Евгений Филенко

Мухосранские хроники (сборник)

© Филенко Е. И., 2015

© ООО «Литературный Совет», 2015

* * *

Кармазин и Вергилин

Кармазин сошел по крутым ступенькам вагонной лесенки на влажный после ночного дождика перрон. Аккуратно обогнул сонную проводницу в мятой застиранной форме и съехавшей набекрень пилотке, из-под которой торчали обесцвеченные кудряшки. Они с проводницей сразу друг дружке не понравились, и потому изрядная часть поездки была окрашена в серо-стальные цвета холодной ненависти. Кармазин даже воздержался от чая из нагревателя, опасаясь, что проводница специально для него подсыплет в кипяток какой-нибудь слабительной дряни, а в условиях единственного работавшего туалета и обилия пассажиров с детьми такое кому угодно могло испортить жизнь… Разумеется, всё это он себе выдумал, на то он и был литератор.

Теперь Кармазин стоял посреди скучного перрона, сознавая свое полное и безраздельное одиночество. Судя по всему, он оказался единственным обитателем фирменного поезда, кто сошел на этой станции. Ничего уже нельзя было изменить, обратной дороги не существовало. Все выборы были сделаны, все корабли сожжены, гордиевы узлы порублены в лоскутья, а рубиконы перейдены. Тем более что поезд счел за благо не задерживаться в этом унылом месте и спешно, с некоторым даже облегчением, снялся с места и унесся в радостные его пламенному мотору таежные дали.

Кармазин тяжко вздохнул. Он чувствовал, что вздыхать ему придется глубоко, много и по самым разнообразным поводам. Зрелище, открывшееся его взору, внушало любые ожидания, но только не оптимизм. Здание вокзала, очевидно, подвергалось беспощадному ремонту, принявшему хроническую форму с осложнениями. Стекла были частью выбиты, частью заклеены крест-накрест в милитаристском стиле, и все без изъятий заляпаны белой краской. Массивная, когда-то не лишенная купеческой респектабельности дверь нынче была небрежно расхлебенена, и за нею клубилась пыльная апокалиптическая тьма. Стены из грубого камня были анемично приукрашены давно осыпавшейся побелкой, а под самым коньком крыши раскинулась надпись, исполненная шрифтом, что был в явном родстве с римским капитальным письмом: «Мухосранск-пассажирская». Кармазин поддернул заплечную сумку, вытянул из колесного чемодана телескопическую рукоять и двинулся к разверстому вокзальному зеву. Его одолевали обильные мрачные предчувствия. Чемодан за спиной подскакивал на каждой выщермине древнего асфальта, и внутри что-то неприятно громыхало.

Все однако же оказалось не таким удручающим, как выглядело вначале. Адской темнотой наполнен был лишь условный предбанник, а за ним открывался небольшой и вполне чистенький зал ожидания. Окна с той стороны здания были целы и хорошо вымыты, отчего внутрь безо всяких препон проникали первые лучи слабого утреннего солнышка. Окошки касс были задраены, электронное табло бездействовало. Скамейки размещались вдоль стен зала, да еще два неполных ряда устроены были посередине. Из этого следовало, что вокзал города Мухосранск и в лучшую свою пору не знавал наплыва пассажиров. Зал был пуст, каждый шаг Кармазина гулко отдавался под низкими сводами и отскакивал от выкрашенных ядовито-синей краской стен. «Что я тут делаю? – думал Кармазин. – Надеюсь увидеть встречающих, с цветами и оркестром? Или обрести стаканчик утреннего кофе-американо с круассаном? Эй, очнись! Ты никому здесь не нужен, приятель. Как никому не был нужен и в том месте, откуда сбежал в эту глухомань. Хотя понятия «метрополия» и «глухомань» часто различаются лишь сопряженными с ними цифрами народонаселения. Все остальное несущественно: любой город, любой населенный пункт может показаться и мегаполисом, что бурлит и пучится в попытках явить миру свою эксклюзивность, и большой деревней, где все друг друга знают, не имея привычки даже здороваться при встрече, поскольку и без того никогда не разлучаются, а по тропинкам между избушек бродят коровьи стада и пастушеские лохматые собаки, сходные со своими хозяевами намного больше, чем те сходны с собственными родителями…» Кармазин вздохнул. От кофе с круассаном он бы сейчас не отказался. И даже с обычным рогаликом из пресного теста.

– Добро пожаловать, – услыхал он позади себя.

Голос был мужской, не лишенный приятности и преисполненный сочувственного гостеприимства. Он принадлежал человеку в бежевой куртке пиджачного покроя с отложным коричневым воротником и на громадных, как тележные колеса, пуговицах, то есть того ненавистного фасона, какой постоянно, с упорством обреченности, из сезона в сезон пыталась навязать Кармазину бывшая жена. Кроме заклятой куртки, ничего иного, оскорблявшего Кармазинские представления о прекрасном, в облике незнакомца не наблюдалось. Темные брюки, темные ботинки со шнурками. Редкие светлые волосы, зализанные от лоснящегося выпуклого лба к затылку. Простое, даже простоватое, лицо, с каким хорошо было бы, наверное, играть в самодеятельном театре роль Швейка или Санчо Пансы, то есть персонажей, за обезоруживающей внешностью которых скрывались природный ум, бездна здравого смысла и иронический взгляд на все потуги относиться к окружающей действительности всерьез. Незнакомец сидел на деревянной скамье в дальнем углу зала, в руках его была развернута газета, взгляд поверх набранных циклопическим кеглем шапок был внимателен и добр.

– Я только что прибыл, – зачем-то сказал Кармазин, ощущая неконтролируемый позыв к откровенности. – Фирменным, из…

– Я знаю, – мягко отвечал незнакомец. – Это единственный поезд в первой половине дня, который делает остановку в нашем славном городе.

– Теперь мне нужно найти автобус до центра, – продолжал Кармазин, не в силах сопротивляться этому почти гипнотически участливому взгляду.

– Не хочу показаться навязчивым, – сказал незнакомец, поднимаясь со своего места и приближаясь неспешным шагом через зал. Бархатный голос его наполнял собой все окрестное пространство. – О каком, в самых общих чертах, центре идет речь?

– Улица Святопармезанская, – сказал Кармазин и, не сдержавшись, смущенно улыбнулся. – Странное название, не так ли? Здесь и вправду есть такая улица?

– А еще Хамоноядная, Прошуттинской и пригород Верхние Камамберы, – серьезно промолвил собеседник. – Впрочем, большинство топонимов звучат вполне привычно для человеческого уха: Колодезная… Монастырская… Звероподобная… Позволите представиться? Вергилин. Просто Вергилин. Профессия – путеводитель на общественных началах.

«А есть такая профессия?» – хотел было удивиться вслух Кармазин, но счел себя не вправе ставить под сомнение содержательность трансцедентального документа под названием «классификатор профессий», где среди прочих упоминались обкатчик клюквы, дверевой и древопар, флюсовар и халвомес, а также незабвенный боец скота.

– Кармазин, – назвался он. – Литератор.

И мысленно напомнил себе, что ни этой профессии, ни производных от нее в том самом классификаторе не присутствовало. Хотя, возможно, для них был учрежден какой-то иной реестр, недоступный широкой публике.

– Писатель? – уточнил Вергилин, подавшись вперед в предупредительном поклоне.

– Красной книжечки у меня нет, – сказал Кармазин напряженным голосом. – Знаком качества не отмечен. Следовательно – литератор неопределенной художественной ориентации.

– Ну что же, – сказал Вергилин. – Вы в прекрасной компании. Николай Васильевич и Федор Михайлович, не говоря уж об Александре нашем всем Сергеевиче, также не имели удовольствия состоять в творческих союзах, да и Лев Николаевич с Антоном Павловичем не поспели… Надолго к нам?

– Как получится, – осторожно промолвил Кармазин, все еще сознавая свою избыточную словоохотливость, от какового порока много претерпел и с каковым всю жизнь безуспешно боролся.

– У вас есть где остановиться?

– Собственно, туда я и направляюсь…

Ему не без труда удалось избежать лишних подробностей о небольшой квартирке в трехэтажном, старинной архитектуры, домике на Святопармезанской, что досталась ему от дальнего родственника, вдруг решившего отряхнуть родной прах и податься в тепло и неизвестность исторической родины, а напоследок внезапно явить чудеса альтруизма, то есть свойства, согласно поверьям русского народа неназываемому этносу нисколько не присущего. А также умолчать и о причинах, вынудивших его покинуть просторную и комфортабельную обитель в большом, чего тут скромничать, городе, сколь самонадеянно, столь и опрометчиво полагавшем себя культурной столицей вселенной. Вместо этого Кармазин вдруг сощурился и спросил таинственным голосом:

– Вы ведь не хотите меня предупредить, что этот город никому еще не удавалось покинуть?

Вергилин коротко хохотнул.

– Скорее наоборот, – сказал он. – Мухосранцы рассеяны по всей нашей необъятной родине. Хотя и не всегда упоминают о своем происхождении вслух. Тот, кто здесь рожден, в душе навеки останется мухосранцем.

– Мухосранец, – повторил Кармазин, испытывая легкий когнитивный диссонанс. Ощущение нереальности происходящего не покидало его с того момента, как он ступил на эту землю. – Но почему не мухосранин? Или мухосранич?

– А как вам удобнее, – беззаботно сказал Вергилин. – Мы все едино поймем, о ком идет речь. Скоро и вы станете одним из нас и, кто ведает, на вручении вам какой-нибудь высокой награды в каком-нибудь, черт его знает, колонном зале с гордостью произнесете: «Я – мухосранец!»

Они уже покинули здание вокзала и теперь неторопливо пересекали пустую площадь в обрамлении безымянных толстокорых деревьев с пыльными кронами.

– Вы сказали: славный город, – заметил Кармазин. – Чем же он славен?

«Кроме названия», – прибавил он мысленно.

– Слава наша рассеяна в этом воздухе, – сказал Вергилин несколько высокопарно. – Ею пропитаны древние стены, не тронутые ни тленом, ни реставрацией. Она в людях этого города, простых, обычных. Вам по первости даже может показаться – средненьких. Так мы и есть середина. Золотая середина, центральный срез громадного этноса. Если угодно, квинтэссенция и лейтмотив.

– Звучит впечатляюще, – осторожно заметил Кармазин.

– Вы хотели сказать – громко сказано? – улыбнулся Вергилин. – Нет, громогласность нам не присуща, равно как и козлогласие, сиречь фальшь, во всех проявлениях. Мы люди негромкие и в то же время искренние. Мы вам понравимся.

– Только ли? – шутливо усомнился Кармазин.

Вергилин же, если и понял его, то весьма своеобычно.

– Не только, – сказал он, сделавшись вдруг серьезным. – Вижу, вы подлинный литератор, широко мыслящий и прозорливый. Да, не только люди и не всегда люди, хотя в подавляющем большинстве все же именно люди.

– Что же, к вам тут инопланетяне прилетают? – уточнил Кармазин с недоверием.

– Не прилетают, – поправил Вергилин. – А улетают.

Неясное чувство, одолевавшее Кармазина, сразу и многократно усилилось. К прохладе и растительным запахам утреннего воздуха примешался острый парфюм безумия.

Кармазин вдруг спохватился.

– Да что это я… – забормотал он. – Вы ведь не обязаны… Просто скажите, куда идти, я взрослый человек, уж и сам найду. Ведь вы, верно, ждали кого-то?

– Ждал, – кивнул Вергилин. – Но, подозреваю, нынче уж не дождусь. Да вы не беспокойтесь, мне это не в тягость, и эта ваша Святопармезанская здесь рядом. В Мухосранске всё рядом, всё близко, и ни до чего не бывает слишком далеко.

Исход

Прозрачным летним утром Вениамин Федорович Утюгов, работник умственного труда, слез с высоких ступенек пригородного автобуса прямо в высокую влажную от росы траву. В правой руке он держал пустую корзину, застланную вчерашней газетой, в левой – капроновую сумку с провиантом.

Автобус гукнул и унесся. Вениамин Федорович стоял неподвижно и озирался.

Пора, очевидно, пояснить, что так называемую вылазку на природу Утюгов совершал впервые за последние пятнадцать лет, иначе говоря – с момента окончания средней общеобразовательной школы с математическим уклоном. На тридцать третьем году рано проявившаяся у Вениамина Федоровича склонность к полноте перестала быть только склонностью. Утюгов попытался было заняться волейболом, но выяснилось, что он панически боится пущенного в его сторону со второй космической скоростью волейбольного мяча. Бег по утрам также пришлось оставить, поскольку город просыпался раньше, чем Утюгов, а наш герой не выносил любопытных взоров.

До нынешнего утра Утюгов боролся с гиподинамией тем, что возвращался с работы пешком. На вылазку в лес, да еще в одиночестве, его подвигли разговоры коллег и родственников о невиданном урожае грибов. Вениамин Федорович любил грибы.

Стоя совершенно один, лицом к лицу с шумящим на низкой ноте лесом, он чувствовал себя Давидом, готовящимся сцепиться с Голиафом. В отличие от Давида Утюгов был одет в джинсы, заправленные в кирзовые сапоги, в толстый свитер ручной вязки и застегнутую на все пуговицы штормовку. Утро было теплым, день обещал стать изнурительно знойным, но Вениамин Федорович не спешил облегчить свое боевое убранство. Он опасался комаров.

Неторопливо углубился Утюгов в чащу. Вскоре он набрел на гигантскую россыпь поганок и кропотливо выбрал ее всю. Дело в том, что Утюгов любил грибы, но видел их чаще всего в готовом к употреблению состоянии. Теоретически он допускал существование ядовитых грибов и даже проводил различие между грибом и мухомором. Но изощренное коварство поганок осталось для него тайной за семью печатями. Поэтому он, довольный собой и обрадованный легким успехом, продолжал свое движение вперед.

Неожиданно для себя Утюгов очутился на небольшой полянке, залитой солнцем. Он тут же решил отдохнуть и съесть одно яйцо вкрутую. Сколько он знал из рассказов бывалых людей, так на его месте поступил бы всякий грибник. Присев на пенек, Вениамин Федорович огляделся. В его умиротворенном сознании всплыло слово «благодать». Почему-то захотелось лечь прямо в траву, раскинуть руки и глядеть в густо-синее небо, вдыхая полной грудью запахи леса и слушая гудение далеких от цивилизации медоносных насекомых. Полянка была действительно хороша, и ее дикого совершенства не нарушал даже притулившийся в кустарнике космический корабль.

Вениамин Федорович извлек из целлофанового пакета яйцо, тщательно очистил от скорлупы и посыпал солью. В глубине леса стучал дятел, а другие птицы перекликались неведомыми слуху заклятого горожанина голосами.

Из космического корабля вышел инопланетянин. Утюгов решил, что с набитым ртом приветствие прозвучит несколько двусмысленно, поэтому он привстал и поклонился.

– Здравствуйте, гуманоид, – произнес инопланетянин. Потом осторожно осведомился: – Не помешаю?

– Нет, что вы, – смущенно сказал Вениамин Федорович. – Может быть, я… э-э… некоторым образом?..

– Пустяки, – сказал инопланетянин.

– Присаживайтесь, – вежливо предложил Утюгов. – Хотите бутерброд?

– Спасибо, я только что перекусил.

Инопланетянин сел на соседний пенек напротив Утюгова. Они доброжелательно разглядывали друг друга. Вениамин Федорович испытывал симпатию к пришельцу. Тот и впрямь выглядел располагающе. Он был облачен в тогу из отливающей серебром ткани, из складок которой высовывались его конечности, – Утюгов насчитал их не менее десятка. На приятном, слегка печальном лице нежно-зеленого цвета симметрично в три ряда располагались фасеточные глаза и хоботок вместо носа. Рот находился в месте соединения головы с телом и был плотно закрыт, хотя пришелец охотно поддерживал беседу.

– За грибами? – предупредительно спросил Утюгов.

– Какое там… – со вздохом сказал пришелец и махнул руками.

Он был явно чем-то раздосадован, и Вениамин Федорович проникся к нему сочувствием.

– Сломался? – кивнул он на космический корабль.

– Он-то в порядке, – уклончиво ответил пришелец. – Только что из капремонта, двигатель – зверь. Гравитационный, – прибавил он со значением.

– Сверхсветовую выжимает? – деловито спросил Утюгов.

– Еще бы, – мгновенно упавшим голосом проговорил пришелец. – Пробег двадцать килопарсеков…

Они посидели, помолчали.

– Послушайте, гуманоид, – сказал инопланетянин. – Разве вас не удивляет, что я свободно изъясняюсь на вашем языке? И притом с закрытым ротовым отверстием?

– Нет, что вы, – заверил его Вениамин Федорович. – Изъясняйтесь, пожалуйста, как вам удобнее. Я же понимаю – телепатия…

Глаза инопланетянина увлажнились.

– Мы прибыли в вашу звездную систему тысячу лет назад, – с горечью сказал он. – У нас постоянная база на обратной стороне Луны. Тысячу лет – слышите? – тысячу лет мы исследуем вашу цивилизацию, а вы… – его телепатический голос сорвался в сдавленное рыдание.

– Ну, разве так можно, – участливо сказал Утюгов. – Стоит ли… С кем не бывает…

Пришелец извлек из складок одеяния носовой платок необычной формы и звучно высморкал в него хобот. Он скорбно молчал. Вениамин Федорович, изнывая от желания помочь собрату по разуму, прикончил еще одно яйцо, собрал скорлупу в пакетик и положил в корзину, как предписывалось уставом Общества друзей леса.

Перед зеленоватым лицом пришельца возникло светящееся плоское пятно, отдаленно напоминающее блин. Оно приняло очертания другого инопланетянина, но значительно меньших размеров. «Телесвязь с применением лазерной голографии», – догадался Утюгов и с любопытством стал присматриваться.

– Приветствую тебя, Сто Третий, – сказал голографический пришелец. – Я нахожусь в Южной Америке, в районе Укаяли. Подготовка к отлету завершена. Осталось демонтировать станцию интергалактической связи. Какие будут распоряжения?

– Немедленно стартуй к базе, Восемьдесят Второй, – сказал печальный собеседник Утюгова. – А станцию можешь бросить к чертям…

– Приступаю к исполнению, – отрапортовал южноамериканец и пропал.

– Видали? – с гордостью спросил пришелец. – Объемное изображение!

– Да, замечательно, – сказал Вениамин Федорович. – Одно слово – голография.

– Но принцип развертки луча! – в отчаянии возопил пришелец. – У вас таким и не пахнет!..

– Еще бы, – понимающе произнес Утюгов. – Надо полагать, ваша цивилизация в техническом отношении превосходит нашу на несколько порядков.

Инопланетянин мысленно взвыл и окончательно сник.

– Сто Третий, – позвал его еще один соплеменник, внезапно появившийся между ним и Утюговым. – Нахожусь на Шпицбергене, готов к отлету. Как поступить с гиперпространственным вездеходом? Его место на борту гравиплана занято образцами руд и минералов.

– Где вы его оставили? – равнодушно спросил Сто Третий.

– В двадцати милях от ближайшего населенного пункта. Вероятно, он будет обнаружен прежде, чем его занесет снегом.

– А, все равно, – сказал пришелец. – Пусть валяется.

– Торопитесь? – мягко опросил Утюгов.

– Да, срок командировки истекает, – проговорил Сто Третий. – Не миновать мне выговора с занесением…

– Может быть, еще обойдется, – попытался утешить его Вениамин Федорович. – Ну, пожурят… Не звери же они, в конце концов, должны понять!

– Что понять?! – исторг из самых недр своей исстрадавшейся души Сто Третий. – Что?!

Он обратил свое лицо, от волнения заметно поголубевшее, к Утюгову.

– Но вы-то, вы понимаете, что я инопланетянин? – воскликнул он. – Я прибыл к вам с другого конца Галактики, я телепат, живу десять тысяч лет, из которых тысячу бездарно потерял здесь… Я не гуманоид, наконец! Вы можете меня потрогать, я действительно существую, черт возьми! И не сметь – слышите! – не сметь называть меня уткой, этой гнусной яйцекладущей водоплавающей!!!

Он уронил подобие головы на стиснутые в порыве отчаяния руки и зашелся в судорожном всхлипе, сквозь который до Утюгова донесся обрывок мысли: «Да еще газетной… из дрянной бумаги с отвратительными по качеству знаками…»

Утюгов протянул руку и коснулся вздрагивающего плеча пришельца.

– Ну, не стоит, право… – смущенно пробормотал он. – Быть может, мой скромный вклад в развитие межгалактических культурных связей… Быть может, я могу чем-либо…

– Поздно, – неожиданно спокойно сказал Сто Третий. – Вы мне, признаться, симпатичны, незнакомый гуманоид, и мне почему-то кажется, что вы искренне хотите мне помочь. Кто знает – возможно, вы даже понимаете, что я и в самом деле пришелец из другого мира, хотя я давно уже перестал верить в гибкость человеческого разума… Тысячу лет назад мы прибыли сюда, чтобы проследить становление гуманоидной цивилизации и попытаться установить с ней плодотворные контакты, помочь ей пройти свой путь к совершенству быстро и без ошибок. Мы кружили над городами, над огромными площадями с невероятными скоплениями людей, над кровавыми сражениями, но вы не поднимали к небу лиц… Мы приходили в ваши дома, но вы отгораживались от нас религией, открещивались, отплевывались через левое плечо.

Потом вы увидели наши гравипланы и немедленно назвали их предметами кухонной утвари – это нашу-то совершеннейшую технику… Мы лезли вам на глаза настойчиво, назойливо, но вы не верили в нас, глядя в упор! Вы называли нас чучелами, переодетыми авантюристами и, наконец, «зелеными человечками»! Вы осмеивали всех, кто отваживался объявить о нашем существовании, научно отвергали саму возможность нашего пребывания на этой несуразной планете! Находились даже такие, кто вообще провозглашал вашу расу венцом мироздания, единственным в Галактике носителем разума! Это ли не обидно, когда мы тысячу лет только и делаем, что пытаемся обратить на себя ваши затуманенные недоверием и эгоцентризмом взоры!

– Отчего же, – с достоинством заметил Утюгов. – Лично я вполне допускаю, что где-то в безднах Вселенной есть разумные существа, вероятно, не слишком похожие на нас.

– В каких безднах?! – застонал Сто Третий. – Вот оно, разумное существо, сидит рядом с вами! Само к вам пришло из бездн Вселенной, а вы от него отбрыкиваетесь. Да еще уткой обзываете…

– Я никогда не обзываюсь, – заявил Вениамин Федорович. – Это признак низкой культуры поведения.

– Все вы такие воспитанные… – проворчал пришелец. – В общем, улетаем мы от вас. Живите, как знаете. Не хотите гравитационных двигателей – не надо. Наше дело предложить.

Он выпростал из тоги самую нижнюю хватательную конечность и звучно щелкнул короткими пальчиками. Перед ним веером расположились в воздухе шесть инопланетян. Очевидно, Сто Третий был тут за старшего.

– Срок истекает, – сказал он своим подчиненным. – Улетаем через полчаса.

– Но мы не все еще демонтировали, – запротестовал один из пришельцев. – У нас энергетическая подстанция не отсоединена от геотермальных приводов…

– А я вообще не могу взлететь – отсырели генераторы у летающей тарелки…

– Не сметь называть гравиплан тарелкой! – завопил Сто Третий. – Бросайте все как есть, и чтобы через полчаса нижних конечностей ваших здесь не было!

– Но требования конспирации… – робко возразил тот, которому не на чем было улетать.

– Наплевать, – устало сказал Сто Третий. – Даже если найдут что-нибудь, все равно не поверят. Припишут инженерному гению изобретателей-самоучек древности… А тебя, Сорок Шестой, пусть подберет Семьдесят Пятый. И пусть пройдет над Европой на бреющем, – со мстительным злорадством добавил он.

– Приступаем к исполнению, – четко, в одну мысль, протелепатировали пришельцы и сгинули.

Сто Третий и Вениамин Федорович остались вдвоем. Утюгов в растерянности извлек бутерброд с колбасой. Подумав, он достал еще один и предложил пришельцу. Тот взял его тремя руками и негромко излучил благодарность.

Припекало. Вениамин Федорович наконец-то отважился расстегнуть штормовку.

– Хотите, я приду завтра на работу, – в порыве самопожертвования сказал он, – и всем объявлю, что видел вас, имел с вами, некоторым образом, контакт?

– Не стоит, – обреченно сказал пришелец. – Не поверят. Были прецеденты.

– Да, пожалуй, не стоит, – согласился Утюгов.

Сто Третий съел бутерброд и с признательностью посмотрел на Вениамина Федоровича. Ему вдруг захотелось напоследок сделать для людей что-нибудь хорошее, запоминающееся.

– У вас в корзине грибы ядовитые, – сказал он.

– Как? – поразился Утюгов. – Неужели? Не может быть!

– Да уж поверьте мне. Все-таки тысячу лет здесь живу, знаю.

Вениамин Федорович с глубочайшим сожалением высыпал содержимое корзины в траву.

– А этот грибок ничего, – сказал Сто Третий и вытащил из кучи маленький толстопузый боровичок. – Хорош?

– Хорош, – не без гордости согласился Утюгов.

– Подарить вам универсальный грибоискатель? – вдруг спросил пришелец.

– Ну, что вы… – смутился от неожиданности Утюгов. – Я не заслужил…

– Берите, берите, – сказал Сто Третий и сунул ему в руку коробочку с прозрачной крышкой и маленькой стрелкой, неведомо как державшейся внутри прибора в подвешенном состоянии. – Нажмете сюда – и он вам грибы укажет. А этот рычажок трансформирует прибор в универсальный возвратоискатель. Не ровен час, заблудитесь…

– Большое вам спасибо, – с чувством сказал Утюгов. – Я вас никогда не забуду.

Он едва удержался, чтобы не добавить: «и человечество тоже», но решил, что это прозвучит не слишком тактично для такой минуты. Поэтому Вениамин Федорович промолчал, и они просто сидели под ласковым лесным солнышком, пока не подошла пора расставаться навсегда.

Прогулки с Вергилиным

Здание, у которого они задержались, архитектурой своей напоминало не то Пентагон, угрозу миру, не то ненормальных размеров гайку. Так и хотелось войти внутрь и убедиться в наличии резьбы.

Кармазин немедля поделился своими мыслями с Вергилиным.

– На то и расчет, – сказал Вергилин серьезно. – Только сильные натуры способны бороться с подобными соблазнами. Слабые же, каких большинство, не удерживаются, заходят, да там и остаются.

– Что, насовсем? – удивился Кармазин.

– Отчего же? До закрытия заведения. Ведь это пивная.

Кармазин пригляделся. На одной из гаечных граней обнаружилась темная доска с письменами, среди которых на расстоянии можно было разобрать расписание работы и ярко-желтую надпись «Чижик-пыжик».

– Забавно, – сказал Кармазин. – Чижик-пыжик, помнится, пил водку.

– Это неудачная метафора владельца заведения, – пояснил Вергилин. – В народе же это место предпочитают называть «Шайба» или «Чипок». Владельца же зовут Чеботков Владимир Варсонофьевич. Он сын бывшего зампредгорисполкома…

– Никогда не видал шестигранных шайб.

– Вот как? – Вергилин недоверчиво поглядел на него поверх очков. – А разве там, откуда вы прибыли, не играют в «буденновцев»?

– Бог миловал, – сдержанно ответил Кармазин.

Вергилин показал на ближайшую к ним рекламную тумбу, какие здесь встречались на каждом углу, сохранившись, вероятно, еще со времен царизма.

