какой-то горелой субстанции. Он направляет эту вещь на экспертизу.

Гущин лишь пожал плечами. Его мысли были заняты опустошенным сейфом, свалившейся на голову кражей.

Катя рассматривала чашу сквозь пластик. Внутри она потемнела от пламени, на дне – что-то черное, похожее на смолу. А по краю выбиты латинские буквы – часть хорошо видна, а часть скрыта копотью.

Они сидели и ждали, каждый думал о своем. Катя прикидывала – если Феликс, как он утверждает, открывал сейф двадцать восьмого мая где-то около полудня, то кража случилась как раз в то время, когда в дом нагрянули клиенты клуба «Тайный Запой». Или позже, но все равно, когда в доме помимо домашних были гости. И самое главное – когда внутри были отключены камеры наблюдения.

Вор не взломал сейф, а сумел открыть наборный кодовый замок. Что же произошло?

– Федор Матвеевич, мы закончили. – На пороге бельевой появился один из криминалистов.

– Ну что?

– Отпечатки на сейфе. Свежие принадлежат хо-зяину, Феликсу Санину, как раз там, где он, по его словам, касался сейфа – на наборной панели и ручке. Но помимо этого на двери снаружи, на боковых поверхностях и, что самое главное, внутренней поверхности двери снизу есть и другие отпечатки пальцев. Причем во множестве.

– Проверили?

– Проверили. Они совпали.

– С чьими отпечатками?

– Мальчика.

Катя подумала, что ослышалась.

– Мальчика?! – переспросил полковник Гущин. – Миши Касаткина? Сына Капитолины? Ну-ка, давайте его сюда немедленно! Разыщите и приведите.

– Нет, Федор Матвеевич. Отпечатки не его. Они гораздо меньше по размеру и идентичны тем, что мы в изобилии нашли в детской – на игрушках. Отпечатки принадлежат другому ребенку. Аяксу.

– Малышу?!

Гущин от волнения вскочил с колченогого стула.

Катя осталась сидеть. В голове ее вертелась одна фраза: на внутренней поверхности двери снизу.

Это означало лишь одно: маленький Аякс присутствовал в кабинете, когда вор грабил сейф.

Глава 37

Отъезд

Выслушав эксперта-криминалиста, полковник Гущин направился к Феликсу. Катя помалкивала, но вилась за ним, как нитка за иголкой.

Гости и прислуга во время обыска по просьбе оперативников находились каждый в своей комнате, поэтому по пути они никого не встретили. Феликс ждал их в той самой маленькой гостиной возле собственной спальни.

– Когда двадцать восьмого мая вы открывали сейф, Аякс был с вами в кабинете? – спросил Гущин.

– Нет. – Феликс удивленно посмотрел на Катю. – Он был с няней Светланой. Я зашел к нему в детскую, когда он только проснулся. А потом у меня было столько забот в связи с приездом клуба… Он был все время с няней. Она покормила его завтраком, и они пошли гулять к конюшням вместе с Мишей. Это обычная утренняя прогулка. Я не видел, когда они вернулись. Я был занят – обслуга уезжала в отпуск, затем прибыли гости. Сын все время был с няней Светланой, вот почему я так встревожился, когда услышал ссору и узнал от Капитолины, что Светлана оставила Аякса и тайком пыталась уйти из дома. А что? Почему вы спрашиваете?

Гущин кивнул, поднял руку – все вопросы позже, и они ушли из гостиной, оставив Феликса в недоумении.

Почему вы спрашиваете…

Потому…

Няня…

Мальчик все время находился с няней Светланой Давыдовой.

И он был в кабинете, когда вор грабил сейф.

– Жди здесь, – сказал Гущин Кате и оставил ее возле бельевой.

Катя оглядела коридор: дальше – двери детской, опечатанные желтой полицейской лентой.

Торчать в бельевой без окон ей не хотелось. Хотелось разыскать Мещерского и потолковать с ним о новом повороте дела. Но она понимала: этого сейчас, на глазах Феликса и других обитателей дома-дворца, делать нельзя. Мещерский здесь – один из них, из подозреваемых. Его спальню, кстати, тоже ведь обыскали.

Она спустилась на первый этаж и прошла в каминный зал. В доме раздавались голоса. Обыск продолжался. За окном давно уже стемнело.

Долго ли, коротко ли ждала Катя – она потеряла счет времени. Смотрела на темноту за окном, на темную лужайку, подъездную аллею, где фонари в эту ночь горели через один. Голоса в доме то стихали, то снова звучали громче. И вот шум усилился. Волной начал спускаться на первый этаж.

– Я ничего не сделала!

Женский испуганный, встревоженный голос.

– Отпустите меня!

Катя быстро направилась в вестибюль. На ее глазах двое оперативников провели через него Юлию Смолу. У подъезда дома остановились две полицейские машины с мигалками. Еще одна, включив сирену, проехала со стороны полицейской палатки по направлению от дома.

Голоса раздавались все громче – уже на первом этаже, где-то в районе гостиных и каминного зала.

Затем в вестибюль решительной походкой вошел полковник Гущин.

– Обыск закончился, – сказал он Кате. – Мы уезжаем.

– Как? – опешила Катя, – Почему?

– Мы уезжаем! – повторил Гущин громко. – По результатам обыска проведено задержание, надо поработать в Истринском УВД с задержанной. Здесь, в доме, останутся на дежурстве двое патрульных. А завтра с утра, в восемь, мы вернемся – соберем в УВД приданные силы и начнем заново прочесывать местности в районе дороги к воротам и прибрежной линии, по всему радиусу от места обнаружения трупа Светланы Давыдовой.

Кате все это казалось каким-то сном.

– Садись в машину, – прошипел Гущин.

И так как Катя молча стояла на месте, он крепко схватил ее за руку и потащил к выходу.

– Работа не ждет! – сказал он громко и потом тихо: – Помолчи.

В одну из полицейских машин заталкивали Юлию Смолу. Лицо ее было пепельным. И Кате показалось, что…

Машина, воя сиреной, рванула с места. Гущин подтолкнул Катю ко второй машине. Они сели. И поехали.

Я сплю?

А как же Сережка?

– Федор Матвеевич…

– Молчи, ни слова. – Гущин поднял руку.

– Но Юлия, она же… ее чаша… Это же не имеет отношения к краже. И потом, няня Светлана…

– Няня, – произнес Гущин и повернулся всем корпусом с переднего сиденья.

– Няня, – повторил он и добавил: – Она была не одна. У нее был сообщник или сообщница.

Полицейская машина медленно ехала по дороге среди темных рощ и лугов, среди ночных пейзажей деревни Топь, озаренных скудной подсветкой.

Мимо конюшен, мимо «замка Отранто» с его сумасшедшей старухой – хозяйкой. Через хвойный бор, по берегу водохранилища, к месту, где нашли тело задушенной няни.

Катя оглянулась назад – тьма, тьма.

И в этот момент полицейская машина остановилась.

Глава 38

Золото, перлы… полуобморочное

В свете фар, выходя из машины следом за Гущиным, Катя увидела берег, полого спускающийся к воде, темные деревья и еще одну полицейскую машину. Оперативники лишь минуту маячили на дороге, а затем скрылись в лесу, словно вошли внутрь черной стены.

Машины двинулись прочь, в сторону ворот и проходной. Катя вдохнула сырой ночной воздух. Гущин достал из кармана рацию, настраивая ее, максимально убавил звук.

– Непрофессиональные воры, – сказал он тихо, – дилетанты. Может, план и сработает.

Какой план?

Катя двинулась вслед за Гущиным в сторону зарослей. Ждала, что он ответит. Они были в двух шагах от того места, где обнаружили труп няни Светланы Давыдовой, и теперь, словно по своему следу, возвращались назад. Углублялись в лес, одновременно держась береговой линии.

– Ни к какому дантисту она в тот вечер не собиралась, – сказал Гущин. – Все вранье. Капитолина увидела ее, когда та хотела покинуть дом вместе с тем, что взяла из сейфа. Капитолина потребовала объяснений – почему нянька, одетая и с сумкой, куда-то намылилась, и Давыдовой пришлось врать, придумывая на ходу, отчаянно врать. Все эти сказки насчет острой зубной боли и записи к врачу – она брякнула первое, что пришло ей на ум. Ей надо было во что бы то ни стало уйти, сбежать из дома, потому что… Потому что с этой кражей из сейфа все сразу пошло не так.

– Не так? – спросила Катя.

– У няни был сообщник или сообщница. Но сейф открыла она. Как узнала код, еще предстоит выяснить. Она сделала это, когда в доме началась суета с клубом «ТЗ», и все были заняты в этом хаосе на первом этаже. Я думаю, что на хозяйской половине в тот момент находились лишь няня и малыш. Она оставила Аякса в детской, а сама проскользнула в кабинет Феликса. Но в тот момент, когда она набрала код, открыла сейф и начала вытаскивать ценности, в кабинет прибежал маленький Аякс. Это вышло случайно, Сережа Мещерский вон говорил, что мальчик такой непоседа, живой, как ртуть. Он видел, как няня открывала сейф. Он видел ее в момент кражи. И поэтому она… в панике решила сбежать из дома вместе с украденными вещами. Она хотела тихо улизнуть, но ее застукала Капитолина. Начался скандал, он привлек всеобщее внимание. У няни не было выбора – мальчик мог проболтаться о ней, кража могла обнаружиться. Она воровка, но не убийца, она не желала зла ребенку. Но и расстаться с ценностями, положить все на место уже не могла. Поэтому она решила навсегда покинуть дом, сделав вид, что едет к врачу. А сообщник или сообщница из всего происшедшего понял – или поняла только одно: что няня бежит с добром, намереваясь все прикарманить себе. Сообщник или сообщница кинулась вдогонку. Возможно, между ними произошло ссора, я думаю, нянька призналась, что мальчик ее видел. Сообщник или сообщница обрубил этот конец. И приготовился обрубить второй – убить нежелательного свидетеля, убить ребенка. После убийства труп няни сбросил в воду, надеясь, что он или уплывет, или утонет. А украденное… сумку няни… у нее же сумка была большая, кожаная, в форме мешка, как свидетели говорят, – забрал. Но пряталось все это не в доме.

– А где? – спросила Катя.

– Здесь небольшое расстояние, – сказал Гущин после паузы. – Ну, относительно небольшое. Недалеко от их дома-дворца. Может, наш план и сработает.

Он остановился. Они с Катей находились в ельнике, пахло влажной землей, мокрой корой и хвоей.

– Останься здесь. Я пройду вперед. Все наши здесь, но рассредоточились, чтобы прикрыть путь от дома до лесной дороги. Мне надо кое-что проверить. Не побоишься одна?

Он, тихо ступая, двинулся вперед. И растворился во тьме.

Катя осталась среди елей. Первое, что она сделала, – это достала мобильный и убрала звук.

В общем-то это всего лишь одна из версий… Хотя у Гущина есть основания думать, что эта версия… Но их сколько уже было. Возникают, переворачивают все с ног на голову. Все смешивается, перемешивается снова и снова. Вот и сейчас… Но кража действительно была совершена, вещи из сейфа пропали. Гущин утверждает, что это няня… И что у нее был сообщник или сообщница, который ее и убил. Но в отличие от всех остальных версий, где подозреваемыми выступали все и каждый, эта версия, как бы это сказать… ограничена некими рамками. Трудно поверить, что, например, Феликс или его брат Гарик с помощью няни-воровки ограбили сами себя. И в отношении остальных гостей – клиентов клуба «ТЗ» тоже в это не очень-то верится. Все это люди весьма состоятельные. Зачем им чужие часы? Ну, насчет драгоценных камней можно что-то предположить, но часы… Или у кого-то из них так плохи дела с финансами, что он решился на кражу с помощью Светланы Давыдовой? Кто? Кто из гостей мог знать няню раньше? Только Юлия Смола. Полковник Гущин ее как раз и задержал. Ее лицо…

Катя вспомнила лицо Юлии. Что-то не так, что-то во всем этом не так.

Если не гости и не хозяева, то кто же сообщник или сообщница? Кто-то из обслуги. И в этом у данной версии – слабое звено.

Шорох…

Катя напряженно вгляделась во тьму леса. Нет, показалось… Сколько же она здесь торчит одна? Она достала мобильный – прошел час десять минут с тех пор, как Гущин ушел в ночь. Кате хотелось прислониться к чему-нибудь – к стволу, например. Ноги устали, спина ныла. Но вокруг был только ельник, колючие лапы, хвоя.

Катя раздвинула ветки и увидела совсем другую ночь.

Ночь над водой. Ночь на Истре.

Гладь воды, полоска песчаного пляжа. Огоньки вдали – так далеко, там, за большой водой. Огоньки дачных поселков, отеля «Мистраль», коттеджей, особняков. Все это там, не здесь.

А здесь так тихо…

И эта луна – низко, над самым лесом. Яркая и мутная одновременно, такая внимательная, пристальная, любопытная луна. Она смотрит на свое отражение в воде. На эту серебристую лунную дорогу, которую так любили изображать художники и так любили воспевать поэты… романтики… Эмиль Ожье… И мистики пялились на этот колдовской лунный морок и обсуждали вещи, не к ночи будь помянутые.

Луна словно пульсировала, словно разбухала и потом сжималась. Свет ее то становился предельно ярким, то вдруг мутнел, тускнел. Луна вела себя как диск гипнотизера в умелых руках.

Катя ощутила необъяснимое беспокойство. Что-то словно накатывало из этой ночной тьмы, рассеченной лунной дорожкой, дрожащей, дробящейся на отдельные фрагменты, то обрывающейся, то соединяющейся вновь на поверхности спокойной воды.

Катя почти с трудом отвела взгляд от этой мутной яркости – темнота. Как темно в лесу! Эти тени… недаром кто-то совсем недавно вспоминал Лесного царя…

Неужели ты не видишь, там, там, в этой сумрачной тьме…

Она ощутила, что против воли взор ее снова обращается к воде, вперяясь в отражение светящегося диска. А диск – это утонувшая луна… Нет, лицо утопленника… Лицо Гарика Тролля, когда он умирал, наглотавшись воды… Нет, лицо ребенка, вдыхающего покалеченным горлом свой последний воздух… Нет, чье-то другое лицо… другое, искаженное такой мукой, какую дарит только смерть… удушье…

Mein Vater, und hörest du nicht…

Тихо, очень тихо, почти на ухо интимно…

Шипящие согласные, как и тогда в галерее…

На побережье моем много пестрых цветов…

Песчаный берег, плеск воды. Луна, эта луна-утопленница вот-вот, словно белесый краб, выползет на берег…

Отец, отец, неужели ты не видишь – там, там, в этой сумрачной тьме…

Я ему не отец…

Рябь на воде – словно кто-то бросил пригоршню золотых монет, и они канули… Капли, словно жемчуг, словно перлы… Рябь, рябь, луна двоится, троится, пропадает, возникает там, в глубине…

Это не вода, это память…

Это подсознание.

Нет, это морок, ночное колдовство. Это глюки, это страх, это усталость, это… бог знает что это такое, черт знает что это такое, Лесной царь знает что это такое, и павлины… павлины…

Золото, перлы и радость сулит…

Золото…

Перлы…

Катя без сил опустилась на мокрую траву, уколовшись о хвою. Голова кружилась, и глазам был нестерпим этот настойчивый, любопытный, всезнающий, злой взгляд луны.

Снова послышался шорох. Совсем близко. Хрустнула ветка.

Катя закрыла глаза.

Снова шорох.

Кто-то был совсем рядом. Кто-то подкрался к ней из лесной тьмы.

Она резко вскинула голову.

Тень на фоне кустов.

Тень пересекла узкую прогалину между зарослями и направилась в сторону одиноко стоящего кривого дерева. Двигалась она медленно, очень осторожно.

Остановилась, прислушалась.

Катя медленно поднялась, она вглядывалась во тьму. Тень… это не чудовище с картины… это человек. Человек, ступающий почти бесшумно. Человек, старающийся, чтобы его никто не увидел, не заметил, не остановил.

Вот он быстро и решительно направился к дереву. И остановился возле него. В этот момент луна, как нарочно, осветила дерево, и стало видно, что его старый ствол с обглоданной корой изуродован дуплом – оно зияет как черная рана.

Человек копался в этой древесной ране. Вот он что-то достал, какой-то немаленький, увесистый предмет. Зажал его под мышкой. Огляделся по сторонам – осторожно, как волк, и хотел было нырнуть в кусты…

– Стоять, ни с места!

– Стоять на месте! Иначе будем стрелять!

Требовательные мужские голоса. Голос полковника Гущина. Голоса оперативников.

Лес был не так уж тих и безлюден, как померещилось Кате.

На застывшую фигуру направили лучи карманных полицейских фонарей.

В их неверном свете Катя увидела сначала лишь темное пятно. А потом лицо.

Она узнала его.

Треск ветвей, топот.

К человеку у дерева бежали оперативники. Вот они окружили его.

Он поднял руки. И уронил предмет, зажатый под мышкой, на траву.

Глава 39

Воры

Пятно света от полицейского фонаря ползло по траве и остановилось на упавшем предмете. Это была вместительная женская сумка, похожая на мешок, из бордовой искусственной кожи.

Полковник Гущин махнул фонарем одному из оперативников, и тот извлек из кармана резиновые перчатки, натянул, присел на корточки и открыл молнию сумки – так чтобы все увидели, что там.

Часы, часы, часы – черные циферблаты, усыпанные бриллиантами, часы розового и белого золота, часы из платины, швейцарские хронометры, «ролексы», коллекционные экземпляры. И тут же пластиковый пакет, набитый драгоценными камнями с ювелирными бирками. А еще золотые браслеты, толстые золотые цепи, мужские перстни-печатки.

– Мужские часы, – сказал полковник Гущин, выделив лишь один вид украденного, – я так и думал.

И он резко направил луч фонаря в лицо задержанного.

Спартак Раков сощурился – он не мог прикрыть глаза руками, на него уже надели наручники.

На Ракове были камуфляжная куртка и брюки, на ногах – армейские ботинки. Седой ежик волос стоял дыбом. Раков щурился и мигал, но не произносил ни слова.

– Возвращаемся, – приказал Гущин.

Они вышли на дорогу, там уже ждали полицейские машины, успевшие вернуться по запросу рации. Ракова затолкали в одну из них. Катя на негнущихся ногах подошла к другой. Оглянулась через плечо – луна над темной водой снова стала тусклой, словно размытой.

– Я думал, дольше придется ждать, – сказал Гущин, открывая ей заднюю дверь машины. – Считал, если сообщник и пойдет барахло перепрятывать, то где-нибудь часика в три, а то и позже. А он не вытерпел. Или рассвета побоялся. Решил сразу махнуть в лес, как только мы уехали. Между прочим, те, кто за домом следил, его не видели. Он сумел проскользнуть незаметно и ни главным, ни черным входом не воспользовался. Наверное, прошел через гараж и сразу побежал к лесу. Ты что молчишь?

Катя села в машину. Операция «захват» закончена.

– Ты что притихла? – снова спросил Гущин обеспокоенно и даже как-то ревниво. – Он тебя напугал там, в лесу, да? Или не ожидала, что все вот так просто?

Катя посмотрела на него.

– Я же сказал, они дилетанты. Оба. И нянька, и он. У него – наглость, это не ум и не расчет. Я как узнал, что из сейфа часы пропали, то… В общем, я его и подозревал по большему счету. Он мозг кражи, нянька – исполнитель. Потом он ее убил. Ничего, сейчас приедем, он мне все скажет. Все выложит. И про ребенка тоже. Это отдельная глава.

Катя и тут промолчала.

– Ты можешь присутствовать, – великодушно разрешил Гущин. – На таких уликах я его…

Он не договорил. Катя видела – хоть и бравирует сейчас, хоть и хорохорится, а тоже насторожен, и червь сомнения его гложет. Слишком все просто. Раз, два и задержали. И даже с убойными уликами – сумкой няни, в которой краденое и на которой ее отпечатки.

На подъезде к дому-дворцу Гущин приказал врубить полицейскую сирену. И они подкатили с триумфом, воя и полыхая мигалкой. В доме и так горел свет, но тут вспыхнул ярко – с новой силой. Все засуетились.

Эта суета была лихорадочной, но она разительно отличалась от той могильной, трагической суеты, какой дом-дворец был охвачен в момент обнаружения в детской умирающего Аякса. Эта суета была исполнена совсем иных чувств. И эта противоречивая гамма чувств читалась на лицах пленников дома-дворца – на всех без исключения.

Кате бросилось в глаза белое как мел лицо Капитолины, когда она увидела, как оперативники вводят в вестибюль Ракова в наручниках. Миша – ее сын – был тут же, не спал. Она прижала его к себе, закрываясь им, словно щитом. Но он вырвался из рук матери и глядел на ее сожителя с полуоткрытым от удивления ртом. Рядом стоял Мещерский и тоже казался потрясенным и озадаченным.

Феликс, Гарик, горничные, Клинопопов, Евдокия Жавелева – все они говорили, вопили, трещали как попугаи наперебой и все одно и то же: «Поймали? Это он? Как? Что? Неужели»?

Катя увидела Ивана Фонарева. Актер смотрел на Ракова оценивающе и словно примерял что-то из его облика на себя – походку, выражение затравленное лица, нервный тик. Актеры жадны до подобных впечатлений – подумала Катя, они все собирают в свою копилку, чтобы использовать в ролях.

Ракова привели в каминный зал, и все набились туда. Полицейские этому не препятствовали. На глазах у всех полковник Гущин положил на диван, затянутый тканью Дольче – Габбана, объемистый пластиковый пакет, в который оперативники уже упаковали сумку. Раскрыл его, расстегнул молнию, демонстрируя дальше содержимое сумки.

– Феликс, это ваши ювелирные изделия?

Феликс подошел, глянул.

– Мои, – сказал он и обернулся к Ракову: – Зачем ты моего сына…

– Тихо, тихо, тихо, – оборвал его Гущин. – Все вопросы потом. Сейчас спрашиваем мы. А сумка? Это сумка няни Светланы Давыдовой?

– Да, кажется.

– Эта сумка была у няни Давыдовой, когда вы поймали ее в вестибюле вечером двадцать восьмого мая? – Гущин спросил это у Капитолины.

Она, не отрываясь, глядела на своего сожителя Ракова. На глазах у нее выступили слезы.

– Я к вам обращаюсь. Эта сумка была в руках у няни, когда вы ее остановили? – повторил Гущин.

– Эта самая. У нее другой не было, – ответила Капитолина. – Но я… я ничего не знаю. Я ничего не крала. Феликс, поверь, я ничего не знала обо всем этом!

Феликс не смотрел на родственницу. Он не смотрел и на свое богатство. Он пожирал глазами Ракова.

– Миша, иди к себе, – обратился Гущин к мальчику. – Нечего тебе здесь делать. Капитолина, отведите его наверх. И вы тоже, дорогие гости и хозяева, спокойнее, спокойнее. Расходитесь. А мы займемся своими прямыми обязанностями – мы, полиция.

И с этими словами он кивнул. Оперативники забрали пакет с сумкой и поволокли Ракова в полицейскую палатку.

Катя увидела, что к ней спешит Мещерский, но она боялась упустить хоть что-то из предстоящего допроса и снова лишь махнула ему – ты оставайся, а мне надо идти.

В полицейской палатке оперативники усадили Ракова на стул, сами вышли, но остались у входа снаружи. Катя заняла позицию в самом дальнем углу. Полковник Гущин начал допрос без вступлений и церемоний.

– Как вы убили няню?

Спартак Раков не ответил.

– В каких войсках вы служили? – задал новый вопрос Гущин.

– Во внутренних, – на этот раз дал ответ Спартак Раков.

– Сколько вы уже на пенсии?

– Десять лет.

– В общем-то мне ваши показания не нужны, – сказал Гущин. – Вас с поличным поймали – с ее сумкой и краденым. И как оно все было, я знаю и без вас. Следователь вам предъявит обвинение в убийстве Давыдовой и покушении на убийство малолетнего Аякса Санина.

– Про мальчишку я ничего не знаю, – хрипло сказал Раков. – Это не я.

– Мальчик был в кабинете в тот момент, когда ваша подельница няня открыла сейф, он все видел. Он мог рассказать. Няня решила от греха сбежать. Мальчику она зла не желала. А вот у вас рука не дрогнула.

– Про мальчишку я ничего не знаю. Это не я.

– А няню вы? – спросил Гущин.

Раков молчал.

– В каком звании вышли на пенсию?

– Майора внутренних войск.

– Как ребенка убивали?

– Это не я, сказано вам! – Раков вскинул голову. – У меня самого семья, у меня пацан свой.

– Миша Касаткин вам не сын. Даже не приемный.

Он мне не сын…

Катя ощутила, как холодок пополз по спине. Ей вдруг вспомнились слова Миши Касаткина о малыше Аяксе: «Он все комментирует, что видит, комменты дает».

Они это знали… Няня это знала, Раков это знал. Мальчик непременно прокомментирует то, что видел в кабинете. Прав Гущин – поэтому няня Светлана ударилась в панику и сбежала. А Раков решил остаться и обезопасить себя убийством Аякса.

– Следователь вам не поверит, – сказал Гущин. – И суд. Никто вам не поверит. И я вам не верю. Два убийства – это не…

– Я мальчишку не трогал! – заорал Раков. – А она… эта дура Светка, она сама виновата. Я вовсе не хотел, я хотел по-честному, а она кинула меня!

– Кинула с часами? На часы позарились дорогие, майор?

– А ты что ерничаешь, полковник? – Раков обратился к Гущину на «ты». – Что ты строишь из себя? Ты такой же, как я, служака, тягловый вол. Волочешь свое ярмо, пока со службы не вытурили. А турнут, тоже станешь, как я, на пенсии лапу сосать. Чего ты меня ихними часами попрекаешь? Ты видал эти часы? Они на запястье состояние носят! Видал? Тебе и не снилось столько бабла, сколько эти ихние часы стоят!

– У вас была связь с няней?

– А если и так, то что? Тут, в этом доме, один я мужик настоящий. Ей и глянуть было не на кого – одни пиндосы, гермафродиты, алкаши. Ты бывал тут, полковник, когда компания в Топь наезжает – тусовка? Что тут творилось порой, в этом доме! А Светка баба была как баба. Нормальная. И в постели это самое любила. И хотела. Не я ее соблазнил, она меня. Она и про сейф мне первая сказала – она часто в кабинете с мальчишкой бывала, когда Феликс сейф открывал.

– И вы решили подсмотреть наборный шифр замка?

– А чего там сложного – восемь цифр запомнить? Пусть не сразу, не за один присест. Светка с мальцом к Феликсу туда часто заходила, в этот кабинет. Она сама шифр подсмотрела.

– А вы ей сказали, как открывать замок, – хмыкнул Гущин. – Приезд клуба алкоголиков для вас шансом стал – вы по приказу Феликса камеры внутренние отключили, путь освободили.

– Я хотел все по-честному. И мне, и ей, чтобы пополам. У Феликса добра прорва. Он бы не обеднел. А мы… а я с семьей в деньгах нуждался. И в таком хаосе с приезжими думали бы не на нас, на домашних, а на чужих. Это был гениальный план, понял? А эта дура-нянька все испортила.

– Вы услышали скандал и поняли, что няня хочет улизнуть по-тихому?

– Ее Капа поймала. Капа ни при чем. Она не знала, она просто думала, что Светка клеит меня.

– Вы догнали няню у леса?

– Я пошел за ней. Хотел просто поговорить. Хотел, чтобы мы разделили то, что она взяла. А она увидела меня и бросилась, как заяц, наутек в лес, к воде. Я ее догнал.

– И она все вам рассказала. Сказала, что ее видел малыш.

– Ничего она не говорила! Она вообще про мальчишку не упоминала. Не знал я о нем! Я схватил ее, хотел, чтобы мы поговорили, чтобы она отдала мне сумку. А она вцепилась в нее, как клещ, ударила меня по лицу. И тут я… я испугался, что она поднимет крик. Я просто потерял над собой контроль!

– Вы задушили ее шарфом, тело отволокли на берег и бросили в воду. Сумку спрятали в дупле, – перечислил Гущин. – В доме держать краденое, естественно, побоялись. А потом, когда приехали гости, когда поднялась суета по поводу невозвращения няньки, когда мы приехали – полиция, у вас не было времени разобраться с украденным. Вы были заняты, Раков. Вы были заняты подготовкой убийства мальчика – опасного свидетеля.

– Я не трогал малого! – крикнул Раков с ударением на предпоследний слог. – Светка ничего мне не сказала. Если бы сказала, я бы… да проще было бы положить вещи на место, в сейф, чем городить весь этот огород! Я бы так и сделал, если бы она все мне рассказала по-честному! Этот дом набит деньгами, антиквариатом, картинами. Можно было бы придумать что-то еще, а в сейф все вернуть. Это просто она – дура с куриными мозгами!

– Вас видели в ночь накануне покушения на мальчика. Вы шли по коридору в сторону детской.

Катя насторожилась. Гущин не рассказал ей о памятном разговоре с прекрасной «чертовкой» Евдокией Жавелевой. А это именно она первая обратила его внимание на Спартака Ракова.

– Не ходил я в детскую!

– Вас видели. Я устрою очную ставку.

– Я в ту ночь пошел проверить комнату Светки. Боялся – она могла что-то оставить, какой-то намек. На меня, на нас. Она же дура набитая! Я зашел, но там было вроде все нормально.

– А что вы конкретно искали?

– Не знаю, ничего. Просто решил проверить.

– Детская через стенку. Мальчик был там.

– Я не ходил в детскую!

– Во сколько вы отправились в комнату няни?

– Ночью. Эти наши алкаши, что на террасе тусовались, уже расползаться начали, пьяные в дупель. Капитолина моя спала… Я встал и спустился на второй этаж. Это было где-то около двух.

– Находились через стенку от детской, от мальчика? И вы хотите, чтобы я вам верил?

– Да не душил я его! Я не пидер какой-то!

– Дело не в этом. Мальчик представлял для вас угрозу как свидетель кражи.

– Светка мне ничего о мальчишке не сказала, сколько раз вам повторять? Я не знал ничего. Если бы сказала, осталась бы жива. Мы бы вернулись, я бы ее уговорил, и мы бы положили все назад в сейф.

– Воры назад ничего не кладут, – отрезал Гущин. – А вы воры. Она воровка. А ты, майор, вор и убийца.

– Если бы я сегодня так по-глупому не прокололся в лесу, ты бы, полковник, ни в жизнь меня не поймал! – бросил Раков и выпрямил спину. – Я признаюсь в убийстве Светки. Она меня спровоцировала. Пацана я не душил. И какой из него опасный свидетель? Он трехлетний карапуз. Хрен его знает, что там целые дни лепечет. Кто бы ему поверил – в три-то года? Ты подумай, полковник, своей лысой башкой! Следователь с такими версиями тебя на смех поднимет.

Глава 40

Утопленник

– Жадность, – сказал Гущин, когда Спартака Ракова вывели из полицейской палатки и посадили в машину, чтобы везти в изолятор временного содержания Истринского УВД. – Жадность как движущий мотив. И когда кражу планировали, и сегодня, когда перепрятывать добро кинулся сломя голову, не мог ни минуты медлить. Пацан этот рыженький, Миша, так мне про него и сказал – мол, жадный он. Надо было мне еще тогда прислушаться к голосу мальца. Он, оказывается, в корень смотрит и окружающих судит по их делам. Катя, пойди ты поговори с сожительницей Ракова. Хоть и поздно сейчас уже очень, но вряд ли Капитолина спит.

Катя послушно кивнула и поплелась к дому. Меньше всего ей сейчас хотелось обсуждать то, что произошло, чему она стала свидетелем. Признание Ракова в убийстве няни меняло ВСЕ. Всю первоначальную концепцию дела о том, что няню Светлану Давыдову убили специально для того, чтобы оставить маленького Аякса без присмотра.

Но и Ракову в его показаниях Катя не верила. Однако сейчас у нее просто не было сил все это снова прокручивать в уме и обсуждать. Она ощущала безмерную усталость – как физически, так и психологически. Было странно думать, что только сегодня утром она побывала в Мытищах, потом дома, потом в Главке. Она еще не оправилась от того почти иррационального патологического страха, который испытала в лесу. И все это наслаивалось одно на другое, одно на другое. И силы убывали.

В доме никто не спал, везде горел свет, где-то бубнили голоса, но вестибюль пустовал. Катя поднялась на третий этаж. Здесь они с Гущиным еще не бывали, сюда заглядывали лишь оперативники во время обыска и опроса. На этом этаже – никакой роскоши, все до боли напоминает скромный отель. Ковролин на полу, серые стены и двери, двери. Часть закрыта – это комнаты прислуги. Половина этажа отгорожена дубовыми дверями – за ними, согласно плану дома, студия Феликса и его офис. Но там все тоже закрыто.

Катя приблизилась к двери, из-за которой слышались громкие рыдания. Постучала и вошла.

Жилище Капитолины и ее семейства походило на скромную квартиру. Чисто, мебель новая, но дешевая и простая, и никаких излишеств. На диване сидели рядышком Капитолина и Миша. Капитолина горько плакала, а мальчик обнял ее за плечи и прижался к ней щекой. На Катю оба уставились молча.

– Ракова увезли в ИВС, он будет находиться там. Вам стоит позаботиться об адвокате, – сказала Катя.

– Вор… надо же, вор, убийца! – всхлипнула Капитолина. – Ограбил, убил… и ребенка не пожалел. А я ведь с ним Мишку одного оставляла!

Она сжала кулак, словно хотела ударить недосягаемого сожителя.

– Пусть он к черту провалится, сам себе адвоката ищет, я его знать не хочу, подонка! – рыдала она. – Всю жизнь нашу – коту под хвост… А такой ведь сначала мне показался положительный весь из себя, пожилой, военный в отставке. Вы мне только верьте – ничего я про то, что он натворил, не знала!

– Я верю вам, – сказала Катя.

– Я думала, это у него бес в ребро… Замечала, как он на Светку поглядывает, а она на него. Но я думала – это так, шашни. Но чтобы кража, убийства! Ох, подонок, ох сволочь старая! Как подумаю, что он и малыша тоже… Я ведь Мишу с ним оставляла и… ох, горе-горе…

Миша погладил мать по спине. Личико его было бледным, почти прозрачным, отчего волосы казались яркими, как огонь. Под глазами его залегли тени, он весь излучал тревогу и беспокойство.

– Ты-то как? – спросила его Катя. – Ты маме помоги и сам держись.

– Я держусь, – ответил мальчик. – Только мне очень страшно.

Катя села на диван рядом с ним.

– Ракова посадят в тюрьму. Надолго.

– Я знаю. Только мне все равно страшно. – Мальчик посмотрел на Катю. – А это точно он?

– Миша, предстоит расследование. Много еще вопросов.

Мальчик кивнул.

– А Феликс нас теперь отсюда попрет, да? – спросил он тревожно. – Выгонит нас с мамой? Опять в Мытищи, домой возвращаться? Поговорите с ним, пожалуйста, пусть не выгоняет нас. Пожалуйста! Мама же ни при чем. А я тут в школу хожу, школа хорошая. И здесь конюшня, лошади. Тут вообще хорошо жить, в поместье. Я не хочу назад в Мытищи.

Катя не знала, что ему ответить. Не знала, как на произошедшее отреагирует Феликс. Что он заявит своей двоюродной сестре завтра, послезавтра.

Капитолина снова начала громко рыдать. Миша сполз с дивана, побежал в ванную и вернулся с мокрым полотенцем, хотел обвязать матери голову, но она его оттолкнула.

А в это время в другом конце дома-дворца, на втором этаже, в библиотеке, Сергей Мещерский, укрывшийся среди книг и книжных шкафов, как отшельник от мира, погруженного в хаос, увидел на пороге того, кого меньше всего ждал.

Гарик Тролль зашел в библиотеку и плотно прикрыл за собой дверь.

– Ну и ночка, князь, – сказал он, пересекая библиотеку и останавливаясь у окна за спиной Мещерского.

Мещерский обернулся к нему, подумал – это первый разговор с «утопленником» после событий прошлой ночи.

– Да и предыдущая ночка выдалась беспокойной, да? – Гарик смотрел в окно. – Я пришел поблагодарить вас за мое спасение на водах.

– Не надо благодарности. Утонуть – это не выход, Гарик.

– Я тоже свое мнение после сегодняшних событий переменил, – сказал Гарик Тролль. – Стоит пожить, чтобы кое-что сделать. Цель жизни – хитрая такая штука.

Мещерский не знал, что на это сказать, но весь обратился в слух.

– Эта девушка из полиции – длинноногая, что была с вами там, на берегу, когда я… когда вы спасли меня – она ведь не просто полицейский, да? Она ведь ваша знакомая?

– Она жена моего друга детства, – ответил Мещерский. – Здесь мы встретились совершенно случайно.

– Ох, князь, какой вы, однако, ходок! – Гарик Тролль осклабился в усмешке. – Передайте ей тоже мое спасибо за чудесное спасение на водах.

– Хорошо, передам.

– Как дела с архивом вашего предка-путешественника?

– Никак, – ответил Мещерский, обводя взглядом стол, заваленный тетрадями Вяземского. – Не могу сосредоточиться.

– Я понимаю. Вы своей приятельнице из полиции передайте еще одну вещь, ладно? Скажите ей: Раков долго не проживет, я его убью.

– Гарик!

– Я разговор ваших экспертов слышал – на сейфе пальчики моего… племянника Аякса. Это значит, что сука-нянька взяла его на ограбление с собой, он был в кабинете и все видел. Несложно догадаться, я еще могу мозгой шевелить, хоть и возвращен вами с того света. У мертвяков, утопленников, зомби мозги не сразу блокируются. Кое-что я соображаю. Раков эту суку на кражу подбил, он дождался момента, когда сюда приедут гости, когда камеры он сам лично отключит. А она шифр подсмотрела – Феликс никогда особо не таился, когда сейф открывал, а они с Аяксом к нему в кабинет часто заскакивали. Так что и тут все сложилось. Раков убил няньку, прикарманил наше добро, а потом решил задушить моего Аякса.

Мещерский посмотрел на Гарика – уже не делаешь тайны, папаша?

– Моего племянника, – тут же поправился Гарик. – Ювелирку из сейфа мне не жаль. Я бы ее сам Ракову отдал, сам бы часы в глотку ему забил. Но Аякса я ему не прощу.