– Видите афишу? – спросил он. – Красным по белому. Межрайонный кубок по буденновскому хоккею. Вам непременно следует побывать. В буденновский хоккей или, как по извечной страсти к экономии фонетических усилий, говорят в народе, в «буденновцы», играют именно шестигранными шайбами.

– Забавно, – снова сказал Кармазин.

– Между прочим, – заметил Вергилин со сдержанной гордостью, – Мухосранск – родина буденновского хоккея. Проводятся международные состязания. Не так давно у нас побывала сборная Монголии. Вы можете не поверить… Канада, Эн-Ха-Эл, то-се… но форвард Ендонбазар из Мандалгоби является самым результативным игроком прошлого сезона. Недаром его прозвали «Хуяг-Машин», что в переводе означает «танк».

Кармазин решил, что ослышался, но не отважился переспросить. Тем более, что они уже удалились от питейного заведения и сейчас неспешно двигались вдоль по тихой и неширокой улице с загадочным названием Красные Бараки. Мостовая, по старинке вымощеная булыжником, горбилась под их ногами, словно спина гигантского дремлющего броненосца. На пересечении с Малой Кошемнической обнаружилась дощатая и относительно чистая скамейка. Кармазин тотчас же присел перевести дух и покурить, а Вергилин, по своему обычаю, остался на ногах и занял пост за левым плечом.

– Так вы к нам надолго? – спросил он уж в сотый, кажется, раз.

– Пока не знаю. Как работа пойдет.

Почему-то Кармазину ужасно не хотелось говорить, что, мол, да, надолго, и как бы даже не навсегда.

– А сами вы как думаете? Пойдет у вас работа или нет?

– Это не от меня зависит.

– А от кого?

– От музы, – улыбнулся Кармазин. – Посетит меня эта капризная дамочка или уметётся к кому-нибудь помоложе и посимпатичнее.

– У нас здесь тихо, – сказал Вергилин. – По ночам можно гулять с девушкой, и никто не пристанет с преступными намерениями. Кстати, у нас есть собственное издательство. Это на тот случай, если вы испытываете затруднения с публикациями.

– Бывает, – уклончиво промолвил Кармазин.

– Позвольте узнать, – сказал Вергилин, – отчего вы избрали именно наш город для своего… как бы удачнее выразиться… гм… творческого уединения?

«Ничего я не выбирал, – уныло подумал Кармазин. – Где открылся вид на жительство, туда я и переместился. Разумеется, я предпочел бы теплые края или город-миллионник. Или, еще лучше, остался бы там, где и жил. Но не сложилось ровным счетом ничего. То есть абсолютно…» Вместо этого он принялся по давней своей привычке громоздить историю из пустоты и на ровном месте:

– Можно считать, случайно. Видите ли, я всегда полагал, что название «Мухосранск» – это некий эвфемизм, метафора, символ. Что в реальности такого города не существует. Знаете, как любят говорить наши политики: «В каком-нибудь там Урюпинске-Задрюпинске или Мухосранске…» Эдак, с пренебрежением. Дескать, на краю света, в самой глухомани, где лаптем щи хлебают да на головешку молятся… Надеюсь, я вас не обидел?

– Что вы, – возразил Вергилин. – Я же всю жизнь здесь живу.

– Ну так вот: однажды, совершенно случайно, я купил себе носки не того размера. Стал изучать надписи на ярлыке, чтобы оценить всю степень собственного заблуждения, и к удивлению своему прочел: Мухосранский камвольно-суконный комбинат.

– Верно, у нас есть чулочно-носочное производство, – подтвердил Вергилин. – Если хотите, познакомлю вас с директором. Денис Феспесьевич Змиев, депутат Городской думы.

– Да нет, это излишне… Вначале я не поверил, а потом подумал: и в самом деле, что же тут странного? Есть вполне реальный город Урюпинск, отчего бы не быть Мухосранску? И вот я здесь. Исключительно благодаря любопытству. Хотя… Скажите, а неужели здесь никогда не пытались изменить название города?

– Никогда, – промолвил Вергилин. – Во всяком случае, мне такие проекты неизвестны. Мухосранск – весьма старинный город, упоминаемый в древнейших хрониках. Не скажу, что его история богата событиями… надеюсь, вы найдете время и посетите наш краеведческий музей. Но изменять традициям в угоду сиюминутной моде или политической конъюнктуре не в наших правилах. Это ведь в больших городах, где жизнь бурлит ключом, все делается под воздействием порыва. Трах-бах, посрывали таблички, переписали вывески, перечертили карты…

– Это уж так, – усмехнулся Кармазин.

– А вот мы никуда не торопимся. Любимая поговорка мухосранцев – «Утро вечера мудренее». Или, в местном варианте, «Доживем до осени». Люди здесь основательные, неспешные.

– Да разве ж это люди? – отозвался пьяный из-под скамейки. – Мухосране, мать их…

Этимовирус

– Сто-о-ой! – орал зеленомордый тип в красном, с отливами, балахоне и суматошно махал руками. Он выскочил невесть откуда прямо под выстрел. – Не сме-е-еть!

Хренов убрал палец с курка и опустил ствол.

– Ты что, мужик? – спросил он в сердцах. – Спятил? В кожу тебя и в рожу… Я ведь, можно сказать, пулю на вылете удержал.

– Успел, – всхлипнул зеленорылый и обессиленно припал к молодой сосенке. – Уберег…

Мощный крутозадый самец уходил. С хрустом ломил через заросли, походя сшибал просторными рогами низкие ветки. Полтонны пельменей и окороков.

– Эх ты, козел, – промолвил Хренов, адресуясь не то к упущенной добыче, не то к нежданной помехе, и полез за папиросой, чтобы успокоиться. – Егерь, что ли? Так у меня все железно, и билет, и взносы на год вперед, и лицензию могу показать, я же не щелкопер какой.

– Вы не щелкопер, – выдохнул зеленорожий. – Вы преступник.

– Ну ты дал под штангу! – изумился Хренов. – Следи за речью-то немного… – Он пригляделся. – Что-то не припомню тебя. Здесь же Анисимов егерит, мы с ним о прошлый четверг… Да и фреска у тебя как-то не соответствует. Неужто зубочистку употребляешь?

– Зубочистку?!

– Ну, зубную пасту. Вовнутрь. Она же, зараза, какого только цвета не бывает.

– Ах, зеленая пигментация… Это мое горе, – чудик вздохнул. – Это и мое спасение. Потому-то я здесь. А не в резервации, как многие несчастные, – его лицо снова мелко задергалось.

– Закуривай, – сказал Хренов, протягивая портсигар. Зеленый с отвращением повел плечами. – Давай-давай… Ты, честное слово, нынче заново на свет народился. Я же с закрытыми глазами пулю в пулю сажу. Как гусар! И откуда ты на мою голову навязался?

– Я из будущего, – просто сказал зеленый. – Ваш, некоторым образом, потомок…

– Это чей же ты будешь? – усомнился Хренов. – Машкин, с птицефабрики? Или Дарьи Анемподистовны, завпроизводством?

– Не так. Не конкретно ваш потомок, а вообще потомок. Я прибыл из двадцать шестого века, чтобы прекратить преступную бойню и спасти человечество. Нас не так много осталось, способных на какие-то активные действия.

– Это что же… – Хренов посуровел. – Неужто война? Я тут, понимаешь, в фонд мира плачу, в митингах и политинформациях всегда в первом ряду, а вы такое допустили?!

– Нет, не война. Пандемия.

Хренов поморщился. Он не любил иностранных слов, особенно непонятных.

– Тебя как звать? – спросил он.

– Зеленин, – ответил незнакомец и горестно покачал головой. – Сергей Сергеевич Зеленин. Мне повезло.

– Давай, Сергеич, присядем, – сказал Хренов. – Потолкуем. Вроде горе у тебя какое?

– Пандемия – это когда болеют все люди на планете, – печально объяснил Зеленин. – Мутировавший вирус гриппа.

– Санэпидемслужба, стало быть, проштрафилась, – строго отметил Хренов.

– Вирус проникает сквозь любые барьеры, рушит любую биоблокаду, не поддается вакцинам. И разит без промаха, без пощады. Остались единицы, вроде меня. Но совсем недавно, – голос пришельца возвысился, – удалось найти средство. Профессор Безруков, несмотря на тяжкое увечье, добился поразительного эффекта!

– А ты нервничал, – с укоризной заметил Хренов. – Наука, сынок, не подведет! Где ж его нашли, это средство?

– В лосиных рогах.

– Ну и славно, – сказал Хренов. – Не макаки какие-нибудь импортные. Животное доступное, неприхотливое. Размножается в условиях сурового климата, где ни попадя. Что лосям рога понапрасну сбрасывать? Пройдешься, бывало, по лесу, то тут, то там торчат… Куда ж мне их, на стену? Так никаких стен не хватит, а потом – и живопись должна свое место иметь, культура все ж таки, Шагал там, Модильяни, Лизунов… А вы их в дело? Правильно, одобряю. Или еще лучше – лосеферма.

– Да, – простонал Зеленин. – Но лоси вымерли!

Хренов сощурился и помотал коротким сильным пальцем.

– Путаешь, Сергеич, – сказал он. – Динозавры вымерли. А лосей полно, промысел разрешен, у меня и лицензия на руках. До того дошло, что специальный дорожный знак придумали: «Осторожно, лоси!» Он же, в рога его и в копыта, так под колеса и норовит!

– Вымерли, – уныло повторил Зеленин. – В результате хищнического отстрела их поголовье быстро пришло к обоснованной вашими учеными норме. А этого оказалось недостаточно. Сто лет назад по планете прокатилась панзоотия…

– Ты меня забодал своими словечками! – осерчал Хренов.

– На лосей напал мор, и есть гипотеза, что в ней повинен все тот же вирус. Лоси все же выработали в своих организмах нужные антитела, но не успели воспользоваться этим в полной мере. Их осталось не более десятка, взрослые особи и, как на беду, самцы…. До нас же дошли одни изветшалые чучела да несколько пар рогов в виде браконьерских трофеев. Из них-то и удалось добыть немного вакцины, но что эти крохи для миллиардов страдающих?!

Хренов задумался, плотно сцепив тяжелые челюсти. Казалось, весь лес притих, дабы не отвлекать его от поисков решения. Даже дурные птахи угомонились.

– И ты полагаешь, – начал Хренов, – что если я не добуду своего лицензией разрешенного лося, то уберегу человечество? Да на него тут же десяток других стволов сыщется!

– Верно, – согласился Зеленин. – Но мы должны успеть убедить и остальных. Иного выхода нет.

Хренов недоверчиво усмехнулся.

– Что ж это за болезнь? Небось опять какой-нибудь… не к столу будь сказано… СПИД?

– Мы назвали ее возбудителя «этимовирус». Как вам это объяснить… У каждого слова есть свой «этимон» – исходная, истинная форма, от которой оно произошло. Так вот, этимовирус придает человеку качества, обусловленные этимоном его фамилии, а точнее – слова, от какого она образована.

Хренов разом побледнел.

– Это как? – спросил он прерывающимся голосом.

– Моя фамилия Зеленин. Я легко отделался – зеленой пигментацией кожных покровов. Профессор Безруков, открыватель вакцины из лосиных рогов, лишился обеих рук, но сохранил ясность ума на благо науки. А каково человеку по фамилии Собакин, Кошкин или, страшно даже подумать, Дыркин?!

– Но есть же фамилии от вовсе непонятных слов, – потерянно бормотал Хренов. – Вот у нас, на камвольно-суконном, начальник отдела кадров Шахворостов, или инженер по технике безопасности Христопродавцев… ну, с этим ясно. А замдиректора по жилбыту господин Кнорезов, какие у него-то свойства?!

– Не бывает непонятных слов, – вздохнул Зеленин. – Просто с течением времени они утратили для нас изначально присущее им содержание. А этимовирус его вернул – порой в самой ужасной форме. Фамилия «Кнорезов» происходит от белорусского слова «кнорез», которым называли кабана, претерпевшего… гм… неудачную операцию на гениталиях. Я не завидую потомкам вашего коллеги. А как ваша фамилия?

– Не скажу, – тихо обронил Хренов.

– Понимаю. Должно быть, и вашим потомкам несладко… Так что же, вы не станете убивать своего лося?

– Не стану, – сказал Хренов.

– Спасибо, – внезапно расчувствовался Зеленин. Несвязно говорил, тряся влажную от переживания ладонь Хренова. – Вы не станете, другой не станет… Возникнет альтернативная реальность, и мы спасемся, и потомки ваши… и замдиректора по жилбыту господина Кнорезова потомки…

Он обратил к просветлевшему небу лицо нежно-изумрудного цвета, по щекам его текли слезы.

– Какое счастье! – воскликнул он. – Вернуться в свой мир и найти людей здоровыми, невредимыми! Забыть этот кошмар… Прощайте, друг мой и спаситель, будьте вечно счастливы, разумны и добры, да, да, добры! Я спешу, мне еще нужно столько успеть…

Он скрылся в зарослях, и его нелепый красный балахон долго мелькал в промежутках между вековыми стволами.

Хренов сидел молча, курил «беломорину». Он медленно успокаивался, остывал. Рука его скользнула под бушлат, во внутренний карман, извлекла оттуда хрустящую новенькую лицензию.

«Надо было отдать этому балабону, – думал Хренов. – Бери, мол, и помни, кому всем обязан. Или нет: повешу дома на стенку, в рамочке. Пусть глядят и знают, какой человек Хренов. Дальновидный, за будущее в ответе. Ничего ему для потомков не жаль… Машка с птицефабрики, если у нее от меня кто есть, свою фамилию небось пришпандорит. Как бишь ее?.. И от Дарьи Анемподистовны поблажек не жди, коли неувязочка произойдет. А родные дочурки, халды, замуж повыскакивают и первым долгом паспорта поменяют, это уж как водится. И никому моя фамилия не передастся, пресечется славный род Хреновых».

Рука, совсем было изготовившаяся скомкать лицензию, застыла. «Это что же? Выходит, мне за потомков трястись особой нужды нет?! А если и приведется снабдить какого ни то пацаненка фамилией, так неужто здоровый организм моего отпрыска не совладает с каким-то задрипанным вирусом?! Недаром ни простуда, ни насморк, ни прочая дрянь ко мне не липнут. В моем, а значит и моего потомка, железном нутре любой вирус в два счета загнется. Нет, пусть у хиляков об этом голова болит, у Хреновых голова не за тем приделана… Этот гад Кнорезов, между прочим, и за руку никогда не поздоровается, нос дерет, он-де институты кончал! Высоко летает, да больно плюхнется… прямо в лужу, в грязь, в помои! Гусев, сволочь, месяц назад червонец занял, а теперь прикидывается, будто запамятовал. В пруд его, в тину, улиток ловить! Крысяев позавчера на мизере мне такой паровозище вкатил, что до сей поры в бумажнике холодит. Ну попомнишь меня, брат Крысяев, где-нибудь в подполе!»

Хренов аккуратно сложил лицензию и спрятал поглубже. Поднял прислоненное к деревине ружье. Проверил заряды. Встал, огляделся стальным взором. «Ничего, вот доживем до осени…» Прикинул, в какую сторону ушел спугнутый этим зеленорожим бык. Получалось – в сторону чащобы, но там сплошь бурелом, далеко ему не умотать. Можно было рискнуть. Не сегодня, так завтра. Все же, полтонны пельменей и окороков.

Уже на неприметной иному глазу лосиной тропке Хренов припомнил, что фамилия директора камвольно-суконного комбината – Змиев, и его дурное настроение окончательно улетучилось.

Прогулки с Вергилиным

Вергилин ждал Кармазина на условленном месте, на углу Большой Мушкетерской и Колодезной. В руке его был поводок, оканчивавшийся длинной и несуразной собакой самого печального вида.

– Гм, – сказал Кармазин. Он всегда терялся в компании детей, женщин и собак.

– Это Рони, – пояснил Вергилин. – Его полное имя – Рональд Вильсон Рейган Второй. Помните анекдот эпохи застоя перестройки – как, мол, зовут собаку Рейгана? А у меня как раз появился щенок-бассет…

– Разве собаки живут так долго? – поразился Кармазин.

– Официальный рекорд продолжительности собачьей жизни – двадцать девять с половиной лет, – сказал Вергилин. – Никого не хочу задеть, но лицо, давшее имя моему четвероногому другу, уже удалилось в лучший мир. Нам же еще не ко времени думать о вечном.

– Гав, – сказал Рони.

– Вы, кажется, хотели посмотреть поместье князей Барбашовых? – осведомился Вергилин.

– Сегодня у меня как раз творческий кризис.

– Я к вашим услугам. – Они шли молча, каждый под своим зонтом, а Рони плелся чуть позади, вихляя задом и старательно забредая во все попутные лужи. Потом Вергилин деликатно кашлянул и спросил: – А как вы определяете, что начался кризис?

– Ну, это несложно, – усмехнулся Кармазин. – Просыпаешься рано поутру и обнаруживаешь, что эта капризуля упаковала чемоданы и ушла к другому.

– Простите? – Вергилин остановился, приподнял брови вместе с очками, приподнял зонтик и сам приподнялся на цыпочки. – Какая еще капризуля?

– Муза, – успокоил его Кармазин. – Это я аллегорически выражаюсь.

– Да, понятно, – сказал Вергилин без большой уверенности.

– А если без фигур речи… Слова не складываются в осмысленные фразы. Мысли бессвязны и не текут легким потоком. Спать хочется больше, чем писать. Пить хочется больше, чем писать. Всякий раз, когда ты, кажется, уже готов приступить, внезапно возникает, извините, желудочный позыв.

– Желудочный позыв?!

– Катарсис. Вы, верно, не знаете, что одним из значений греческого термина «катарсис» является рвота?

– Любопытно, – сказал Вергилин. – Неужели все писатели находятся в такой угнетающей зависимости от приливов вдохновения… ведь именно вдохновение вы подразумевали своей аллегорией?

– Разумеется. Нет, конечно же, не все. Есть такие… физкультурники. Они просто садятся и пишут, сидят и пишут. Не прилагая усилий, не напрягая мыслительного аппарата. То есть, совсем уж не прилагая – не получается. Все же, даже им необходимо соблюдать какие-то литературные нормы. И однако же… Километры текста, мегабайты текста. – Кармазин помолчал. – Я так не умею.

– Как вы думаете, у них, я имею в виду – у физкультурников, тоже бывает своя муза?

– Ну, наверное. Только, боюсь, она не может собрать вещи и упорхнуть. Она у них сидит на привязи. – Кармазин поглядел на мокрого и печального Рони и поспешно прибавил: – Никого не хочу задеть.

– А бывает так, чтобы и вовсе без музы? – задумчиво спросил Вергилин.

Они остановились на регулируемом перекрестке федерального шоссе и Дачного проспекта, куда выходило углом громоздкое строение, такое же несуразное, как Рони. Фасад его был каменный, с легким налетом классицизма, и выглядел вполне опрятно. Между тем, боковые стены были из дерева, едва ли не бревенчатые, а что творилось с тыла, можно было только догадываться. На фронтоне здания красовались тяжелые буквы, с трудом складывавшиеся в надпись «Дом культуры ветеранов труда и отдыха имени Цыбули». Пришпандоренная сбоку афиша сулила нижеследующие зрелища:

«19–00. Обгоняя мечту. Творческий вечер известного писателя-фантаста Б. К. Лохнесского (Чудовищева). Вход свободный.

21-00. Художественный фильм «Живет же такой парень». Билеты продаются».

– Ну, допустим, – сказал Вергилин. – Вот обгонит он мечту. И что он там увидит?

– «Вот то-то, что не золото: сор, дрязг… стыдно сказать, что такое»[1], – засмеялся Кармазин.

– Я так и подумал, – сказал Вергилин печально.

– А вы плюньте, – посоветовал Кармазин. – Это тоже… фигура речи. Сколь эффектная, столь и бессмысленная. Ну что там можно увидеть? Окружающую реальность, данную нам в ощущениях. Как правило, весьма болезненных. Раньше все говорили: вот наступит двадцать первый век, светлое будущее… межзвездные путешествия… вечная молодость… Ну хорошо, вот мы живем в двадцать первом веке. Как ездили на работу в жестяных коробках, воняющих бензином, летом раскаленных, зимой промороженных, так и ездим. Как нет горячей воды летом, а отопления поздней осенью, так и нет. Вот тебе и светлое будущее.

– Помните анекдот? – спросил Вергилин. – Просыпается мужик с жестокого бодуна утром первого января две тысячи первого года, смотрит в зеркало на свою зеленую помятую физиономию: «Так вот ты какой, человек двадцать первого века!»

«Удивительно, – вдруг подумал Кармазин. – Откуда он взялся на мою голову? Да еще с этой гадской собакой… Ведет себя так, будто мы всю жизнь знакомы, всюду за мной таскается, болтает без роздыху, а самое странное – никогда не перечит. Что ему ни скажи, только поддакнет и разовьет мысль. И вопросы задает исключительно риторические или банальные, чтобы я не слишком напрягался, подыскивая ответ. На фээсбэшника вроде не похож… Может быть, он плод моего воображения, как Тайлер Дэрден у Чака Палахнюка? Может быть, весь этот город – плод моего воображения? И я выдумываю себе каждую новую улицу, куда забредаю со своим провожатым и его собакой, и здание это уродливое я тоже только что выдумал, и никакого фантаста Б. К. Лохнесского, он же Чудовищев, в природе не существует, а я только что сам, силой своего воображения, породил его на свет? А на самом деле я как сидел, так и сижу в своей квартирке окнами на трамвайную линию в спальном районе мегаполиса, как глядел, так и гляжу на кривые мокрые деревья, единственным оправданием существования которых есть то, что они закрывают от моего застывшего взгляда какую-то застарелую стройку по ту сторону улицы?»

Он потряс головой и внимательно посмотрел на Вергилина. Тот выглядел вполне реальным. Не говоря уж об его псе, в данный момент сосредоточенно метившем угол дома культуры ветеранов труда и отдыха имени Цыбули.

– Не думаю, что этот Лохнесский сам сочинял афишу, – сказал Кармазин со вздохом. – В лучшем случае, он даже о ней не подозревает.

– А в худшем? – осведомился Вергилин.

– Фантасты, – коротко обронил Кармазин.

Он желал дать понять собеседнику, что этим все объясняется. Но Вергилин был дотошен.

– Похоже, вы не слишком-то жалуете фантастов, – отметил он.

– Дело не в персоналиях, – ответил Кармазин. – В конце концов, вся литература изначально фантастична по своей природе. Даже Лев Толстой был фантастом. Хотя некоторые мои коллеги по творческому цеху склонны считать его графоманом. Ну, одно другому не мешает, хотя в данном случае я не согласен… Наполеон никогда не говорил «Voilà une belle mort»[2], а Кутузов – «Поделом им, м… и… в г…». Белая контра не убивала Давыдова и Нагульнова, потому что их никогда не существовало на белом свете, хотя контра, несомненно, существовала. И великий комбинатор не был зарезан бритвой маньяка Воробьянинова, впрочем, как и не стал, воскреснувши, управдомом. Оттого все наши управдомы скучны и нерасторопны.

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь…[3]

Да что я вам объясняю – вы и сами, наверное, знаете, что не было большей фантастики, чем социалистический реализм. Образованный первый секретарь обкома, добрый председатель вэ-че-ка… Что же до этих господ… – Кармазин кивнул в сторону афиши. – Вымысел как самоцель. Параноидальная жанровая заданность, скрупулезное следование невесть кем установленным правилам игры. Все это неминуемо ведет к выхолащиванию содержания в угоду форме. Развлекаловка, наркотик…

– Молодежи нравится, – осторожно сказал Вергилин.

– Молодежи нравится много безобразных вещей. Эта жуткая музыка, эти несусветные обычаи, пирсинг-шмирсинг, клубняк-шлубняк… – Кармазин прервал свое брюзжание на полуслове, внезапно испытав отвращение к самому себе. – Наверное, я слишком строг, – сказал он тихим голосом. – Просто нынче у меня творческий кризис, вот я и ворчу, как пенсионер.

Вергилин проследил за направлением его взгляда.

– Это дневное кафе «Эсмеральда», – сказал он. – До восемнадцати часов здесь подают исключительно кофе, мороженое и выпечку. А после восемнадцати…

– …оно преображается в ночной ресторан «Квазимодо», – саркастически закончил Кармазин.

– Мы можем зайти и выпить кофе, – терпеливо произнес Вергилин.

Возле прозрачной стены «Эсмеральды» за столиком сидела девушка, склонив аккуратную головку с увязанными в высокий жгут соломенными волосами над книгой в зеленой обложке. Поравнявшись с кафе, Кармазин различил заглавие – «Живое и мертвое в индийской философии». Он ужаснулся. Затем поглядел на девушку и почувствовал себя старым.

– Вы знаете, что Кисе Воробьянинову было пятьдесят два года? – спросил он. – Всего пятьдесят два. В этом возрасте в космос летают! В постановках его принято изображать ветхим маразматиком, которому самое место на свалке истории. Между тем, даже по описанию это полный сил, цветущий мужик, громадного, к слову, роста. А вокруг него вьется мелким бесом поганенький вороватый еврейчик – Остап Бендер…

– Знавал я одного Бендера, – сказал Вергилин. – Имя его было Харитон Бекбулатович, а мелким бесом назвать было затруднительно. Весил он без малого один берковец, что эквивалентно десяти пудам. Или вот еще, к примеру: направили меня лет двадцать тому назад в командировку в город Бендеры, так не поверите, но за две недели я не повстречал ни одного человека по фамилии Бендер, хотя представителей упомянутой вами национальности было предостаточно, и не все они, увы, отличались благонравием. Да что там! Как раз перед моим прибытием был уволен за злоупотребления главный инженер завода, хотя фамилия его была вполне себе Иванов.

– Гав, – сказал Рони, которого никто ни о чем, в общем, и не спрашивал.

Языковой барьер

– Тут мне задали вопрос, – говорил молодой, внушающий доверие писатель-фантаст по имени Бластер Кузьмич Лохнесский-Чудовищев на встрече с читателями. – Возможно ли взаимопонимание между нами и представителями иной цивилизации? Что на это сказать? Я не разделяю пессимизма некоторых ученых и уверенно заявляю: возможно! Пусть мы и они прошли разные эволюционные пути, пусть они будут похожи на осьминогов, на мыслящий лишайник… но и мы и они возникли в одной и той же вселенной, где действуют общие для всех законы природы. И у нас всегда будет отправная точка для наведения мостов. Пусть прилетают! – заканчивал он под аплодисменты воспрявшей духом аудитории Дома культуры ветеранов труда и отдыха имени Цыбули. – Мы найдем, о чем побеседовать!

Встреча завершилась поздним вечером. К тому же, зарядил серый занудливый дождик. Бластер Кузьмич не выдержал зябкого бдения на автобусной остановке и двинулся по слякотному Дачному проспекту в направлении своего дома, попутно размышляя на темы волнующие и возвышенные. Ему нравилось вот так попросту решать насущные общечеловеческие проблемы под стук собственных каблуков.