– Гарик, послушайте…

– И в тюрьме люди коньки отбрасывают. – Гарик улыбнулся Мещерскому. – Зря, что ль, я пранкер, хоть и мертвяк наполовину? Из пранкерства всегда выгоду можно извлечь. Можно звякнуть кое-кому голосом самого главного вашего полицейского покемона или самого главного криминального покемона браткам из мафии. Попросить, пообещать, посулить. Так наутро обнаружат нашего «рачка» удавленным на собственных шнурках от его армейских ботинок. Или шнурки в тюряге отбирают? Ничего, туда другие шнурки пронесут.

– Гарик, послушайте. Все не так просто, мы можем ошибаться.

– В чем? – спросил Гарик Тролль.

Мещерский не ответил.

– В том, что видели наши глаза, или в том, что сказали эксперты? – Гарик ждал ответа. – Князь, есть вещи, которые надо просто решать, понимаете? И я решил. Вам и вашей подружке, конечно, большое спасибо. Но передайте ей то, что я сказал. Раков до суда не доживет. А вы и она запомните одно: не становитесь у меня на пути. Утопленники своим спасителям обычно ничего, кроме неприятностей, не приносят, давно замечено.

Он снова отвернулся к окну и воскликнул:

– Ба! Юльку назад полицейские вернули. А я уж надеялся, что с их помощью избавился от своей бывшей надолго.

Глава 41

Кровь

– Утверждает, что о делах Ракова ничего не знает. Плачет, проклинает его. Миша, ее сын, сильно напуган, – Катя коротко отчиталась перед полковником Гущиным о своем разговоре с Капитолиной.

Гущин слушал молча. Он стоял перед палаткой, широко расставив ноги. Катя, еле живая от усталости, признаков этой самой усталости у него не заметила. Наоборот, у Гущина после задержания Спартака Ракова словно открылось второе дыхание. Катя уже наблюдала это явление у коллег прежде: розыск, апатично буксующий на месте, напоминал липкое тесто, по которому вяло, как сонные мухи, ползали опера, но едва получался хоть какой-то реальный результат, апатию как ветром сдувало. Все суетились с утроенной силой, цепляясь за малейшие крохи оперативного успеха.

Вот и сейчас Гущин решил, что успех все же есть:

– Убийство няни Давыдовой мы раскрыли, – объявил он Кате. – Это вне всяких сомнений. Да и ребенка, возможно, это он, Раков.

– Возможно? – спросила она.

– Не признается он категорически, что малыша хотел задушить. И это понять можно. Кто признается? У Ракова сейчас четко доказанная квалифицированная кража группой лиц и убийство из корыстных побуждений, а прибавится, если сознается, еще покушение на убийство малолетнего с целью сокрытия другого преступления. За это пожизненное гарантировано.

– Ему и за убийство няни пожизненное могут дать.

– Он упирает на то, что это вышло спонтанно, без умысла. – Гущин вздохнул. – Сама-то ты что думаешь?

– Я согласна с вами в том, что убийство няни раскрыто, – сказала Катя. – Есть много оснований подозревать Ракова и в покушении на мальчика. Но если все же это не он, то…

– Ну, договаривай.

– То мы с вами изначально ошибались. Ошибались в том, что оба эти преступления связаны напрямую. – Катя увидела в конце подъездной аллеи в темноте фары приближающейся машины. – Кого еще там несет в три часа ночи? – Если это не Раков, то получается, что между этими преступлениями связи нет. Это два отдельных случая. Убийца просто воспользовался тем, что мальчик остался без присмотра.

– В этом случае мы экономим на фактах, – сказал Гущин. – И выходит, что так даже более правдоподобно. Не помчался убийца сломя голову вслед за нянькой убивать ее, чтобы облегчить доступ к мальчику. Нет, просто воспользовался сложившийся в доме ситуацией.

– А это значит, что убийца до сих пор там, – Катя кивнула на дом. – До сих пор не пойман.

И в этот момент Катя увидела, как из полицейской машины, остановившейся у освещенного подъезда, вышла Юлия Смола. И побрела к двери. Никто ей не препятствовал, никто ее не удерживал. Приехавшие с ней оперативники направились к Гущину.

Если честно, Катя не очень поняла, для чего Гущину потребовался эффектный финт с задержанием Смолы и увозом ее в Истринский УВД. Ну да, это вроде как помогло выманить Ракова из его норы и поймать в ловушку. А может, и вообще никакой роли не сыграло. Катя сомневалась, что за время, проведенное телекулинаршей в УВД, ею вообще кто-то из сотрудников полиции занимался. Ведь в основном все были на территории деревни Топь, сидели в засаде.

Но что-то не давало Кате покоя, когда она смотрела, как Юлия Смола направляется к двери. Она вспомнила и прежнее свое ощущение – лицо Юлии, когда оперативники заталкивали ее в машину, и… и что-то еще… Что-то неуловимое, но тревожное и странное, что чувствовала Катя, присутствуя на беседе Гущина и телеведущей. То, как она направила их по мытищинскому следу, то, что этот след оказался совсем не таким, каким его трактовала Юлия…

– Данные пришли по исследованию ДНК крови, обнаруженной в мусоре, здесь полный отчет, – один из оперативников передал Гущину прозрачный файл с документами. – Пока она была там, в УВД, мы ее не допрашивали. Но криминалистический отдел занялся найденной у нее чашей. Полная экспертиза еще впереди, тут только предварительный отчет.

Гущин взял бумаги и сказал Кате:

– Надо почитать.

В палатке Катя налила себе крепкого горячего кофе из неизвестно откуда взявшегося термоса. Пока Гущин читал, она пила кофе и грызла сухое сладкое печенье. Минуту назад казалось, что от усталости она просто свалится на стул, ан нет – ест и пьет. И готова слушать, читать. А за откинутым пологом палатки, над водохранилищем, уже брезжит рассвет. Ночи стали короткие, теплые. Лето, лето…

– Интересно, – хмыкнул Гущин и передал Кате распечатку по экспертизе ДНК.

И Катя, прихлебывая кофе, прочла, что согласно проведенным исследованиям кровь на гигиенических прокладках, обнаруженная в мусоре (она уже успела забыть об этой находке), принадлежит Юлии Смоле. Как и в прошлый раз, эксперты подчеркивали: это кровь не менструальная.

Чашу тоже исследовали в местном криминалистическом отделе. Взяли соскобы, сфотографировали. Узнали, правда, не слишком много.

Следы черного воска на ободе чаши.

Остатки смолообразного вещества на дне – горелая органика с вкраплениями минеральных частиц. А также обугленная бусина из нефрита и обугленные фрагменты корня какого-то растения.

Катя рассмотрела снимки чаши, сделанные крупным планом. Сажу с обода эксперты отчистили, и на фотографиях на медных краях чаши четко была видна надпись на латыни: Et dare sanquinem sacrificii quesco obsecra.

– Что за… дрянь? – спросил Гущин. Хотел, видно, сказать «хрень», но при Кате удержался.

Катя достала планшет, открыла google, набрала текст надписи и написала: «перевести с латыни».

Отдаю кровь и жертву прошу заклинаю

– Это, Федор Матвеевич, не дрянь.

Черный воск…

Корень растения…

Сожженная органика…

Отдаю кровь и жертву…

Кровь… Эксперты нашли кровь…

А жертва? Что есть жертва?

– Это не дрянь, Федор Матвеевич, – повторила Катя. – Кажется, это черная магия.

– Что?

– Черная магия. Какой-то ритуал. А чаша – это ритуальный предмет. И кровь…

– Надо выяснить прямо сейчас. Этого только нам не хватало! – Гущин скривился, как от зубной боли. – Эта баба-кулинарша… Какая черная магия? Я ее по телевизору сто раз видел, она там чего-то готовит – пальцы, как кошка, постоянно облизывает. Пошли к ней. Если она спать собирается после стресса, то спать мы ей не дадим.

Но Юлию Смолу они нашли не в ее комнате. И спать она не собиралась. Она была в каминном зале, встречала рассвет в компании актера Ивана Фонарева.

В камине разожгли огонь, верхний свет погасили. И первые робкие утренние сумерки вместе с отблесками пламени представляли собой фантастический, колдовской микс света, сумрака, мерцающих бликов и теней.

Несмотря на категорическую просьбу полиции «не пить и не употреблять», они оба – и Юлия и Иван Фонарев – где-то раздобыли спиртное. Возле дивана – сервировочный столик на колесиках, уставленный бутылками. Юлия Смола жадно пила из бокала, стоя возле камина. Иван Фонарев сидел на диване. На подлокотнике рядом с ним была полупустая бутылка виски. Но Катя не увидела стакана в его руке.

– Явление полиции народу, – хрипло сказал Фонарев, увидев полковника Гущина и Катю. – Ну что, теперь-то мы вольны отсюда уехать или как? После того как вы задержали этого типа?

– Мы решим это позже, – ответил Гущин. – Сейчас я бы хотел поговорить с вами, Юлия.

– Но у меня съемки на носу, – Иван Фонарев обращался больше к Кате, чем к Гущину. Его лицо – весьма смазливое и подвижное, с мелкими чертами, – осунулось и одновременно опухло. – У меня съемки, контракт, я не планировал зависать здесь надолго.

– В клубе «Тайный Запой»? – спросил Гущин.

– А хотя бы и так. – Фонарев осклабился. – Я должен уехать отсюда.

– Этот вопрос решится позже. С задержанным Раковым встретится следователь. Мы не станем вас удерживать здесь без необходимости, это я обещаю. – Гущин обратился к Юлии Смоле: – Пойдемте в другую комнату, необходимо кое-что выяснить. Я не мог этого сделать раньше, когда вас привезли в УВД, занимался Раковым. Так что придется поговорить сейчас, более не откладывая в долгий ящик.

Юлия с бокалом двинулась к двери, оглянулась на Фонарева. Тот провожал ее взглядом.

«Соседняя комната» оказалась огромным залом с расписным потолком – тем самым, где Феликс давал свою первую королевскую аудиенцию Гущину. Полковник, видно, ошибся дверью, когда выбирал место для беседы. Или они все уже просто обалдели, осатанели от усталости и обилия впечатления и эмоций.

Верхний свет в зале был погашен, горели лишь настенные хрустальные бра. Фигуры на потолке напоминали призраков. Да и Юлия Смола выглядела не лучше. Она допила свой бокал и уставилась на Гущина темными, как маслины, глазами.

– Юлия, где вы поранились? – спросил ее Гущин.

– Я не понимаю, о чем вы.

– А может, вас кто-то поранил?

– Никто меня не ранил. Что вы такое несете?

– Что за посуду мы у вас изъяли? Такая чаша из меди?

– Это для медитаций.

– Там на ободе надпись по-латыни: «Отдаю кровь и жертву прошу заклинаю», – сказала Катя.

– Да? Я как-то не обращала внимания. Я не читаю по-латыни.

– Насчет внимания вы неправду говорите, Юлия, – заметил Гущин. – Чашей вы пользовались совсем недавно. И не только медитировали. Черный воск плавили, что-то жгли там – какую-то органику, порошки, корешки… Что-то это мне очень напоминает.

– И что?

– Какой-то ритуал. Черный воск, кровь… Колдовство.

– Вы это серьезно, полковник?

– Звучит нелепо, но я серьезно.

– А вы что, инквизитор? – усмехнулась Юлия. – А я ведьма, по-вашему?

– Звучит нелепо, но я серьезно, – повторил с нажимом Гущин. – В ситуации, когда кто-то пытался задушить трехлетнего мальчика, все серьезно.

– Иван сказал мне, что вы задержали… ну, в мое отсутствие, когда я в вашей полиции торчала неизвестно по какой причине… Он сказал, вы задержали убийцу. Это сожитель Капитолины – тот старый болван.

– Юлия, мы знаем, что у вас недавно было обильное кровотечение. Вы использовали подручные средства… скажем так, не совсем подходящие, чтобы остановить кровь. Я повторяю свой вопрос: где вы поранились? Или кто нанес вам рану?

– Да нет никакой раны!

– Я вынужден усомниться. И вынужден проверить. Мы должны осмотреть вас. Выбирайте: или это сделает сейчас наша сотрудница, – Гущин кивнул на Катю, – я выйду, она останется, вы разденетесь, и она вас осмотрит; или вас снова повезут в Истринский УВД и там с приглашением медиков, с выполнением всех формальностей произойдет то же самое – личный досмотр.

– Черт возьми! Вы не имеете права.

– Мы имеем право проводить личный досмотр подозреваемых.

– Вы меня подозреваете? Но вы же задержали его – Ракова. Я в сотый раз вам повторяю: я никого не убивала. И мало ли… кровь… это мое личное дело.

– Я выйду. Моя помощница сейчас вас осмотрит. Ведите себя разумно, – сказал Гущин.

Он покинул зал, оставив Катю наедине с Юлией.

– Догола, что ли, раздеваться? – спросила та зло и хрипло.

– Юлия, у вас на теле есть рана, я хочу ее увидеть. – Катя не знала, как себя вести в этой ситуации. Она ощущала дикий дискомфорт.

Юлия очень медленно начала расстегивать блузку из черного итальянского льна, что так шла к ее глазам. Очень медленно она выпростала из блузки сначала одно плечо, затем другое, сняла ее, оставшись в черном кружевном бра.

Катя в неярком свете оглядела ее – на верхней половине туловища ничего. Ни ран, ни повязок.

– Брюки снимите.

Юлия расстегнула молнию на своих черных льняных брюках, вильнула бедрами, и они спали до щиколоток.

И Катя сразу увидела.

На внутренней поверхности левого бедра – телесного цвета медицинский пластырь внушительного размера.

– У вас рана на ноге, – сказала Катя.

– Это вас не касается.

– Кто вас поранил?

– Никто.

– Тогда каким образом вы получили эту рану?

Юлия – полунагая, тоненькая как тростинка, хрупкая и темноглазая – смотрела на Катю странным взглядом.

Презрение… Вот что Катя различала в этом пристальном взгляде. А еще – вызов, и легкую панику, и злость, и превосходство. И было там что-то еще, в этих темных глазах, минуту назад напоминавших спелые маслины, а сейчас – тлеющие угли.

Катя не знала, что в этот самый миг Юлия вспоминала слова Калибана. Калибана – колдуна с Яникульского холма, сказанные ей на прощание:

Об этом нельзя говорить никому. Это нельзя обсуждать ни с кем. Эти правила были установлены не сегодня и не вчера. А в те времена, когда горели костры. Когда инквизиция пытала раскаленным железом. Когда за одну лишь попытку можно было расплатиться истязанием и жизнью. Эти правила скреплены самой смертью. Вы должны их соблюдать. Никогда никому нельзя рассказывать об этом – ни о крови, ни о жертве. Никогда. Это табу. Иначе все развеется как дым – все ваши усилия, надежды, ваши желания и просьбы. Запомните, Тот, кого вы просите, кому я служу, не любит болтунов.

– Это вышло случайно, – сказала Юлия. – Я не понимаю вашего ажиотажа вокруг моего случайного пореза. Вы увидели то, что хотели? Я могу одеться?

– Да, пожалуйста, – ответила Катя.

Она поняла: телекулинарша ничего им не скажет. А если они и дальше станут настаивать в этом ключе – что за рана? зачем чаша, черный воск? зачем кровь? и что такое жертва? – она вполне резонно и саркастично будет парировать: «Вы это серьезно? Колдовство? А не пойти ли вам, полиции, полечиться»?

Юлия медленно натянула брюки, скрыв свой медицинский пластырь.

Катя внезапно поняла, что не давало ей покоя, когда она смотрела на телеведущую. Это ее манера двигаться, ходить. Рана, видно, до сих пор причиняла Юлии боль, хотя она это тщательно скрывала. Но она почти постоянно стояла, не садилась, видно, боясь, что… Что рана разойдется и снова начнется кровотечение?

Ее должен осмотреть врач…

Только это ничего не даст, как и личный досмотр.

У нас нет никаких реальных улик против нее.

Надпись на латыни – это не улика.

Что все-таки есть жертва? Какую жертву она отдала?

Жизнь маленького Аякса?

В обмен на что?

Но малыш жив, хоть покалечен и в коме.

Это не жертва. Или это неудавшееся жертвоприношение?

Как о таких вещах говорить всерьез и на полицейский протокол?!

Но если жертва не удалась, не означает ли это, что ритуал придется повторить?

Глава 42

«Что-то вырвалось»

Катя открыла глаза и… снова закрыла их. Свет, яркий, почти праздничный. Он ослепил ее.

Она снова открыла глаза и увидела солнце, потоком льющееся в открытое незашторенное окно, и высокий белый потолок. Она снова в первый миг не поняла, где она. Села на широкой кровати.

Она в комнате у Мещерского. Она уснула и… Ох, сколько же времени? Она дотянулась до мобильного на столике и глянула на дисплей. Двенадцать часов, полдень!

Она ведь прилегла лишь на минуту – после душа! И вот, проспала почти пять часов! И Сережка не разбудил ее!

Мещерский отсутствовал. На столике рядом с кроватью стоял на подносе завтрак: стакан апельсинового сока, большой бутерброд с ветчиной. Это Мещерский раздобыл на кухне и, как и в прошлый раз, принес ей. А она, как и в прошлый раз, после душа уснула в его кровати.

Катя встала, на ней были чистые джинсы и футболка – из тех вещей, что она захватила с собой из дома. Она переоделась в них сразу после душа, утром.

Она вспомнила все, что произошло. Как осмотрела Юлию Смолу. Как они с Гущиным обсуждали то, что она обнаружила.

– Трехлетний мальчик не мог нанести ей эту рану, – сказал Гущин. – Мы в детской не обнаружили никаких следов борьбы, не было там и следов ее крови. Она говорит правду, что поранила себя сама.

Катя согласилась – да, Юлия нанесла себе рану сама в ходе какого-то ритуала. Косвенные признаки указывают на ритуал черной магии. Но обсуждать эту тему она отказывается. И вообще, это тема скользкая. Сюрреализмом каким-то попахивает. Однако и рану, и ритуал сбрасывать со счетов нельзя. Потому что…

– Потому что когда-то где-то давно были свидетельства, что в ходе ритуалов черной магии приносили в жертву детей? – закончил ее мысль Гущин. – Она вон открыто над нами насмехается – вы, мол, инквизиторы, а я ведьма, так, что ли? И как с такой версией к следователю выходить и в прокуратуру?

Катя на это ответила, что на изъятой чаше имеются слова о крови и жертве. И если насчет «отдачи крови» из-за раны еще можно строить догадки, то о том, что же было жертвой, отданной в ходе того ритуала, они не имеют ни малейшего понятия. А Юлия сама им этого никогда не скажет.

Полковник Гущин по поводу Юлии Смолы так ничего и не решил, зато он решил насчет другого. Он сообщил Кате, что в семь утра уедет в Москву, в Главк. После задержания Ракова ему необходимо встретиться и с начальством, и с прокурором. Раскрытие убийства няни Светланы Давыдовой надо закрепить документально.

Катя спросила: что же будет с гостями и домашними Феликса Санина? Удерживать их в доме после ареста Ракова уже практически невозможно. Гущин вздохнул и сказал, что он обсудит этот вопрос со следователем и прокурором, вернется в Топь вечером и… тогда все и решим. Гости пробудут в доме до вечера, а потом покинут его.

В семь утра Катя проводила его в Москву. Он сел в машину и уехал. Катю же настоятельно попросил остаться. Большая часть опергруппы тоже уехала – работать по эпизоду Ракова, там дел было непочатый край. В полицейской палатке остались двое оперативников – один из Главка, второй истринский. И еще двое патрульных Истринского УВД на машине.

Катя, глядя в окно, видела эту полицейскую машину. Она стояла на лужайке с открытыми дверями. Полицейские сидели в тени, на кованой скамейке.

День был такой солнечный и жаркий, что хотелось загорать на пляже у воды.

Катя вспомнила, как после того, как проводила Гущина, она зашла в дом и нашла Мещерского в библиотеке. Он крепко спал за столом, положив голову на дневники путешественника Вяземского. Катя разбудила его, рассказала ему, сонному, про Юлию, про ее рану и фиаско с допросом. Мещерский хлопал глазами. Катя попросила, чтобы он проводил ее наверх, в свою комнату, – она хочет вымыться под душем. И он повел ее к себе. А потом, выйдя из душа, она сказала, что приляжет на пять минут, потому что сил больше нет и глаза слипаются. И попросила себя разбудить через час – в восемь утра. А он не стал ее будить, дал поспать. И только завтрак принес. И сейчас он, наверное, снова торчит в библиотеке. А остальные…

Катя прислушалась. В доме-дворце стояла тишина. После бурных турбулентных суток и бессонной ночи остальные, возможно, тоже отсыпались.

Катя набросила на плечи куртку. И перед тем, как покинуть комнату, снова посмотрела в окно.

Она подумала, что это место – Истра, деревня Топь, – наверное, одно из самых красивых в Подмосковье. Даже без вида на водохранилище. Этот зеленый простор лугов и рощ, девственный кусочек природы, облагороженный руками садовников и ландшафтных дизайнеров. Солнце заливало луга, изумрудная зелень травы словно впитывала в себя солнечный свет. И аромат полевых цветов лился в открытое окно.

Все дышало покоем и безмятежностью.

Катя выпила сок, съела бутерброд. И решила пойти в библиотеку – найти Мещерского. А потом отыскать Феликса Санина и сообщить ему, что полковник Гущин уехал до вечера.

Она вышла в коридор и спустилась по лестнице. И снова заблудилась в лабиринте коридоров, дверей, комнат и залов. Где-то слышались громкие женские голоса. Катя ощущала себя в доме незваной гостьей. Она хотела побыстрее очутиться в библиотеке, найти Мещерского. Открыла первую попавшуюся дверь и оказалась в той самой комнате без окон, через которую не раз проходила.

Дверь картинной галереи, выходящая в эту же комнату, была распахнута настежь.

В галерее явно кто-то был. Катя подумала – может, Феликс, или его брат, или Мещерский. Или еще кто-то. Она подошла к двери, на секунду замерла на пороге, а затем быстро пересекла галерею и остановилась перед дальней стеной. Прижала руку к губам. То, что она увидела в этой просторной комнате, залитой ярким солнечным светом, заставило ее похолодеть.

Четвертая картина «Пейзажа с чудовищем» была изу-родована. Холст криво взрезали крест-накрест. Катя убедилась в этом позже, в том, что холст был варварски разрезан ножом. Но в ту первую минуту ей показалось, что холст разорван. И разорван словно бы изнутри. Словно что-то вырвалось оттуда, из этого холста с масляными красками, открывая себе путь наружу.

Обрывки на нижней части картины свисали вниз, верхние отогнулись так, что из всего нарисованного Юлиусом фон Клевером на своем четвертом полотне можно было различить лишь глаза чудовища. И пасть, сжимающую тело ребенка.

Катя попятилась назад. Ей внезапно захотелось закричать на весь дом, всполошить всех, созвать сюда, в галерею, и…

Но она сдержалась. Вышла из галереи и столкнулась в комнате без окон с горничной Валентиной. Та была взволнована.

– Где Феликс Санин? – спросила ее Катя.

– Он в Москву собирался, в больницу. Сама его ищу, может, еще не уехал. Наверху, на третьем этаже, какой-то бардак. Кто-то устроил погром в офисе. Все разбросано – бумаги, коробки из-под скотча. Я пришла убираться, а там такой разгром…

В эту минуту за дверями со стороны парадных залов раздался встревоженный женский голос. Двери распахнулись, и к ним, как пушечное ядро, вылетела Капитолина.

– Послушайте, тут у вас в картинной галерее… – начала было Катя и осеклась, увидев искаженное лицо Капитолины. – Что случилось?

– Мой сын! – воскликнула та. – Миша пропал! Я нигде не могу его найти!

Глава 43

Погоня

Катя выскочила на улицу. Патрульные по-прежнему безмятежно отдыхали в тенечке на скамейке. В полицейской палатке у ноутбука сидел один из оперативников. Катя ринулась к ним и почти сразу же нос к носу столкнулась с Мещерским. Он шел со стороны пляжа – брюки подвернуты, мокасины в руках.

– Мальчик пропал! Миша! – крикнула ему Катя. – Коллеги, ЧП! Пропал ребенок – Миша Касаткин!

– Я его совсем недавно видел, – удивленно сказал Мещерский. – Может, он просто играет? Что вообще случилось?

– Когда ты его видел? Где?

– Час назад или минут сорок. Здесь, у дома, он был возле клумбы. – Мещерский показал в сторону патио и разросшихся на клумбе кустов белых роз.

– И мы мальчика видели, – подтвердили патрульные. – Точно, он был здесь, во дворе, а потом пошел…

– Куда? Куда он пошел? – Катя не могла унять волнение.

– Туда, в сторону конюшен.

– Нет, по-моему, он пошел к эллингу, – возразил Мещерский. – Хотя у воды я его не видел. Катя, да что случилось? Отчего такой переполох? Может, мальчик в доме? Или где-то здесь, гуляет?

– Сережа, с ним беда. – Катя стиснула руки. – Ты не понимаешь… там, в галерее… эта картина… кто-то разрезал ее… словно, ну, я не знаю… и в офисе погром, там что-то пропало и… Ищите Мишу! Надо найти его во что бы то ни стало!

На улицу выскочила Капитолина, бросилась к полицейским с криком – мой сын! Я нигде не могу найти его!

Подбежал второй оперативник. Все засуетились, Катю слушали и в то же время не слышали.

– Надо сначала в доме посмотреть, может, он где-то спрятался, – сказал оперативник, обращаясь к Капитолине. – Пойдемте со мной, мы осмотрим дом. А вы ищите снаружи.

– Иди с ними, – попросила Катя Мещерского. – Загляни в галерею, посмотри сам, что там. Я буду искать здесь. Я пойду к конюшням. А где Феликс? Надо сообщить ему!

– Санин уехал четверть часа назад. Машина – спортивный «Мерседес», – сообщил один из патрульных. – Сказал, что едет в Москву, в больницу к сыну.

– На машине? Там есть багажник, у этого спортивного «Мерседеса»? – Катя и сама не понимала, что болтает, но почти кричала. – Вы, коллега, берите патрульную машину и сейчас же за ним к воротам, может, он еще недалеко отъехал, надо его задержать и машину осмотреть!

Патрульные взглянули на нее как на безумную.

Потом один бегом кинулся к машине и завел мотор, газанул.

– Катя, да что с тобой? – воскликнул Мещерский.

– Посмотри на картину в галерее! Оно там утащило ребенка! А картину кто-то разрезал, словно… словно…

Катя топнула ногой и всплеснула руками. Ее душил страх. Ее терзала тревога. Ей не надо было убеждать себя в том, что мальчик в беде, в большой опасности. Но как убедить их – тех, кто остался в деревне Топь?

Мещерский словно что-то прочел по ее испуганному лицу, кивнул и побежал в дом вслед за Капитолиной и оперативником.

– Обыщи дом! – крикнула ему Катя. – Проверь, где кто, кто из них отсутствует, кроме Феликса! Проверь, где Юлия Смола!

– Вы отправляйтесь на пляж! – обернулась она ко второму патрульному. – К эллингам. А вы – со мной к конюшням, – это она сказала оперативнику.

– Да тут такая территория, мать честная… – покачал головой тот.

Он был немолод и грузен и почти сразу же отстал. Катя бежала бегом, то и дело оглядываясь на дом-дворец.

Подъездная аллея перешла в шоссе – то самое, которым они столько раз проезжали. Впереди роща и тропа, уводящая в луга.

– К конюшням через луга ближе, – крикнул оперативник. – Мы, когда план территории составляли, все проверили. Здесь путь прямой, короче, чем по дороге.

Катя остановилась. Она оглядывала местность: луга, роща, впереди – тот самый лес, где Раков убил няню Давыдову. До него еще примерно пятьсот метров. Тропа вьется в лугах, и место совсем открытое. Если Мишу кто-то похитил, то там негде спрятаться, за исключением самих конюшен. Там денники, сараи. Но там обслуга, люди.

А дорога через лес пустынна до самого «замка Отранто» и кирпичного коттеджа.

– Вы идите коротким путем, предупредите персонал на конюшне о пропаже ребенка, осмотрите там все, – сказала Катя. – А я пройду этой дорогой, через лес.

Они разделились. А что было делать?

Катя быстро пошла вперед. Она чувствовала: поисковик из нее никудышный. Такую территорию им не охватить.

Она не могла простить себе одной вещи: КАК ОНИ УПУСТИЛИ САМЫЙ ГЛАВНЫЙ ФАКТ? Как упустили в своих версиях, догадках и предположениях то, что бросалось в глаза: нападению подвергся ребенок! А в доме все это время был и другой ребенок. Не кто иной, как еще одна потенциальная жертва. И они в своих версиях вроде как учитывали этот факт, но не придавали ему должного значения. Маленького Аякса убийце, кто бы он или она ни был, задушить не удалось. И вот все повторилось с Мишей Касаткиным…

А он ведь чувствовал… Он боялся… Он был в страхе… А я не защитила его…

С кем мы имеем дело?

Эта чертова картина фон Клевера…

Катя остановилась. Она услышала гул мощного мотора. Она стояла на том самом месте, где они с Гущиным наблюдали за работой экспертов у трупа утопленницы. Лес остался позади – тут открытое место, пологий спуск к водохранилищу и…

Машина приближается… кто-то едет…

Катя увидела сияющую на солнце спортивную иномарку винного цвета.

Машина неслась на большой скорости по направлению к дому-дворцу. И вдруг резко затормозила – водитель увидел на дороге Катю.

Хлопнула дверь. Из машины вылез Феликс Санин. Он показался Кате огромным. Его лицо раскраснелось, светлые крашеные волосы сосульками свисали до плеч. Катя стояла на его пути. Она подумала: у меня нет никакого оружия, если что…

Она смотрела через плечо Феликса на его машину – в салоне никого, но есть багажник… А в разгромленном офисе горничная заметила пустые коробки из-под скотча… Скотч используют в качестве пут…

– Что вы тут делаете? – крикнул ей Феликс.

– А вы?

– Я в Москву собрался ехать, к сыну, мне только что позвонила Вера – горничная, сказала, что Миша пропал, что его ищут всем домом!

– Да, мальчик пропал.

– Как такое возможно?

– Одну из ваших картин Юлиуса фон Клевера там, в галерее, кто-то пытался уничтожить.

– Картину? При чем тут картина?

– Где чудовище утаскивает ребенка прочь от дома.

– Я не понимаю…

– Откройте багажник.

– Что?

– Откройте свой багажник! – Катя повысила голос.

– Да вы что? Я… О, черт! – Феликс всплеснул руками. – За кого вы меня принимаете?!

Он шагнул к машине и с помощью брелка открыл багажник.

– Вот, смотрите! Вы что, все там совсем с ума посходили?

Катя сделала несколько шагов вперед и заглянула в багажник.

Пусто.

Миши Касаткина – а она представляла его себе связанным скотчем, с кляпом – там не было.

– Мне Вера-горничная, позвонила сейчас вся в слезах и тревоге, – повторил Феликс. – Я сразу же повернул назад. Там, у ворот, ваша машина, патрульный, он хотел меня остановить, но я не остановился. Что же все-таки происходит?

– Мальчик в беде, – сказала Катя. – Долго объяснять. Но я это знаю… чувствую. Надо его как можно быстрее найти.

– Будем искать. – Феликс оглядел берег и кусок леса. – Почему вы отправились сюда?

– Сказали, что мальчик мог пойти к конюшням вашего соседа.

– Миша здесь никогда не ходил, тут далеко, – возра-зил Феликс. – Они с моим сыном и няней часто ходили к конюшням по утрам.

– Тропинкой через луга?

– Нет, по берегу. Там очень красиво, – Феликс махнул рукой назад.

– А нет там на пути каких-то заброшенных строений? – спросила Катя.

– Эллинг недостроен. Есть сарай для лодок, но он всегда заперт, – начал перечислять Феликс. – Пойдемте, – он увлек Катю к воде. – Тут совсем недалеко, может, все еще не так плохо, может, он где-то там?

Они вернулись – опять те же полкилометра. Увидели сарай для лодок. Он действительно был заперт на крепкий замок. И Миши Касаткина нигде не было.

Катя время от времени начинала громко кричать: «Миша!»

Но ни мальчик, ни даже эхо не откликались на ее зов.

С открытого места на берегу хорошо просматривалась дорога к дому. Послышался шум мотора, и показались два синих пикапа, они неслись на огромной скорости.

– Наша охрана территории, – сказал Феликс. – Я позвонил им сразу же после звонка Веры. Они помогут вашим прочесать территорию от дома и дальше.

– Миша! – снова что есть сил крикнула Катя.

От бега и волнения она вся взмокла. На футболке спереди и на спине появились пятна пота, пот тек и по ее лицу.

– Мальчика здесь нет. И спрятаться тут негде, – сказал Феликс, оглядывая берег. – Но это тот самый путь, которым они с няней и моим сыном всегда ходили на конюшни.

– Его могли догнать и увезти отсюда, – сказала Катя. – Только куда?

Феликс минуту стоял и раздумывал, затем махнул Кате – айда за мной!

На ходу он достал мобильный.

– Позвоню брату.

– Нет, – сказала Катя.

– Я не понимаю почему? Гарик – он поможет, он тут знает каждый угол.

– Нет. – Катя с силой вцепилась в руку Феликса. – Если он дома или там с нашими – одно, а если он…

– Что? Да вы что?! – заорал на нее Феликс. – Он мой брат!

– Одна из картин Юлиуса фон Клевера в вашей галерее вспорота. Это не просто так. Это демонстрация. И Миша пропал не просто так. И верить вашему брату я не собираюсь. Я и вам-то не верю.

– Мой сын пострадал, его едва не убили. – Феликс смотрел на нее сверху вниз с высоты своего роста. – Ладно. Вы только успокойтесь. У вас нервы ни к черту сейчас. А нам надо собраться и… и подумать, где еще можно искать. Где тут у нас места, где можно спрятаться или… Стойте, давайте сюда, за мной!

Он резко отвернул от берега в сторону чахлой рощи на пригорке. Они поднялись по склону, углубились в заросли, затем спустились, прошли по дну небольшой промоины, по которой змеился ручеек. Катя все пыталась найти на почве какие-то следы, но она ничего не смыслила в следопытстве и вскоре отказалась от этой идеи. Поскользнулась на грязи и едва не упала. Феликс подхватил ее.

– Вон особняк моих соседей, – он указал на высокую крышу, видневшуюся сквозь кроны деревьев.

Они выбрались из оврага, и Катя увидела пустующий «замок Отранто». Они подошли к нему с другой стороны. И пейзаж здесь выглядел гораздо менее презентабельным, чем со стороны подъездной аллеи, старых лип и ухоженной лужайки.

Тут все напоминало заброшенную стройку и заросший полынью пустырь. Катя увидела в траве бетонные блоки, груды битых кирпичей, старой плитки.

– Соседи собирались строить здесь теннисные корты, гостевые дома и, кажется, бассейн. Но потом у них в семействе начался раздрай. И все тут застопорилось. – Феликс с края пустыря внимательно осматривал местность. – Видите, в той стороне?

– Бытовки? – спросила Катя.

– Они заброшены. Но вряд ли заперты. И даже если заперты, там замки не такие, как в лодочном сарае.

Феликс быстро двинулся вперед, к бытовкам. Катя последовала за ним. Сердце было готово выскочить у нее из груди. Они добежали, дернули дверь одной из бытовок – не заперто и пусто. Распахнули дверь соседней – пусто, много мусора и пахнет застарелой мочой.

Миши не было и здесь. Никаких следов.

– Вон, там еще одна, – Феликс ткнул в сторону пустого «замка Отранто». – Это не бытовка, это сторожка. Но сторожа у соседей тоже давно нет, так что…

Они бегом пересекли пустырь. Катя опять споткнулась о какую-то колдобину. И едва не упала, налетев на внезапно остановившегося Феликса.

– Тссс! Я что-то слышал, – шепнул он.

Они остановились в нескольких шагах от приземистого строения из серого силикатного кирпича под шиферной крышей. Единственное окно сторожки было грязным, покрытым слоем пыли – даже если заглянешь, мало что увидишь. А на двери не оказалось замка. Когда-то дверь просто забили доской, и сейчас эта доска болталась на одном гвозде, вывернутая из дерева с такой силой, что свежие щепки…

Свежие щепки…

Дверь взломали совсем недавно…

Катя, не помня себя, бросилась вперед, влетела на облупленное крыльцо сторожки.

– Подождите меня! – крикнул Феликс.

Но она уже рванула дверь и…

Маленькое грязное помещение заливал странный, какой-то нереальный, почти призрачный свет – это яркое солнце пробивалось сквозь пыль и грязь окна, всеми своими силами демонстрируя, что свет сильнее сумрака и тьмы. И зла.

Но света в этой маленькой комнате никто не боялся.

Существо… А Катя в первый миг, когда увидела ЭТО, так для себя и определила его – не человек, ОНО застыло в странной позе – на коленях, со сгорбленной спиной, вытянутыми руками и лицом, повернутым к двери на шум шагов и крики.

Миша лежал на полу навзничь между колен существа. Он отчаянно отбивался руками и сучил ногами, пытаясь вырваться. Но ОНО держало его мертвой хваткой, смыкая все сильнее и сильнее пальцы на его горле, медленно и неумолимо.

ОНО глянуло на Катю исподлобья – и не было страха или паники в ЕГО взоре, лишь великое торжество и великое наслаждение. Наслаждение, которое туманит взор и заставляет закатываться глаза, которое вырывает из горла торжествующий, почти звериный вопль похоти и силы.

Руки, сомкнувшиеся на горле ребенка…

Пятно спермы, расползающееся в паху, на серых фланелевых спортивных брюках.

Взгляд, в котором ничего человеческого…

Таким Катя узрела Ивана Фонарева.

И в первый миг не узнала.

Лицо Миши посинело, он уже не бился, а просто хрипел, теряя сознание.

– Отпусти его! – заорал Феликс, врываясь в сторожку. – Отпусти ребенка!

Фонарев привстал с колен, как-то по-обезьяньи пригнулся, одна рука его все еще сжимала горло Миши, а второй он быстро поднял что-то с пола и с диким воплем метнул в сторону двери.

Просвистело мимо Кати, в дюйме от ее головы и…

Глухой удар.

– АААААААААААААА!

Феликс закричал от боли и рухнул на землю. Острый кусок кирпича угодил ему прямо в лоб, хлынула кровь.

Фонарев разжал руки и, согнувшись, сделал огромный прыжок в сторону Кати.