В это же примерно время на задворках давно закрытой пивной точки «Чижик-пыжик», к которой избранным маршрутом приближался Лохнесский-Чудовищев, совершил мягкую посадку в лопухи космический корабль инопланетного происхождения. Ввиду некоторых особенностей технического прогресса иного разума он имел разительное сходство с телефонной будкой, верхние стекла каковой были побиты, трубка таксофона срезана, а на двери с наружной стороны кропотливо процарапано неприличное слово. Из аппарата на поверхность нашей планеты ступил космодипломат высшего класса Рицепед Верзибуп. Он был облачен в парадный костюм, подобающий торжественному событию: просторные брезентовые штаны бежевого цвета, непринужденно заправленные в кирзовые сапоги, болоньевую с прорехами на локтях и масляными пятнами повсеместно куртку, из-под которой торчали полы ветхого пиджака, а также в бурую кепку козырьком влево. Внешность Верзибупа заблаговременно была приведена в полное соответствие канонам дипломатического протокола: на подбородке кустилась пегая трехдневная щетина, под левым глазом цвел развод в радужных тонах, на правой руке красовалась приветственная надпись «Не забуду мать родную!», что в переводе на земные языки означало: «Салют братьям по разуму!»

Почтительно покачиваясь на ходу, Рицепед Верзибуп двинулся навстречу Бластеру Кузьмичу. Далее последовала обычная для галактики церемония установления контакта между разумными существами. Изысканным жестом сграбастав писателя за рукав, что символизировало предельную степень доверия к собеседнику, Рицепед провозгласил:

– Уважаемый незнакомец! Я прибыл из иных миров, чтобы передать вам дружеское послание от галактического союза цивилизаций!

Однако в силу языкового барьера его речь прозвучала для уха оцепеневшего фантаста следующим образом:

– Мужик, дай пятьдесят карбованцев до получки, душа горит, спасу нет!

Лохнесский пролепетал неверными губами:

– У меня… н-нет с собой… я кошелек оставил дома… если х-хотите, сейчас сбегаю, принесу…

В переводе на инопланетный его слова означали: «Глубокоуважаемый пришелец! Наша цивилизация не нуждается в вашей дружбе, ибо в обозримом будущем мы не намерены с кем-либо вступать в контакт». Тут опешил и бывалый космодипломат. В его обширной практике не случалось еще добровольного отказа присоединиться ко вселенскому содружеству. Тем не менее, стараясь не терять лица, он задал учтивый вопрос:

– Чем вызвана столь категоричная позиция вашей разумной расы?

Лохнесский же Чудовищев услышал:

– А в морду хошь?

– Что вы, разве можно так?.. – захлопотал он. – Я ведь по-хорошему… со всем уважением… У меня правда ничего нет… Вот только часы… – трясущимися пальцами он потянул застежку браслета нехитрой своей «Электроники».

Слуху потрясенного Рицепеда явилось: «Наше решение окончательно и обсуждению не подлежит. Всякие дальнейшие попытки навязать нам переговоры либо даже появиться в окрестностях нашей планетной системы будут расцениваться как посягательство на нашу свободу и послужат сигналом к началу военных действий». При этом собеседник сделал жест, означавший крайнее пренебрежение к самой идее переговоров вообще и к Верзибупу в частности. Тому ничего более не оставалось, как поспешно прервать контакт протокольной фразой:

– Примите наши уверения в глубоком уважении к вам и вашей цивилизации. Мы сожалеем, что взаимопонимание не было достигнуто.

Между тем, до Лохнесского-Чудовищева донеслось:

– Подавись ты своими котлами, жмот очкастый, бабка шмоток за брагу не берет, шуруй отсюда, пока я не осерчал…

Холодеющий писатель послушно засеменил на другую сторону улицы. Прижимаясь к пятнистым от хронической сырости стенам домов, он прокрался к своему подъезду, взлетел на седьмой этаж и только за мягкой обивкой двери личной квартиры задышал полной грудью. «Хватит испытывать судьбу, – подумал он. – Пора приобретать машину.

В это время Рицепед Верзибуп возвращался на галактическую базу в своем космическом аппарате. По пути он пытался проанализировать причины непредвиденного срыва. В самом деле: никогда еще в галактике не было случая, чтобы между двумя разумными расами не установилось быстрое и полное взаимопонимание. Да и как такое возможно, когда вся обитаемая вселенная в силу общих законов природы говорит на одном языке?!

Прогулки с Вергилиным

Многое бы дал Кармазин, чтобы на его месте оказался кто-нибудь другой, а не он. Положение было в равной степени неловким и постыдным.

– Кажется, я потерял кошелек, – выдавил он, багровея от смущения.

– Понятно, – сказал кондуктор. – Платить как собираетесь?

Кондуктор был маленьким небритым стариком в старых просторных джинсах и форменной синей жилетке с эмблемой Мухэлектротранспорта. На тыльной стороне ладони, которой он принимал мзду, проступала расплывшаяся от времени татуировка в виде восходящего солнца.

– Не знаю, – честно отвечал Кармазин.

– Тогда выходим, – предупредил кондуктор. – Глаша, притормози.

Трамвай остановился на повороте, чем совершенно перегородил узкую улочку. Ему тут же нервно забибикали со всех сторон. Дверь с грохотом открылась.

– П-прошу… – пробормотал Кармазин, отступая и делая приглашающий жест.

– Чего это? – удивился кондуктор.

– Но вы же сказали: выходим… – попытался объяснить Кармазин.

– Юморист, – злобно сказал кондуктор. – Леонид Ленч. Это ты выходишь, а я дальше еду.

Так и случилось. Покуда Кармазин стоял столбом посреди проезжей части дороги, мучительно пытаясь сообразить, где очутился и куда теперь идти, кондуктор выдворил из трамвая еще одну жертву. Человек в костюме-тройке черного цвета и косо нахлобученной шляпе, очевидно, не прилагал никаких усилий к передвижению своими ногами, поэтому кондуктор, оказавшийся не по возрасту жилистым и цепким, выволок его из салона едва ли не за шиворот, дотащил до ближайшей скамейки и усадил там, кое-как привалив к дощатой спинке. Затем вприпрыжку, сильно хромая и не прекращая враждебно коситься на Кармазина, добежал да вагона и вскочил на подножку. Трамвай зазвенел, задребезжал всеми своими членами и уплыл далее по маршруту.

Вечерело. Моросило. Холодало. Чувствуя себя пропащим и никчемным, Кармазин добрел до скамейки с привольно разметавшимся собратом по несчастью и присел с краешку. Этой части города он совсем не знал. Теперь ему предстояло брести вдоль трамвайных путей в обратном направлении до самого дома. Тот редкий случай, когда хотелось благословить малые пространства города Мухосранска.

– Со мной такое случалось неоднократно, – услышал Кармазин над самым ухом знакомый голос. – И знаете что? В конце концов все потерянное непременно находилось.

– Это кошелек, – сказал Кармазин печально. – С деньгами. Как вы понимаете, деньги для меня намного важнее кошелька.

Вергилин сочувственно поцокал языком. Обойдя скамейку, он в задумчивости остановился над человеком в шляпе, которая, впрочем, окончательно сползла с головы и теперь просто лежала рядом.

– Думаю, у меня его украли, – продолжал сетовать Кармазин. – А там не только деньги, еще и визитки, и дисконтные карты, и всё-всё…

– Я знал его, Горацио, – вдруг промолвил Вергилин с неожиданной душевностью. – Это был человек бесконечного остроумия, неистощимый на выдумки. Он тысячу раз таскал меня на спине… Где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты? Где заразительное веселье, охватывавшее всех за столом?

– Простите?.. – опешил Кармазин.

– Это из «Гамлета», – сказал Вергилин. – В переводе, кажется, Пастернака. Кто из нас двоих литератор?

Кармазин подавленно молчал. Ему вдруг пришло в голову, что он до сих пор ровным счетом ничего не знает о личной жизни своего нечаянного знакомца.

– Он пьян? – наконец спросил Кармазин, кивая на безмолвного соседа по скамейке.

– Полагаю, умер, – спокойно отвечал Вергилин.

– То есть как умер?!

– Такое случается сплошь и рядом. Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус… – Вергилин скорчил ироническую гримасу. – Если вы и сейчас скажете, что не ведаете, чьи бессмертные строки я цитирую, то несказанно меня разочаруете.

Кармазин неспешно, чтобы никто не предположил на его счет ничего позорного, поднялся со своего уголка и на всякий случай отошел на пару шагов.

– Ведь нужно что-то сделать? – спросил он осторожно.

– Да что теперь поделаешь… – Вергилин развел руками. – Мертвого уж не воротить. Пойдемте отсюда.

Он взял слегка деморализованного Кармазина под руку и повел прочь по укрытой от дождя кронами деревьев аллее.

– Но это неправильно, что мы так его оставляем, – пытался возражать Кармазин.

– А что в этой жизни правильно? – спросил Вергилин. – Вы, инженер человеческих душ, можете мне сказать?

– Но кондуктор не должен был…

– Конечно, не должен. И вскорости за это поплатится.

Из аллеи они свернули на крутую каменную лестницу, чьи выщербленные временем ступеньки спускались к проступавшей сквозь неухоженный кустарник серой блямбе какого-то водоема.

– Это Вилихомотинский пруд, – сказал Вергилин. – Он почти ровесник самого города, а может быть, и старше. Говорят, еще лет двести тому назад это была простая лужа. А теперь достопримечательность и место отдыха горожан. С той стороны есть пляж с грибками и спасательной станцией. Видите, каких высот можно достичь, если достаточно долго лежать в одной позе?

Теперь они стояли у самой воды и следили за тем, как редкие дождевые капли подобно прилежному ученику, получившему задание по геометрии, рисовали на невыразительной глади концентрические окружности разного диаметра. Кармазин все еще чувствовал себя виноватым за то, что произошло с ним, с человеком в шляпе и с остальным народонаселением планеты этим ненастным вечером.

– Вы говорили, кондуктор поплатится, – сказал он. – Но каким образом?

– Не знаю, – отвечал Вергилин. – Знаю только, что все в этом мире взаимосвязано. И всякое событие влечет за собой непрерывную цепочку последствий. Вот я беру камешек, – с этими словами он действительно склонился, подобрал с земли какой-то окатыш и, кряхтя, разогнулся. – Бросаю его в воду. И жду.

– Чего ждете? – спросил Кармазин с обычной уже своей иронией.

– Жду, чем все это обернется, – рассудительно сообщил Вергилин. – Что же до кондуктора… Вы литератор, вам не должно составить большого труда сочинить сюжет, в котором кондуктор пострадает за свое бесчувственное отношение к пассажирам.

– В отношении меня он был формально прав, – сказал Кармазин. – Я действительно был неплатежеспособен, не являлся ни ребенком, ни инвалидом, ни даже беременной женщиной. А тот бедолага… – Он хищно усмехнулся, вступая на привычную стезю. – Что ж, закончив смену, кондуктор тем же трамваем доедет до своей остановки, вернется в свою убогую холостяцкую халупу, где никто его не ждет уже много лет. Жена ушла, лет десять назад уехала в деревню к родителям, и с тех пор ни письма от нее ни малейшей весточки. Может быть, ее и нет уже на белом свете, а он и не знает. Сам виноват, схлопотал срок по пьянке, откинулся и продолжал чудить да куролесить… кто ж такое обязан терпеть?! – Голос Кармазина понемногу окреп. Вергилин взирал на него по своему обыкновению эдак снизу вверх и с привычным уже ничем не мотивированным пиететом. – Повесивши жилетку в прихожей и не снимая обуви, потому что зачем же снимать, когда скоро суббота и все равно мыть полы шваброй с желтой деревянной ручкой и постоянно заедающей насадкой, а до той поры нет никакого резона о чем-то заботиться… кондуктор проходит сразу на кухню. Открывает холодильник, вздыхает, потому что забыл купить хлеб и сосиски, а про голубцы забыл еще третьего дня, пельмени же в морозилке закончились и того раньше… достает бутылку молока, наполовину пустую, снова вздыхает, лезет в хлебницу в надежде найти там что-нибудь не до конца окаменевшее, и ведь находит. Коржик, посыпанный орехами, в целлофане и сочник с творогом. Не лучшее сочетание на сон грядущий, а что делать? Потом он долго и бессмысленно всё это жует и запивает, хотя молоко скисло, и творог отдает чем-то нехорошим, жует и глядит в пустоту, а в голове нет ни единой мысли ни о чем. Хотя нет, одна мыслишка блуждает по закоулкам сознания, но в силу полной своей невыполнимости не набирает подобающей императивной силы: выпить бы. Выпить бы водки, думает кондуктор. Но водка закончилась вчера. Затем он, шаркая ногами…

– В обуви с улицы, – с удовольствием напомнил Вергилин.

– Да, в той же обуви бредет в комнату. Не зажигая свет, садится на топчан – никогда здесь не было ни дивана, ни кровати, ни какого иного семейного ложа, а лишь топчан, чье появление забылось, а происхождение темно, – садится и снова смотрит в пустоту. Другой бы на его месте включил телевизор, отвлекся бы от тяжких мыслей или в нашем случае от полного отсутствия таковых за просмотром какой-нибудь вздорной развлекательной программы с дикими криками: «Приз в студию!!!» Но телевизора тоже нет… Перед тем, как лечь не раздеваясь и провалиться в неверный старческий сон с какими-то ни с чем не сообразными цехами, вокзалами, лицами из прошлой жизни, кондуктор обводит тусклым взором свою жалкую обитель. И прямо перед собой, на единственном, разумеется – колченогом стуле видит черного человека в шляпе. Не человека даже, а силуэт, слабо обрисованный в кромешной темноте светом от бьющего в кухонное окно уличного фонаря. Крик застревает в горле кондуктора, конечности холодеют и, похоже, случается неприятность интимного свойства. «Вот и смерть моя пришла, – тем не менее вполне логично размышляет кондуктор. – Водочки так и не выпил напоследок…» Но ничего не происходит. Ничего мистического, вызывающего болезненные ассоциации с адскими муками. Все прозаично, обыденно, как наша жизнь и наша смерть. «Поговорим?» – спрашивает человек в шляпе тихим голосом. Кондуктор кивает, не имея сил шевелить языком. «Зачем ты меня из трамвая выкинул?» – «А проезд оплатить» – наконец выталкивает из пересохшей глотки кондуктор. «Разве ты не видел, что я умер?» Теряя всякое различие между сном и реальностью, кондуктор начинает привычно хорохориться: «Почем мне знать? Я не доктор, для меня что живые, что мертвые – все на одно лицо…» – «Хорошо же, – говорит человек в шляпе. – С завтрашнего утра будешь возить живых за деньги, а мертвых бесплатно. И не вздумай перепутать! Уж тогда тебе несдобровать…» – «Меня же уволят!» – «Придумай что-нибудь. Ты ведь не захочешь, чтобы я приходил к тебе каждую ночь, да еще с дружками?» Кондуктор показывает головой: нет, не захочет. «Так продлится, пока не научишься отличать мертвых от живых. Поверь, это не так просто, как тебе может показаться. И когда за смену не ошибешься ни разу, я оставлю тебя в покое. Прощай, прощай и помни обо мне!..

Кармазин перевел дух и замолчал.

– Не знаю, как у кондуктора, – сказал Вергилин, вытирая загривок платком, – а у меня крик застрял даже не в горле, а где-то в надключичной ямке. Уже по этой истории видно, что вы не местный, но интуитивно уловили наш особый мухосранский дух.

– А такой существует? – удивился Кармазин, смеясь.

– Конечно. Здесь у нас все происходит не так обостренно, как в других местах. Без надрыва, без пожаров и потопов. Живи Отелло в Мухосранске, он пожурил бы Дездемону и в худшем случае дал бы ей развод, а так и вовсе забыл бы к вечеру про злосчастный платок. Король Лир не стал бы связываться с обнаглевшей родней, подселившей к нему в квартирку гастарбайтеров, а заперся бы в кладовке и мастерил бы там кораблики из спичечных коробков.

– Гамлет ездил бы с Клавдием на рыбалку, – подхватил Кармазин, – а по праздникам дрался с ним по пьяной лавочке и с переменным успехом, пока Гертруда с Офелией выясняли на кухне, чья очередь вызволять благоверных из обезьянника.

– Вот и ваш призрак скорее не мрачный, а деловой, – покивал Вергилин. – Разрулил, что называется, проблему… Пойдемте, я вас провожу. Скоро совсем стемнеет, а после вашей импровизации мне в этих кустах все же немного неуютно. Позволено мне будет узнать, куда вы добирались трамваем, пока не обнаружилась пропажа?

Кармазин неопределенно пожал плечами.

– Туда я нынче определенно опоздал, – сказал он с философским бесстрастием.

Они снова оказались в пустынной аллее. Вергилин поддерживал Кармазина под локоть, оба молчали. «Как он тут оказался? – лениво подумал Кармазин. – Как он вообще постоянно оказывается в том же месте, что и я? Может быть его – несколько? Что если какой-то существенный процент городского населения составляют вот такие услужливые типчики без возраста, без особых примет и без каких бы то ни было иных занятий, кроме светских бесед со мной ни о чем?»

Из встречного трамвая вышла пожилая дама в клетчатом плаще, в вязаном берете растаманских цветов и в кремовых брюках. Переходя дорогу, она отчего-то не озиралась по сторонам, как полагалось бы из соображений безопасности, а внимательно разглядывала некий предмет в своих руках.

– Позвольте полюбопытствовать! – звучно обратился к ней Вергилин. – Это не кошелек ли у вас?

– Кошелек, – с удивлением ответила дама. – Как вы узнали?

– Мой друг, – сказал Вергилин, плавным жестом вводя притихшего Кармазина в контекст беседы, – не так давно потерял аналогичный предмет. Вполне возможно, он выронил его в салоне трамвая, но на пути следования в прямом направлении, а не обратном, как сейчас.

Дама поравнялась с ними и теперь глядела с тем выражением лица, в котором легко сопрягались подозрение и доброжелательность. В конце концов, эти двое мужчин выглядели вполне прилично и никак не могли считаться шаромыжниками в поисках чужой собственности.

– Если вы назовете мне сумму… – сказала пожилая дама, обращаясь к Кармазину.

– Лучше я назову вам фамилии на визитках, – предложил тот. – А сумму я все едино не помню.

Пока он перечислял фамилии, а дама строго, словно учительница, выслушивавшая у доски урок из уст если не отличника, то по меньшей мере успевающего ученика, кивала в такт его словам, Вергилин куда-то убрел, но вскорости вернулся чрезвычайно довольный.

– Что ж, – промолвила наконец пожилая дама. – Вы не ошиблись ни в чем. Возвращаю вам потерю. Впредь будьте осмотрительнее, молодой человек.

Кармазин рассыпался в обильных и бессвязных благодарностях.

Когда они наконец оказались предоставлены себе и друг другу, Кармазин сказал:

– Положительно это какое-то чудо.

– Это не чудо, – поправил его Вергилин, – а цепочка последствий.

– Вы серьезно полагаете, что нужно было бросить камешек в пруд, чтобы кошелек вернулся ко мне? – сощурился Кармазин.

– У вас есть другие гипотезы? – Вергилин выставил перед собой пятерню и начал загибать пальцы. – Камешек упал в пруд. Достигнув дна, он разбудил рыбу, какого-нибудь там карпа, который в испуге кинулся к противоположному берегу и спросонья заглотил наживку у одного из рыбаков. Возле пляжа всегда кто-нибудь рыбачит, надеясь на авось… Рыбак, довольный подвалившей удачей, сматывает удочки и спешит домой, в лоно семьи, с категорическим требованием означенного карпа ему немедленно зажарить, невзирая на угрозу ихтиофтириоза, крустацеза или, страшно сказать, бранхиомикоза.

У Кармазина отпала челюсть.

– Его супруга, – с энтузиазмом продолжал Вергилин, – без большой охоты отправляется в ближайшую продуктовую лавку с тем, чтобы купить растительного масла и бутылочку беленькой. Согласитесь, нечасто случается, чтобы кормилец воротился домой с добычей! Но в лавке как назло закончилось масло того сорта, к какому хозяйка привыкла за годы продуктового разнообразия. Это раньше масло было одного сорта на все случаи жизни – подсолнечное, из сортов Передовик, Первенец и Саратовский 82… Садясь в трамвай, чтобы проехать пару остановок до универсама, хозяйка вспоминает, что нужно купить еще туалетной бумаги, сайру в собственном соку, хотя не очень понимает, какой у сайры может быть сок, йогурт внукам и бифидок себе. В задумчивости взгляд ее падает на трамвайные ступеньки. Там лежит кошелек. Ваш кошелек, который вы по рассеянности выдернули из кармана собственной рукой перед тем, как ухватиться за поручень. Ее первая мысль – опросить пассажиров. Но в салоне никого нет, и даже кондуктор ушел в кабину поболтать с водителем. Остается лишь подобрать бесхозную находку, что пожилая дама и делает, еще не ведая, что в силу общей предопределенности последствий на остановке встретится с нами… – Вергилин остановился и внимательно посмотрел на Кармазина. – Здесь я должен был бы сказать, что это всего-навсего шутка, а на деле все было иначе и намного проще, но я этого делать не стану.

– Вы сочинять не пробовали? – рассмеялся Кармазин чуточку покровительственно.

Вергилин ухмыльнулся и сказал ему с заговорщицким видом:

– Скамейка пуста.

– Что это значит? – рассеянно спросил Кармазин, снова и снова перебирая визитки, словно они составляли наибольшую ценность из всего содержимого кошелька.

– Ваш покойник удалился по своим делам, – пояснил Вергилин.

– Куда он мог удалиться? – опешил Кармазин.

– Но вы сами указали ему точный маршрут и обрисовали план действий, не так ли? – изумился Вергилин.

Звездное эхо

Всякий раз, как ребенок выбрасывает игрушку из своей колыбели, он вызывает возмущение в движении всех звезд во Вселенной.

Джеймс Джинс

…Для планеты Роллит, издревле известной во всей цивилизованной Вселенной как «Жемчужина Мироздания», настала пора тяжких испытаний. Чудовищные по силе катаклизмы раздирали ее изнутри, круша в щебень некогда величественные горные хребты, обращая в зловещие пепелища зеленые ковры бескрайних лугов, выплескивая гигантскими волнами на хрустальные города побережий прежде ласковые воды лазурных морей. Тучи пыли и гари скрыли за собой бездонную бирюзу небес, и чистый кристалл солнца изредка пробивался сквозь них багровым глазом Веды. Роллитяне толпами покидали разрушенные города, унося с собой уцелевший скарб, в надежде обрести спасение в просторных до-линах, но находили одни лишь изрытые трещинами, вздыбленные землетрясениями пустыни да болота, кишащие выползшей из растревоженных недр ядовитой нечистью. По прекрасным когда-то, а ныне мертвым, подсвеченным огнями пожаров, искореженным непрекращающимися подземными толчками улицам рыскали хищники-трупоядцы. Древняя цивилизация роллитян уходила в прошлое. Лишь горстка ученых, замуровав себя в бронированных стенах орбитальных лабораторий, обреченно и самозабвенно запечатлевала в памяти холодных машин каждый миг разворачивающейся трагедии. Никто и не помышлял о том, чтобы доискаться причин рока, поразившего «Жемчужину Мироздания». Всеми руководил один порыв: сохранить знание, хотя бы крупицы его – с тем, чтобы донести до других, которые придут сюда позже, зловещее предупреждение… О чем?! О какой беде, подстерегающей мирные, идущие прямыми дорогами к совершенству разумные расы?

Быть может, те, другие, найдут ответ.

А на дальних орбитах, выжидая свой час, не торопя событий, уже замерли галактические стервятники – звездолеты таинственной, враждебной всему доброму и светлому, коварной и злобной империи Моммр…

* * *

Колобов нервно перевернулся с боку на бок, но ощущение неудобства не прошло. Ему было тяжко. Мешали руки, мешали ноги, сковывала движения постылая грудная клетка, колом застрял в теле чертов позвоночник. И лучше не вспоминать было о черепе, словно в насмешку гарротой стянувшем непомерно разбухший мозг. Во рту было то ощущение, о котором покойный дед Колобова мудро говаривал: «Быдто медведь насрал».

Спихнув с лица многопудовое одеяло, Колобов удумал было позвать жену Цилю, но трудно вспомнил, что третьего дня уехала она в отпуск, на юг. И если следовать элементарной логике, то, окажись Циля дома, уж наверняка не было бы прошлого вечера. Эта мысль радости ему не доставила. Она могла предвещать лишь то, что в холодильнике нет желанной бутылочки минералки «Арзни», даже и не пахнет ледяной простоквашкой в банке из-под съеденных намедни соленых огурчиков… пряных, при чесночке и перчике… в ядреном рассольце…

Колобов тихо застонал и разлепил неподъемные веки. Ему тут же захотелось смежить их вновь. Ну, если не навсегда, то хотя бы до приезда Цили.

Дело в том, что из этой суровой действительности на него надвигалось полное укоризны аскетическое лицо Дедушева.

– Вий чертов, – сказал Дедушев. – Убить бы тебя за твои дела.

Колобову стало запредельно плохо и жаль себя.

– За что? – прошелестел он, чуть не плача. – За какие дела?

– Ну что ты с собой творишь? – с озлоблением воскликнул Дедушев. – Ты ведешь безобразный, похабный образ жизни! Стоило жене исчезнуть – и ты словно с цепи сорвался!

Колобов с натугой приподнялся на своем одре.

– Тебе этого не понять, – уже связно произнес он. – Ты никогда не был женат. И не будешь. Такие, как ты, обречены на вечную свободу. Но они же ни хрена в этом деле не смыслят! Вот и ты, Дед, раб своей свободы, мученик ее. Бедолага.

– А ты, значит, подался в невольники?

– И этого тебе не понять. Как сказал мудрец, что имеем – не храним, потерявши – плачем. Дай закурить, а? Там, на столе.

– Не дам! – снова озверел Дедушев. – А вот в морду дам, и с удовольствием!

– Н-ну! – слабо изумился Колобов, подобрал, как сумел, прихотливо переплетенные конечности и почти сел. – А как ты это сделаешь? Кулаком или чем?

– Уж чем придется. Лучше вставай, не зли меня!

Дедушев был одержим идеей хоть как-то изменить мир к лучшему. Будто мир и так не хорош! Например, изобрести нечто этакое, способное осчастливить всех. Или пусть не всех, но многих. На худой конец, в масштабах родного города, где родился, вырос и обречен был умереть непризнанным. Надо было отдать ему должное: он боролся за счастье людское, не щадя ни окружающих, ни себя. С этим приходилось считаться.

– О, господи, – Колобов обхватил руками голову. – Ты что же, воспитывать пришел? Почти тридцать лет ты преследуешь меня своими рацеями. Будто я преступник какой, алкоголик или, там, гуляю безбожно. Тоже мне, прокурор!

– Я не прокурор, – промолвил Дедушев грустно. – Я твоя совесть.

– Ну и видок у нее, голубушки, – огрызнулся Колобов. – Брюки бы, что ли, погладила с прошлого сезона или ботинки почистила. А лучше бы купила новые.

– Ты на себя посмотри! – парировал гость.

– Не хочу. Вот умоюсь, щетину сниму, кофейцу вдену – тогда и посмотрю. И тебе покажу в назидание.

– Что ты делал прошлым вечером и ночью?

– Не надейся. Никакой клубники. Зашел в гости к Бабьеву, а там как раз четвертого искали для пульки. Ну и расписали мы ее, родимую. Естественно, под пивко…

– Послушай, Колобок, а тебе никогда не хотелось вместо пульки этой дебильной почитать хорошую книгу? По дому что-нибудь сделать? Вот у тебя плинтус отошел, кран течет на кухне. Замок на двери закрывается через раз, зато открывается на любой тычок.

– Поспорил бы я с тобой, – поморщился Колобов. – Насчет пульки-то. Большого потенциала времяпрепровождение. Не хуже шахмат! Да голова трещит. Замок я, разумеется, починю. Авось по утрам не доведется видеть твою скисшую вывеску. А книги… Что их читать? Уж очень много пишут, да и заумно: всего не перечтешь, а что прочтешь – не поймешь.