– Видишь… видишь… видишь… видишь…

Его губы бормотали это, дергаясь, брызгая слюной.

Три прыжка на четвереньках…

По-волчьи…

– Видишь… видишь… видишь… видишь…

Он налетел на Катю – она пыталась ударить его, вцепиться ему в лицо, но он отбросил ее, как куклу, к стене. И снова одним прыжком очутился рядом, прижал ее к полу.

– Видишь… видишь… видишь… в короне… с хвостом… В сухой листве ветер шуршит…

Он бормотал все это, обдавая Катю вонючим дыханием, приближая свое искаженное гримасой боли лицо к ее лицу, стискивая ее горло с той же силой, с какой до этого душил ребенка.

– Видишь, видишь, видишь, видишь… в короне с хвостом…

Катя начала что есть силы бить его по рукам, затем вцепилась в эти руки, в эти скрюченные лапы, стараясь оторвать их от себя. Но он душил ее, все приближая и приближая свой рот… свою пасть к ее лицу, словно готовый вцепиться и вырвать кусок, как вдруг…

– АААААААААА!

Катя на грани потери сознания от удушья услышала этот крик, потом глухой удар – хватка Фонарева ослабла. Что-то с силой отбросило его от Кати. Раздался почти звериный визг.

Перед ее глазами плыли черные круги, а потом она кое-как приподнялась и увидела, что Феликс с залитым кровью лицом в углу сцепился с Фонаревым, подмял его под себя и начал остервенело бить головой об пол.

Катя бросила взгляд на Мишу. Он забился в угол. Лицо все еще синюшное от удушья, но он был жив!

Катя поползла к нему, кое-как встала на ноги, заслоняя его собой, ища взглядом на полу что угодно – камни, кусок железа или трубы.

Но в этот момент послышались громкие голоса, входная дверь грохнула, проем заполонили фигуры.

– ААААААААААА! – Феликс еще раз со всей силой ударил Ивана Фонарева.

А затем в сторожку ворвались охранники и полицейские. Они окружили Феликса и Фонарева.

Катя бросилась к Мише, прижала его к себе. Он никак на это не отреагировал. В шоке глядел на кучу дерущихся мужчин, которые никак не могли усмирить одного, бившегося в диком зверином припадке ярости и оглашавшего пустырь хриплыми воплями.

Глава 44

Синдром

То, что она видела и слышала, Катя записала на мобильник.

В эти удивительные сутки, когда все смешалось одновременно и встало на свои места.

Запись была совсем короткой. Все продолжалось лишь в первые пятнадцать минут, пока охранники скручивали Ивана Фонарева в узел, волокли в машину, везли к дому. И там, у дома, когда он бился на земле, еле удерживаемый охранниками и патрульными полицейскими на виду у перепуганных обитателей дома-дворца.

В общем-то это видели все. И Мещерский тоже. Но лишь Катя записала на мобильник, потому что увиденное и услышанное потрясло ее до глубины души.

Позже уже не было такого эффекта.

Да, все продолжалось каких-то пятнадцать-двадцать минут после задержания. Затем Иван Фонарев стал другим. Обмяк, затих, словно расслабился.

Когда в деревню Топь примчались первые полицейские машины из Истры, он уже впал в глубокий сон. И как полицейские ни старались его разбудить, ничего не помогало.

Увиденное и услышанное Катя запомнила на всю жизнь. Да и все остальное тоже.

Например, то, как Феликс Санин подхватил на руки Мишу Касаткина и нес его – такого маленького и хрупкого – сначала к машине, а потом, когда приехали, к дому. Ну совсем как полковник Гущин маленького Аякса. Словно мужчины поменялись местами. Словно Феликс спешил сделать для Миши то, что не сделал в самый нужный момент для своего малыша.

Капитолина подскочила к ним как обезумевшая ку-рица…

В общем, захлопотали, заохали. Капитолина плакала, обнимала, целовала Мишу. Все смешалось, все спрашивали: что, как, да как же это? Почему? Мальчик… Ох, и на горле пятна какие страшные, синие, от пальцев, от мертвой хватки убийцы!

Катя всем говорила правду: это Феликс спас мальчика. Если бы не он, то и ребенка бы не спасли, и Фонарева бы не задержали. Одна она там, в бытовке, против него ничего бы не смогла.

Феликс наскоро залепил рану от камня на лбу пластырем, в этом ему помогала верная горничная Вера. Потом, когда приехали из Истры сотрудники УВД, он вместе с Капитолиной и Гариком Троллем повез Мишу в частную клинику, обслуживающую клиентов отеля «Мистраль». Погрузились все не в спортивный «Мерседес», который охрана пригнала к дому, а в другую машину – черный «Ягуар». Поехали с шиком. Капитолина все плакала, Миша молчал, порой лишь надсадно кашлял. Его била дрожь. «Ягуар» вел Гарик.

Врачи осмотрели мальчика, сделали рентген гортани и грудной клетки, а также томографию головы, но кроме синяков и посттравматического эффекта удушья не нашли ничего серьезного.

Когда в Топь приехал полковник Гущин, мальчик уже вернулся домой.

Допоздна в Топи снова кипел полицейский аврал. Гущин, оперативники и эксперты осматривали бытовку, стройку у «замка Отранто», комнату Фонарева, разгромленный офис на третьем этаже, галерею с изуродованной картиной Юлиуса фон Клевера. Гущин выслушал Катю, Феликса, Мещерского. Оперативники вновь допросили всех в доме – уже на предмет «кто что видел, слышал или замечал» за актером Иваном Фонаревым.

В офисе обнаружили его отпечатки. Однако никакого скотча он там не похищал – Миша вообще не был связан, когда находился в бытовке в его руках. В галерее, на раме изуродованной картины и на холсте, тоже нашли отпечатки актера. Картину разрезал он сам – в этом не было сомнений, характер отпечатков указывал именно на это.

Катя спросила: а чем он это сделал? Где нож? Никакого ножа тоже не нашли – ни у него при обыске, ни в бытовке, которую осмотрели со всей тщательностью.

Гарик вспомнил, что в офисе наверху среди бумаг валялся старый швейцарский нож с выкидным лезвием, им пользовались, когда вскрывали коробки. Этого ножа тоже не нашли. Гущин предположил, что Фонарев искал какое-то оружие, нашел старый нож, а затем потерял его где-то по пути, когда преследовал и напал на мальчика.

С Мишей Катя и полковник Гущин по его возвращении беседовали очень коротко. Он еще не отошел от случившегося. Почти на все вопросы отвечал: «Я не помню». Сказал, что вышел из дома, было очень жарко и скучно. Никому до него не было дела, и он решил быстро сбегать на конюшни – поглядеть на лошадей, даже кататься на пони не планировал.

Он, как и предположил Феликс, побрел той самой дорогой по берегу, которой они всегда ходили с няней и Аяксом. А потом оглянулся и увидел нагоняющего его Ивана Фонарева. Актера он часто видел по телевизору в сериалах. Но сейчас не мог вспомнить их названия. Актер подошел и…

– Дальше я ничего не помню, – сказал Миша Гущину. – Потом я услышал крики. И мне было трудно дышать. А потом мне стало очень больно. А они там все начали драться.

Катя, стараясь не травмировать его, все спрашивала: как Фонарев увел тебя с открытого места, с берега, к безлюдной стройке, к бытовке? Он что, ударил тебя, оглушил? Схватил, потащил?

Миша и на это отвечал – я не помню, вы у него спросите.

А у Фонарева что-то спрашивать было сложно.

Точнее, совсем невозможно.

То, что наблюдала в отношении него Катя и все обитатели дома-дворца, то, что она записала на мобильный, длилось очень недолго.

Когда из Истры приехали полицейские, Иван Фонарев уже спал мертвым сном. Он спал и тогда, когда его под усиленной охраной, точно труп, погрузили в машину и везли в УВД. Спал он и когда приехал Гущин. И пытался его допросить.

Фонарева пытались привести в чувство, разбудить разными способами – нашатырем, даже уколом, но ничего не помогало. На минуту он открывал мутные глаза, пялился в пустоту бессмысленным взглядом, затем веки его тяжелели, лицо начинал дергать нервный тик, и он снова впадал в тяжкий сон, словно в кому.

Ситуация была настолько необычной, что полковник Гущин даже позвонил для консультации специалистам Института имени Сербского. Психиатры выслушали, сказали – оставьте его, пусть спит, пока сам не проснется. Сейчас сделать ничего нельзя. А как проснется, везите его к нам, можно даже пока документы насчет направления на психиатрическую экспертизу не оформлять – это успеется.

Катя, когда выпала свободная минута у Гущина, показала ему свою запись на мобильном. При этом присутствовал Сергей Мещерский. Он в основном помалкивал и не путался под ногами у полиции все те долгие часы, когда шел осмотр. Держался поодаль. Но затем Катя позвала его в полицейскую палатку.

Ее уже начали разбирать. Гущин объявил, что теперь вся работа по задержанному психопату-детоубийце начнется в Москве.

Психопат-детоубийца…

– Вот мы и уперлись в психопата, – сказал Гущин. – В то, что как раз так резко от себя отметали в качестве версии. Ан – поди ж ты… У Фонарева вон при осмотре налицо все признаки семяизвержения в момент удушения ребенка. Не просто психопат-детоубийца, а еще и сексуальный маньяк. Он и когда маленького Аякса душил в детской, тоже, наверное, три раза кончил от удовольствия. Нам бы сразу их всех догола раздеть и белье проверить. Так у меня руки связаны – не мог я такого! А надо бы. Та версия, которую мы отвергали, в реальности оказалась самой верной. Только я одного не могу понять, как же это он…

Понять, в общем-то, многое было пока сложно.

Катя решила дождаться, что скажут врачи-психиатры.

А пока, улучив момент, она показала свою запись на мобильном Гущину и Мещерскому.

Мещерский видел это уже второй раз – в записи, как раньше наяву.

Но Катя хотела знать, что он ей скажет.

Первый фрагмент – когда охранники и патрульные выволокли Ивана Фонарева из бытовки.

Он рвался из их рук, бешено вертел головой, глаза его были широко открыты, но словно не видели окружающих, хотя он отчаянно сопротивлялся, а из горла рвался все тот же клокочущий крик, который прежде слышала Катя видишшшшшшшь… видишшшшшшь… видишшшшь… в короне с хвостом… видишшшь…

Следующий фрагмент Катя записала на мобильный, когда уже приехали к дому, Ивана Фонарева вытаскивали из машины наружу и он снова бешено сопротивлялся, да так, что его пришлось повалить на землю и прижать. Трое дюжих охранников и полицейский пытались с ним справиться, но он извивался, выгибался дугой в их руках. И на какой-то момент выгнулся так, что уперся теменем в плитку, выворачивая шею, словно пытался встать на голову. Глаза его вылезали из орбит, и при этом он кричал: Лллллюблююю….. уяззззвляет…. Не хочешь, не хочешь, не хочешшшшшь…. Ссссилой возьму! Оооооооооо! Меня схватиииил! Сделал мне боооооольно!

Полковник Гущин прослушал все это на Катином мобильном и только пожал плечами – бред, а что еще это может быть?

Мещерский взял у Кати мобильный и слушал запись несколько раз. Затем произнес: Ich lieb dich, mich reizt deine schöne Gestalt…

Катя вздрогнула. Она уже слышала этот ритм, эту фразу, она…

– Сережа?

– Это «Лесной царь», – сказал Мещерский. – Возможно, я ошибаюсь, но я… нет, я не ошибаюсь. Это «Лесной царь» – Фонарев произносит фразы из дословного перевода Гете.

– Дословного перевода?

– Мы привыкли к переводу Жуковского. Но в оригинале баллада Гете звучит жестче и страшнее… «Отец, ты не видишь Лесного царя? Лесного царя в короне с хвостом?» И дальше… сейчас переведу. – Мещерский вспоминал балладу по-немецки: – «Я люблю тебя! Меня уязвляет твоя красота! Не хочешь охотой – силой возьму! Отец, вот он схватил меня! Лесной царь сделал мне больно!»

– Сережа, это звучит, словно…

– Словно признание чудовища, маньяка, педофила, которого уязвляет красота ребенка, которого он берет силой, делает больно. – Мещерский глянул на Катю. – Романтические готические баллады порой удивительно реалистичны в области патологии, да?

– Актер, что вы хотите? – сказал Гущин. – Они роли заучивают, стихи. Вот и всплыло в памяти в умоисступлении.

– Ты ищешь связь с тем, что Фонарев сначала пытался уничтожить картину фон Клевера «Пейзаж с чудовищем»? – обратился Мещерский к Кате. – А здесь связь лишь в одном – фон Клевер в свое время тоже иллюстрировал эту балладу Гете, написав свою знаменитую картину «Лесной царь».

Кате хотелось ответить, что связь не только в этом – так ей представляется. Но облечь свои смутные ощущения и страхи в связные слова – такие, чтобы донести суть, – она так и не смогла.

Даже если она считала, что здесь дело несколько иное, то…

Нет, все же сначала ей хотелось узнать, что скажут насчет всего этого врачи-психиатры.

И диагноз психиатров не заставил себя ждать. Его неофициально высказали полковнику Гущину по телефону вечером, когда опергруппа уже закончила следственно-оперативные мероприятия в деревне Топь, а Фонарева – спящего, из пушки не разбудишь, – доставили в Институт имени Сербского. Диагноз поставил психиатр из дежурной бригады, оговорившись, что утром Фонарева осмотрят ведущие специалисты института:

– На мой взгляд, это классическая галлюцинаторно-параноидная форма синдрома патологического опьянения.

– Синдрома патологического опьянения? – переспросил Гущин.

– Мы взяли у него анализ крови, исследовали, анализ лишь укрепил меня в этом предположении: крайне малая степень алкоголя в крови. А до этого, как мне сообщили ваши сотрудники, конвоировавшие его, он употреблял алкоголь в больших дозах. То, что мне стало известно о его поступках со слов ваших сотрудников, как раз ложится на клиническую картину синдрома: это внезапное появление бредовых переживаний, психомоторное возбуждение, агрессивность. В ходе этого состояния больной совершает сложные действия. Речь производит впечатление отрывочной, бессвязной, отдельные слова и фразы можно интерпретировать как угрозы. И то, что он так глубоко беспробудно спит сейчас после всего, дополнительно укрепляет меня в моем предположении. Потому что синдром патологического опьянения всегда заканчивается вот так – глубоким долгим сном. Потом, при пробуждении, у больного наступает полная амнезия.

– Амнезия? Он что, и помнить ничего не будет о том, что сделал? – спросил Гущин.

– Посмотрим, как проснется, – ответил психиатр. – Мы его наблюдаем. Это крайне редкое явление – этот синдром. Случаи его возникновения можно по пальцам пересчитать. Это в своем роде психологический феномен. И он всегда возникает именно при приеме алкоголя в небольших дозах. Или во время резкого отказа от алкоголя после его неумеренного потребления. Синдром описан в литературе достаточно подробно, однако до сих пор специалисты спорят о причинах возникновения этого острого расстройства психики. Впрочем, кое-что из того, что мне рассказали ваши сотрудники, не укладывается в картину этого синдрома.

– Что же?

– Это единичное явление и очень редкое. Оно не повторяется и не может повториться на небольшом промежутке времени в несколько дней. А как я понял со слов ваших сотрудников, у Фонарева это уже второе нападение на несовершеннолетнего.

– Значит, диагноз о синдроме патологического опьянения не верен? – спросил Гущин.

– Нет, в данном конкретном случае я уверен, что имеет место быть этот синдром, – сказал психиатр. – Видимо, мы имеем дело с крайне редким случаем наложения одной патологии на другую. Синдром патологического опьянения, возникший у Фонарева спонтанно, наложился на другую его сексуальную патологию – влечение к детям, которое заставило его совершить первое преступление. По типу своему он так называемый «душитель». И те сложные действия, которые он совершил под воздействием синдрома патологического опьянения, были продиктованы уже гнездившимся в нем сексуальным влечением, инстинктом, если хотите.

Полковник Гущин поблагодарил психиатра и сказал, что он с коллегами завтра приедет в Институт имени Сербского, чтобы присутствовать при встрече проснувшегося Ивана Фонарева (если тот проснется) с врачами.

И Катя поняла, что их дела в деревне Топь окончены.

Она была рада: все позади. Но безмерно, бесконечно устала.

Глава 45

Амнезия

Если маленькое, ну совсем микроскопическое счастье состоит в том, чтобы отдохнуть от великой усталости, то Катя свое маленькое счастье обрела.

Полковник Гущин благодушно сказал ей вечером: отдыхай, в Главк утром не приезжай – спи. Консультации в «Сербского» назначены на час дня. Явишься из дома прямо туда.

Катя впервые за несколько дней проснулась в своей квартире на Фрунзенской набережной. Встала с постели, сварила себе крепкий кофе и долго смотрела с балкона на Москва-реку и Нескучный сад за ней.

Сережка Мещерский остался у Феликса доделывать дела. А их с Гущиным дела теперь были здесь – все, что связано с Иваном Фонаревым, актером, психопатом, детоубийцей, больным синдромом патологического опьянения…

Катя пыталась вспомнить, в каких сериалах его видела, ведь он много снимался. Но она очень давно уже не смотрела телевизор.

К полудню она привела себя в порядок, оделась и поехала на Кропоткинскую. Институт, именуемый в полицейском просторечии «Сербским», на самом деле имел длинное название: «Научный центр социальной и судебной психиатрии». Он располагался в тихом переулке, в самом фешенебельном уголке Москвы. Большой комплекс зданий за глухой стеной с КПП. Катя бывала здесь и раньше, по прежним делам. И всегда думала о том, как бы отреагировали обитатели Золотой Мили с Остоженки, Пречистенки и супердорогого Молочного переулка на то, что в один прекрасный день их соседи из «Сербского» – маньяки и убийцы-психопаты – вдруг вырвались бы на волю и нагрянули в гости в отделанные мрамором пентхаусы.

Но внутри ничто не говорило о тюрьме или узилище: ухоженная территория, особняки, выкрашенные в пепельно-розовый цвет, стиль высоконаучного заведения – правда, с мощной охраной и электронной сигнализацией.

Полковник Гущин ждал ее вместе с оперативниками на проходной уже с готовыми документами.

Катя отметила, что Гущин тоже выглядит лучше. И костюм надел – только что из химчистки, и покрикивает властно на своих оперов. Но Катя заметила: под всем этим кроется иное – Гущин обескуражен тем, что финал истории произошел в его отсутствие. И сам он не приложил рук к поимке убийцы, Ивана Фонарева.

А тот очнулся от своего постсиндромного беспробудного сна. Врач-психиатр, встретивший полковника Гущина и Катю на втором этаже корпуса судебно-психиатрической экспертизы, сообщил это с воодушевлением: проснулся в семь утра.

– И? – спросил Гущин. – Как он реагирует?

– Полная амнезия, – бодро констатировал врач. – Как мы и предполагали. С испытавшими синдром патологического опьянения всегда так. Сейчас он в прострации, впал в депрессию.

Врач повел их долгими извилистыми коридорами в недра корпуса, и вот они очутились в специальной комнате – как в фильмах – с окном в стене, выходящим в смотровой бокс, где пациентов обследуют специалисты, а другие специалисты наблюдают за этим через непрозрачное со стороны бокса стекло.