– Так думать же надо читаючи! Головой, а не хребтом, как бронтозавр. И вообще, думать полезно. Вон ты вчера пять кусков в преферанс оставил…

– Ни фига! Только штуку!

– Неважно. В общем, время ты попусту растранжирил, псу под хвост, драгоценное свое жизненное пространство урезал. Да еще накурился под завязку, пивом пропитался, а утром встать без посторонней помощи не можешь. Ведь твоему организму, Колобок, такие кувырки уже противопоказаны, ресурс-то повыработан.

– Что тебе за дело до моего ресурса? За свои беспокойся!

– Не мне одному дело. И некоторым другим.

– Кому это «другим»? – насторожился Колобов.

– Тебе ничего не говорит такое слово – «Роллит»?

– Лекарство какое-нибудь, – осторожно предположил Колобов.

– Отнюдь, – прокряхтел Дедушев, с натугой водружая на прикроватный столик некий агрегат, весьма схожий с донельзя ободранным и раскуроченным портативным телевизором старинной модели. – Понимаешь, Колобок, задумался я как-то о причинно-следственных связях…

– Сразу видно: не о чем человеку думать, – съязвил Колобов.

– Долго думал, все утро, – продолжал Дедушев, не реагируя. – И вдруг понял, что все в нашей Вселенной накрепко увязано. То есть ничего нельзя сделать без последствий космического масштаба!

– Ещё бы, – не унимался Колобов. – Вот я ночь не спал – зато полдня продрых, благо выходной.

– А связи-то непростые! Они – ох, какие сложные, от атома к атому, да лавиной – от атома к звезде. Как эхо в горах: ты крикнешь из баловства, а со склона оползень стронется, целое селение в пудру сотрет. Так и во Вселенной: тянутся нити, перекрещиваются, сплетаются в сеть. Дернешь за одну – звезда качнется. Звезда качнется – Галактика дрогнет!

– Что-то не пойму, при чем здесь я.

– А при том, что я сконструировал прибор, который эти нити отслеживает. И выдает на телеэкран визуальную информацию с другого их конца. И знаешь, что получается?

– Что?

– То, что все мы – каждый человек на нашей планете – связаны этими ниточками с целыми галактическими объектами. Со звездами, с шаровыми скоплениями, с туманностями! Причем каждый наш поступок проецируется на соответствующий объект и влечет за собой изменение в его состоянии. Я же тебе говорю: эхо, только не горное – звездное!

– Подожди, – Колобов помотал дурно соображающей головой и скривился от боли. – Выходит, что же? Я поднял руку – а там, в Галактике, катаклизм? Я чихнул – а какая-то звезда, про которую я и не слышал ни разу, пятнами покрылась?!

– Примерно так, – согласился Дедушев. – Ну, если ты руку поднимешь, ничего особенного не произойдет. Вот если ты эту руку сломаешь – нехорошо будет. А теперь представь, как аукнулось твое вчерашнее похождение планете Роллит, с который ты, злодей, завязан!

– Роллит, – пробормотал Колобов. – А где это?

– Зачем тебе знать – где? – рассердился Дедушев. – Не задавай вопроса – где, спрашивай – как!

Он ткнул пальцем в затерянную среди переплетения проводов кнопку, и экран мгновенно, без предисловия, заволокло черным дымом, сквозь который прорывались языки багрового пламени.

– Ой, блин, – сказал Колобов растерянно. – Как же там жить-то?

* * *

…Силы Соединенного Разума Галактики услышали зов гибнущей планеты слишком поздно, чтобы вмешаться в раздирающие твердь «Жемчужины Мироздания» процессы: пусть не погасить – хотя бы ослабить взбунтовавшуюся стихию. Но и теперь, когда разрушение зашло чересчур далеко, не все еще было потеряно. На огромных звездолетах тысячепарсековыми прыжками к агонизирующему миру спешила помощь. Пища, медикаменты, саморазвивающиеся из эмбрионов временные жилища, генераторы энергии – все это в сопровождении добровольцев-специалистов, готовых пожертвовать собой во имя спасения братьев по разуму.

Но на подходах к окутанной дымом и пламенем планете Роллит спасатели были вынуждены остановиться. Они натолкнулись на мощную, почти непреодолимую преграду – барьер из силовых полей, воздвигнутых пришельцами из империи Моммр. Стервятники не хотели, чтобы кто-то посягал на их добычу.

Откуда возникла эта цитадель мрака – никто не знал. Не было известно ни единого случая благоприятного исхода контакта с имперцами – все встречи заканчивались неспровоцированными нападениями, гибелью одной стороны или бегством другой. Ходили слухи, что это была странная, противоестественная раса полулюдей-полуроботов, запрограммировавшая себя на уничтожение всего немоммрского, существующая по жутким законам воплощенной в реальность формальной логики. До открытого противоборства дело пока не доходило – с могуществом Разума нельзя было не считаться. Но и Моммр не стояла на месте, тайно, скрытно наращивая свою мощь, чтобы однажды бросить вызов остальной Вселенной.

Неужели настал этот страшный миг?

Если в Галактике разразится война, никто уже не придет на помощь роллитянам. Не до отдельных планет будет, когда речь зайдет о судьбах целых звездных систем.

Как, из каких сокровенных источников черпала империя Моммр свою злую силу? И что можно предпринять для ее скорейшего обуздания? Да и возможно ли это теперь вообще, перед лицом катастрофы на Роллит?..

* * *

Ровно в семь часов внутри безотказного, давно и тщательно отлаженного организма Олега Олеговича Вольфа сработал невидимый, но раз и навсегда заведенный будильник. И хотя был выходной, не имело никакого смысла отступать от изначально установленного распорядка дня – да и всей жизни.

Не вставая, Вольф сделал несколько дыхательных упражнений из арсенала всемогущей йоги. Затем поднялся, накинул махровый халат и прошествовал в ванную. Смахнув с красивого, мужественного лица остатки сна, вернулся в спальню – настал черед гантелей и велотренажера. На исходе четвертого десятка лет Вольф не изменял установленному некогда порядку. После получасовой гимнастики последовали холодный душ, обтирание жестким полотенцем для стимуляции кровообращения и еще несколько йоговских асан – против единственно досаждавшей Вольфу близорукости. Стоя перед зеркалом и снимая жиллетовским станком пену со щек, Вольф спокойно изучал себя – это было не самым худшим из каждодневных ритуалов. Ни морщин на высоком, с залысинами лбу, ни седины в ровно уложенных прядях волос. Впереди еще три-четыре десятилетия полноценной творческой жизни. Несколько публикаций, монография, докторская диссертация. Затем – перевод в Москву, лаборатория в институте или, чем черт не шутит, директорство. Биография Вольфа напоминала ему, да и окружающим, вектор, устремленный в будущее, не подверженный ни отклонениям, ни даже случайным возмущениям. Житейские соблазны, пустое времяпрепровождение, пресловутый «прекрасный пол» – все тлен, все избыточная информация. Следовательно, вектор Вольфа несся мимо.

В крохотной кухоньке Вольф сам приготовил себе чай и бутерброды. Сам же и съел. Сам же и вымыл посуду. Затем, сбросив халат, облачился в изысканный финский костюм и не упустил надеть галстук, хотя и знал, что на улице зной. Посмотрел на часы – без четверти девять. Он как раз поспевал к открытию публичной библиотеки. Интернет интернетом, но не все еще первоисточники положены на цифру… Подобрал в прихожей заблаговременно уложенный атташе-кейс, проверил перед зеркалом центровку галстучного узла и аккуратность пробора. Опустил на глаза забрало темных очков с диоптриями. Полный порядок.

На лестничной площадке Вольф едва не столкнулся с соседкой сверху. Звали ее, кажется, Анжелика – нелепое, заимствованное из дешевой беллетристики имя, свидетельствовавшее о духовной бедности родителей. Но сама Анжелика была хороша, пусть даже и с легким налетом вульгарности – чуть гуще тени на веках, чуть больше помады на губах, чуть сильнее беспорядок в прическе, чем того требуют каноны безупречного стиля. И шифоновое платье чуть короче, нежели подобает замужней женщине. Хотя и молодой, красивой и бездетной. А муж Анжелики, неопределенных занятий субъект по фамилии Медведков, был пьяница и бытовой дебошир. Вероятно, руку на жену не раз поднимал. Мстил ей за красоту? Вполне в его духе.

Анжелика вскинула взгляд колдовских зеленых глаз на Вольфа, и тому почудилось в них нечто вроде просьбы. О чем? Он не знал. Губы Анжелики шевельнулись, прошелестев невнятное приветствие, и застыли, как если бы она вдруг задумалась, не заговорить ли с этим холеным, благополучным, живущим в недоступных для нее сферах мужчиной, словно сошедшим с киноэкрана на не так чтоб очень опрятную лестничную клетку. Но они не были коротко знакомы, и поэтому сработали условности подъездного этикета: Анжелика молча отвела глаза.

Вольф посторонился, пропуская женщину, и чуть кивнул. В его отлаженной, настроенной на десятилетия душе-программе наметился непредвиденный сбой. Но Вольф легко подавил его в зародыше. Если когда-нибудь он позволит собственной голове закружиться, то, разумеется, по поводу женщины из своего круга, чтобы гарантирована была полная общность интересов и увлечений. И, безусловно, свободной. Анжелика была чужда науке: она работала чуть ли не продавщицей в овощном магазине. И к тому же состояла в зарегистрированном браке, хотя Вольф и не мог одобрить образ жизни ее супруга.

На улице он задержался, чтобы купить бутылочку минеральной в уличном киоске. Пересчитывая сдачу, ненароком покосился на окна своего дома. Как странно – в одном из них, прижавшись к стеклу щекой, стояла Анжелика.

* * *

– Врешь, – сказал Колобов без особой убежденности. – Ты все мне наврал. Я тут ни при чем. Это анимация, три-дэ-рендеринг. Или гадовский блокбастер, ты их с пиратских торрентов снимаешь, лицемер несчастный.

Он сидел за кухонным столом, слепо тычась носом в литровую чашку с кофе. Всклокоченный, весь в порезах – рука во время бритья ходила ходуном.

– Дурень, – сказал Дедушев. – Где я возьму денег на канал такой ширины? При моей-то зарплате!

– А нигде. Ты втихаря хакнул провайдера. А теперь врешь.

– Хорошо. – Дедушев хлопнул ладонью по костлявому колену. – Уговорил. Проведем эксперимент. Я оставляю свой телевизор включенным, а ты сейчас умышленно причинишь какой-нибудь ущерб своему бесценному здоровью. Или совершишь неблаговидный поступок. А потом мы вместе поглядим, что станется с Роллит. Не могу же я, в самом деле, в собственной, как ты полагаешь, анимации предвидеть твои грядущие свинства!

– Что ж такое придумать? – неуверенно спросил Колобов. – Может, своровать что-нибудь?

– Валяй. Своруй у меня кошелек, там сотня с мелочью.

Дедушев развернулся задним карманом брюк в сторону Колобова и сделал вид, что не обращает на того ни малейшего внимания.

– А как же эти чудики? – пробормотал Колобов. – Они же там совсем погорят.

– То-то, осознал! А то не верил… Все только о себе и думаешь, а тут в твоих руках судьба целого мира!

– Что же мне делать? Крылышки из кисеи ладить? Стать активистом Общества спасения на водах? Или организовать Союз борьбы с компьютерными играми в рабочее время? Пользуешься ты. Дед, моей доверчивостью и впечатлительностью! А мне и без тебя тошно.

– Понятно, отчего. Во-первых, тебя совесть проснувшаяся гложет, а во-вторых, работает обратная связь. Ты взбаламутил роллитянам планету, а их страдания отраженным эхом будоражат твой организм. А как ты жил раньше, пока жена дома была?

– Ну, как, как… Нормально жил! Дом, работа, дом, работа. В общем, все так живут. Ну, в кино сходишь иной раз. На природу в выходные смотаешься… Скучновато, наверное.

– Вот и роллитяне так же существовали. Ровно, стабильно, без взлетов, но и без закидонов. Их планета не стала для галактики источником новых идей, научных открытий. Она была просто красивым курортным местечком.

– Выходит, я неправильно жил?

– А ты что же, всерьез полагаешь, будто от тебя есть какая-то польза? Оттрубил свое с восьми до семнадцати, погонял в своей лаборатории пасьянс на экране, в сортире покурил, а кончил смену – рога в стену. Это тебе польза от такого способа существования, а не обществу. Ты сам залез в житейский тупик и целую планету туда же заволок. Попробуй на моей планете Идеант разразись катаклизм, они его живо в узду заберут, да еще к делу применят!

– Что, и у тебя есть планета? – ревниво спросил Колобов.

– У всех, – спокойно ответил Дедушев. – Я же говорю – все мы связаны со звездами незримыми узами родства. Только не чувствуем за собой ответственности. Вот как ты!

– Я… – Колобов понурился. – Что я? Я-то уже того… Чувствую.

Он сгреб со стола грязную посуду и понес в мойку. Его одолевали непривычно тяжелые, объемные мысли. О Вселенной, о звездах и планетах. О судьбах цивилизаций.

– Надо их как-то выручать, – сказал он в унисон своим думам. – Что бы тут этакое изобрести? А, Дед?

– Курить брось, – посоветовал тот. – Кран почини. Плинтус прибей. Полы пропылесось. Живешь в некомфортных условиях, а у них там мантию лихорадит.

Колобов сходил за разводным ключом.

– А этот твой Идеант, – сказал он. – Он далеко от моих?

– Порядочно. Да только расстояние здесь не помеха. Если хочешь знать, идеантцы давно уж к твоим прилетели. И аморайцы. И найвиане – это Веры Лисичук из техбюро планета.

– Как же, как же. Комсомолка, спортсменка, просто красавица!

– Не ерничай. Правильно живет девчонка, потому и планета у нее правильная. Так вот, все мы уже там. Только высадиться не можем.

– Опасаетесь? – с неодобрением спросил Колобов.

– Вовсе нет. Барьер там, Колобок. А за барьером – боевые звездолеты.

– Чьи? – Колобов от изумления упустил на пол истрепанную прокладку. – Кто посмел?!

– Есть такая пакостная сила в Галактике – империя Моммр. Темная сила. Живут по нелюдским законам. Для себя-то, наверное, тоже правильно, да только получается, что окружающим – во вред. Никто с ними не может договориться, а они не хотят. Думают, будто лишь они одни – истинно прогрессивная цивилизация, а все прочие – выродки. Вот они-то и дожидаются, когда Роллит дотла выгорит.

– Все же я чего-то не понимаю, – сказал Колобов. – Ты говоришь, происходящее там – лишь проекция наших поступков на галактические процессы. Роллит, то есть я, допустим, гибнет. Идеант, то есть ты, спешит на помощь. Все как будто сходится: ты сидишь здесь и давишь на мою размягченную психику. Но почему там очутились какие-то найвиане?

– Никаких парадоксов. Верочка Лисичук давно к тебе неравнодушна, это видят все. Кроме тебя, естественно, потому что ты слишком ленив, чтобы на работе думать о чем-то, помимо обеда и получки. Вспомни: разве не предлагала она тебе вступить в общество любителей бега? А в турпоход на сопки не зазывала разве? А в театральный кружок?

– Было, – нехотя согласился Колобов.

– И заметь: все это не потому, что она вознамерилась отбить тебя у жены. Подобная мысль чужда ее нравственно цельной натуре. Просто ей невыносимо видеть, как ты, неплохой, в общем-то, мужик, тратишь себя по пустякам.

– Дед, – вдруг встрепенулся Колобов. – А давай тебя на ней женим!

– Псих! – обиделся Дедушев.

– А эти… Как их?.. Аморайцы? Они кто?

– Твоя жена Циля.

– Ну, ты даешь!

– А что тут удивительного? Вот она уехала и сейчас там, на юге, вместо того, чтобы развлекаться на всю катушку, места себе не находит. Как-то ее ненаглядный, чем-то он сейчас питается, и кто же за ним, разнесчастненьким, приглядывает? И вообще у меня есть сильное подозрение, что она тебя элементарно любит.

– Верно, – горделиво сказал Колобов. – Цилька у меня такая. Баба что надо. Тогда последний вопрос: кто стоит за этими гадами из империи Моммр?

– Ни за что не угадаешь!

– Неужто Бабьев? Сильно он вчера пасовал на трех тузах против меня.

– Мелкая, ничего во Вселенной не значащая планетка Шушуга, куда свозят всякий галактический хлам, если ему не найдется иного применения.

– Ежикян? На техсоветах все время на меня тянет.

– Газопылевая туманность без всяких перспектив на планетообразование!

– Сдаюсь, – Колобов поднял руки кверху. – Не иначе, как сам шеф Пентагона.

– Вольф.

– Кто-кто?!

– Вольф. Надёжа наша и светило, без пяти минут доктор наук, обладатель самых твердых моральных устоев во всем нашем славном институте, да и в городе тоже.

– Быть того не может! Он же такой положительный, что его в электролизе можно использовать вместо анода!

– Вот именно. Недавно он имел беседу с директором о необходимости сократить штаты и перейти на новую систему премирования. Предлагал, в частности, упразднить вашу лабораторию, свернуть тематику, а фонды передать на более перспективные разработки.

– Но ведь, если по совести, правильно же предлагал!

– Неправильно, Колобок. Беда не в вашей тематике, а в том, что вы ее завалили. Ваша работа, доведи ее кто-нибудь до ума, ничуть не плоше того, чем занят Вольф. Но он будущего за ней не видит, не знает людей, которые бы ваш завал расковыряли. И поэтому не без оснований полагает, что его личная синица в руках полезнее вашего убогого заморенного журавля.

– Вообще-то есть в нем что-то от автомата, – заметил Колобов раздумчиво. – Поговаривают, он никуда, кроме библиотеки, не ходит.

– Ходит, – возразил Дедушев. – На теннисный корт. Полезно для здоровья, а здоровье нужно для реализации его, Вольфа, замыслов. Кто же, в самом деле, будет двигать науку? Не ты же, куряка и лентяй. Не мусорный же Бабьев, не Ежикян газо-пыльный. Он, Вольф.

– Мом-мра, – с ненавистью сказал Колобов.

* * *

Домой Вольф вернулся необычно рано. К его разочарованию, в ущерб традиционному распорядку библиотека оказалась закрыта на санитарный день. Что бы это могло значить – санитарный день в библиотеке? Травля книжных червей инсектицидами? Поголовная вакцинация обслуживающего персонала противостолбнячной сывороткой? Так или иначе, планы изучения научных раритетов пошли прахом. В плотном жизненном графике Вольфа внезапно образовалась четырехчасовая прореха.

Он не торопясь избавился от прокаленного солнцем пиджака, ослабил узел галстука. Прошелся по комнате, ведя пальцем по книжным переплетам, втрамбованным в стеллаж, от стены до стены – пыли набралось преизрядно. Ткнул все тем же пальцем в клавишу угнездившегося под письменным столом системного блока. Тот с готовностью вышел из спячки и высветил на экране двадцативосьмидюймового монитора приглашение к игре в «Лабиринт смерти». Что ж, даже Олег Олегович не чужд был мелких слабостей. В этой игре жизни Вольфа ничто не угрожало: он в два счета достиг Черных Ворот, отягощенный добытым в схватках с подземной нечистью золотом, быстренько разделался с жутковатым Безымянным и его демонами. Выслушал исполненную в его честь пафосную мелодию – как и вчера, и третьего дня, и месяц тому назад.

Вольф сел за стол, придвинул поближе клавиатуру и уверенно выстучал заголовок: «К вопросу о…». Здесь он испытал некоторые колебания и, чтобы освежить в памяти личные творческие планы, вывел поверх текста окно органайзера с реестром проблем, о каких надлежало довести до широкой научной общественности его, Вольфа, личные соображения.

В прихожей коротко тренькнул звонок.

Кто бы это мог быть? Неужели снова собрание квартиросъемщиков? На гладком лице Вольфа мелькнула гримаса неудовольствия. Он не любил долгие и беспредметные обсуждения.

На пороге стояли два расхристанных субъекта. И оба положительно были знакомы Вольфу.

– Прошу прощения, – сказал первый, в мятой безрукавке, линялых джинсах и пыльных кроссовках, что мало согласовывалось с его далеко не юношеским обликом и уж никак не вязалось с выпуклым, через ремень, животом. От него отчетливо пахнуло отработанными пивными парами.

– Разрешите пройти? – спросил второй, туалет которого состоял из архаических кримпленовых брюк, бежевой сорочки под блеклым пиджаком, в каком хозяин его, очевидно, танцевал еще на выпускном балу в средней школе, и каких-то непотребных пегих ботинок. Под мышкой сомнительный субъект держал некий прибор, определенно напоминавший портативный телевизор с электронно-лучевой еще трубкой в жутком состоянии.

Первый, похожий на сильно запущенного интеллигента, работал в «тупиковой ветви» – лаборатории, целую вечность корпевшей над никому не нужной темой. «Кит на заклание, – отлаженный на все случаи жизни мозг Вольфа генерировал версии, тут же выдавая варианты поведения в возникшей ситуации. – Пришел молить о снисхождении. Отказать. Выпроводить и сообщить заму по науке. Всемерно ускорить прохождение докладной записки о реорганизации». Второй чем-то занимался в другом, тоже сомнительном, отделе с экзотическим названием «Полигон», где воплощались в металле и обкатывались отдельные прикладные разработки института. «За компанию с первым. Нес телевизор на свой «Полигон», чтобы отремонтировать в рабочее время с использованием институтских технических ресурсов. Нет, сегодня воскресенье. Значит, берет халтуру на стороне. Такие приборы в ходу еще в охранном бизнесе криминального толка. Инициировать комиссию по проверке использования материальных ценностей в отделе «Полигон». А пока обоих выпроводить».

– Чем обязан? – Вольф отступил на шаг, чтобы его не накрывало пивным выхлопом, и это позволило непрошеным визитерам просочиться в прихожую.

– По важному делу, – сказал второй и, неловко поклонившись, представился: – Дедушев.

– Колобов, – назвался первый. – По личному делу. – Он дурашливо хмыкнул и прибавил: – Каковое не терпит отлагательства.

Вольф с натугой прочистил горло и поправил очки.

– Что ж, прошу, – сказал он. – Однако я не располагаю достаточным временем, чтобы…

– Библиотека закрыта, мы только что оттуда, – сказал Колобов и с завистью поглядел на стол. – Это что у вас – «ай-семь»?

– Неважно, – ответил Вольф. – Слушаю вас.

Колобов сбросил кроссовки в прихожей, обогнул хозяина квартиры, будто напольную вазу, и плюхнулся в кресло. Дедушев, помаявшись, проследовал за ним и неудобно пристроился на краешке стула. Ущербный телевизор он бережно прижимал к себе.

– Вы что, смерти моей хотите? – неожиданно зловеще спросил Колобов.

– Не преувеличивайте, – сказал Вольф. – К сожалению, в нашем городе почти ликвидирована безработица, даже среди инженеров. На любом предприятии местной промышленности будут вам рады. Хотя бы на том же камвольно-суконном комбинате. Или в какой-нибудь, – он иронически улыбнулся, – охранной фирме. Но для научно-исследовательского института содержание целой лаборатории, а то и отдела, целиком состоящих из «подснежников», как мне представляется, есть непозволительная роскошь. Ваша тема устарела морально сразу после внесения в план!

– Ваши интриги с фондами меня не интересуют, – обрезал его Колобов. – Почему вы препятствуете звездолетам с планет Идеант, Аморайя и Найви прийти на помощь моей несчастной планете Роллит?

В руке попятившегося Вольфа возник смартфон.

– Не надо никуда звонить, Олег Олегович, – мягко промолвил Дедушев. – Я вам сейчас все обстоятельно разъясню.

– Вы недобрый человек, Вольф, – свирепо вклинился Колобов. – Вы связались с дурной компанией!

– Ты помолчишь наконец? – рявкнул на него Дедушев. – Тоже мне, ангелочек сыскался! Ведь из-за тебя и разгорелся сыр-бор!

– Дед, ты ничего не понимаешь, – огрызнулся тот. – На моем месте мог оказаться кто угодно. Роллит лишь случайная жертва. А скольких на своем веку эти стервятники из империи Моммр уже подмяли под себя?

– Каких момр? – требовательно спросил Вольф. – Что такое Роллит? Кто кого подмял? Я уже… – он глянул на часы, – пять минут жду вашего внятного объяснения, каковое, – Вольф, сколько мог, возвысил голос, – настоятельно необходимо! Ибо вы ведете себя недостойно и оскорбительно!

– Все дело в том, Олег Олегович, – сказал Дедушев, – что вы нехорошо живете. Будто в вакууме. Для вас нет людей вокруг, а есть лишь одни абстрактные функции. Топологические фигуры. Они либо способствуют достижению ваших целей, либо, напротив, препятствуют, И вы, соответственно, либо поддерживаете их существование в пространстве-времени, либо стараетесь свести их возмущающее воздействие к минимуму. Любыми доступными вам средствами. Более того. Если бы вы на сто процентов были убеждены в своей безнаказанности, то не остановились бы и перед насилием.

– Вы обвиняете меня в безнравственности, – холодно произнес Вольф. – Вы называете меня потенциальным преступником! Между тем я в своей жизни и пальцем никого не задел.

– Даже в детстве? – с любопытством спросил Колобов.

– В детстве бывало. Задевал.

– А с девчонками целоваться доводилось?

Вольф побагровел.

– Вы много себе позволяете, – жестко сказал он. – Я никому не разрешу подвергать меня подобным допросам!

– Ладно, ерунда все это, – отмахнулся Дедушев. – Куда страшнее то, что вы, Олег Олегович, существуете не по человеческим законам, а в среде некоторых, чисто формальных, логических ограничений. Люди так не живут. Так могут жить лишь программы в оперативной памяти компьютеров, – он кивнул на системный блок под столом. – И даже если сделать для вас исключение и воспринимать вас в качестве материализованной программы, то окружающее вас общество, людей, природу рассматривать в виде пространства виртуальных образов я категорически отказываюсь, и не просите. И вам не рекомендую.

– Может быть, вы потрудитесь как-то прояснить свои пока что голословные обвинения в мой адрес? – начал закипать Вольф.

– Извольте, – сказал Дедушев и, закряхтев, водрузил на журнальный столик перед собой телевизионную рухлядь, а грубый Колобов предвкушающе заерзал в кресле.

* * *

…Города планеты Роллит были разрушены до основания. В них бесчинствовал огонь. Толпы беженцев, скопившиеся в долинах, видели встающее во весь горизонт смрадное зарево. Кто-то разыскивал потерявшихся в сумятице домочадцев, кто-то отчаянно пытался навести хоть какой-то порядок, кто-то организовывал из врачей, лишившихся клиник, отряды первой – да и последней тоже – помощи.

И за всей этой бездной забот никто поначалу не обратил внимания на то обстоятельство, что губительные подземные толчки прекратились. Что ураганный ветер с ливнем не только валил с ног самых слабых, но и прибивал к земле тучи пепла, сносил с умиротворенных вулканов дымные шапки в океан. Что и океан больше не насылал цунами на избитые, изувеченные берега, напротив – с каждым часом отступал прочь, возвращаясь в очерченные для него пределы.

И когда в просвете низких туч внезапно вспыхнул краешек солнца, о существовании которого успели позабыть, – лишь тогда у несчастных роллитян возникла слабая тень надежды.

Имперские стервятники упустили из виду этот переломный момент. Им было не до того – полагая, что с Роллит покончено, они внимательно наблюдали за непрестанными попытками звездолетов Разума пробить дьявольский барьер. И ждали благоприятной возможности, чтобы вступить в бой.

На дальних от Роллит орбитах установилось шаткое равновесие сил добра и зла. Должно было произойти нечто, склонившее бы чашу весов в ту или иную сторону, вмешательство некой третьей силы. Это было неизбежно.

Незримое присутствие этой загадочной третьей силы первыми почувствовали выродки-киборги. Нельзя было назвать смятением то, что они испытали при этом. Но и безразличием – тоже…

* * *

– Это мистификация, – произнес Вольф, тщательно протирая очки. – Вот уж не думал, что в стенах нашего института может найтись место подобным шарлатанам, как вы, не имею чести знать вашего имени и отчества…

– Игорь Рюрикович, – вставил Дедушев.

– Должен признать, что мне неясны технические средства, какими вы достигли подобного зрительного эффекта. Хотя, конечно, средства графического моделирования уже добились впечатляющих успехов в своем развитии. Я вполне признаю за вами право на некоторое инженерное дарование, иначе вряд ли вам удалось бы задержаться на «Полигоне», где такое умельчество в чести. Что же касается тех целей, какие вы преследовали своей демонстрацией, то они мне предельно ясны. Вы хотите спасти реноме своего коллеги, а если выразиться точнее – соучастника. – Вольф с негодованием мотнул головой в сторону Колобова. – Но пусть у вас не останется никаких иллюзий на этот счет.

– Поимейте совесть, – сказал Колобов. – Или она не входит в число ваших программных установок? Гибнет целая цивилизация, а вы все сводите к мелочевке.

– Вы инженер, Колобов. Вы сотрудник научно-исследовательского института, что никак не является предметом гордости последнего. Но, тем не менее, вы обязаны отдавать себе отчет в полной невозможности подобных, с позволения сказать, феноменов. Что за метафизика такая – незримые, неощутимые для всей научной общественности, но в то же время легко обнаруживаемые и интерпретируемые этим убогим ящиком причинно-следственные связи? Пренебрегающие расстояниями, глумящиеся над скоростью распространения света в вакууме… Где, я спрашиваю, элементарное, известное даже школьнику запаздывание обмена сигналами? Ведь реакция на ваш поступок может воспоследовать там, среди звезд, через сотни, тысячи лет! А уж проинформированы о последствиях будете не вы, а ваши отдаленные потомки. Не говоря уже о мистической обратной связи, якобы выразившейся для вас в тягчайшем абстинентном синдроме.

– Вы, Олег Олегович, напоминаете мне лошадку в шорах, – задумчиво сказал Дедушев. – Нет, скорее ухоженного орловского рысака. В прекрасных шорах в заграничной оправе. Уперлись в актуальные постулаты физики и не желаете от них отступиться, как младенец от маминой ручки. Предельность скорости света в вакууме – лишь допущение, удобное для некоторых теоретических построений существующей науки. Меня это допущение не устроило, и я им пренебрег. Со временем на принципах внесветовой связи, заложенных в мой аппарат, будет построена новая теория относительности, а человечество прорвется к дальним звездам.

– И наткнется на ваших ублюдков, – прибавил Колобов. – На империю Моммр, то есть. Мы уж с Дедом похлопочем, чтобы до потомства было доведено, кому они должны быть благодарны за это счастливое соседство.

– В нашем институте порой происходят странные вещи, – проговорил Вольф. – Нередки, к сожалению, случаи соискания ученых степеней на недостойные темы. Под его крышей свили уютное гнездышко немало лишних людей. Гораздо чаще его сотрудники приносят своей деятельностью существенную пользу отечественной науке и производству. Но вот гениев, соразмерных Ньютону и Эйнштейну, ни в его стенах, ни вообще в пределах нашего города никогда не было.

– Я не гений, – честно признался Дедушев.

– Похвальная скромность, но вы меня не убедили, – отрезал Вольф. – Ни вашим страшноватым синематографом, ни горячими паранаучными доводами, сделавшими бы честь кружку любителей оккультизма и мистики. Пусть вам удалось склонить в свою веру этого человека, – он снова брезгливо кивнул в сторону Колобова. – Но я желал бы, чтобы на мне ваши экзерсисы прервались. Иначе я вынужден буду обратиться в соответствующие инстанции.

– Это на вас похоже, – схамил Колобов.

– Что мешает вам испытать мою правоту, Олег Олегович? – упрямо спросил Дедушев. – Совершите какой ни на есть естественный человеческий поступок и посмотрите, что произойдет с империей Моммр, а прибор я вам пока…

– Человеческий поступок? – усмехнулся Вольф. – С готовностью. Как человек здравомыслящий, я прошу вас немедленно покинуть мою квартиру, куда вас никто не приглашал. Оставьте меня в покое, пока я не обратился в полицию.

– Пошли, Дед, – сказал Колобов. – Этого киборга в галстуке тараном не прошибешь!

– До завтра, Олег Олегович, – вежливо проговорил Дедушев.

– Нет уж, избавьте меня от удовольствия еще когда-либо лицезреть вас.

– А нашу лабораторию не троньте, – уже с порога воскликнул Колобов. – Зубы обломаете. Мы вам нашу тему на поругание не дадим. Метаморфные структуры себя еще покажут!

– Благих начинаний, – ледяным голосом сказал Вольф и дверью вытеснил Колобова на лестничную площадку.

Ему пришлось проделать несколько дыхательных асан, чтобы вернуть утраченное спокойствие. С неудовольствием он отметил тот печальный факт, что на общение с двумя проходимцами было бездарно убито почти два часа. День начался неудачно, нехорошим оказалось и его продолжение.

Дедушевская пародия на телевизор все еще стояла на столике. К тому же она исправно демонстрировала Вольфу картины мнимого «звездного эха», призванного пробудить в нем некие фантастические, якобы чуждые его натуре человеческие чувства.

«Этот уродец пожирает электроэнергию, – подумал Вольф. – А мне потом придется платить из своего кармана». Он нагнулся, чтобы выдернуть вилку из розетки. И обнаружил, что никакой вилки нет и в помине. Да и шнура, кстати, тоже.

– Занятно, – процедил Вольф сквозь зубы. – Хотя и по-джентльменски. Внутренние аккумуляторы?

Он внимательно обследовал телевизор со всех сторон. Создавалось впечатление, что тот вообще не имел источника питания. Кинескоп был на месте, еще были какие-то рудименты трансформатора, останки схемы на транзисторах и лампах. Зато куда попало, вне всякой схемы, были впаяны куски явно чуждых здесь микромодулей. «Умельцы у них там, в «Полигоне», что и говорить. Затейники! Пыль в глаза пускать – тоже немалое искусство». Вольф нашарил на обломке передней панели выключатель и пощелкал им, надеясь, что весь этот мираж рассеется. Вместо того чтобы угаснуть, телевизор с садистской услужливостью сменил картинку – теперь это были не черные корабли-хищники, за безнравственное поведение которых якобы нес ответственность Вольф, а пейзажи гибнущей планеты Роллит.

– Оккультизм и мистика… – пробормотал Вольф.

Он не поленился сходить в ванную за резиновыми перчатками и подсел к хулиганствующему телевизору вплотную. Для начала он ощупал его сверху донизу в поисках еще каких-нибудь средств управления. Затем безжалостно отодрал от кинескопа все провода, какие только могли соединять его с мифической, неосязаемой органами чувств и, в чем особенно стыдно было сознаться, непонятной кандидату наук Вольфу схемой усиления и развертки. Но и абсолютно изолированный от чего бы то ни было кинескоп демонстрировал все те же задымленные, залитые лавой ландшафты Роллит. Вопреки же элементарной логике он охотно отозвался на щелканье никак с ним не связанного выключателя и снова ткнул в нос деморализованному Вольфу галактический натюрморт – настороженно зависшие в пространстве звездолеты империи Моммр.

Вольф вдруг совершенно отчетливо осознал, что если он сейчас не выключит телевизор, то сойдет с ума. И это будет очень некстати, потому что завтра – ученый совет.

За кусачками Вольф не пошел. Он принялся драть дьявольский прибор в клочья собственными руками. Допотопные лампы, триоды, микромодули полетели на пол. Тонко пели отрываемые провода в цветных пластмассовых одежках. Поднатужившись, Вольф выломал кинескоп из каркаса и, прижимая его к себе, на коленях отполз от руин агрегата в другой конец комнаты. Затем осторожно, одним глазком покосился на экран.

Черные тени галактических стервятников на фоне пыльно-багрового диска Роллит.

Рассудка Вольф, разумеется, не утратил.

«Ясно одно, – мысленно рассуждал он, сидя на полу и обсасывая уколотый о какую-то проволоку палец. – Компьютерная графика здесь ни при чем. И потому совершенно неважно, выключу я прибор или нет. Дела это не меняет. Корпус, схемы – антураж, все дело в кинескопе, но туда я не полезу. И вообще следует вернуть прибору его прежний вид. Но эксперимент необходим. Мне было сказано: нехорошо живу. А что в их понимании значит – жить хорошо? Критерии размыты. Существуют нормативные акты, некие нравственные устои. И я их не нарушаю. Я живу нормальной, правильной жизнью. Никому не мешаю… если мне никто не мешает. Любопытно, какой бы поступок мне следовало совершить, чтобы они назвали его естественным?»

За стеной на лестничной площадке послышался какой-то очень уж громкий топот, а затем немузыкальный женский взвизг. Вольф бережно отложил кинескоп и помотал головой, возвращаясь к реальности. Там, на площадке, продолжали топтаться, словно кому-то пришла фантазия сплясать зажигательный восточный танец в столь неподходящем месте. Затем женский вопль повторился.

Вольф поднялся и прошел в прихожую. Конфузливо морщась, прильнул ухом к двери.

– Сатана ты растреклятая! – услышал он голос соседки по площадке, престарелой женщины с богатым трудовым прошлым. – Налил шары! Не тронь бабу, а то живо полицию вызову!

– Я те вызову! – рявкнули в ответ. – Закройся и сиди, пока я и тебе не поднес!

– Господи, и когда же тебя, паразита, посадят? – запричитала соседка. – И когда ж ты башку себе своротишь на радость добрым людям? Ведь ни стыда у тебя ни совести, черт нетрезвый! Вот где ваххабит-то еще сыскался на нашу погибель…

– У-уйди, старая рухлядь! – заорал пьяный, глухо стукнула дверь, а где-то наверху снова заплакала женщина.

«Куда же смотрит общественность? – сердито подумал Вольф, с некоторым удивлением обнаруживая у себя скачок сердцебиения. – Адреналин поступил в кровь – ни к чему бы. Ничего, сейчас почтенная дама позвонит куда следует, и это безобразие закончится». Он повернулся было, чтобы уйти в комнату, к своим проблемам, и вдруг понял, что никому почтенная дама позвонить не в состоянии по причине слабого зрения и неладов с сотовой телефонией, отчего прошлой зимой неотложку для нее вызывать пришлось самому Вольфу. «Но дебошира надо унять, – решил Вольф. – Придется сделать анонимный звонок, хотя это и не в моих правилах».

– Ма-а-ама! – заголосила женщина.

Вольф с лязгом распахнул дверь.

– Немедленно прекратите хулиганство! – негодующе воскликнул он.

Медведков – ибо это был, конечно, Медведков – выпрямился во весь немалый свой рост и мрачно поглядел на Вольфа.

– Это еще что за хрен с горы? – спросил он тихо, но многообещающе. – Не слыхали такого, не видали…

– Кого вы там преследуете? – продолжал Вольф. – Потрудитесь найти зеркало и с его помощью убедиться в своем скотском подобии, прежде чем приставать к женщинам!

«Хорошо сказано, – одобрил себя Вольф. – Как на соискании. Но этот тип не оценит. Как бы внушить ему подоходчивее, чтобы он все понял и убрался?»

– А это не женщина, – зловеще произнес Медведков, надвигаясь. – Это мне жена. Это она тебе, небось, женщина, клизма ты очкастая.

– Как вы смеете?.. – начал было возвышать голос Вольф.

Тррах!.. Щелк!.. Звяк, звяк… Тяжелый и, должно быть, грязный кулак Медведкова врезался в лоб Вольфу. Темные очки слетели прочь и разбрызгались о бетонную стену.

– Коля! – закричала Анжелика откуда-то сверху. – Что ты делаешь?!

Ббух!.. Стук-стук-стук… Не менее весомый кулак Вольфа вопреки воле хозяина и чаяниям Медведкова влепился последнему в зубы, и тот покатился по ступенькам вниз, прямо в объятия участковому уполномоченному, вызванному кем-то из неравнодушных жильцов с других этажей.

«Зараза, – подумал Вольф, растерянно глядя на кровоточащие пальцы. – Оказывается, это больно – бить кулаком в лицо!»

И тут он вдруг осознал, что впервые за последние пятнадцать лет выругался.

* * *

Распростившись с Дедушевым, который был весьма огорчен результатами визита к патрону зловредной империи, Колобов сбегал в гастроном за минералкой. Поборолся с искусом прикупить сигарет – и здесь ему удалось убедить себя, что райские условия для роллитян тоже ни к чему, и некоторая острота ощущений пойдет им только на пользу. Держа в охапке четыре бутылки «Арзни» и блок «Винстона», он свернул на тропинку, что вела к дому. Про себя он именовал этот отрезок дистанции «Аллеей сфинксов» – главным образом из-за многочисленных старушек, дневавших и едва ли не ночевавших на скамейках на всем протяжении пути к подъезду, где ни один прохожий не мог бы укрыться от скрупулезного исследования и систематизации под перекрестным огнем их дальнозорких глаз.

Сегодня старушки настороженно и выжидательно молчали, глядя на Колобова. Напрасно он ломал себе голову, чем вызван такой нездоровый интерес к его персоне, и не учудил ли он вчера чего-либо нештатного, возвращаясь от Бабьева. Лишь подойдя к самому крыльцу, он догадался о причинах их повышенной боеготовности.

На самой последней скамеечке «Аллеи сфинксов» в полном одиночестве сидела крепенькая, будто молодая репка, красивая девушка по имени Верочка Лисичук. Наряд ее, разумеется, не мог пробудить в старушках ничего, кроме осуждения: белый, подчеркнуто просторный блузон плюс розовые, чересчур короткие даже по мнению Колобова брючки. И самое-то странное, что все эти модные нелепицы смотрелись на Верочке очень мило. Прямые соломенные волосы девушки были увязаны на макушке высоким жгутом. Верочка Лисичук делала вид, будто читала интересную книгу, но прикидываться она не умела. Да и книга-то в ее руках называлась «Живое и мертвое в индийской философии» – разве мыслимо такое читать юным девам?

Внутри Колобова что-то хрупнуло и оборвалось. «Неужели меня дожидается? Вот не было печали…»

– Верочка! – с живостью, более приличествующей бодрящемуся селадону, нежели научному сотруднику с восьмилетним супружеским стажем, пропел Колобов. – Какими судьбами в наших краях?

«Убить тебя мало, – мысленно ощерился он в свой собственный адрес. – Нет бы прикинуться шлангом и незаметно юркнуть в подъезд! Теперь-то уж Роллит накрылась бесповоротно. А собственно, чего я засуетился? Что же, мне теперь и с девушкой не поболтать, тем более – сотрудницей родного института?! Всего-навсего тесные контакты третьего рода между дружественными цивилизациями Роллит и Найви!»

– Здравствуйте, Вадим, – сказала Верочка. – Я загадала: если вы притворитесь, что не заметили меня, то я не заговорю с вами. А если наоборот…

– Ну, это уж чересчур! – разливался соловушкой Колобов. – Такой критерий страдает излишним либерализмом. Чтобы тебя не заметить, нужно быть слепым от рождения.

– Вы не пригласите меня в гости? – спросила Верочка и пошла пятнами.

– Приглашу, – сказал Колобов. – Если вы поклянетесь не открывать там своих очей. Я нынче не прибирался.

Пропуская Верочку вперед, он спиной ощутил нахлынувшую с «Аллеи сфинксов» волну осуждения.

– Вот, – донеслось до него. – Жена за порог…

– Все они нонеча таковы. А вот давеча бывало…

На лестнице и в прихожей Верочка упорно молчала, прижимая «Живое и мертвое» к себе, словно щит. «Ну и амбре тут у меня, – устыдился Колобов. – Как в гусарской казарме, или где они там жили». Проходя в комнату, девушка украдкой бросила взгляд на себя в пыльное зеркало. Как бы ненароком одернула блузончик, дотронулась до стянутого шнурком с двумя красными шариками соломенного хвостика на макушке.

– Веруня, хочешь кофе? – спросил Колобов с наивозможнейшей непринужденностью.

– Хочу, – промолвила Верочка. – Как тут у вас…

– Паршиво, ты имеешь в виду? Загажено? Да, имеет место. Но ведь еще полвоскресенья впереди, успеется навести глянец.

– Нет, не то. Я хотела сказать – уныло.

– Уныло? – Колобов развел руками. – А как должно быть в квартире одинокого, пусть даже временно, мужчины?

Тут он вспомнил внутреннее убранство квартиры Вольфа и устыдился вторично.

– Свинарник, конечно, – пробормотал он. – Пойдем, что ли, на кухню, там как-то уютнее.

– Хотите, я у вас тут подмету? – вдруг предложила Верочка. – И пыль сотру?

– Это зачем? – окончательно смутился Колобов. – Не надо этого!

Потом они сосредоточенно, самоуглубленно пили кофе.

– Вот начитаешься индийской философии, – попытался сострить Колобов, – умная будешь. Серьезная.

– Я не от этого серьезная, – промолвила девушка.

– А от чего?

Верочка молча уткнулась в чашку.

– Еще? – спросил Колобов.

– Нет, спасибо. Много кофе вредно.

– Да, на сердце плохо отзывается. А нам с тобой ой как нужны здоровые сердца.

«Не то фиг твои найвиане меня спасут», – добавил Колобов про себя, собрал чашки и понес их в мойку.

– Вадим, – сказала Верочка. – Давайте я вымою посуду.

– Нетушки. В этом доме привилегия мыть посуду навечно закреплена за мной. Никто так искусно не управляется с посудой, как мы, мужики.

Он покончил с чашками, махнул полотенцем по столу и сел напротив Верочки. Некоторое время они в полной тишине смотрели друг на дружку. «Что же мне с ней теперь-то делать? Самое умное – выпроводить как-нибудь. Дернула же нелегкая за язык. Или тряхнуть стариной, закружить девочке голову?.. Тоже, соблазнитель сыскался, бонвиван немаканный. На себя бы лучше посмотрел, да тошно небось».

– Так что у нас случилось, Верунчик?

– Что случилось? – медленно повторила она, словно с трудом вникая в смысл вопроса. – Ничего не случилось… Спасибо за кофе. Я, наверное, пойду. Уже поздно.

– Поздно?! – возопил Колобов. – Час пополудни!

– Мне в библиотеку.

– Так не работает же библиотека!

– Ну… все равно, я пойду, – Верочка решительно поднялась.

В прихожей она, упорно не выпуская из рук нелепую в сочетании с ней книгу, влезла в туфельки и принялась возиться с замком.

– А он у вас не работает, – сказала девушка с укоризной.

– Да я знаю, – досадливо произнес Колобов. – Как-то все странно…

– Ничего странного, – ясным голосом проговорила Верочка. – Я вас люблю.

Она испытующе посмотрела на Колобова, ожидая, что того ошеломит ее признание. Она не знала, что Колобов уже был подготовлен.

– Веруня, – сказал он ласково. – Ну зачем тебе это?

– А это всегда незачем. И некстати. Может быть, потому что сегодня воскресенье. И греет солнышко.

– Я же старый. Мне скоро тридцать пять. Я живу неправильно. Я ленивый. Я все время курю и говорю пошлости.

– Я знаю.

– Я женат. Моя жена – очень хороший человек.

– Знаю.

– И что же нам теперь делать?

– Ничего не нужно делать. Все будет по-прежнему. Я никогда больше не повторю вам этих слов и не приду в вашу квартиру пить кофе. Только вы будете знать, что я – вас – люблю.

– А зачем мне это знать?

– Понимаете, Вадим… Если мужчину любит только жена, значит, он действительно живет не очень правильно. Жена ведь знает его лучше, чем окружающие, она ближе всех к нему, а от окружающих он закрылся в своей раковине. Но если мужчину любят и другие женщины – тогда для него еще не все потеряно. Когда его любит слишком много женщин – тоже дурно. А две женщины – это, по-моему, в самый раз.

Верочка повернулась и быстро затарахтела каблучками по ступенькам. Ошарашенный Колобов плотно закрыл дверь, убрел на кухню и единым духом опорожнил бутыль минералки.

– Вот она, женская логика во всей красе, – хмыкнул он, расковыривая пачку сигарет. – А может быть, я и взаправду не такая уж мнимая величина, как привык думать о себе? И приучил к тому окружающих? С детства готовлюсь к пенсии, пижон…

Он с яростью затянулся и посмотрел на тлеющий кончик сигареты. Потом перевел взгляд на сияющее за окном небо. Внезапно он испытал странное чувство родства с этим огромным, чистым небом. Там, за этой слепящей голубизной, жила не чуждая ему Галактика. И он не был ей чужой.

– Гад Вольф! – сказал он решительно. – А тебя сколько женщин любит? Ноль целых хрен десятых?! Паразит… Закрыть нашу тему? Лабораторию разогнать?.. А дулю тебе!

Прервав его филиппики на полуслове, настойчиво зазвонил телефон. Колобов ткнул сигарету в угол рта и кинулся в комнату.

– Верочка! – заорал он в трубку. – Спасибо тебе, хорошая ты девушка!

– Это не Верочка, – после затяжной паузы ответили ему. – С чего ты взял, будто тебе может звонить Верочка? На кой ты ей сдался, старый сатир? Это я, Дедушев.

– Ерунда, – сказал Колобов беспечно. – Рано вы все на мне крест начертали, господа присяжные заседатели. Я еще поведу богатырским плечом и обращу ваш занюханный переулочек в просторную улицу светлого будущего!

– Ладно тебе, – скучным голосом сказал Дедушев. – Не блажи попусту. Жду тебя через полчаса. В парке Бессчастного возле ротонды.

– Зачем? – встрепенулся было Колобов.

Но Дедушев уже повесил трубку.

* * *

…Несмотря на всю скудость накопленной информации, обе противостоящие силы имели некоторое представление о своих противниках. Пусть это были косвенные, неподтвержденные сведения, но какую-то ясность они вносили. По крайней мере, понятно было, кто ждет тебя по ту сторону барьера, чем тебя встретит и куда уйдет в случае поражения. Звездолеты Соединенного Разума и империи Моммр использовали сходные принципы передвижения в пространстве и в силу общих законов эволюции создавались на основе родственных технологий.

Но никто не знал, даже вообразить себе не мог, что же такое эти загадочные Ччарр, откуда они пришли в Галактику, если ни на одной из планет не осталось никаких следов их зарождения, где и когда они проявят себя в очередной раз и в чем это выразится. В том, что они наделены интеллектом, мало кто сомневался – настолько разумны были их действия. Передвижения планет и подкачка гаснущих звезд в мертвых системах. Полная разрядка готовых взорваться и разнести вдребезги все окрест коллапсаров. Стабилизация сверхновых, уже вовсю разгорающихся. Да мало ли еще… И не было у Ччарр звездолетов – только сгустки энергии, трепещущие в сетях силовых полей, несущиеся неведомо откуда невесть куда.

Рой именно таких энергетических сгустков и пронесся ураганом между замершими в напряженном ожидании противниками, по самой кромке разделявшего их барьера.

И барьера не стало.

Промелькнувшие, будто призрачный след неведомой доселе, непознанной, фантастической ипостаси мироздания, Ччарр так же безмолвно канули во мрак. Понимали ли они то, что сделали? Ведали, в какой вселенский водоворот событий вмешались? И догадывались ли вообще о существовании в этой открытой для них во всех направлениях звездной пустыне кого-либо еще, кроме них самих – могучих, свободных, неподвластных ни пространству, ни времени?..

Звездолеты Соединенного Разума медленно, осторожно двинулись вперед – к закутанной в кокон кипящей атмосферы планете Роллит. В любую минуту с любой стороны могла последовать отчаянная, бессмысленная, беспощадная атака стервятников Моммр.

Но она не последовала.

Мертвенные, зловещие тени имперских звездолетов проплывали мимо, таяли позади. Они были недвижны. Не отвечали на запросы – как всегда. Но и не нападали.

Что с ними произошло? Неужели беззаботные Ччарр мимолетом, за какие-то доли мгновения уничтожили их экипажи?

Нет – чуткие приборы звездолетов Разума регистрировали интенсивный информационный обмен между кораблями-стервятниками. Похоже, им попросту не было дела до того, что происходило вокруг.

Не переставая строить самые невероятные догадки по поводу случившегося, спасатели устремились к многострадальной Роллит…

* * *

Угодив в участок полиции, Вольф утешал себя тем, что некоторое разнообразие впечатлений ему не повредит. Правда, ему все же довелось испытать несколько неприятных минут, когда увешанный мусором с пересчитанных им ступенек лестничного пролета Медведков воспользовался отлучкой участкового и принялся беззастенчиво клепать дежурному на Вольфа. Что он, Медведков, возвращался-де из гостей под ручку с законной супругой Анжеликой Юрьевной, был выпивши – конечно, самую малость, он свою меру знает… а в подъезде на него напал трезвый, а потому особо опасный, ибо руководствовался холодным расчетом, сознательно решивший бросить вызов рабочему классу в лице его, Медведкова, переродившийся, мать его всяко, интеллигент и отщепенец Вольф с преступной целью выместить свою космополитическую ненависть к патриотам и труженикам, а также предать публичному поруганию его, потомственного патриота Медведкова, потомственную патриотическую жену. Ну и не сдержал он себя, ответил на оскорбление. А если вышеперечисленный перерожденец в процессе его, пострадавшего за свою отчизнолюбивую сущность Медведкова, зверского избиения где-то обронил очки, то пусть пеняет на себя, пусть убыток возместит ему вашингтонский обком, а за нарушение конституционных прав трудящегося на отдых и брак нехай ответит по всей строгости российских законов. Рука дежурного сержанта потянулась за чистым бланком протокола, и этот жест обещал Вольфу мало хорошего. Запахло письмом в институт, проработкой, понижением, прикрытием тематики, урезанием ассигнований. Но тут в участок ворвались свидетели во главе с доблестной пенсионеркой, звали которую, как впервые за период соседствования с ней узнал Вольф, Ганной Григорьевной. Ситуация резко изменилась, и Медведков только успевал пригибаться под пущенными в него зарядами обвинительной картечи. Его положение усугубил отлучавшийся по своим делам участковый Избушкин.

– Какой ты труженик, Медведков, – сказал он устало. – Прыщ ты на теле рабочего класса. А за демагогию, за неправомерное употребление не относящихся к тебе высоких понятий, тобою обмаранных, я тебе дополнительно впаяю что смогу. Побитые очки возместишь гражданину потерпевшему из своего кармана. И вообще у нас с тобой разговор нынче предстоит особый, потому как сколько можно!

– Господин майор! – благородно вмешался Вольф. – Я хотел бы сделать заявление. – При этом его внутреннему видению неотступно являлся прекрасный лик рыдающей Анжелики.

– Лейтенант, – поправил его Избушкин. – Слушаю вас, гражданин потерпевший.