И Катя увидела Ивана Фонарева. Он сидел на привинченной к полу банкетке. Всю его одежду сыщики забрали для биоэкспертизы, поэтому сейчас на нем была синяя больничная пижама. Он сидел сгорбившись. Его лицо…

Катя подошла вплотную к стеклу, стараясь ничего не упустить.

Лицо Ивана Фонарева, с мелкими чертами, сейчас ничем не напоминало ту искаженную гримасу, что она видела в бытовке-сторожке. Лицо было серым, как пепел. Мелированные кудрявые волосы слиплись, казались редкими, открылись залысины спереди надо лбом.

Вокруг Ивана Фонарева стояли врачи. Что-то спрашивали.

Он отрицательно качал головой – нет, нет…

Амнезия…

– А он не притворяется? – спросил Гущин психиатра. – Не косит?

– Общая клиническая картина указывает на то, что он в данном случае не симулирует потерю памяти.

– Ну, хорошо. О случае нападения на Мишу Касаткина он может под действием этого своего пьяного синдрома и не помнить. Но обстоятельства ночи, когда он пытался задушить трехлетнего Аякса Санина, он помнить должен, – сказал Гущин. – Мне ваш коллега говорил, что синдром повторяться не может. И если там тоже была патология, то иная. Я хочу допросить его об обстоятельствах первого нападения.

– Это возможно. Но позже. Сначала нам предстоит самим провести с ним беседы и кое-какие исследования, – сказал врач. – Вы с ним непременно встретитесь. И следователь тоже, конечно. Но не сегодня. И не завтра. Позже.

Катя видела, что Гущину не терпится, но он себя обуздывает. А что тут скажешь? Психиатрия…

С психами надо иметь великое терпение, чтобы добиться хоть какого-то результата.

Уже на следствии встанет вопрос о вменяемости Фонарева. И если в эпизоде с Мишей его могут признать невменяемым, не отдававшим себе отчет в своих действиях, как это уже бывало с больными синдромом патологического опьянения, не факт, что это автоматически перейдет и на первый эпизод. Но все в целом потребует доказательств, допросов, признаний – значит, впереди работы непочатый край.

Катя уже мысленно набрасывала для себя план статьи – ведь Гущин хотел, чтобы она все на этот раз описала как можно подробнее как криминальный репортер.

Но что-то не давало ей покоя.

То, о чем она грезила там, в галерее и в лесу…

То, что она лично ощущала и чувствовала…

То, о чем она так осторожно беседовала с Сережкой Мещерским.

Например, их разговор вечером перед тем, как они с Гущиным уехали из Топи, а Мещерский остался.

– Сереж, – сказала Катя, – а ведь Иван Фонарев никогда прежде не бывал дома у Феликса Санина. Так же, как и я, и ты.

– И Клинопопов. И что? – спросил Мещерский.

– И он не видел раньше картин Юлиуса фон Клевера. А все остальные – ну кроме тех, кого мы назвали, – их видели.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не знаю. Я все думаю: он пытался уничтожить одну из картин, ту самую, которую хотел уничтожить до этого и сам Юлиус фон Клевер…

– Фонарев слышал об этом от Гарика – разговор был при мне. Возможно, он запомнил и на него это повлияло. Да и картины, действительно, жуткие. А он под воздействием синдрома уже был… это же острое психическое расстройство! И мы не знаем, может быть, он все картины в галерее хотел порезать, только не успел – увидел из окна Мишу и бросился за ним.

– Под воздействием синдрома. То есть в состоянии острого психического расстройства, – проговорила Катя. – Мне бы только очень хотелось знать, что спровоцировало у него этот самый острый психоз. Причем дважды – в разных формах, но с одной целью – нападения на детей.

– Если нет каких-то глубинных внутренних предпосылок, никакие картины, Катя, никакие художественные образы искусства не могут спровоцировать стремление к убийству, – сказал Мещерский.

Катя все думала об этих глубинных предпосылках. Что бы это значило? И где искать эти самые глубинные предпосылки? Ей все казалось, что какая-то часть пейзажа с чудовищем, который им довелось наблюдать воочию, от них до сих пор скрыта.

Она внимательно через стекло следила за Иваном Фонаревым. Психиатры у него все что-то спрашивали. Он то качал головой – нет, нет, то снова тупо молчал, вперяясь взглядом в белые стены и чистый пол.

Сопровождающий их врач что-то говорил полковнику Гущину. Катя прислушалась:

– …Актер, такая профессия. Эти люди вообще крайне эмоционально возбудимы. Они во многом как губка, впитывают в себя в том числе и негатив. Предрасположенность к алкоголю… В какой-то момент попытка удержаться от пьянства, попытка не пить много дает обратный эффект. Вы говорите – он приехал в тот закрытый клуб именно с целью напиться. Пил и одновременно пытался обуздать себя, и в этот момент ему на глаза попался маленький мальчик… Возможно, сыграло роль подавленное либидо в плане скрытой гомосексуальности. Наложилось одно на другое.

Гущин кивал, слушал. Затем спросил – нельзя ли узнать у корифеев института, когда же будет позволено полиции и следователю пообщаться с подозреваемым?

Психиатр сказал, что сходит узнает. Переговоры по мобильному в момент контакта с больными запрещены. Он ушел, оставив их одних у смотрового окна.

– Кто где, а мы опять в дурдоме, – кисло подытожил Гущин. – Возись теперь с ним. Скоро пресса пронюхает. Они сегодня оттуда уезжают, из Топи, так сами же и разболтают газетчикам и телеканалам. Ты, Катя… пиши об этом обо всем, что хочешь и как хочешь. И вообще, я должен поблагодарить тебя.

– За что, Федор Матвеевич?

– За то, что сориентировалась, что поиски мальчугана организовала. Что спасла его от смерти.

– Это не я, это Феликс. Он там дрался, как лев, в этой сторожке.

– За своего Аякса с убийцей посчитался, – кивнул Гущин. – Я все думаю, как там наш малец в больнице? Надо позвонить, узнать, как дела.

Он достал из кармана пиджака мобильный. И в этот момент телефон зазвонил сам, заиграл у него в руке. Гущин смотрел на дисплей, видимо, не узнавая номер.

– Алло, Гущин слушает.

– Федор Матвеевич, это Мытищи вас беспокоят.

Гущин глянул на Катю – звонил начальник Мытищинского УВД.

– Да, я слушаю.

– У нас тут новости. Ну, по тому старому делу с убийством женщины в подъезде – бывшей сиделки адвоката, которому Феликс Санин племянником и наследником приходился. Но сначала хочу спросить – есть какие-то подвижки в деле?

– Раскрыли, – ответил Гущин. – Задержали фигуранта с поличным в ходе второго нападения.

– Ну, поздравляю, – обрадовался в трубке начальник Мытищинского УВД. – Но возможно, наша информация по тому старому делу все же будет для вас интересна.

Глава 46

Газовый гриль

Сергей Мещерский, в отличие от Кати, был на ногах уже с раннего утра. Он выпил крепкого кофе и засел в библиотеке с твердым намерением закончить работу над путевыми дневниками и картами Вяземского.

К полудню ему это удалось. Он планировал переговорить с Феликсом и сегодня же покинуть деревню Топь.

Дом-дворец – тихий, опустелый – отходил от событий минувших дней с трудом.

Утро снова выдалось солнечным и ясным, и через окна библиотеки потоком вливалось этакое золотистое умиротворение света, тепла и покоя. Дом-дворец снова «звучал», позволяя своим гостям и хозяевам «слышать» себя. Голоса, где-то зазвонил мобильный, тема рингтона – вальс Верди, опять голоса – неразличимые, но оживленные, гул – включили пылесос, быстрые шаги по коридору мимо двери, птичий щебет за открытым окном…

Мещерский испытывал то же, что и Катя, – усталость, но и некую расслабленность. Однако не мог не думать обо всех тех событиях, свидетелем и участником которых стал, не мог не думать о маленьком Аяксе, об ужасном Иване Фонареве, о храброй и отважной Кате…

Ах, Катя, Катя… Как же это я поддался вчера на уговоры, отпустил тебя одну на поиски… Пока бестолково и заполошно метался по комнатам и коридорам дома-дворца, где все его обитатели тоже метались, горланили и искали пропавшего мальчика, Катя – прекрасная, храбрая, словно рыцарь в дальнем походе, – вступила в борьбу с Чудовищем.

И надо же, в тот момент ей подвернулся Феликс. Помог, погеройствовал. Совершил поступок – спас ребенка. А он, Сергей Мещерский, не сделал ничего. Мещерскому было обидно до крайности. В тот момент там, в сторожке рядом с Катей, должен был оказаться он, а не какой-то шоумен-раздолбай. Мещерский завидовал Феликсу, хотя… Как ему можно было завидовать, когда его ребенок – пусть и не сын, но все равно ЕГО РЕБЕНОК – лежал в коме и не приходил в себя?

Но так уж устроена человеческая натура – зависть порой выбирает странные окольные пути.

И когда Мещерский, окончив свою работу для банка по дневникам своего предка-путешественника, отправился на розыски Феликса, ничего, кроме зависти и легкой досады, он не чувствовал.

Он покинул библиотеку, прихватив ноутбук с заключением, которое хотел показать Феликсу. Проходя мимо галереи, услышал доносящиеся оттуда голоса.

В галерее кипела работа. Гарик Тролль вместе с горничной Верой Бобылевой аккуратно снимали со стены и упаковывали картины Юлиуса фон Клевера. Когда Мещерский заглянул в галерею, на стене осталось висеть всего одно полотно «Пейзажа с чудовищем» – то, где на первом плане белый павлин.

В галерею были принесены стремянка и стулья, на стульях стояли большие картонные коробки с пенопластом и упаковочным материалом – их, видно, достали из кладовой на третьем этаже. Изуродованное Фонаревым полотно уже покоилось в одной из коробок. Гарик Тролль и горничная Вера только что сняли еще одну картину и укладывали в свободную коробку. Мещерский понял, что «Пейзаж с чудовищем» готовят к реставрации, а до этого просто хотят убрать с глаз долой, чтобы порезанный холст не зиял на стене, пугая зрителей.

Возле Гарика крутилась Юлия Смола. Она что-то тихо и потерянно спрашивала у него – Мещерский не расслышал. ГарГарик, взъерошенный и вялый, взирал на нее хмуро и бурчал себе под нос – тоже нечленораздельное. Либо «отстань», либо «потом». У этой парочки дело явно не клеилось. А горничная Вера тактично старалась делать вид, что ее все это совсем не касается.

Мещерский не стал им мешать. Он помнил, что к Феликсу у него, помимо разговора о дневниках, будет и еще одно предложение – идея банкира Данилевского по этим картинам.

Чертовы картины…

Что вообще Катя имела в виду, постоянно упоминая их в связи с…

Мещерский закрыл дверь галереи и прошел сквозь анфиладу залов в поисках Феликса.

Ни души.

В вестибюле гудел мощный пылесос.

Горничная Валентина – племянница Веры и дочь убитой неизвестно кем Софьи Волковой – коренастая, сильная, облаченная в джинсовый комбинезон и клетчатую рубашку, ловко управлялась с огромным немецким моющим пылесосом, очищая паром плитку сумрачного, пустынного вестибюля.

– Я Санина ищу, где он может быть, не знаете? – спросил ее Мещерский, стараясь перекричать гул пылесоса.

– Игорь Георгиевич в галерее. Они с тетей Верой…

– Я не про Гарика. Его я видел и тетю вашу тоже. Где Феликс?

– Феликс Георгиевич у себя в апартаментах. Я ему туда лекарство относила, он не вставал еще.

– Лекарство?

– У него рано утром был сердечный приступ, – сказала горничная Валентина. – Он в такие дни много лежит.

Мещерский ринулся через вестибюль к лестнице на второй этаж. Быстро поднялся, прошел по коридору.

Дверь в маленькую гостиную Феликса перед его спальней была открыта. Можно было увидеть распахнутую дверь в спальню и неубранную кровать. Сам Феликс – бледный, в халате на голое тело – сидел в кресле. На столике перед ним был сервирован чай. В маленьком будуаре сильно пахло лекарствами. Такой запах дают нитроспреи быстрого действия, используемые сердечниками.

– Феликс, доброе утро… вы… я от горничной узнал…

– Сердце прихватило. – Феликс посмотрел на Мещерского. – Да ничего, пустяки. Вы проходите, Сергей. Хотите чаю?

– Чувствуете себя как? – спросил Мещерский, садясь в кресло напротив.

– Нормально. Только придется отлежаться сегодня. Хотел в больницу ехать к сыну. Но… Гарик поедет к четырем – у врачей пересменок в этот час, можно будет поговорить, узнать, а то по телефону все очень лаконично.

Феликс налил в чашку для Мещерского янтарного чаю. Фарфор чайного сервиза – китайский, антикварный, начала двадцатого века.

Мещерский тут же растерял все свои взлелеянные с утра в отношении Феликса чувства – и зависть улетучилась как дым, и досада. Грузный шоумен – небритый, расхристанный, пропахший лекарствами… Кошмар последних дней не прошел для него даром.

– Я хочу отчитаться о сделанном, – сказал Мещерский и начал отчитываться.

Феликс слушал его без особого интереса. Видно было, что думает совсем о другом.

– Банк купит наследие Вяземского, – подытожил Мещерский. – С официальной экспертизой на подлинность никаких проблем. Все чисто и так. Цену запрашивайте сами.

Феликс кивнул.

– У банка еще к вам одно предложение, – продолжил Мещерский.

И изложил то, что банкир Данилевский говорил ему насчет картин Юлиуса фон Клевера.

Феликс молча слушал.

– Одна картина сильно пострадала, потребует реставрации, но три другие в порядке, – говорил Мещерский. – Покупатель может взять реставрацию на себя, если поднажать и если он так заинтересован в полотнах. Нужно лишь ваше принципиальное согласие на продажу.

– Я продам сейчас что угодно и кому угодно, – сказал Феликс. – Вы же видите, в каком я положении. Но я все думаю…

– О чем?

– Зачем он изрезал картину? Я про Ваньку Фонарева. Я никогда не замечал, что он ими интересуется или смотрит на них как-то особенно.

Мещерский подумал: а я замечал, что кто-то тайком ходит в галерею, когда там никого нет. Сколько раз мне это казалось? Фонарев просто действовал скрытно от всех. Но разве психи с синдромом могут так четко планировать и организовывать свои действия?

– Кто знает, что у безумца на уме, – вслух произнес он. – Вы же его видели там, в сторожке, с Мишей.

– Это было чудовищно. Я на миг просто очумел.

– Вы Мишу спасли, Феликс. Это дорогого стоит.

Феликс глянул на Мещерского.

– Ну так что, по рукам? Продадите картины Юлиуса фон Клевера?

Феликс равнодушно кивнул. Отхлебнул чаю. Возле глаз его резко обозначились морщины. Сейчас ему было можно дать не только все его сорок пять, но и пятьдесят.

Мещерский пообещал, что позвонит Данилевскому немедленно, уточнит детали и сообщит условия сделки по картинам. А после этого – ему остается лишь откланяться и поблагодарить Феликса за радушный теплый прием.

Он позвонил Данилевскому из библиотеки. Это был его первый за все дни звонок банкиру, раньше он лишь пару раз отписал ему по электронке.

Но мобильный банкира был переключен в режим голосовой почты. Мещерский не стал оставлять сообщение на автоответчике, а позвонил секретарше Данилевского. Та сказала, что шеф на совещании в правлении банка и освободится примерно через полтора часа.

И Мещерский решил подождать эти полтора часа.

Библиотека своей тишиной, чинностью и снобизмом ему осточертела. Он вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего, чистого, пьянящего, как вино, воздуха полудня.

А в это самое время полковник Гущин в «Научном центре социальной и судебной психиатрии» имени Сербского возле смотрового окна, за которым маячил окруженный врачами Иван Фонарев, прижал мобильный к уху, одновременно включая громкость, чтобы и Катя смогла услышать мытищинские новости.

– Мы снова все проверили – и уголовное дело в архиве, и оперативно-разыскное дело по расследованию убийства Софьи Волковой, – докладывал начальник Мытищинского УВД. – В самих делах – ничего, никаких зацепок. Тогда я решил порасспросить ветеранов розыска, кто работал двадцать лет назад, при ком это убийство пытались раскрыть. Со многими я разговаривал, Федор Матвеевич. Те, кто что-то помнил, сходились во мнении: мол, глухой висяк. И тогда мне вдруг позвонил Сидоров Илья Михайлович, бывший начальник УВД Балашихи. Я с ним незнаком, он на пенсии уже лет пятнадцать. Он сказал, что встретил в поликлинике нашей ведомственной бывшего замначальника уголовного розыска – он тоже на пенсии, мы с ним беседовали по поводу дела Волковой. Но безрезультатно. Так вот, Сидоров из Балашихи сказал: в разговоре в поликлинике наш бывший зам сообщил – мол, подняли одно старое дело двадцатилетней давности, советуются с ветеранами розыска. И рассказал ему все. И вот Сидоров уже мне по телефону сообщил – он в свое время занимался раскрытием серии убийств и тяжких телесных повреждений с целью ограбления. Целая волна тогда, двадцать лет назад, в Балашихе прокатилась – нападения совершались на женщин, которые поздно возвращались домой. Преступник входил следом за ними в подъезд. Картина нападения всегда одна и та же: удар сзади по голове. В Балашихе было всего шесть нападений в вечернее и ночное время. И пять женщин остались живы, правда, получили тяжелые черепно-мозговые травмы. Одна через несколько дней после нападения скончалась. У жертв были похищены деньги и ювелирка. Сидоров вел это дело, они тогда организовали засады по району, ночные дежурства. Но это не помогло. А преступника все же поймали тогда. Вышли на него через продажу похищенного – засекли ювелирку одной из жертв в пункте скупки золотых изделий, тогда много таких было, на всех вещевых рынках. Задержали того, на кого указали в этой самой скупке. Это был охранник вещевой ярмарки в Салтыковке, некто Мамедов. У него потом дома во время обыска обнаружили и некоторые вещи жертв нападений, и молоток со следами крови. Он сидел в Волоколамске, в изоляторе временного содержания. И Сидоров сказал мне, что они организовали для него агентурную разработку в камере, подсадили к нему агента – подобрали по этнической принадлежности. И тот Мамедова разработал, что называется. Мамедов признался ему по секрету еще в двух нападениях – одно он совершил в Москве, другое в Мытищах. Описал улицы, где это было. Под московское его описание сразу три улицы подходили – одна в Измайлово и две другие в Кузьминках. Сидоров направил столичным запрос, не было ли зарегистрировано нападений в этих микрорайонах. Но москвичи то ли скрыли, то ли еще что – короче, этот эпизод отпал, так и не получил развития. В Мытищах по описанию Мамедова все произошло вечером в начале десятого в подъезде на центральной улице. Он выследил в электричке одинокую женщину – темноволосую, полную, прилично одетую. На пальцах у нее кольцо было золотое, на шее – цепочка. Он следовал за ней от станции до самого ее дома, вошел в подъезд и ударил сзади по голове молотком. Но женщина в момент удара так громко закричала от сильной боли, что он перепугался – содрал у нее с пальца кольцо, рванул цепочку, вывернул сумку. И тут нервы подвели, и он дал оттуда, из подъезда, деру, ему показалось, что на крик выйдет кто-то из жильцов. Сидоров сказал, что этот эпизод на основании доклада агента они хотели раскрутить и закрепить, а потом связаться с Мытищами. Но на допросах Мамедов категорически все отрицал. А потом в изоляторе в Волоколамске произошла в камере драка между ворами и кавказцами. Они так сферы влияния делили. И Мамедова в этой драке убили. Так что ни мытищинский эпизод с нападением на женщину в подъезде, ни балашихинская эпопея так и не дошли до суда в связи со смертью фигуранта. Но Сидоров в разговоре со мной отметил: он до сих пор на сто процентов уверен, что Мамедов сказал тогда в камере агенту чистую правду. И что нападение на женщину в старых Мытищах, в подъезде на центральной улице, – это его рук дело. А центральная улица в старых Мытищах – это улица Карла Маркса, где и жила Софья Волкова. Федор Матвеевич, я думаю, что так оно все и было. Сидоров раскрутил бы и этот эпизод, если бы не внезапная смерть Мамедова в тюрьме. Получается, что убийство Волковой связано с серией нападений с целью ограбления. Мамедов, боясь активности милиции в Балашихе, где он уже успел так наследить, просто решил перенести свою деятельность в другие районы Подмосковья и в спальные районы Москвы.