– Лично я не имею к гражданину Медведкову никаких претензий. Потому прошу освободить его из-под стражи.

– Дает интеллигент! – изумился Медведков.

– Это дело вашей совести, – мрачно сказал Избушкин. – Зато у государства есть претензии к гражданину Медведкову, и немалые. Так что все свободны, граждане, повестки вам будут разосланы. Медведков, я отпустил только свидетелей, а ты у нас нынче ответчик, потому сядь, где сидел!..

Потрясенный Вольф поплелся домой. Его жизненный вектор, сильно погнутый в результате недавних событий, уже не смотрел вперед, в будущее, горделиво и самоуверенно, а нелепо болтался и дребезжал. Внутри у Вольфа установилась странная холодная пустота, и эта пустота время от времени гнусно ёкала. Саднила рассаженная шершавым медведковским кулаком бровь. Окружающий мир без темных очков с диоптриями казался пугающе размытым, иррациональным. «Сбили с лошадки шоры, – горько думал Вольф, карабкаясь на свой этаж. – А лошадка и дорогу потеряла». Под ногами хрустели стеклянные брызги. Хрустело само пространство-время, недавно еще привычно четкое, понятное во всех его измерениях, обжитое, а теперь вдребезги разбитое грубым вторжением чуждой, потусторонней реальности.

У двери Вольф пошарил в карманах… и не обнаружил там ключей. Подобного с ним отроду не бывало. Чтобы выйти из дома и забыть ключи!.. Да ведь покуда он играл в графа Монте-Кристо в участке, у него из квартиры все вынесли! Мебель, утварь, тряпки, деньги – черт с ними, но книги и компьютер с памятью, которая уже давно была частью памяти самого Вольфа!.. Обливаясь холодным потом, Вольф толкнул дверь – та легко подалась. Он ринулся вперед, изнывая от предчувствий.

Все пребывало на привычных местах. Книги в стеллажах, компьютер на столе. Раскуроченный прибор Дедушева был рассеян по полу, кинескоп валялся в углу, зловеще мигая. Вольф достал из ящика стола запасные очки, приладил их на нос… В кресле у журнального столика очень неудобно, скованно, зажато сидела Анжелика.

Поскольку регламентирующая программа в мозгу Вольфа засбоила капитально и, судя по всему, надолго, он не нашелся, что сказать, и самым дурацким образом остолбенел с открытым ртом.

– У вас была не заперта дверь, – промолвила Анжелика низким, чуть хрипловатым голосом. – Я решила присмотреть за квартирой до вашего возвращения. Теперь вы появились, и я ухожу.

Она начала высвобождаться из своей сдавленной позы – словно античная статуя из бесформенного куска мрамора. Ёкающая пустота внутри Вольфа понемногу заполнялась чем-то густым и теплым, а сам он, ощущая противоестественную слабость в коленях, сползал вдоль стены на случившуюся весьма кстати банкетку. Не окажись банкетки – так и стёк бы прямиком на пол.

– Вы… очень красивая, – пробормотал он. – Вы хотя бы подозреваете об этом?

– Подозреваю, – просто сказала Анжелика. – У вас много книг. Я уже отвыкла от такого количества. Лем… Азимов… Гарднер… Колмогоров… Когда-то я читала все это. Когда-то… тысячу лет назад, – она провела пальцем по пыльным корешкам. – Вы давно их не доставали. Почему?

– Это… – произнес Вольф, не отрывая от нее взгляда. Ему не хотелось говорить о книгах. В голову лезли совершенно иные вещи. – Это базис. Фундамент. А я давно уже возвожу свои стены.

– Мне не пришлось достроить даже фундамент, – продолжала Анжелика. – Четвертый курс университета. Случайная встреча. Пылкая, вулканическая любовь с первого взгляда. Пусть все летит в тартарары, с милым рай и в шалаше!.. И вот я здесь, в шалаше – и милый бродит где-то рядом. Да только рай не удался.

– Почему так обреченно, Анжелика? Все еще можно исправить.

– Кино, – усмехнулась она. – Или дешевая производственная проза из старых литературных журналов. Ничего и никогда нельзя исправить. Для этого нужно вернуться в свою молодость, а машина времени пока еще не придумана. Мне уже тридцать пять. Студентка из меня не получится – я не хочу знаний. Я разучилась их хотеть. Зато я научилась обвешивать покупателей, зажимать сдачу и припрятывать кой-чего для дома, для семьи. И ругаться с целым светом – с теми же покупателями, с грузчиками, с завсекцией. Вот это наука, ни в одном университете ее не преподают!.. Зачем я говорю это вам? Наверное, потому, что мы сосуществуем в параллельных пространствах, которые никогда не пересекутся. Вы чужой, вы из антимира. Сегодня какое-то совершенно ненормальное воскресенье. Но завтра будет обычный понедельник, и все пойдет по старой накатанной колее. Вы умчитесь по своей трассе в антимир, а я поковыляю по своему бездорожью в постылый, провонявший овощной гнилью магазинишко. И вы забудете мои слова, да и меня тоже. А мне будет легче: я на миг соприкоснулась с тем, что когда-то потеряла. Побывала в своем пространстве… куда уже больше ни ногой.

– Вы любите его?

– Люблю? Иногда я мечтаю, чтобы кто-нибудь из нас умер. Но ничего не происходит, и не произойдет. Он даже в тюрьму угодить не способен, не тот склад характера. Он у меня прирожденный мелкий хулиган. Вечером он вернется из участка, повалится мне в ноги, будет каяться, клясться, что с понедельника все пойдет иначе, будет просить прощения. И я его прощу. Что же мне с ним делать еще? А потом наступит понедельник… такой же, как и все понедельники в этой жизни.

Вольф сидел в своем углу, таращился на Анжелику и понемногу терял остатки рассудка. С каждым мигом она изменялась – прямо на его глазах. И он уже начисто забыл свою обычную отстраненность, замешенную на непреходящем самоанализе, потому что Анжелика была прекрасна и делалась все прекраснее, попирая своей красотой все допустимые пределы совершенства. И ничего не было в ней вульгарного, и встрепанные черные волосы были ей к лицу, и потеки туши на щеках ее не уродовали, и платье вполне уместно не скрывало ее стройных ног. И засбоила вольфовская душа-программа, и увязался в морской узел вольфовский жизненный вектор, и вся эта прежняя ерунда пошла прахом.

– Вы знаете, Анжелика, – проговорил Вольф. – Сегодня с улицы пришли два человека и сказали мне, что я неправильно живу. Я не поверил им, а они мне доказали это как дважды два четыре. Я их прогнал, потому что все равно не поверил. И когда они ушли, жизнь принялась мне вдалбливать их доказательства с бешеной силой. Я даже пострадал, – он осторожно потрогал ссадину. – Все мы живем не очень правильно. У кого-то рассогласование больше, у кого-то меньше. А кто-то, как я, не хочет верить в свою ошибку. И упирается, охраняя вектор своей жизни, устремленный в темноту. В антимир. Потому что привык, потому что удобно!.. Человек не может правильно жить в вакууме, в пространстве, не заполненном другими людьми. Обидно, что понял это, когда молодость, в общем-то, миновала, когда на голову вот-вот рухнет пятый десяток, и столько лет прошло впустую. Нет, разумеется, что-то сделано, что-то достигнуто – но какой ценой! И цена высока не столько для тебя самого, сколько для окружающих. У меня нет друзей. У меня есть только оппоненты!

– У меня тоже, – сказала Анжелика. – Только продавцы и покупатели. И муж, сосед по шалашу.

– Я ничего не смыслю в людях! – произнес Вольф с ожесточением. – Они для меня – функции, я не вспоминаю о том, что у каждого из них есть не только настоящее, но прошлое и будущее! Ко мне пришли двое, они хотели мне помочь, а я принял их за прохвостов, преследующих свою мелкую выгоду! Каждый день я видел вас на лестнице, но никогда не думал о вас иначе как о продавщице овощного магазина и жене люмпена! Мне и в голову не приходило, что вы двигались по жизни тем же путем, что и я, но мы трагически разминулись на каком-то перекрестке. Нужно что-то менять!

– Да нужно ли?

Анжелика шла к нему через всю комнату, а ему казалось – плыла, потому что у него кружилась голова, вокруг рушились стены, проваливался в преисподнюю пол под банкеткой, раскалывался и возносился в безвоздушное пространство потолок. Анжелика подошла совсем близко, ладошкой провела по его щеке, осторожно коснулась боевой раны возле глаза.

– Больно? – спросила она тихонько.

– Ничего. Иногда бывает полезно испытать боль – впервые за много лет…

– Это воскресенье, – шептала Анжелика, гладя его по голове. – Сумасшедшее воскресенье. Все кувырком, потому что мы изо всех сил стараемся воскреснуть для новой жизни. Такой уж это день. И ничего-то у нас толком не выходит… Вот оно закончится, и все пойдет, как и шло. И ничто не изменится.

– Я так не хочу, – бормотал Вольф. – Я хочу, чтобы изменилось. Я жил неправильно. Я спутался с дурной компанией… империей Моммр… звездное эхо… обратная связь…

Он чувствовал себя маленьким и слабым. Ему было жаль себя, несчастных роллитян, жаль всех несчастных и обездоленных во Вселенной. Жаль – и много больше, нежели просто жаль – Анжелику. Ему хотелось плакать, отчего – он не понимал, хотя еще недавно ему мнилось, будто он понимает все на свете.

«Анжелика, что вы станете делать, если я скажу вам, что люблю вас?» – «Ничего не стану делать. Просто не поверю. Так не бывает». – «А вы знаете, как бывает?» – «Наверное, знаю». – «Нет, не знаете. И никто не знает». – «Но вы этого не скажете. Потому что я замужем. И сейчас пойду домой, к мужу». – «Я скажу. Только соберусь с силами – и скажу. А потом идите куда угодно». – «Зачем вам это?» – «Это всегда незачем…»

Где-то на другом краю плоской Земли аварийной сиреной взвыл телефон. Вольф вздрогнул и открыл глаза. Анжелика тоже вздрогнула и отстранилась. «Зачем? Ну зачем он звонит? Я ни с кем не хочу разговаривать, кроме нее».

Вольф поднялся, прошел к телефону, снял трубку.

– Олег Олегович? – спросил кто-то малознакомый.

– К вашим услугам.

– Это Дедушев. Тот самый. Я прошу вас о встрече, прямо сейчас. Дело чрезвычайной важности. И прихватите с собой прибор. Он, должно быть, сильно вас стесняет.

– Я не могу… сейчас.

– Потом будет поздно. Приходите в парк Бессчастного, к ротонде. Я жду вас…

В трубке запищало.

Вольф беспомощно обернулся к Анжелике.

– Мне надо уйти, – сказал он. – Ненадолго.

– Конспиративная встреча? – спросила она с вымученной улыбкой.

– Я прошу вас, – промолвил Вольф. – Нет, умоляю. Дождитесь меня здесь. Я еще не все сказал вам. И потом, – он собрал остатки душевных сил, чтобы соврать более или менее правдоподобно, – я потерял ключи от квартиры, а за ней нужен постоянный присмотр.

* * *

Дедушев сидел посреди парка культуры и отдыха имени Бессчастного на свежеокрашенной скамейке в тени облупленной ротонды, памятника архитектуры прошлого, а то и позапрошлого века. Он курил, вернее – пытался это делать, должно быть, впервые в жизни. Дым валил из него, как из паровоза.

– Дед, ты спятил? – испугался Колобов. – Ты же помрешь от позднего токсикоза!

– Пусть, – прокашлял Дедушев.

– Здесь покрашено, и ты теперь будешь сзади походить на каторжника.

– Мне это подходит.

Колобов покрутился возле умерщвлявшего свою плоть Дедушева и неловко пристроился на краешке бетонной урны.

– Ты можешь мне объяснить, что происходит? – спросил он. – Какой-то «Безумный день, или Женитьба Фигаро». С утра ты затеял свою аферу со звездным эхом. Потом мы наведываемся к Вольфу для восприятия от него пинков. После обеда ко мне заявляется… – тут он прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего.

Дедушев пожевал сигарету и не глядя бросил ее в Колобова – тот едва успел увернуться, пропуская окурок по назначению. В этот момент в аллее стремительно возник Вольф с кинескопом под мышкой. При виде этого непередаваемого зрелища Колобов ахнул, а Дедушев часто-часто заморгал слезящимися глазами.

– Добрый вечер, – произнес Вольф крайне деловито. – Я готов выслушать вас. Только прошу всемерно ускорить изложение, поскольку я не располагаю достаточным временем.

– Это мы уже сегодня слышали, – сказал Колобов. – Что с вами стряслось, Олег Олегович? Неужели выпали с лоджии? И где ваш галстук?

– Неважно, – сказал Вольф, потянув кончик галстука из кармана и тут же затолкав его назад.

– Не садитесь со мной! – закричал Дедушев. – Здесь покрашено!

– Благодарю вас, – сказал Вольф и сел рядом. – Итак, начинайте, Игорь Рюрикович.

– Вы все спятили, – промолвил Колобов убежденно. – Но только не подумайте, что я буду третьим в вашей палате.

– Заткнись, Колобок, – сказал Дедушев грубовато. – Я собрал вас, господа, чтобы сообщить вам…

– Нельзя ли без ерничанья? – нетерпеливо оборвал его Вольф.

– Можно. В общем, я вас всех разыграл.

Дедушев соскочил со скамейки, нервно обежал ее кругом и снова сел.

– Что значит – разыграл? – спросил Колобов сварливо.

– Это значит, что никакого звездного эха не существует. И все вы живете сами по себе, ни с какими галактическими процессами не связаны. И можете хоть всю жизнь ходить на головах, спиваться, безобразничать – ничего и нигде, кроме нашего города, не произойдет.

– А как же… катаклизмы? Бедствия? Роллитяне?

– Все это я выдумал, – Дедушев скорчил язвительную физиономию. – Ты же инженер. Колобок. У тебя высшее образование. Неужели ты допускаешь, что я, простой технарь, смогу придумать сверхсветовую связь, да еще при посредстве некондиционного телевизора из магазина «Юный техник»?

– Но ты же говорил…

– А у тебя своя голова есть на плечах? Если я тебе скажу, что нужно выброситься из окна, чтобы взмыть в небо, ты пойдешь бросаться?

– Но эта бандура что-то показывает! – горестно вскричал Колобов.

– Один момент, – вмешался Вольф. – Игорь Рюрикович Как вы заметили, я освободил ваш прибор от… э-э… излишнего декора. За что прошу прощения. Тем не менее, он продолжает транслировать вполне удобовоспринимаемые изображения якобы из окрестностей планеты Роллит. Если пощелкать выключателем, который у меня в кармане, прибор демонстрирует нам корабли пресловутой империи Моммр возле воздвигнутого ими силового барьера, который, как мне представляется, отчего-то пропал. Удовлетворите мое любопытство, объясните, как все это работает. Что именно нам показывают, если это не Роллит, и как именно это делается. Лично я не в состоянии пока разгадать этот ребус!

– Что ж вы, – сказал Дедушев. – А называетесь кандидат наук.

Он отобрал у Вольфа кинескоп, быстро свинтил тубус и вытряхнул на ладонь обычную круглую батарейку.

– Там еще процессор с памятью, – добавил он. – Вроде вашего «ай-семь», только отечественный. А в нем зашит примитивный видеопроигрыватель.

– Но эти экзотические названия? Вы же не могли их выдумать!

– Конечно, не мог, – усмехнулся Дедушев. – Где уж мне? Я их позаимствовал из одного романа. Фантастического. Люблю, знаете, фантастику…

– Дед, – прохрипел Колобов. – Ох, и гад же ты!

– Зачем вы это сделали? – спросил Вольф сдавленно.

– Проснулся утром. Солнышко светит, воскресенье на дворе. Благодать! Вот я и подумал: почему люди живут неправильно? Почему звезды ходят по правильным орбитам, а люди петляют и кружат? Как им помочь осознать, что каждый человек будто звезда – не песчинка в пустыне, а галактический объект?

– И помог, зануда, – злился Колобов.

– Но отчего вы не ограничились своим другом? – беспокоился Вольф. – Отчего набросились на меня?

– Это чистая случайность. Вдохновение какое-то нашло… На вашем месте мог оказаться кто угодно.

– Дед, – застонал Колобов. – Что ты за зверь такой? Я же тебе поверил. Я же новую жизнь решил начать. Ты мне всю душу вывернул своим телевизором. Я думал – с понедельника за ум возьмусь, тематику разгребу, с диссертации пыль сдую! А ты меня – под дых… Да я же сейчас пьян напьюсь, Верочку Лисичук соблазню и совращу, еще что-нибудь сотворю, только бы изнутри не взорваться!

– Что и говорить, – зло произнес Вольф. – Мало того, что ложь безнравственна сама по себе. Так вы еще взяли на себя право судить, кому и как жить! Откуда вам знать, что правильно, а что нет? Вы сами лишены твердых нравственных принципов! Я по вашей милости сегодня подрался!

– Это любопытно, – холодно сказал Дедушев. – Надеюсь, вы никогда больше так не поступите. Это вредно для вашего галстука.

Он вдруг с ожесточением стукнул кулаком по колену.

– Господи! Почему вы не можете без подпорок? Почему вам все время нужны то десять заповедей, то моральные кодексы, то звездные сказки, чтобы оставаться людьми?! Ладно, братцы, – мигом погас он. – Пора давать занавес. Живите как умеете.

Дедушев с треском отклеился от скамьи, подхватил мертвый уже кинескоп и побрел куда-то за деревья, в светлый июньский вечер. Колобов и Вольф молча смотрели ему вслед в разлинованную зелеными полосами спину.

– Дед никогда прежде не курил, – наконец промолвил Колобов. – И не врал. А теперь врет напропалую. Отчего бы?

– А как он загнал видеопроигрыватель в батарейку? – кивнул Вольф. – Процессор… память… Что-то здесь нечисто.

– Конечно, – согласился Колобов. Он с тоской посмотрел в потемневшее небо. – Кажется, дождь собирается, как говаривал поросенок Пятачок… Жаль, что все так обернулось. Спокойной ночи, Олег Олегович.

– До завтра, – ответил Вольф. Помявшись, добавил: – Заходите как-нибудь… в гости.

– Да? – Колобов изумленно улыбнулся. – И о чем же мы с вами станем беседовать?

– Не знаю, – честно сказал Вольф.

– И я тоже, – проговорил Колобов.

* * *

В квартире было сумрачно и пусто. Воняло какой-то кислой дрянью. «Хлев, – подумал Колобов с ненавистью. – Авгиевы конюшни. Как в пьесе у Дюрренматта: действие разворачивается на сцене, заваленной говном. Минуло пол-воскресенья, потом еще столько же, и ничего не изменилось». Принюхиваясь, он прошелся по квартире. Разило из мусорного ведра. Уезжая, Циля настрого наказала освобождать его вовремя. Разумеется, Колобов немедленно забыл об этом.

Он распахнул на кухне окно. Воздух посвежел и наполнился оголодавшим комарьем. «Стервы, спать не дадут. Как все нескладно… Позвонить Бабьеву? Может, дома… Мусорная планета Шушуга», – тут же вспомнил Колобов и едва не плюнул на пол от злости.

В окне болталось и плыло куда-то небо. Пустое, никем не обжитое. Начхать ему было на мелкого муравья Колобова, ни с того ни с сего возжелавшего с ним породниться.

«Плохо мне, – думал Колобов. – На душе пакостно. Была бы на самом деле эта чертова Роллит – наверное, ледником бы накрылась в три слоя. Где же вы, друзья-спасатели? Идеант, Найви, Аморайя? Куда вы все попрятались, что не спешите, едят вас мухи?»

И тут – в кармане – настойчиво и часто – завибрировал телефон.

– Кто? – бестолково закричал Колобов. – Кого нужно?

– Вадька, ты почему трубку не берешь?

– Какую трубку… Циля! – завопил Колобов. – Цилька, ты?!

– Алло, – зазвучал в трубке далекий родной голос. – Вадька, наконец-то я тебя застала. Я звоню уже третий день, почему-то не соединяется, я вся трясусь, совершенно не нахожу себе места. Решила, что если не услышу тебя сегодня, то завтра беру обратный билет. Это какой-то кошмар!

– Циленька, как ты там?

– Все чудесно, и это ерунда. Чем ты питаешься? Ты вовремя ложишься спать? Ты же постоянно не высыпаешься! Как твой обмен веществ? Надеюсь, ты не куришь в постели? А ведро освободил? Мама не звонила? Я имею в виду обеих мам. Как у вас там погода? Ты вытираешь пыль с моего пианино? Я буду тебе звонить каждые два дня, а фото уже отправила по электронке. Ты можешь не отвечать, тут жуткий интернет. Ты не простудился? Кстати, почему ты не в постели?

– Цилька, у нас еще вечер, ты все перепутала!

– Конечно, ты же знаешь, я слабо ориентируюсь в вашем жутком пространстве и в вашем ужасном времени. Как у тебя настроение? Ты там не скис без меня? Как твоя кошмарная тема? Господи, тебе же завтра на работу, а я лезу со своей болтовней!

– Цилька, ты только не молчи, говори что-нибудь…

Галактический объект Колобов сидел на полу, прижав телефон обеими руками к уху. Перед его зажмуренными глазами водили хоровод большие теплые звезды.

* * *

– А-а, – сумрачно протянул измятый Медведков. – Вот и хозяин пришел.

Он стоял, привалившись к двери вольфовской квартиры, и грыз потухшую беломорину.

– Вас уже освободили? – с иронией осведомился Вольф.

– Кому я там нужен… Проработали и выпнули домой, до особого распоряжения. Выходного как не бывало. Анка у тебя?

– С чего вы взяли?

– Сердце вещует… Да добрые люди сказывают.

– У меня, – жестко произнес Вольф. – Разрешите пройти.

– Она мне жена, – сказал Медведков и набычился.

– Неважно, – Вольф отодвинул его и надавил пипку звонка.

– Будет тебе «неважно», – пообещал Медведков. – Сейчас она откроет, и я сперва тебя грохну, потом ее, а меня суд оправдает ввиду моего сильного душевного волнения.

– Не хорохорьтесь попусту. Какой из вас убийца, когда вы прирожденный мелкий хулиган?

– Ух, ты! – опешил Медведков, увидев расчерченную зеленой краской спину Вольфа. – Это зачем?

– Неважно, – отмахнулся тот.

Щелкнул замок, дверь отворилась. На площадку, щурясь от света, вышла Ганна Григорьевна в домашнем халате и шлепанцах с помпонами.

– Долгонько вас не было, – сказала она попятившемуся Вольфу. – Я уж и вздремнула в кресле, вас дожидаючи. Принимайте жилье, все лежит нетронутое.

Медведков нырнул в темноту мимо нее и тут же пулей выскочил обратно.

– Где Анка, язви вас? – ошалело спросил он. – Куда спряталась, так вас и эдак?

– А бог ее знает, – охотно ответила незлобивая Ганна Григорьевна. – Попросила меня присмотреть, а сама хвост трубой и умелась куда-то. Так я пойду?

– Да, спасибо вам, – опомнился Вольф. – Э-э… спокойной ночи.

Ганна Григорьевна величественно кивнула и прошествовала в свою квартиру.

– Сбежала, – плачущим голосом сказал Медведков. – Бросила меня! Но и тебе тоже во! – Он скрутил Вольфу под нос нечистый, но выразительный кукиш.

– Уймитесь, – сказал тот, брезгливо отстраняясь. – Может быть, она ушла домой… к вам.

– Стал бы я здесь торчать понапрасну!

– А к подругам? Ах да, у нее здесь нет подруг.

– Нет… – повторил Медведков. – Никогошеньки-то у нее здесь нет, кроме меня.

– Тоже мне пристанище, – грустно съязвил Вольф.

– Молчи, интеллигент, – обиделся Медведков. – Ты не понимаешь ни хрена. Я же люблю ее, лярву. Я же, можно сказать, выкрал ее. Из свадебной «Волги» вынул, вот у такого, как ты, увел.

– Ну и кому от этого стало лучше?

– Верно, никому, – Медведков сник. – Что же мне теперь делать, куда податься? Ты ученый, дай совет!

– Для начала надо найти Анжелику Юрьевну, – сказал Вольф. – Не может же она оставаться на улице в такой поздний час одна. А потом… человек она свободный, брачные узы в вашем случае – всего лишь дань условности. Пусть решает сама, как всем нам быть дальше, – он задумчиво погладил рассеченную бровь. – У нее существует возможность куда-то уехать от вас?

– Уехать? – не понял Медведков. И вдруг хлопнул себя по лбу. – Вокзал! Ну, точно, вокзал. К отцу она поедет, в Гапеевск, или к сестре в Хромель. И как я сразу не допер? Слушай, интеллигент, возьми денег, а я пока на улице тачку захомутаю.

– У меня есть, – промолвил Вольф.

Когда за ними стукнула дверь парадного, из квартиры Ганны Григорьевны вышла Анжелика. И остановилась, держась за перила.

– Твой-то с этим, – сказала Ганна Григорьевна. – На вокзал поехали. Как бы в дороге не разодрались.

– Да нет, – проговорила Анжелика. – Коля спокойный, когда трезвый.

– Ты куда сейчас?

– Не знаю.

– Ой, гляди, девка. Муж какой-никакой, а все ж таки муж. Мало ты его воспитывала, вот что я скажу.

– Разве я нянька ему?

– Тоже правильно. Но ты ж его знаешь, выучила за столько лет. А начинать все сызнова тяжко, даром что молодая. Этот-то… разве он мужик? Встретишься – и не поздоровается. Так, полено с глазами.

– Может быть, никто еще не выстрогал из него Буратино?

Ганна Григорьевна хмыкнула.

– Дело твое, – сказала она. – Нынче воскресенье, чего ж не подурить? А завтра новая неделя, будто старой и не бывало. Решай, стало быть, сама, куда тебе дальше.

– Сейчас решу, – сказала Анжелика.

* * *

На далекой планете Роллит, издревле известной во всей цивилизованной вселенной как «Жемчужина Мироздания», все возрождалось к новой жизни. Будет ли она прежней? Кто знает… Роллитяне возвращались в разрушенные города, по дороге расставаясь с пережитыми страхами. С любопытством разглядывали они бронированные башни спасательных звездолетов. И каждый втайне надеялся застать свой дом уцелевшим.

С небес падал слепой дождь, смывая с листьев и травинок серый, ненужный пепел прошлого.