Полковник Гущин выслушал и поблагодарил Мытищи за проделанную работу.

Катя подумала: вот и еще один фрагмент этого дела встал на свое место. По крайней мере, теперь они могут назвать имя убийцы Софьи Волковой ее дочери Валентине и ее сестре Вере Бобылевой. И сказать им, что это и правда было ограбление в подъезде и что убийца-грабитель расплатился за свое зло сполна еще тогда, двадцать лет назад.

Сергей Мещерский вышел на улицу, посмотрел на белый фасад дома, так похожий на фасад итальянского палаццо, и решил не бродить по солнцепеку, потому что становилось все жарче, а поискать себе место в тени.

Он хотел посидеть в патио, где в этот полуденный час было относительно прохладно. Но патио оказалось оккупировано – оттуда доносилось приглушенное хихиканье, и журчали, как ручей, голоса.

В милом ухоженном дворике, отделанном плиткой, уставленном плетеными креслами, столиками, горшками с яркими цветами, отгороженном от подъездной аллеи шпалерами, по которым буйно и живописно вились ползучие белые розы, благоухающие на жаре так сильно, что даже пчелы облетали их стороной, резвилась и флиртовала парочка жизнелюбов – Евдокия Жавелева и Артемий Клинопопов.

Мещерский заглянул в патио – ну кто бы мог подумать! Эти двое, хотя больше всех прежде и разорялись и требовали немедленного отъезда из дома Феликса, теперь все свои требования словно позабыли и сегодня уж точно никуда из деревни Топь выезжать не планировали.

Евдокия Жавелева в маленьком белом мини-платьице и шлепках от Прада томно раскинулась в плетеном кресле, выставив напоказ свои восхитительные длинные ноги, а напротив нее, через столик, сидел красный, взволнованный и потный Артемий Клинопопов и, сверкая очками, буквально пожирал взглядом эти ноги, и мускулистые ляжки, и маленькую грудь под батистом платья, лишенную лифчика.

На столике возле них стояли две бутылки шампанского – одна уже пустая, вторая в серебряном ведерке, полном колотого льда.

– Артемий Ильич, дууууушечка, – пела Евдокия, разрумянившаяся от жары и шампанского. – Какой вы забавный, какой дерзкий…

– Я сам не свой… Дуся, вы с ума меня сводите… я сам не свой… Дуся, вы такая красавица! – Клинопопов всем телом подавался все ближе и ближе, рука его касалась загорелых икр Евдокии, елозила туда-сюда, лаская, двигаясь все выше, выше. – Дуся, вам ведь за сорок уже?

– Рассердить меня хотите, лысик? Это что за вопрос такой?

– Ни-ни, ни в коем случае… я к тому, что и мне уже под пятьдесят. – Клинопопов затряс головой. – К тому, что это самое, пора… пора гнездо вить.

– Я за такие вопросы могу и наказать вас, дууууушечка, больно наказать. – Евдокия погрозила наманикюренным пальчиком.

– Накажите! Казните меня! От вас… из ваших ручек все приму – любую казнь! – Клинопопов пылал, как лава. – Ох, какая же вы…

– Какая? – смеялась Евдокия. – Какая я? А вот говорят, что у вас в Питере все мужики – как кильки балтийские… маленькие такие, холоооооодненькие, сыыыринькие… мракобесики-недотепики…лууууууузеры невские…

– Я докажу вам, Дуся!

– А дщерью греха меня называли, а?

– Вы лилия благоуханная! Ох, хочу обонять вас, ваш аромат, ваше тело, Дуся…

– Вы же в монастырь собирались, дууууушечка богомольный.

– Какой там монастырь, эх!

Мещерский скрылся среди шпалер, увитых розами, чтобы не мешать им. И когда успели? Надо же! В этом хаосе, в этом страхе, в этом кошмаре. А этим двоим все нипочем. Кто бы мог подумать, а?

Он прошел под аркой из шпалер и очутился в уютном закутке, где стояла пара шезлонгов. Патио было отгорожено от него лишь зарослями роз, но он решил больше не прислушиваться к воркованию Клинопопова – это и смешило, и утомляло. Сел в шезлонг, вытянул ноги, закинул руки за голову.

Солнце припекало. Сквозь заросли он видел угол дома, гараж с заблокированной электроподъемником дверью. Рядом с гаражом под навесом у стены громоздилась плетеная мебель и стояли сложенные зонты от солнца.

Над большой клумбой, где тоже росли вьющиеся белые розы, порхали бабочки-капустницы. Белые, белые, белые бабочки… розы…

Белый павлин виллы Геката…

Мещерскому показалось, что он закрыл глаза лишь на миг – задремал. И сколько это длилось, он не мог сказать, но это было недолго. Из состояния полудремы его вывел какой-то звук.

Шорох… Шаги… Кто-то был совсем рядом…

Мещерский открыл глаза. Дни, проведенные в этом доме, не пропали даром – он мгновенно встревожился. Это было нечто необъяснимое, подсознательное. Огляделся и… тут же успокоился.

В десяти шагах от него, отделенный лишь кустами белых роз, на клумбе копался Миша Касаткин. Мещерский вспомнил, что как раз вчера перед пропажей мальчика он видел его на этом самом месте – возле клумбы белых роз. А потом начался весь этот кошмар с поисками и задержанием безумного Ивана Фонарева.

Но сейчас рядом с Мишей никого не было. Мещерский удивился, что мальчик так быстро оправился от потрясений и даже вышел погулять. Он сидел на корточках в центре клумбы и сосредоточенно копался в земле под кустом белых роз. Он был весь поглощен работой. Мещерский лениво наблюдал за ним – что он там, сорняки полет, что ли? Нет, он видел, как Миша выкапывает под кустом глубокую ямку. В правой руке его что-то было, он копал сосредоточенно, помогая себе, отгребая левой рукой землю.

Вот он поднялся с корточек, огляделся, глянул на ямку, словно оценивая результаты работы. И юркнул в сторону гаража – туда, где была навалена плетеная мебель и стояли зонты.

И тут Мещерский увидел, что в руке Миши – измазанный землей нож.

Мещерский выпрямился в шезлонге, глядя сквозь зеленую стену кустов. Сомнений никаких: у мальчишки в руках нож с внушительным лезвием, весь перепачканный землей. Этим ножом он и копал ямку на клумбе.

Мещерский хотел встать и подойти к мальчику. Спросить его, что за нож, откуда? Ведь это Иван Фонарев, по предположению полиции, украл нож в офисе на третьем этаже перед тем, как… И картину он порезал ножом. И ножа этого у него не нашли. Он хотел спросить Мишу, но что-то удержало его. Что-то – возможно, шестое чувство – заставило оставаться на месте в шезлонге и наблюдать дальше.

Миша, воровато оглядываясь по сторонам, подбежал к стоявшим у гаража большим сложенным зонтам от солнца.

Он приблизился к зонту бежевого цвета с синей каймой и, поднявшись на цыпочки, сунул руку внутрь, шаря на спицах. Что-то достал, спрятанное в сложенном зонте от солнца.

Мещерский не сводил глаз с мальчика.

Что-то белое в его руках… И еще какая-то тряпка.

Миша со своей добычей направился в сторону клумбы. Когда он вернулся к кустам белых роз, Мещерский смог ясно увидеть, что в руках мальчика.

Белые резиновые перчатки.

И белый замызганный мешок для обуви – из тех, что укладывается в обувные коробки в дорогих магазинах.

Резиновые перчатки… ткань… мешок…

Они же искали все это время ткань – наволочку, платок, которым, по их мнению, убийца, напавший на маленького Аякса, накрыл подушку…

Резиновые перчатки…

Миша скомкал мешок и бросил в яму под кустом белых роз. Он хотел бросить туда и перчатки, но…

– Миша что ты делаешь? – громко, ошарашенно спросил Мещерский, поднимаясь из своего укрытия. Кусты роз – ненадежная преграда.

Рыжий мальчик вздрогнул, словно его ударили. Он впился взглядом в Мещерского.

Этот взгляд…

Мещерский внезапно ощутил, что ему стало холодно, как зимой.

Этот взгляд мальчишки, пойманного с…

Перчатки… он использовал резиновые перчатки, когда душил малыша… И мешок для обуви…

– Миша, откуда это у тебя?

Но мальчик не ответил. Он уронил перчатки на клумбу, попятился, словно маленькое, юркое, ловкое животное, и нырнул в кусты.

И почти сразу же со стороны патио раздался испуганный женский визг.

Мещерский, ломая кусты, топча цветы, бросился туда.

Дикое зрелище предстало его взору в патио.

Двенадцатилетний Миша Касаткин стоял позади плетеного кресла, в котором раскинулась Евдокия Жавелева. Он стоял к ней вплотную, схватив левой, грязной от земли рукой за темные волосы, оттягивая ее голову назад и открывая горло. Правой рукой он прижимал к шее Евдокии свой нож – так сильно, что на коже уже выступила кровь.

Напротив Евдокии в кресле застыл, как соляной столб, потрясенный Клинопопов. Все произошло в течение каких-то секунд.

– Ты… Миша… брось нож, – Мещерский задыхался. Он разом растерял все слова.

– Прирежу ее сейчас как свинью, – тихо сказал мальчик, нажимая лезвием на шею своей жертвы все сильнее.

Глаза Евдокии вылезали из орбит, она цеплялась руками за подлокотники.

– Ты с ума сошел. – Мещерский шагнул к нему.

– Стойте на месте! – приказал Миша.

– Это не поможет. Я все видел. Перчатки резиновые… мешок… Ты это использовал, когда хотел убить Аякса, ведь так?

– Никто ничего не докажет. – Миша вцепился в волосы Евдокии. – Видите там эту штуку, справа от вас?

– Какую штуку? Миша, брось нож, пожалуйста. Это не поможет.

– Заткнитесь. Слушайте меня. Видите ту штуку? Это газовый гриль.

Мещерский скосил взгляд направо, как приказывал ему двенадцатилетний мальчишка, взявший в заложницы женщину.

Возле кустов стоял открытый гриль для барбекю с прикрепленным небольшим газовым баллоном.

Мещерский поднял взор: гараж, угол дома. Если закричать, позвать на помощь? Но их и так с Клинопоповым – двое взрослых мужчин против двенадцатилетнего подростка. Да и кто явится на зов? Феликс, уложенный в постель сердечным приступом? Гарик, поглощенный упаковкой картин в другом конце огромного дома? Горничная Валентина, чей пылесос в вестибюле гудит так, что голосов не слышно в двух шагах?

Его мать? Но Капитолине уж точно лучше держаться сейчас от этого места подальше…

– Подойдите, включите. Там автоподжиг, – приказал тоненьким голоском Миша.

Мещерский повиновался. Подошел, повернул вентиль. Спираль вспыхнула голубым пламенем.

– Я включил, – сказал он, оборачиваясь. – Миша, все это напрасно. Еще можно все исправить. Вспомни, ты ведь и сам пострадал вчера. Ты был на волосок от смерти. Миша, давай поговорим. Почему ты хотел убить малыша?

– Мелкий мне надоел, – сказал Миша совершенно бесстрастно.

Он стоял за креслом, вцепившись в волосы Евдокиии Жавелевой, – невысокий, щуплый для своих двенадцати лет, но очень решительный. С холодным взглядом – недетским, о, совсем недетским. С ножом, испачканным землей, который он все сильнее прижимал к шее своей жертвы. Загорелую кожу Евдокии прочертили темные струйки крови. Она боялась шелохнуться, боялась дышать, запрокинув голову, вытаращив глаза.

– Вы мне все надоели. А мелкий особенно, – произнес Миша очень четко. – С тех пор, как он здесь появился, жизни не стало. Как и с вами, алкашами-мажорами. Но вы уедете, уберетесь, а он – нет. Тут все было для него, все вокруг него вертелись. Ему все здесь принадлежит, потому что он наследник. Мажор по рождению. А он никто, мутант из пробирки! – яростно выкрикнул рыжий мальчик. – Чудовище, монстр, его из живота у тетки вырезали и сюда привезли! Я по телику слышал, в таких, как он – дьявол! Он мутант-суррогатник! А все вокруг него на цыпочках… А я никто для них. Ничего, все равно сдохнет там, в больнице!

Мещерский прикидывал: что делать? Броситься к нему сейчас? Выбить нож, ударить? Но это же ребенок… Это маленький мальчик… Мальчик, ослепленный ненавистью, с ножом. Если он в панике и ярости проткнет Евдокии сонную артерию или всадит нож в горло, ее будет уже не спасти.

– Вернитесь на клумбу, – холодно приказал Миша. – Возьмите, принесите и бросьте в огонь. Сожгите, чтобы я видел.

– Миша, это не поможет, – повторил Мещерский. – Я видел перчатки и мешок. Эти двое сейчас тоже их увидят – это улики.

– Пойдите, принесите, бросьте в огонь, – повторил Миша на полтона выше. Несмотря на свою внешнюю холодность, он был близок к истерике. – Когда все сгорит, останутся только слова. Ваше слово – против моего. Я маленький. Меня даже судить нельзя по возрасту. Мне ничего не будет.

– Миша, слова тоже имеют вес.

– Делайте, что я говорю. – Миша еще сильнее оттянул голову Евдокии назад за волосы. – Думаете, я шучу? Думаете, я просто так прикалываюсь? Вот, смотрите. Не сожжете все на гриле, я ее зарежу!

Он сделал рукой быстрое движение. И лезвие ножа рассекло кожу Евдокии от уха к горлу. Хлынула кровь. Евдокия придушенно взвизгнула и застонала от боли и ужаса.

Мещерский был готов вернуться на клумбу, взять перчатки и мешок и сделать так, как приказывал ему малолетний убийца.

Но тут произошло то, чего никто не ожидал.

Низкий столик с грохотом отлетел в сторону. Бутылки из-под шампанского и ведерко, полное льда, шмякнулись на плитку, разбились. Артемий Клинопопов, на которого визг раненой Евдокии подействовал как удар хлыста, взвился со своего места и – не заботясь о последствиях, не колеблясь, не жалея ничего и никого – ринулся к Мише Касаткину.

Он ударил его со всей силы ногой в живот.

Это было жуткое зрелище – взрослый мужик остервенело бьет…

Но никому из присутствующих в патио в этот момент было невдомек, что удары наносит не взрослый солидный мужчина, а маленький, злой на весь мир Артюша Клинопопов, мстящий своему школьному обидчику Чуче снова и снова… снова и снова…

Снова и снова…

Миша упал на спину, нож все еще был в его руке, но Евдокию он не задел. Он не смог даже согнуться от боли, потому что Артемий Клинопопов был уже рядом и бил его ногами в диком, восторженном исступлении.

– Щенок! Недомерок! Не смей ее трогать!!!

Он ударил мальчика в бок и потом разбил ему лицо носком ботинка. И в этот момент Мещерский, опомнившись, налетел на него и сбил с ног.

Миша скрючился на выложенном плиткой полу патио возле газового гриля, что полыхал голубым огнем.

Нож свой он так и не выпустил из рук. А сжимал все крепче, пока не потерял сознание.

К ним уже бежали со стороны дома.

Мещерский в тот миг даже не мог определить, кто бежит. Гарик, горничные или его мать.

У него было темно в глазах.

Глава 47

Маленький аякс и взрослые

Маленький Аякс вышел из комы в шесть утра на следующий день после того, как…

В общем, после того, как все окончательно закончилось.

Он открыл глаза и сначала увидел просто свет, потом радугу света. Затем что-то запищало над головой – это среагировал аппарат, считывающий жизненные показатели. Потом все стало белым, и появился – нечетко, призрачно – незнакомый дедушка в белом халате. То был врач – светило НИИ детской хирургии. В реанимации все засуетились: очнулся, очнулся!

Маленькому Аяксу показалось, что он просто проснулся после долгого сна. Он не помнил ничего плохого, что с ним случилось. Только вот сны были какие-то странные. И в горле что-то сипело при каждом вдохе. После операции на гортани в горло малышу вставили трубку, и она пока еще оставалась на месте.

Маленький Аякс пошевелил ручкой. Врач-светило тут же проверил реакцию – провел рукояткой молоточка по тыльной стороне этой крохотной детской ручки, коснулся ладошки. И пальчики затрепетали от щекотки, слабо сомкнулись, стараясь ухватить рукоятку.

Поймал, поймал!

Катя узнала эту новость от полковника Гущина, звонившего в НИИ детской хирургии. Извещая, что «малец очнулся», полковник Гущин как-то странно помаргивал, словно в глаз ему что-то попало, и он стеснялся при Кате вытереть набежавшую слезу – ну, конечно же, следствие невидимой соринки.

Короче, идиллия… Полковник Гущин «как-то весь просто офонарел», как он сам признавался, после известий о финале истории в доме-дворце. Катя не хотела его особо донимать или досаждать ему в такой деликатный момент профессионального самобичевания.

Криминалистическая экспертиза обнаружила на резиновых перчатках внутри следы ДНК Миши Касаткина. А снаружи следы ДНК малолетнего Аякса Санина, фрагменты его слюны. На мешке для обуви экспертиза обнаружила следы талька от резиновых перчаток.

– Касаткин сказал, что сначала хотел надеть на голову малышу мешок из-под обуви и удавить его тесемками, – рассказывал Гущину и Кате следователь, который в присутствии педагога допрашивал несовершеннолетнего. – Но когда ночью пришел в детскую, он побоялся разбудить малыша – голова его утонула в подушке, и надеть мешок на голову было затруднительно. Тогда он руками в перчатках схватил его за лицо, зажимая рот и нос, удушая таким способом. Но малыш проснулся, кричать он не мог, но крутил головой, еще не понимая со сна, что происходит. И Миша Касаткин, боясь, что вот-вот он вырвется, схватил подушку и накрыл его ею, предварительно накрыв верх подушки мешком для обуви, чтобы не оставлять следов, когда всем телом наваливался на эту подушку. Но, видимо, в тот момент, когда он разжал хватку рук в перчатках и потянулся за этой самой подушкой, маленькому Аяксу удалось повернуть голову. Это его и спасло от асфиксии. Он отделался переломами. Душитель – непрофессионал, к тому же сам двенадцатилетний ребенок.