Прогулки с Вергилиным

– …первые упоминания о нашем городе содержатся еще в так называемом Своде Феофана, древнейшей летописи конца одиннадцатого века. В Своде говорится: «Се идоша дружина велия, и ста около езера, и пьяху из него, обаче вода бе кална да уметна, и сраху обилно, и бе говна леха велия, и налетеша мухи мнозие, и гудоша вельми, тем и человецы глаголаху, яко срань бе мушия…». В упоминаемом фрагменте летописи речь идет о походе Святослава на вятичей. И хотя современное географическое положение города лежит на значительном удалении от предполагаемого маршрута следования святославлевых ратников, именно это событие традиционно принято связывать с происхождением столь выразительного топонима, ассоциируемого вначале с местностью, а несколько позднее – с образовавшимся на ней поселением. Хотя на сей счет существуют разночтения. Так, профессор Бердуев в своей монографии «Миграции славянских племен» оспаривает сам факт похода Святослава, равно как и существование самого племени вятичей, утверждая собственную теорию этнического тождества балтийских племен русов и этрусков, о которых известно только, что они населяли часть Апеннинского полуострова и достигли высокого уровня развития культуры, прежде чем были покорены и полностью ассимилированы римской империей. Разумеется, в рамках упомянутой теории скромному поселению славян на просторах восточной Европы уделяется сообразно ничтожное место: «Присутствующие в древних источниках упоминания о племенах мухосран, якобы ведущих свое происхождение непосредственно от голяди, в высшей степени сомнительны, особенно в той части, где проводится аналогия между требующими высокой этнической мобильности восточными миграциями означенных племен и вполне реально существующим старинным русским городом, не носящим никаких следов влияния известной балтийской ментальности». В то же время, оппонирующий профессору академик Иван Сатанаилович Захолутин, кстати – почетный гражданин нашего города… то, что сейчас перед вашими глазами в многочисленных витринах и на стендах – лишь малая часть коллекции археологических находок, собранных постоянно действующей экспедицией Мухосранского филиала Института дубитативной истории Российской Академии наук… Между прочим, упомянутая экспедиция заслуживает отдельного рассказа, который, как представляется, всем присутствующим будет небезынтересно выслушать. Рассказ этот начинается знойным летом 19… года, когда академик Захолутин, следуя фирменным поездом Старосибирск-Москва «Кучум», вышел из вагона СВ на перрон с тем, чтобы купить бутылку минеральной воды, и с удивлением прочел название станции: «Мухосранск-пассажирская». «Того не может быть!» – воскликнул академик, который до сей поры и в мыслях не держал, что расхожий топоним, призванный в иронической форме обозначить некую в реальном мире не существующую местность, пребывающую в стороне не то чтобы от исторических процессов, но и вообще от цивилизации в целом. К слову, примерно такими же коннотациями покровительственно-саркастического свойства принято наделять безусловно присутствующий на карте родины город Урюпинск, ничем подобного отношения со стороны мегаполисов, более избалованных культурными, научными и техногенными событиями, не заслуживший. В последнее время, очевидно – в знак внезапно пробудившейся среди носителей языка социальной корректности – в обиход был введен совершенно уже химероидный топоним «Выдропужск», этот симулякр, не имеющий связей ни с каким топографическим объектом, что, впрочем, мало сказалось на традиционной, пожалуй, даже исторической популярности имени нашего славного, богатого традициями и ремеслами города. С одной стороны, подобное уничижительное отношение подавляющей массы народонаселения к реально существующему населенному пункту должно было бы внедрить в сознание рядового мухосранина этакий комплекс географической неполноценности. Но поскольку доминирующими личностными характеристиками народов, издревле обитавших в этих местах, исторически полагаются высокое самоуважение, величавость и невозмутимая снисходительность к насмешкам и насмешникам, то можно констатировать присутствие в сознании всякого отдельно взятого жителя этих мест здравой мифологизации и даже некоторой сакрализации обсуждаемого топонима, поражающего неподготовленный слух своей мнимой неблагозвучностью. Рациональная простота и открытость мухосран не позволила им отказаться от исконного исторического обозначения своей малой родины даже в смутные времена, когда переименования городов, весей и целых стран свершались с поразительной легкостью. Мы судим отчетливо и ясно о тех предметах, которые скрытно, стыдливо, неявно присутствуют во многих топонимах нашей необъятной родины. Не секрет, что так называемая обсценная лексика в форматах славянской смеховой культуры всегда присутствовала в этническом контексте, несмотря на нелепые, доходившие до абсурда и вступавшие в дичайшее противоречие со здравым смыслом потуги их искусственного, механического искоренения разного рода эдиктами и уложениями. Это все равно что изъять из актуальной фонетической модели половину гласных ввиду их декларируемой значимости для генерации пары-тройки неприятных утонченному слуху лексем. Язык сопротивляется таким безумным покушениям на свою целостность. Да что Мухосранск… Поведем окрест непредвзятым, незамутненным взором, вчитаемся и вслушаемся в музыку астионимов, как принято называть в топонимике названия населенных пунктов городского типа. Серов… вам не слышится ничего удивительного? Саратов, Саранск… достаточно подвергнуть редукции первую гласную, и эти имена предстанут в изначальном, не искаженном соображениями мнимого сладкозвучия виде. Вглядимся внимательнее в астионим, принадлежащий двум значительным образованиям на географической карте родины. Не покажется ли вам, что имя «Новгород» изначально звучало несколько иначе, пока не было подвергнуто перестановке слогов, этой речевой патологии, присущей детям, только осваивающим звукослоговые структуры? Астионим «Говнород» располагает к спекуляциям социоэтнического свойства много более, нежели его холодный, одномерный потомок. Еще более впечатляет сокровенная богоборческая аллюзия в имени «Астрахань». Это темное имя, якобы ведущее происхождение от тюркских эрративов, на самом деле непринужденно открывает свой тайный смысл, если увидеть в нем составное слово «Ас-трахан». Всем известно, что ас – это высшее божество в германо-скандинавской мифологии. Сопоставление некого условного божества этнически чуждого генезиса с кратким причастием прошедшего времени, указывающим на некогда произведенное над ним действие явно принижающего свойства, выгодно характеризует отношение обитателей этого региона к поползновениям чужеродных религиозных экспансий. А стоит нам обратить взгляд в сопредельные земли…

– Ненавижу музеи, – пробурчал Кармазин.

– А я так просто обожаю, – возразил Вергилин.

Сеча при Кудыкиной горе

Кряхтя и бранясь, Мурзило выволок из-под самой груды застарелого хлама тяжкий меч в ножнах, уже побитых ржой и тленом. Вытряхнул из шелома курицу вместе с недосиженными яйцами, злобно наподдав ошалевшей птице ногой под гузку. Отодрал от стены курятника прикипевшую грязью кольчугу.

– Ох, горюшко, – сказала жена. – И куда ж тебя, лешего, на ночь глядючи сызнова понесло?

– Не твоего ума дело, – огрызнулся Мурзило, упихивая зело раздавшиеся с годами чресла в кольчугу и хороня под шелом едва опушенную плешь.

Малые детушки заревели. Да и старшой тайком зашмыгал носом, хотя уж и сам гож был обзавестись пусть утлой, но своей бороденкой.

– И что ж тебе дома-то не сидится, на печи не лежится? – запричитала жена. – И на кого-то ты нас покидаешь, кормилец ты наш, поилец, анчутка ты болотная? И кто ж нам защитой да опорой-то будет?

– Никоторого идола с вами не учинится, – пробурчал Мурзило, прилаживая ножны к поеденному хомяками, одырявевшему поясу.

– А сеять кто ноне будет? – взвыла жена. – Нестор-летописец?!

– Сами засеете! – рявкнул Мурзило. – Али не я тебе мужиков полон двор настрогал? Ну, а к жатве, бог пособит, и ворочусь. Коли жив буду… – прибавил он сумрачно.

Семья разом заголосила, ровно по мертвому, да так ладно, да так складно, что душа заболела.

– Цыть! – прикрикнул на них Мурзило. – Живой еще!

Жена, всхлипывая, поднесла ему торбу с некоей снедью от родного стола. Мурзило принял, взметнул на плечо, повел вкруг себя проясневшим, возвышенным взором.

– Ну, господь с вами, – сказал он. – Ино пора.

– Куда ж ты ноне? – вопросила жена упавшим голосом. – Али мало тебя печенеги трепали? Али не всем князьям ты еще услужил силушкой да кровушкой?

– Куда, куда, – передразнил Мурзило, но без злобы. Не дома он уж был помыслами – на поле бранном, в самой гуще побоища. – Всю дорогу изурочила, курица… На Кудыкину гору! Князь Велемысл там дружину скликает. Сеча будет великая. Бог даст, порешим ноне с худорогами.

Поддернул повыше ножны, дабы по земле не влачились. Шелом на затылок сдвинул. Песню затянул. И пошел себе через чисто поле напрямик скорым шагом. Дорога до Кудыкиной горы неближняя, надобно было поспеть.

* * *

В стане худорогов, куда ни зверь безвозмездно не забегал, ни птица не залетала, царило веселье. Кочевники алкали утра, уповая истребить отборную дружину Велемысла, что лагерем стояла обочь темной громады Кудокан-тау, и поживиться добычей. А после саранчой всесжирающей прокатиться по беззащитным землям княжьим… Колотили в бубны, обтянутые звонкими выдубленными кожами, горланили дикие свои песни. Сцепив руки, карагодами чинили плясновения вкруг костров.

Княжий дружинник Осьмиглав шел не таясь. Никто его не останавливал. Разве могло прийти в хмельные от предчувствия резни головы зверовидных воинов, что заклятый враг сунется в самое пекло?! Осьмиглав был вооружен. Да только ведал он, что ни к чему здесь это оружие. Не доведется ему оборонять при случае жизнь свою разящим клинком.

Лишь у ханского шатра его задержали. Два великана-телохранителя скрестили перед ним копья, не давая проходу. А уж потом, узрев, кто же там дерзает нарушить ханские услады, распахнули рты свои в изумлении.

– Только тихо! – шепнул им Осьмиглав. Сграбастал ближнего за ремни, подтянул к себе и так же негромко вопросил: – Магистерскую где защищали? В Сорбонне али в Кембридже?

Телохранитель, смуглый от загара пополам с грязью, густо поросший нелюдской шерстью, что спуталась воедино со звериным волосом на шкурах, шарахнулся, отдернул копье. И дружинник Осьмиглав уже без препон откинул полог ханского шатра.

В золотых светильниках смрадно горел жир. Нудно жужжали струны, филином лесным ухал бубен. Под куполом метались ломаные тени от чарующих движений полунагой плясавицы. Истуканами торчали по углам главорезы-охранники, только глаза жили на их каменных ликах. На куче ковров пополам со шкурами лежал великий хан Нешали-Нешатай, гора мяса, оплетенная ремнями в серебряных бляхах, умотанная в засаленные шелка, изрубцованная стрелами да клинками в тысячах побоищ. Глаза хана слипались от сытости и лени. Ничто не тешило его в этом мире. Только шум битвы и мог пробудить его к жизни.

Осьмиглав задернул полог и бесстрашно ступил на самый свет, чтобы все разглядели его досконально. Дикая музыка оборвалась, плясавица взвизгнула и упала, хороня голову руками. С лязгом и скрежетом ожила охрана – вскинулись беспощадные худорожские луки, уперлись в стонущие тетивы тяжкие стрелы, каждая из коих свободно пробивала навылет быка. Еще мгновение – и падет наземь злокозненный осквернитель ханских грез, истекая ядовитой своей кровью…

Осьмиглав терпеливо ждал.

Главорезы запереглядывались. Беспокойно зазыркали в сторону солнцеликого хана. Тот приоткрыл заплывшие глазки, подобрал телеса, сел на шкурах. Озабоченно покосился на охрану. Кашлянул.

Осьмиглав и не думал страшиться. Стоял себе и с любопытством дожидался, чем же кончится этот вертеп.

– Не стреляйте, – наконец сообразил величественно возгласить хан Нешали-Нешатай, и главорезы с облегчением опустили грозные луки. – Сохраним на время жизнь этому сыну шакала и гиены, дабы он потешил нас, прежде чем мой славный палач найдет для этой зловонной шеи меч поплоше, какой не жаль будет потом и выбросить.

– Неплохо сказано, – одобрил Осьмиглав. – А главное – к месту.

Он прошел через весь шатер, приблизился к хану и бесцеремонно выдернул из-под него одну из шкур. Скатав ее в пуфик, бросил на сырую землю и сел.

– Так значит, рано поутру вы намерены дать генеральное сражение князю Велемыслу? – спросил он.

– Едва только взойдет солнце, как стрелы моих воинов, истосковавшиеся в темницах колчанов, разыщут себе возлюбленных среди подлого сброда, что именует себя княжеской дружиной! – воскликнул хан громовым голосом и кровожадно захохотал.

Охрана разразилась воплями одобрения и ярости, бряцая оружием.

– Потише, пожалуйста, – поморщился Осьмиглав. – Оставьте эти дешевые эффекты для неофитов… И вы всерьез полагаете победить и тем самым на двести лет установить худорожское влияние над землями Велемысла?

– Так предначертано небесами, – изрек хан и возвел глазки к закопченному куполу шатра.

Главорезы, как смогли, повторили его движение.

– Никакими не небесами, – сказал Осьмиглав. – А профессором Бердуевым в его монографии об ассимиляции древних кочевых культур. И, надо заявить со всей откровенностью, это всего лишь гипотеза, причем весьма спорная.

– Сын тарантула и фаланги, – высокомерно произнес хан Нешали-Нешатай. – Не погань свои уста и наш слух мерзкими словами. Лучше обрати мысли к вечности, помолись своему неверному богу. Скоро ты будешь пировать в его шатре.

– Да будет же вам, – отмахнулся Осьмиглав. – Впрочем, если вы настаиваете, я передам профессору Бердуеву то омерзение, каковое пробудила в вас его фамилия.

По широкому лицу хана мелькнула тень неподобающего ему страха.

– Пусть нас оставят наедине с этим сыном варана и змеи, – повелел он.

– Пусть, – согласился редкостный гибрид. – Изыдите все, кои без высшего образования.

Охранники, двинувшиеся было прочь, замерли на полшаге. Плясавица, натягивая на голые плечики тончайшее покрывало, смиренно сказала:

– Я уже дипломница. Можно мне остаться?

– Можно, – позволил Осьмиглав. – Если без задолженностей.

– Измена!.. – захрипел было хан, шаря вокруг в поисках меча.

– Неужели вы настаиваете на своем шутовском положении? – пожал плечами Осьмиглав. – Вы, кандидат наук, без пяти минут доктор…

Хан молча разевал рот и таращил глаза. Казалось, он сейчас взорвется изнутри от распирающего его гнева. Но ничего с ним такого не приключилось. Побурлив, побродив, эмоции снова ушли в недра его просторного тела.

– Станешь тут с вами доктором, как же, – сказал хан в сердцах. – Ведь худорожское влияние – тема моей диссертации… Итак, кто вы?

– Зовите меня Осьмиглав. Я уже привык. Там, у себя, я такой же историк, как и все присутствующие. А здесь я единственно затем, чтобы предотвратить этот балаган.

– Придвигайтесь потеснее, коллеги, – пригласил солнцеликий хан своих главорезов. – Только пусть кто-нибудь поглядывает за входом.

– А что за ним поглядывать? – усмехнулся Осьмиглав. – Там тоже наши люди.

– Это из нашего института, – пояснил кто-то. – Витька Захарченко да Микола Кутько. Пускай постоят, я им потом перескажу.

– Что же вы, уважаемый, имели в виду, называя такое значительное историческое событие, как сеча при Кудыкиной горе, она же битва при Кудокан-тау, балаганом? – осведомился Нешали-Нешатай. – Ведь его влияние на весь последующий ход истории, на культуры всех народов, неоспоримо.

– Ну, то обстоятельство, что профессор Бердуев пользовался непроверенными источниками, общеизвестно… – начал было лже-дружинник.

– Протестуем! – зашумели одни. – Эти источники не хуже всех иных!

– Да правильно, чего греха таить! – возмущались другие. – За Бердуевым такое водится!

– Ваш Захолутин тоже хорош! Оспаривать факт победы худорогов над дружиной Велемысла…

– Уж не вашими ли стараниями хан одержал верх?!

– Во всяком случае, – продолжал Осьмиглав, – подлинность источников вызвала в широких кругах научной общественности изрядное сомнение. Тогда-то на сессии Исторического Совета и решено было окончательно установить истину путем засылки в прошлое группы исследователей. Но, как это частенько бывает на Совете, ни сроков, ни конкретных исполнителей определить не удалось. А ждать до следующей сессии…

– Скорее рак свистнет!

– Там уже не до того будет!

– Да и когда она еще состоится!..

– Вот-вот, – сказал Осьмиглав. – Наш институт и откомандировал меня со товарищи на предмет внедрения в дружину князя Велемысла и наблюдения за битвой собственными, так сказать, глазами.

– Для создания численного перевеса над худорогами! – захохотал один из главорезов.

– Нет, принимать участие в сражении нам было категорически запрещено, – серьезно ответил Осьмиглав. – Мы, числом трое, наскоро подготовились. Сели в хроноскаф…

– Живут же люди, – позавидовали ему. – У нас в кружке обычный хроноцикл с педальным приводом, пока все эпохи пронижешь – ноги отвалятся!

– И что дальше? – спросил хан.

– Нас в два счета раскусили. Там уже была группа из Академгородка, и они уличили нас в анахронизмах. Были в нашей экипировке некоторые детали, явно не присущие этому веку. А те ребята начали подготовку еще до знаменательной сессии, им в этом смысле комар носа не подточит.

– Общая беда… Мы так вообще у какой-то киногруппы реквизит и костюмы уперли. Уже тут выяснилось, что от римских гладиаторов.

– И сколько же вас там, у Велемысла, набралось?

– Человек сто, – сказал Осьмиглав. – По самым скромным оценкам.

– Да, ситуация…

В шатре наступило тяжкое молчание. Только потрескивал жир в светильниках.

– Послушайте, коллега, – обратился Осьмиглав к хану. – Как вас угораздило столь вознестись?

– Счастливый случай, – охотно пояснил тот. – На месте обнаружилось, что войско есть, а хана нет. То есть совершенно! Ну, нельзя же было оставлять историю без столь значимого персонажа. Мои главоре… аспиранты организовали выборы с предварительным плебисцитом, и вот я здесь. Думаю, решающую роль в избирательной кампании сыграла моя комплекция. Да и удачная экипировка.

– Ну тогда для вас не покажется сюрпризом, – грустно промолвил Осьмиглав, – что и князь Велемысл тоже… того… кандидат наук. Из Мурома.

– Что же получается? – пискнула плясавица. – Никакого хана, никакого князя никогда не было?!

– Вполне вероятно, – задумчиво проговорил Нешали-Нешатай, дергая себя за клочковатый ус.

– Думаю, этот прискорбный инцидент еще станет предметом обсуждения на одной из сессий Совета, – сказал Осьмиглав. – Там же мы поставим вопрос и о научной добросовестности профессора Бердуева. Необходимо решить, что мы станем делать завтра.

– Уж во всяком случае не воевать! – воскликнул предводитель главорезов. – Все мы, личная охрана вкупе с коллегой ханом по диспозиции должны лишь наблюдать за ходом сражения со склона Кудокан-тау.

– Так же собирается поступить и Велемысл с воеводами… которые сплошь из наших. Но что будет, если среди рядовых воинов окажутся нераспознанные исследователи? Ведь техника для путешествий во времени есть в любом вузе, вон даже из исторического кружка товарищи где-то раздобыли! Как нам уберечь коллег от нечаянной гибели?

– Очень хочется верить, – вздохнул хан, – что они последуют нашему примеру – отойдут в сторону. А не сунутся рисковать жизнями во имя торжества сомнительных научных гипотез…

– Ага, и вы это признали! – обрадовался Осьмиглав.

* * *

Ранним утром, едва занялась чистая заря, как дрогнула земля от поступи великих числом ратей. Курился туман над Кудыкиной горой, скрывая хитроумные засады, что должны были в нечаянный для лютого ворога миг решить исход сечи. Две человечьих реки, дружина Велемысла и орда худорогов Нешали-Нешатая, потекли навстречу друг дружке, чтобы вскорости слиться в одно бурное море, взреветь водокрутами стычек, изойти ручейками раненых, осесть мелководьями убиенных.

Воинства стали насупротив. Птицы смолкли, разбежалось зверье, сгинула мошкара. Даже ветер стих, упрятался в редкие кустарники Кудокан-тау.

И грянул по-над главами ратников могучий клич:

– Которые за профессора Бердуева – становись одесную, которые за академика Захолутина – ошую!

С шумом и громом смешались рати, переструились частично одна в другую, и не разобрать стало, где княжий дружинник, а где вольный худорог.

– Слева направо по одному – рассчитайсь! Большинством голосов решать будем!

– Командировки отметить после не забудьте! У князя Велемысла, говорят, штамп есть…

Осьмиглав нашел в очереди за отметкой бывшего солнцеликого хана. Тот был расстроен, хотя виду не подавал.

– Представляете, коллега? – сказал дружинник. – Не нашлось ни одного со стороны. Я имею в виду – из здешних. Ни одного! Это ли не аргумент в нашу пользу?

– Плакала моя докторская, – мрачно покивал бритой головой Нешали-Нешатай. – Все, все от начала до конца – фальсификация. И княжество Велемысла, и кочевники худороги, и Кудыкина гора…

– Ну, она-то как раз реальна, – улыбнулся Осьмиглав. – Помните детскую присказку? «На кудыкину гору – воровать помидоры»…

– Помидоры в этом веке еще не культивируются, – возразил хан. – А у нас на факультете в незапамятные времена говорили так: «На кудыкину гору – штамповать луидоры». Знаете что? – вдруг оживился он. – Напишу-ка я диссертацию на тему «Исторические мистификации и их влияние на фольклор»!

– Не прогадаете, – сказал Осьмиглав. – Материал богатый.

* * *

Мурзило тычком распахнул курятник, всполошил всю птицу, шуганул черным словом кочета, вызверившегося было на непрошеного гостя. Швырнул меч купно с ножнами в груду хлама. Вослед запустил кольчугу и шелом. В одной полотняной рубахе да портках вышел во двор – темнее тучи. Зыркнул исподлобья на жену, что стояла возле избы, сложив смуглые руки на груди. Покосился на чад, что хоронились в бурьяне, светя оттуда маковками – пятью льняными да одной смоляною.

– Ну, каково поратничалось? – спросила жена, лукаво поигрывая бровью.

– Лысого лешего они меня еще заманят, – буркнул Мурзило. – Не поспел я! Все воинства, что князево, что ханово, сгинули неведомо куда, как и не было их… Ино будет с меня, набаловался. Пора и о доме помыслить.

– Тако же, – сказала жена. – Почто меня не слушал? А ноне как бы со стыда не угореть!

– Пустое, – печально промолвил Мурзило. – Забудется.

Ворча себе под нос, он убрел в голбец, где заждался уж его ноутбук с неоконченной монографией «Я. Р. Баренбойм. Этруски, сиречь русские – рождение нации». Жена (в миру же Кёко Кёдзукаи, Дальневосточный институт русской культуры), понимающе усмехнулась и кинула взор на кованый браслет со вделанными электронными часами – не пора ли доить скотину. Малые детушки, загодя приглядывая, куда бы чесануть на случай родительского гнева, тихонько запели: «На Кудыкину гору – разводить микрофлору!» Все в отца – игрули да гулены, и в мамку – выдумщики да певуны. Один, правда, был приемыш, кучерявенький, личиком черный, что сажа печная, и по-нашенски первое время худо разумел; одно только слово знал – «щит», о чем не спросишь, все у него было «щит» да «щит»: «Неждан, ты кто есть родом?» – «Щит!» – «Неждан, айда тюрю хлебать!» – «Щит!», – а отчего да почему «щит», а не «меч», к примеру, али «шелом», про то никому было неведомо…

Прогулки с Вергилиным

Улочка, по которой они двигались, не имея особенной цели путешествия, выглядела настолько обычно для этого города, что, наверное, не заслуживала даже специального названия. Тем не менее Кармазин, поднявши взгляд, прочел на белой табличке черные буквы и внутренне содрогнулся. Дом был двухэтажный, вполне возможно – шлакоблочный, или что там использовалось в строительстве, когда внезапно заканчивался кирпич. Стены были выкрашены в грязно-желтый цвет, архитектурные же выступы неясного декоративного замысла без большой аккуратности побелены. Между этажами растянуто было красное полотнище, где в пору Кармазинской юности наверняка можно было бы ожидать некий пламенный призыв к победе чего-нибудь над чем-то: коммунизма над империализмом, добра над злом, разума над косностью, бездорожья над разгильдяйством… Но сейчас все выглядело не в пример прозаичнее: «Продается… аренда…» и два телефона. Судя по состоянию полотнища, продаваемые помещения интереса у лиц со свободными средствами так и не снискали. Дорожное полотно было тщательно и, по всей видимости, недавно покрыто асфальтом, между тем как пешеходные зоны оставались неухожены и являли собой широкие утоптанные тропинки, после сколько-нибудь серьезного стихийного явления наверняка превращаясь в скользкие глинистые полосы препятствий. Прямо из асфальта торчали тонкие, как девичий стан, стволы берез и кленов, целомудренно укрывавших своими кронами кровельные дефекты низеньких зданий. Кармазин рефлекторно, нутряным позывом русского человека, протянул руку, чтобы коснуться ладонью березового ствола. Тотчас же откуда-то сверху, умело цепляясь за отвороты коры, спустилась большая пыльная белка и, замерев на полдороге, выжидательно уставилась на него выпуклыми, черными, словно зерна гагата, глазками.

– Что это она? – спросил Кармазин отчего-то шепотом.

– Не обращайте внимания, – небрежно сказал Вергилин. – У вас ведь нет с собой орехов? Через пару кварталов отсюда начинается Беляевский лес, они приходят оттуда и шаромыжничают. Это еще ничего. Куда сложнее бывает отделаться от лося, тому подавай буханку, да еще густо посоленную. Хорошо еще не на рушнике!

– Откуда в городской черте может объявиться лось? – усомнился Кармазин.

– В позапрошлом году, – сказал Вергилин, глядя на него неподвижным взором, в котором внезапно обнаружилось нечто сходственное с беличьим, – часу в седьмом утра на угол улиц Правопреемственная и Контрпродуктивная вышел носорог. Происходило это в январе, поэтому невольные свидетели курьезного события оказались в замешательстве, чем же угостить незваного гостя. Случись такое летом, он и сам бы снискал себе пропитание, а так пришлось ждать, пока откроется ближайшая овощная лавка, где как на грех не обнаружилось ни единого пучка свежей осоки, излюбленного лакомства представителей данного семейства непарнокопытных.

– Вы меня разыгрываете, – сказал Кармазин, смеясь.

Вергилин извлек из нагрудного кармана куртки очки в тонкой золотистой оправе и тщательно укрепил их на переносице. Это мгновенно преобразило его непримечательный облик, сообщив ему неожиданную основательность и сановитость. Сделалось совершенно очевидно, что такой человек не способен на розыгрыши, а если и наделен каким-то чувством юмора, то весьма специфическим и простому смертному труднодоступным. «Ведь я по-прежнему о нем ничего не знаю, – подумал Кармазин. – Только строю догадки. Что если в прошлом он был директором небольшого, но чрезвычайно значимого в рамках межотраслевой кооперации, заводика? Или заведовал лабораторией в научном учреждении, что оказалось смыто мутным половодьем новых времен? Или служил в компетентных органах… впрочем, эту возможность я, кажется, уже исследовал. Нешто спросить напрямую? Неудобно как-то…»

– Носорога видели многие, кто в то морозное утро спешил на работу или по каким иным бытовым надобностям, – веско промолвил Вергилин. – А городская газета опубликовала фотографии следов и комментарий главного научного консультанта нашего зоопарка. Так что сомневаться в реальности события не приходится.

– Как же он не замерз в такую пору? – спросил Кармазин отчаянным голосом.

– В нашем климатическом поясе январские морозы обычно не лютуют, – объяснил Вергилин. – И потом, это был шерстистый носорог.

– А, понятно, – сказал Кармазин, совершенно потерявшись. – И чем закончилось?

Вергилин пожал плечами.

– Чем обычно такие инциденты и заканчиваются, – проговорил он. – Открылась овощная лавка. Сердобольная публика скинулась на охапку зелени. Ну что там могло быть: салат, петрушка, сельдерей… какой-нибудь эстрагон. Животное с большой охотою схрумкало подношения, раскланялось с публикой и удалилось восвояси.