– Если бы у нас на момент осмотра был труп мальчика, – невесело возразил на это полковник Гущин, – то эксперты сразу бы обнаружили следы талька от резиновых перчаток на коже малыша – на щеках и вкруг губ, след хватки душителя. А мальчик подавал признаки жизни. Больница, вертолет, клиника – там сразу на операционный стол. Эксперты его не осматривали, да и не могли осмотреть в такой ситуации. Поэтому с картиной механизма убийства мы на тот момент ошиблись, решили, что душитель использовал лишь подушку.

Полковник Гущин словно утешал сам себя.

А Катя думала – много и часто об этих детях. И о маленьком, и о том, кто постарше.

Миша Касаткин, строго, беспощадно судивший взрослых за их поступки и слабости… Свою ненависть и злость он выместил на самом маленьком и беззащитном.

Она вспомнила свой вопрос: ну вот мы поймаем убийцу – и что с ним сделаем?

Что мы, взрослые, с ним сделаем?

Она думала о том, какие чувства сейчас испытывает Феликс. Сожалеет ли он о том, что спас Мишу Касаткина?

А что пришлось пережить Сережке Мещерскому?

И еще она думала о том, что… все-таки и в самом конце от нее скрыта какая-то часть этой истории. Возможно, самый изначальный фрагмент. Что считать реальностью, а что не в меру разыгравшейся фантазией? Что было на самом деле, а что мерещилось, когда она падала от усталости и не находила себе места от тревоги?

Кое-что и точно оставалось в тени. В самой глубокой и темной тени из всех теней в палитре художника, чьи картины покинули дом-дворец.

И стоило задать себе вопрос: сколько было картин и сколько чудовищ? Одно из чудовищ прокралось в детскую под покровом ночи, второе явило себя во всем ужасе психоза-синдрома мальчику-убийце на залитом солнцем пляже у водохранилища. Третье чудовище бросилось догонять няню-воровку и задушило ее в лесу, бросив труп в воду. А еще одно, четвертое чудовище в глубокой тайне ото всех в нежном отроческом возрасте в питерском дворе спихнуло пятилетнего мальчика с взмывших вверх качелей, превратив его в пожизненного калеку-горбуна.

А может, все эти чудовища были лишь образом и подобием одного – того самого, которое силой воображения привиделось в горячке художнику Юлиусу фон Клеверу, изобразившему, а затем испугавшемуся своего создания? Разные ипостаси одного великого Зла, которое в свое время ужаснуло и заставило задуматься драматурга, бонвивана и прикольщика Эмиля Ожье, в пылу моды увлекшегося потусторонним, который, по словам его друзей – в том числе и Проспера Мериме, – долго не мог прийти в себя после памятной поездки в Рим осенью такого далекого, почти мифического 1863 года.

И что обо всем этом мог бы сказать юный князь Готлиб Кхевенхюллер, так и не получивший в наследство замок Ландскрон, сгнивший в своем свинцовом гробу в склепе аббатства Сан-Пьетро на Яникульском холме?

Кто знает…

Реальные факты давали свою реальную картину. И это держало воображение в определенных границах. Может, и к лучшему.

Миша Касаткин после больницы находился в спецприемнике для несовершеннолетних преступников. Синяки на его теле от побоев и следы удушения на шее все еще выглядели ужасно, но болей не было. На допросах у следователя он был вял и не слишком разговорчив. Никакого раскаяния он не демонстрировал, при следователе изображал лишь сильный испуг. И порой начинал хныкать.

Но это было лишь маской. Все было лишь маской.

Мальчик очень рационально взвешивал и оценивал свои поступки. Он убедил себя, что совершил две непростительных ошибки, поэтому все вышло не так, как он хотел и спланировал. Первая ошибка была в том, что он не выждал достаточно времени для того, чтобы избавиться от улик – перчаток и мешка. Следовало дождаться, когда из Топи уедет не только полиция, но и проклятые мажоры. Но Мишу все эти дни терзал страх. Он наблюдал, как полицейские неоднократно обыскивали дом, двор. Ему казалось, что они доберутся и до сложенных, никому не нужных зонтов от солнца и заглянут внутрь одного из них, куда он наутро после расправы над «мелким» засунул перчатки и мешок. Миша смотрел много детективов и знал, что на тех вещах, которых он касался, могла остаться его ДНК. Это знает сейчас каждый школьник, тем более такой отличник, как он. Он хотел улучить момент и закопать улики на клумбе под кустами роз. Он пытался сделать это в то утро, когда полиция в большем своем составе покинула дом. Однако патрульные все же остались и торчали во дворе. Миша тогда покрутился возле клумбы и решил сбегать на конюшни – глянуть на лошадей и покормить пони. Как раз в этой части он не лгал ни Гущину, ни Кате, ни следователю. Но только в этой части – относительно прогулки к конюшням.

Вторая ошибка состояла в том, что он явился фактически невооруженный в ту ночь в детскую к мелкому, поняв, что тот остался один и что нянька их бросила и в ближайшие дни не вернется. Не надо было пытаться задушить мелкого, а надо было зарезать его. Взять в офисе наверху тот самый складной швейцарский ножик, которым резали бумагу, и скотч, что нашел для себя маньяк-актер. Про этот нож его спрашивали все – и толстый полицейский полковник, и девица-полицейский, что спасла его в сторожке. И следователь тоже. И Миша и в этой части – только следователю, потому что ситуация изменилась, – сказал правду.

Этот нож был в руках Ивана Фонарева, когда тот догнал его на берегу по дороге к конюшням. Миша увидел его и сам тогда остановился – вот идет известный актер, хоть и пьянь. И он столько всего играл по телику – и бандитов, и ментов, и стрелял, и хохмил, и гонял на машинах. Разве не лестно с таким типом поболтать по дороге к конюшням? Но когда Фонарев приблизился и сначала легонько схватил, а затем с силой сжал руку мальчика, тот увидел в его руке этот самый нож. Следователю Миша сказал, что под угрозой ножа Фонарев и увел его с берега на стройплощадку, в сторожку. Свою прежнюю забывчивость он объяснил сильным испугом. Сказал, что, когда в сторожку ворвались Феликс и девица из полиции и начали драться с Фонаревым, он отполз к стене и нашарил в мусоре этот самый нож, выроненный Фонаревым. Он взял его для самозащиты, чтобы пырнуть маньяка, если тот одержит верх и снова на него набросится. Потом, когда Фонарева скрутили, он спрятал нож в карман. Его ведь не обыскивали тогда.

Это опять была лишь часть правды.

Миша умолчал о самом главном.

Не угроза ножа заставила его в тот момент покорно подчиниться Фонареву. Он о ноже забыл уже в следующую секунду после того, как заглянул в глаза этому существу. Там было нечто такое, что даже сейчас, в комнате специзолятора, заставляло мальчика покрываться холодным потом и дрожать. Это создание – это чудовище – знало все. Оно знало то, что сотворил Миша в детской с мелким, и пришло его за это наказать. Почему Миша так решил, он понятия не имел, но твердо был уверен, что это так и есть на самом деле. Чудовище могло сделать с ним все что угодно, оно пришло наказать, умертвить его. И эта мысль, эта молниеносная догадка там, на берегу, парализовала волю мальчика и отняла у него все силы. Он вдруг понял, что испытал мелкий тогда, в его руках, в детской. Это было страшно.

Но сейчас Миша уже не хотел об этом думать. Он не хотел думать о плохом. Он заставлял себя думать только о хорошем.

А хорошее состояло в том, что его не осудят и не посадят, потому что он маленький. Ему всего двенадцать лет. Ну, помурыжат на допросах, подержат в этом специзоляторе какое-то время, потом пригласят врачей-мозгоправов. А в конце он все равно вернется к матери. В тюрьму его никто не отправит. И он снова заживет прежней жизнью, станет ходить в школу, возможно, запишется в конный клуб. Только вот в поместье в деревне Топь, в доме-дворце, им с матерью, конечно, не жить. Ну да что там. Чем-то ведь надо пожертвовать.

Но при встречах со следователем он ничего этого не показывал. Сидел, опустив голову, испуганный, хрупкий, бледный, рыжий, заторможенный мальчик. Душитель – и сам жертва душителя.

Душитель номер два – Иван Фонарев – так и оставался в центре социальной и судебной психиатрии имени Сербского. Комплексная психиатрическая экспертиза – дело долгое, требует клинических наблюдений. Фонарев все еще находился в состоянии тяжелой депрессии, перемежавшейся с частыми истериками, во время которых он то просил выпустить его, то буквально умолял дать ему выпить. Его наблюдали светила психиатрии. Сразу трое готовы были написать статьи, а двое даже диссертации на тему редчайшего явления – синдрома патологического опьянения и его последствий.

Душитель номер три Раков сидел в тюрьме «Матросская тишина». С эпизодом убийства няни Светланы Давыдовой все было ясно.

Для Юлии Смолы жизнь обернулась своей изнанкой. И кого было в этом винить? Ритуал на приворот не помог. Ветреный Гарик Тролль все отдалялся и отдалялся от нее и не делал никаких попыток к восстановлению отношений. О браке вообще можно было бы забыть. Дни свои Гарик проводил в больнице вместе с Феликсом. И там, мешая врачам и сиделкам, чуть не на голове ходил, стараясь развеселить малыша, который медленно шел на поправку. Он использовал свой дар и говорил самыми разными голосами – и Шрека, и Кота в сапогах, и волка из «Ну, погоди!». А по ночам он гонял по Москве на «Порше Кайен» с открытым верхом, собирал всех шлюх со столичных киностудий и веселился с ними в пабах и клубах до самого утра. После неудавшегося суицида он пил жизнь полной чашей. На отчаянные звонки Юлии Смолы он даже не отвечал.

Юлия, злая на весь свет, думала: либо это она сама что-то напортачила, ошиблась в долбаном ритуале приворота в ту ночь, либо это колдун Калибан, слупившей с нее несколько тысяч евро, просто посмеялся над ней, легковерной. Однако происшествие во время съемок очередной передачи «Смола на кухне» испугало ее не на шутку.

В ходе записи передачи, когда она в декорациях кухни, щебеча беззаботно, как птичка, и комментируя свои действия, месила с помощью кухонного комбайна тесто для пирога с яблоками, ей вдруг вспомнилась та ночь и жертва, которую она принесла ради того, чтобы Гарик на ней женился.

Об этой жертве не велено было говорить вслух, и она ничего не сказала даже полиции. Но представлять себе эту жертву никто не запрещал. И вот в разгар съемок шоу Юлия Смола это внезапно представила. Как она в ванной дома-дворца берет бритву – лезвие и делает надрез, глубокий и длинный, на коже бедра. И, кусая мокрое полотенце, чтобы не заорать от боли, срезает со своего бедра солидный шмат кожи. И кровь льет ручьем. А у нее под рукой – лишь гигиенические прокладки, чтобы унять ее. Потому что она и подумать не могла, что крови будет так много.

Она представила себе, как берет свою срезанную кожу и запихивает целиком кусок в рот и начинает жевать, давясь и плача. И глотает. Потому что жертва в этом ритуале – собственная кровь и плоть, которую надо срезать и съесть, умоляя Того, хрен его знает кого, сделать так, как она желает.

Едва лишь вспомнив все это, Юлия Смола ощутила тошноту. Ее вывернуло прямо на кухонную стойку рядом с комбайном, и телеоператоры это сняли. Конечно, тут же все застопорилось, все закричали. Прибежала уборщица с моющим средством и тряпкой. Юлия отговорилась кишечной инфекцией – мол, с утра чувствовала себя нехорошо. Она попросила получасовой перерыв в съемках – мол, посидит, выпьет минералки, и ей полегчает.

Но когда через полчаса съемки возобновились, все повторилось.

Ее отправили домой, посоветовали обратиться к врачу. Она взяла больничный. Ей все казалось – это действительно какая-то кишечная инфекция.

Она промаялась на больничном полторы недели, вышла на работу на ВГТРК, съемки передачи «Смола на кухне» возобновились и…

Все повторилось.

Ее вырвало снова прямо на кухонный стол. Она снова представила себе свою жертву – срезание, поедание, проглатывание…

И так без конца.

На телевидении не церемонятся. Юлию вызвал к себе шеф-редактор канала и объявил, что кулинарное шоу пригласит другую ведущую, а с ней контракт будет расторгнут.

Юлия недолго думала – она решила снова лететь в Рим, к Калибану. Он это сотворил с ней – ему и снять порчу. С некоторыми людьми бесполезно спорить, горбатого могила исправит. Юлия Смола, запутавшаяся в суевериях, относилась именно к ним.

А вот жизнь Артемия Клинопопова сделала резкий кульбит в области «чувств-с». Он не испытывал ни сожалений, ни угрызений, он окунулся, как в омут, с головой в отношения с Дусей – Евдокией Жавелевой.

Таясь от единомышленников, манкируя заседаниями, ловко изворачиваясь, выкраивал он свободные дни и, трепеща и пылая, летел на крыльях любви, несомый в воздухе «Пулковскими авиалиниями», по зову Купидона в Москву!

Они с Дусей разработали целый ритуал встреч. Артемий Клинопопов с гигантским букетом роз в руках вваливался в отель «Балчуг Кампинский», где бронировал номер. Там его уже ждали.

Дверь не заперта. Он поднимался на лифте, заходил в номер, поворачивал ключ в замке и бухался на колени. Дуся-Евдокия встречала его возгласом:

– Мой спаситель! Артюша, дууууууушечка, ах ты мой сладенький! Прилетел!

Она оборачивалась. Облаченная в боди из черного латекса и высокие кожаные ботфорты, она ослепляла Клинопопова сиянием своей атласной кожи. Вскидывала ногу в умопомрачительном па и демонстрировала молнию в области ластовицы. Всегда чуть-чуть приоткрытую, так, чтобы распалить воображение.

– Мой спаситель, – пела она. – Ах ты мой Артюша грозненький!

В руках ее были кнут и пряник. Известная на просторах Инстаграма Госпожа Вертикаль на глазах превращалась в Госпожу Властную Вертикаль. И Клинопопов чувствовал, что шалеет от страсти.

Дуся в латексе фланировала к нему в строгих интерьерах номера дорогого отеля «Балчуг». Первым делом она надевала на Клинопопова строгий собачий ошейник с шипами. Затягивала его и пристегивала поводок. И он на четвереньках влачился за ней, своей госпожой, на поводке, ощущая, что каждое поползновение приближает его к сонму восторгов и наслаждений невиданной силы.

Он предвкушал как Дуся – Госпожа сейчас выдерет его как сидорову козу кнутом, так что зад займется пожаром, а потом накормит из своих нежных ручек сладким пряником. И когда он уже будет в шаге от экстаза, возьмет его неловкую руку в свою, положит на молнию внизу, чтобы он сам открыл, распахнул свои райские кущи.

На этом обычно все и заканчивалось – на телодвижения и фрикции у Клинопопова, молниеносно сраженного пароксизмом оргазма, уже не хватало сил. Но Дуся и не собиралась отдаваться ему.

Они лежали в постели – Клинопопов на теле своей госпожи, уткнувшись носом ей в подмышку. Он ощущал себя на седьмом небе после порки и после того, как «трогал ее». А Дуся ласково и настойчиво спрашивала, сколько денег он ей «кинул на карту». Клинопопов послушно отчитывался финансово – это было тоже частью ритуала подчинения, от которого он сходил с ума. Он лежал на теле женщины, и ему, как в детстве, хотелось материнского молока. Было так покойно, так уютно. В снулый Питер, к единомышленникам-фарисеям, возвращаться не хотелось. С этой мыслью Клинопопов обычно засыпал с блаженной улыбкой на устах.

В банке «Глобал капитал» Роберт Данилевский готовил крупную финансовую сделку с Феликсом Саниным по покупке антиквариата, дневников путешественника Вяземского и картин Юлиуса фон Клевера. Юристы с обеих сторон пришли к консенсусу по поводу цены.

Так что вся эта канитель…

Вся эта взрослая канитель – порой абсурдная, порой суетная, порой смешная, нелепая, постыдная, а порой воистину страшная – не долетала до палаты НИИ детской хирургии, где маленький Аякс жил своей жизнью после того, как побывал на том свете.

Или в прихожей того света – если ко́му рассматривать как некий вестибюль, прихожую перед печальными апартаментами тьмы без конца и без края.

Просыпаясь утром, он видел каждый раз тех, кого любил. Рядом с кроваткой на стуле сидел папа. За спиной папы маячил дядя Гарик и сразу же начинал его смешить. Папа держал Аякса за ручку и говорил без умолку. Приходила сиделка – Гарик тут же начинал с ней спорить, Феликс тоже спорил, убеждая, что они все сделают для сына сами. Из-за трубки в горле маленький Аякс еще не мог разговаривать с ними. Но он улыбался, и отцы готовы были умереть – оба, не раздумывая, за одну эту его улыбку.

Порой маленький Аякс думал – больница ведь всегда располагает к раздумьям о жизни – так вот, он думал: а почему у него нет мамы? Когда на его второй день рождения в прошлом году на сверкающих машинах к ним приезжали гости с детьми, у всех мальчиков и девочек – ровесников Аякса мамы существовали – веселые молодые блондинки, похожие на принцесс и сказочных фей.

Аякс думал, что когда сможет снова говорить, то непременно спросит об этом у папы.

Ему очень хотелось домой – туда, где зеленые рощи, где луга в летних цветах. Где Истринское водохранилище подобно морю.

Где пейзаж так красив, что в это трудно поверить.

Где чудовищам просто нет места в силу того, что их на этом мирном пейзаже просто не нарисовали.

Где нет никаких белых павлинов…

Лишь белые бабочки… Их так легко создать на фоне небесной синевы, набрав на кончик невидимой кисти капельку невидимых белил.

Сноски

1

Иван Тургенев работал в это время над своим рассказом «Призраки».

2

Эмиль Ожье (1820–1889) – французский драматург.

Content

Татьяна Степанова
Пейзаж с чудовищем

Глава 1 Вместо пролога

Глава 2 Лесной царь

Глава 3 Лесной царь – после похорон

Глава 4 Эмоции художника

Глава 5 Пейзаж

Глава 6 В роли консультанта

Глава 7 Госпожа вертикаль

Глава 8 Актер

Глава 9 «Да я сейчас велю…»

Глава 10 Ревнитель

Глава 11 Суета

Глава 12 Ссора

Глава 13 Ребус фон клевера

Глава 14 Тихая оргия

Глава 15 Опознание

Глава 16 Пытки?

Глава 17 Феликс

Глава 18 Кухня Гримуара

Глава 19 Колыбельная

Глава 20 Объективные данные

Глава 21 Обслуга и родственница – тонкости различий

Глава 22 Темная вода

Глава 23 Морок

Глава 24 Мертвый дядюшка

Глава 25 Кхевенхюллер…

Глава 26 Няня

Глава 27 Наследство

Глава 28 Чертовка

Глава 29 Нераскрытое убийство

Глава 30 Оборванные концы

Глава 31 Младшая горничная

Глава 32 ДНК

Глава 33 Не отец

Глава 34 О чудовищах

Глава 35 Сюрприз

Глава 36 Чаша и отпечатки

Глава 37 Отъезд

Глава 38 Золото, перлы… полуобморочное

Глава 39 Воры

Глава 40 Утопленник

Глава 41 Кровь

Глава 42 «Что-то вырвалось»

Глава 43 Погоня

Глава 44 Синдром

Глава 45 Амнезия

Глава 46 Газовый гриль

Глава 47 Маленький аякс и взрослые

Сноски