– Вы хотите сказать, – предположил Кармазин с видом полной покорности судьбе, – что прямо сейчас по городу может разгуливать реликтовый шерстистый носорог?!

– Нет, – твердо возразил Вергилин. – Такого я утверждать не стану. Ведь сейчас лето. Не самый комфортный сезон для шерстистых носорогов.

– И мамонтов, – иронически ввернул Кармазин.

– И мамонтов, – легко согласился Вергилин.

Они остановились возле углового здания, разумеется, двухэтажного, выкрашенного в бледно-голубой цвет, с металлическими козырьками над парадными подъездами, один из которых был наглухо забит корявыми досками, возле другого был изображен гималайский медведь с пивной кружкой, а сверху начертано было кривыми буквами: «Beer-лога», а также с неожиданно чистеньким почтовым ящиком, прямо над которым нависал, угрожающе скособочась, ветхий балкон. На перекрестке сиротливо торчал светофор, который по какой-то непонятной местной традиции не работал. Хотя и зачем ему было стараться? За все время, что они фланировали по этой улице с чудноватым названием, которое Кармазин безуспешно пытался удержать в памяти, им не встретилось ни одного транспортного средства, если не считать велосипедов, один из которых к тому же был трехколесный. Да и людей здесь было не в избытке, и все двигались частым шагом, имея вид самый озабоченный, словно старались как можно скорее покинуть эти места.

Большое серое животное с просторным кожистым воротником на шее, с двумя большими изогнутыми рогами на лбу и одним маленьким на рыле, точно так же мучительно размышляло, в какую сторону ему податься, только бы подальше отсюда. Чтобы как-то стимулировать мыслительные процессы, оно размеренно бодало бронированным лбом трепетавший от подобных проявлений симпатии светофор.

Кармазин застыл как вкопанный.

– Это же… – выдохнул он потрясенно.

– Ну да, – сказал Вергилин меланхолично. – Для трицератопсов сезон весьма подходящий.

Роман века

За окном день сменился вечером. После вечера, как и полагается, пришла ночь.

Как и вчера, как и месяц назад.

Кармазин этого не видел и не знал. Он жил растительной жизнью. Ел, когда хотелось. Спал, когда валился с ног. Бриться перестал вовсе. Умывался, когда вспоминал об этом. Как всякое уважающее себя растение, он подчинил свое существование единственной цели. Для растения такой целью было плодоношение. Для Кармазина – его роман.

Весь мир сосредоточился для него вокруг царапанной, вытертой до голого дерева поверхности письменного стола. Ток времени измерялся не вращением стрелок часов, которые по всей квартире давно встали, а убыванием стопки листов чистой бумаги и, соответственно, приростом стопки листов бумаги исписанной.

Когда у Кармазина кончилось курево, он бросил курить. Затем опустел холодильник, и он едва не бросил есть. Но на голодный желудок не думалось, не работалось, и Кармазин впервые за последние дни вышел на улицу за продуктами. Там он узнал, что настала осень. Поэтому, когда он вернулся за стол, осень настала и в его романе. Герои с героинями ходили по мокрому асфальту выдуманного Кармазиным города, прятались под зонтами, поднимали воротники и кляли непогоду.

Так вот, ночь уступила место рассвету. Кармазин дописал последнюю фразу и поставил последнюю точку. Откинулся на спинку стула и с треском потянулся.

И понял, что создал гениальное произведение.

По-настоящему гениальное, без дураков.

Некоторое время он сидел тихонько, привыкая к мысли о том, что он гений и жить, как раньше, ему уже нельзя. Потом протянул руку к телефону, отключенному так долго, что время обметало трубку пыльным налетом, и набрал номер ближайшего друга, первого своего критика.

– У меня тут образовалось кое-что, – сказал он нарочито небрежно. – Не оценишь ли?

После обеда приехал друг. Они посидели на замусоренной донельзя Кармазинской кухоньке, распили два кофейничка и поболтали обо всякой ерунде. Потом друг забрал рукопись и уехал. А Кармазин слонялся по комнате, не зная, чем себя занять, пока не сообразил одеться и убрести куда глаза глядят.

Вечер он скоротал в кинотеатре, где в затмении напоролся на какой-то пустяшный индийский фильмишко с обязательными песнями и плясками. Нелепицы, творимые по ходу действия, внезапно пробудили в нем осознание того факта, что и его роман непременно будет экранизирован. Кармазин поневоле вообразил эту вертлявую, толстомясую индианочку, что, как умела, строила ему глазки с прыгающего в такт ее повизгиваньям экрана, в главной роли, в выстраданном, под сердцем выношенном, светлейшем женском образе. Ему едва не сделалось дурно. И понадобилось изрядное напряжение фантазии, чтобы вытеснить из памяти щекастую смуглую рожицу и впустить на высвободившееся место трепетный, одухотворенный облик этой самой… как ее?.. «графини Добринской».

Домой Кармазин пришел умиротворенный. И вскоре заснул.

Зазвонил телефон.

…Это был друг. Он долго сопел в трубку, не зная, с чего начать. А потом сказал, что роман Кармазина гениален. Что он выше всякой критики, что само имя Кармазина войдет в анналы человеческой письменности если не впереди, то по крайней мере где-то в непосредственной близости от имен Маркеса и Джойса, а мелочью вроде всех Мураками оптом и каких-нибудь Бегбедеров и Уэльбеков можно смело пренебречь. Под конец друг, здоровенный мужичище, весь в якорях и голых русалках, сменивший двух жен и схоронивший всю свою родню, гаубицей не прошибешь и танком не своротишь, заплакал как дитя и объявил, что счастлив быть другом такого человека, как Кармазин, и только благодаря этому претендовать на какое-никакое, а место в истории.

Кармазин слушал эти слова и тоже плакал от счастья и любви ко всему человечеству. Он думал, что теперь можно и умереть. Что было бы хорошо умереть прямо сейчас, не отходя от телефона, в минуту наивысшего блаженства. Но потом понял, что это окажется предательством по отношению к ближним. Не имел он права сгинуть прежде, чем напишет еще с десяток шедевров. Даже не напишет – а одарит ими цивилизацию и культуру! Прижимая к уху теплую пластмассовую коробку с хлюпающим оттуда другом, Кармазин ощущал себя титаном Возрождения. Он твердо решил прожить до ста лет и всю эту чертову прорву времени писать, писать и писать. Это был его долг, его святая обязанность перед будущим.

Слухи о Кармазинском романе ползли по городу, подобно потоку огнедышащей лавы; они оккупировали дома, баррикадировали улицы, захватывали почту и телеграф. Каким-то совершенно немыслимым образом, при помощи интриг, шантажа и подкупа текст романа ушел на сторону, возникая одновременно в десятке мест, пока не угодил в алчные руки коллег Кармазина по литобъединению, таких же, как и он сам, вечнозеленых писателей, которые тыщу раз уже перессорились, а то и передрались между собой из-за несуществующих привилегий и несветящих кормушек, все свободное от писания время занимались сыроядением себе подобных и драли в клочья всех, кто только заикался о претензиях на прорыв в местное издательство в обход общей очереди… К вечеру следующего дня все они на почве Кармазинского романа помирились, забыли распри на том основании, что никто из них, равно как и никто из числа старших товарищей, уже увенчанных лаврами и оснащенных удостоверениями о принадлежности к литературному цеху, не достоин даже подносить Кармазину сигареты и бегать в магазин за пивом. Староста объединения, личный враг, принес влажную от слез флэшку с романом и сам пал Кармазину на грудь, шепча признания в любви и коря себя за бездарность, какую ему, видно, не избыть до конца дней своих… Кармазин утешал его как мог, но результата не достиг. Рыдающий староста ушел в ночь, и только спустя неделю сыскался в психиатрическом диспансере, куда влип за суицидальную попытку – случайные прохожие буквально выцарапали его из-под колес товарняка.

Ночью о романе Кармазина заговорил «вражий голос» – не без своеобычной язвительности, не без традиционных нападок на славное отечественное книгоиздание.

Все происходящее виделось Кармазину в каком-то сверкающем тумане. Он жил, будто во сне, и мелочи быта в этих грезах затейливо переплетались с фантастическими, немыслимыми доселе событиями.

– Старик! – звонили ему малознакомые или полузабытые. – Читал, читал… Ты знаешь, тут можно завидовать, можно нет, но ничего от того не изменится. Факт, как говорится, объективный, данный нам в ощущениях… Ты это куда? В «СКА» или в «Космэ»?..

Кармазин еще не решил. При мысли, что нужно куда-то свое детище определять, у него сводило конечности. Но для себя, впрочем, он уже твердо решил: только не в столицу! Урежут, пригладят, кое-где допишут – с ним такое приключалось… Кармазин желал быть патриотом своего города и, соответственно, местного издательства, где ни разу еще не публиковался и даже не бывал, и которое мнилось ему неким феерическим, ирреальным замком из хрусталя и мрамора, полным волнующих коридоров и колдовских тупиков, зловещих подземелий и ажурных галерей, где обитают возвышенные, благородные рыцари, готовые пойти на подвиг и смерть во имя торжества Мысли Начертанной.

Телефон жужжал не умолкая, будто его прохватила какая-то особая телефонная лихорадка.

– Миша, – услышал Кармазин этот размывшийся в памяти за сотворением романа, а когда-то любимый, до боли, до сердечной колоты пронизывавший все его существо голос. – Я прочла… Ты победил. Я глупая, мелкая, неразвитая поденка. Я действительно никогда тебя не ценила. Сейчас уже ничего не вернуть, не исправить, все сказано, все сделано, но я хочу, чтобы ты знал… Ты был прав. Человек не может разделиться сам на себя. Либо он творец, либо глава семьи. Добытчик, охотник на мамонтов… Как все это недостойно тебя! Слышишь? Да, многое поругано, многое утрачено, и все же… Скажи только слово – и я вернусь. Ты меня понял, Миша?!

Кармазин молчал, глотая слезы. У него теперь постоянно глаза были на мокром месте.

Наиболее невероятное, как правило, накатывало под утро.

– Мухосранск? – спросила взволнованная телефонистка. – Ответьте Нью-Йорку!

– Какому Нью-Йорку?! – пробормотал Кармазин спросонья.

– Какому, какому… У нас один Нью-Йорк, столица Америки.

Кармазин не успел возразить, что столицей Америки был какой-то другой город, как в трубке заговорили сразу двое. Один – на невнятном английском, из которого Кармазин, несмотря на спецшколу, ни хрена не понимал, а другой – на недурном русском, хотя и с благородным акцентом.

– Мистер Кармазин, до вас говорит писатель Стивен Кинг. Он только что прочел ваш роман в компьютерный перевод и сожалеет, что не знает русский язык и не разбирает ваш почерк. Вероятно, многое при компьютерный перевод было утрачено, хотя в отдельные места даже компьютер ничего не смог исказить.

– Как к вам попал мой роман?! – возопил Кармазин, памятуя о каких-то возможных в связи с этим неприятностях.

– О, это отдельный вопрос, который нам не хотелось бы обсуждать по телефон… Во всяком случае, мы уважаем ваш закон, чтим Всемирная конвенция об авторские права и не собираемся публиковать ваш прекрасный роман в обход ваше согласие.

– Марвеллес, уандерфул!.. – подтвердил мистер Кинг.

– Он что, его прочел?!

– Нет, ему пересказали… Мистер Кармазин, мистер Кинг предлагает вам свое содействие в скорейшее издание ваш прекрасный роман в его, мистер Кинг, перевод и просит ваше разрешение на переговоры с ваш литературный агент…

У Кармазина не было никакого агента, хотя такую роль в принципе мог бы разыграть его друг. А пока он не стал распространяться на эту щекотливую тему.

– Поблагодарите мистера Кинга, – сказал он. – Но есть загвоздочка… Дело в том, что мой роман пока не издан в нашем городе. Я еще не носил его в наше издательство.

– Ф-факин рашен паблишерз! – взвыл мистер Кинг.

– Мистер Кармазин, мистер Кинг не понимает, разве ваши издатели еще не предложили вам достойные условия публикации?

– Нет-нет-нет! Я сам еще ничего им не предложил…

– Мистер Кинг не понимает, чем же занимается ваш литературный агент…

«C бабой, небось, лежит», – подумал Кармазин, но вслух не стал развивать эту тему. Он еле отшил настырных империалистов, и подобными звонками «из-за бугра» ему больше не досаждали. Видимо, мистер Кинг – фамилия была знакомая, хотя Кармазин мог поклясться, что ничего ею подписанного не читал, – оповестил коллег о поразительной несговорчивости гениального русского.

«А и в самом деле, чего я тяну?» – подумал Кармазин.

Утром понедельника он как смог отутюжил брюки, надел самую свежую сорочку и самый консервативный галстук, сбрил щетину и направил стопы в последнюю земную инстанцию, что отделяла его детище от всеобщего, планетарного признания.

Хрустальным замком это учреждение, конечно, назвать было трудно.

В одной из комнат на Кармазина долго и молча смотрели, как на выходца с того света. Создавалось впечатление, что люди, обитавшие там, не понимали смысла обращенной к ним речи. Они слушали Кармазина, бессловесно переглядывались между собой, и в их затравленных взорах читался один немой вопрос: «Что этому человеку от нас нужно, почему он здесь, почему не уйдет и не оставит нас в покое?!» Не добившись от сидельцев из таинственной комнаты ни единого связного звукосочетания, кроме нелепых мычаний и всхрюкиваний, Кармазин потрясенно вышел в коридор и уже там прочел на дверной табличке надпись: «Плановый отдел». Постановив для себя прежде читать надписи, а уж потом травмировать занятых людей глупыми домогательствами, Кармазин медленно двинулся по устланному ковровой дорожкой коридору. В некоторых комнатах он вообще не находил никого. Табличка «Отдел художественной прозы» показалась ему наиболее притягательной. Он воспрял духом, расправил плечи, прочистил горло и потянул за дверную ручку.

Но дверь, обитая черным дерматином, не поддалась.

Озадаченный Кармазин подергал еще и только после пятой попытки, когда глаза привыкли к полумраку, рассмотрел подоткнутый под табличку бумажный листок с корявой почеркушкой: «Отдел закрыт – все ушли на свеклу».

В каком соответствии находились художественная проза и объявленный городскими властями месячник ударного труда в помощь отечественному сельхозпроизводителю, сложно было понять. Но это был удар.

Кармазин остолбенел перед дверью, разевая рот, будто рыба, которую дрессировали жить на суше. В отличие от рыбы, ему хотелось рычать от досады. Но до сотрясений воздуха не дошло. Когда к Кармазину вернулась способность трезво рассуждать, он пораскинул мозгами и сразу успокоился.

Во-первых, с чего он решил, что здесь его будут ждать с распростертыми объятиями? Что его визит важнее, чем свекла для города? Что эта ковровая дорожка раскатана специально к его приходу, а не подарена какими-нибудь шефами и потому ее не жаль топтать круглогодично, ибо подарят еще?

Во-вторых, свекла – это не навсегда. Ее можно убирать долго, ее можно вообще не убрать и погноить, но рано или поздно наступит день и час, когда с уборочной кампанией будет покончено. Всякое бывало, но никто еще не заставлял живых людей дергать свеклу в тридцатиградусные морозы, какими славилась зима в Мухосранске. Следовательно, заветный отдел неминуемо вернется с полей за рабочие столы, и уж тогда-то Кармазин осчастливит их своим опусом.

А в-третьих…

Что там будет в-третьих, Кармазин додумать не успел, ибо за черной дверью послышались шаги, в замке провернулся ключ, и сезам отворился. На пороге стояла очень худая, изможденная даже девушка в бежевом свитере и затертых джинсах, на ее измученном лице криво сидели толстенные очки, а в руке имела место грязная пересохшая джезва. Некоторое время автор и редактор молча смотрели друг на дружку. «Как один зверь смотрит на другого зверя», – совсем не к месту вспомнил Кармазин фразу из старого японского фильма, который назывался, кажется, «Легенда о динозавре»… Потом девушка переместила взгляд на Кармазинскую руку, которая медленно, очень медленно, невыносимо ме-е-едленно доставала из кармана флэшку с текстом романа, а Кармазин в свою очередь заглянул поверх ее головы в комнату. Он сразу понял, что ему при любых обстоятельствах здесь рады не будут: на стеллажах, на столах, на подоконниках, на полу – всюду громоздились десятки, сотни, горы книжек с содранными обложками, похожих на неряшливо освежеванные трупы.

– Что у вас? – печально спросила девушка.

– Роман, – жалко промямлил Кармазин.

– «Война и мир»? – осведомилась девушка серьезно. – В четырех книгах?

– В трех, – пробормотал деморализованный Кармазин.

– Так, – сказала девушка и закашлялась.

Пока ее обуревал приступ, пока она содрогалась телом, шмыгала носом, сморкалась и вытирала слезы, Кармазин думал только о том, что он законченый негодяй, требующий от человека невозможного. А у нее, может быть, туберкулез в последней стадии. Ее даже на свеклу не взяли.

– Вы член литобъединения? – спросила девушка задушенным голосом.

– Н-н-да…

– Отзыв есть?

– Д-д-нет…

– У нас так не положено. Если вы член, то произведение должно быть обсуждено на литобъединении. Впрочем, вы можете пустить все это, – она крутанула джезвой, воспроизведя ею бесформенные очертания авоськи, – самотеком. По электронной почте, с синопсисом и аннотацией. Но тогда придется ждать и ждать. В порядке живой очереди. И к самотеку у нас несколько особое отношение… Что, станете ждать?

Кармазин совершил жалкое, ничего конкретно не означавшее движение плечами. Девушка хмыкнула, вернулась в пустую комнату и взяла телефонную трубку.

– Омар Хаимович? – спросила она. – Тут один из ваших воробушков берет нас приступом.

Кармазин похолодел. Она разговаривала с руководителем объединения, настоящим, подлинным писателем, человеком, которого Кармазин глубоко и безусловно уважал. И то, что он сунулся в издательство, минуя Омар Хаимовича, сейчас представилось ему в весьма непривлекательном свете.

– Как фамилия? – спросила его девушка, не отнимая трубки от уха.

– Кармазин…

– Некто Кармазин, – сказала девушка невидимому Омар Хаимовичу. – Да, да, в трех книгах… Как, как?.. Ага… ага… Даже вот как? – она покосилась в сторону помертвевшего Кармазина огромным сквозь многие диоптрии блекло-зеленым глазом. – Ага… ага… Ясно…

Девушка положила трубку. Постояла, молча разглядывая книжные завалы у стен. С трудом влезла в карман узких джинсов и выгребла оттуда сплющенную пачку сигарет. Закурила, по-прежнему глядя куда угодно, только не на Кармазина. Поперхнулась, пережила еще один приступ, не переставая курить…

Кармазин внезапно поймал себя на том, что медленно, по миллиметрику, пятится прочь.

– Давайте, – вдруг сказала девушка.

– К-как… что… – забормотал Кармазин, но тут же опомнился и спросил почти с достоинством: – Куда положить?

– Мне в руку. Наутро вернется зав, пусть решает…

Но что там будет решать отсутствующий зав, осталось загадкой. Кармазин суетливо впихнул флэшку в протянутую ладонь и ударился в паническое бегство. Уже на улице он остановился и, переведя дух, вдруг отчетливо осознал, что никогда еще в жизни ему не было так страшно!

Явиться самому, своими ногами, в святая святых каждого пишущего, в издательство, принести рукопись и препоручить судьбу ее попечению живого редактора!.. Нет, Кармазин не почитал себя за молокососа в литературе. С десяток рассказов и миниатюр, что ему в разное время удалось пристроить в отраслевых газетах и даже в журнале «Уральский енотовод», о чем-то да свидетельствовали. Но одно дело послать по электронной почте с уведомлением о доставке и прочтении, обязательным «…хотел бы предложить Вашему вниманию…» и – с глаз долой, из сердца вон. Но совсем другое – явиться самому, своими ногами, и т. д., и т. п., и см. выше.

Впрочем, дело было сделано. Кармазин испытал небывалое облегчение. Так, должно быть, чувствует себя роженица, заслышав крик новорожденного. Он брел пешком через весь город, сверху его мочил мелкий дождишко, снизу облизывала раскисшая глина, и все это не имело никакого отношения к тому миру, в котором он сейчас обитал.

Если снова прибегнуть к акушерским аналогиям, Кармазин внезапно ощутил под сердцем толчки нарождающегося ребенка. В нем из ничего, из пустоты и небытия, возникал новый замысел. Вот это и впрямь был хрустальный замок. Без подделки, без подмены тончайшего, чистейшей воды хрусталя дешевыми стразами. Он рос в Кармазине по стеночке, по комнатке. Но до завершения было еще, ох, как далеко!

Кармазин доплелся до своего лучшего друга, и тот оказался дома. Он был не один, а с женщиной, которая покуда мирилась со статусом очередной любовницы, но в перспективе с неизбежностью должна была стать очередной же законной женой… Кармазин сорвал их с постели, но это ничего не меняло, да и не значило. И друг, и его женщина – оба были рады Кармазину, они приютили его в своем гнезде, усадили в самое глубокое кресло, напоили чаем с яблочным пирогом, окружили заботой и лаской… Конечно же, и тут не обошлось без романа. Даже отсутствующий, заточенный за далекой дверью черного дерматина, он осенял Кармазина, образуя над ним некую ауру, которая равно ощущалась людьми близкими и незнакомыми, подвигала их к добру и сочувствию.

И был день, и было утро.

У Кармазина кончились деньги. Разумеется, стоило ему лишь заикнуться… Но не хотел он связывать себя обязательствами перед кем-нибудь. Не любил поэтому брать в долг, а еще сильнее – возвращать долги. Стало быть, нужно было устраиваться на работу.

Он обошел все близлежащие доски объявлений и присмотрел себе с полдюжины вполне приемлемых местечек. Основным критерием отбора была минимальная занятость при максимальном доходе. Разумеется, воззвания типа «Требуется замминистра» или «Приглашаем председателя Думского комитета» начисто отсутствовали. На самые лакомые синекуры объявления традиционно не давались, поэтому приходилось довольствоваться чем-то вроде электрика в детском саду, дворника или, паче чаяния, страхового агента. Престижность для Кармазина значения не имела. Он давно уже махнул рукой на свое высшее экономическое.

Кармазин даже посетил одно из учреждений, переговорил с заведующей.

– Как, вы сказали, ваша фамилия? – переспросила та. – У вас нет родственника среди писателей?

Кармазин понял: тоже читала. Но как, каким внепространственным способом его роман, словно рубль, обрел повсеместное хождение?! Это оставалось загадкой. Во всяком случае, Кармазин от родства с самим собой открестился и был приглашен назавтра со всеми документами для полного трудоустройства.

Вечером он сидел перед ненавистным ему телевизором, пялился на экран, с которого молодые люди, похожие на оборванцев, не то пели, не то бранились на непонятном жаргоне, и ничего этого не слышал. Под звуки электронной музыки в нем шла кропотливая работа. Возводился очередной пролет его личного, Кармазинского хрустального замка.

Зажужжал телефон.

Кармазин взял трубку.

– Слушаю, – сказал он с раздражением. – Да слушаю же. Говорите, вас не слышно!

Он подул в трубку, выждал и швырнул ее на рычаги.

Сигнал тотчас повторился.

– Кармазин? – спросили его глубоким бархатным голосом.

– Ну!

– Михаил Вадимович?

– Допустим!

– Cкажите, вы никуда сейчас не намерены отбыть?

– Куда ж я в такую пору… – начал удивляться Кармазин.

– И замечательно. Оставайтесь дома.

– А какого, собственно, рожна… – возмутился было Кармазин, но в трубке запищало.

– Моду взяли, – проворчал он по инерции. – Указывать будут, где мне быть! Захочу – и уйду куда угодно…

Как бы отвечая на его строптивые намерения, за окном разверзлись хляби, в стекло плеснула вода, подоконник задрожал и заскрипел под напором дождевых струй в палец толщиной каждая. Потом врезал град. Окатанные куски льда, похожие на леденцы для великана, колотили куда ни попадя с отчаянной силой. Идти было некуда. Вообще покидать теплую квартиру в такой дурной вечер казалось безумием. Кармазин побухтел для приличия еще немного и снова обратился к телевизору. «Сейчас в нашей программе прямой репортаж с третьего, заключительного тура Седьмого областного конкурса молодых артистов стриптиза, – доверительно сообщил ему диктор. – По окончании – продолжение сериала «Косяк с плутонием», затем областные новости и ночной канал».

Позвонили в дверь.

Пролет и часть резной колоннады хрустального замка остались незавершенными.

– Да мать же вашу, – сказал Кармазин разочарованно и пошел отпирать.

На лестничной площадке стояли трое, совершенно мокрые. Двоих Кармазин никогда прежде не встречал. Первый, что называется – матерый, плотного телосложения, с пузцом, упакованный в черное кожаное пальто, с которого стекали ручьи, увенчанный черной же широкополой шляпой, при виде Кармазина эту шляпу снял и стряхнул с нее бусины града. Второй, с лицом аскета-схимника, в рыжей неровной бороде и рыжем же, в расползшихся пятнах сырости, плаще, маячил чуть позади, утолкав руки в карманы, и с плохо скрываемой неприязнью сверлил Кармазина безумным взглядом больших желтых глаз. Третьей была та самая изможденная девушка-редактор. На сей раз она была облачена в бесформенное и бесцветное пальтецо, также предельно мокрое.

– Позволите войти? – предупредительно спросил первый, и Кармазин узнал голос, уведомлявший его о нежелательности выхода из дому.

– Пожалуйста, – сказал он, отступая.

Cырая компания втиснулась в прихожую.

– Раздеваться, полагаю, не станем? – спросил рыжий. – Вроде бы ни к чему? Чего тут тянуть…

– Нет, надо, надо, – покачал головой плотный. – Что же мы, как звери…

Редакторша укоризненно молчала. Кармазин упятился в комнату, потому что непонятно отчего испытал озноб от одной мысли, что случайные брызги с одежд этих людей запятнают и его. Незнакомцы между тем разделись и даже разулись.

– Вот здесь тапочки, – потерянно сказал Кармазин.

– Не извольте беспокоиться, у вас тепло, – бархатисто промолвил плотный.

– Ну хотя бы вы наденьте, – обратился Кармазин к редакторше.

Та отрицательно мотнула головой и почему-то отвернулась.

– Можно я закурю? – сипло спросила она.

– Не надо бы, можно наследить, – с сомнением сказал рыжий.

– Ничего, мы потом приберем, – заверил плотный.

– Да вы пройдите, – пригласил Кармазин.

– Благодарствуйте, мы уже прошли, – прогудел плотный.

Он не прошел, а прошествовал в дальний угол комнаты и с довольным урчанием воссел в кресло под торшером. Девушка очень неловко и скованно пристроилась на краешке стула и как-то замысловато переплела ноги. Рыжий привалился к стене, внимательно, не по-хорошему заинтересованно озирая интерьеры Кармазинской квартирки.

– Там что, кухня? – спросил он отрывисто.

– Туалет, – сказал Кармазин. – Кухня рядом.

– Лоджия? Балкон?

– Балкон.

– Ладненько, – удовлетворился рыжий и замолчал.

– Cтало быть, здесь вы и обретаетесь, – неопределенно сказал плотный. – Один?

– Один.

– Cемья где? На даче?

– Нет. Я вообще один.

– В разводе, – вставил рыжий. – Литераторы без разводов не бывают.

– Вы что, наводили обо мне справки?..

– Разумеется.

– Гм, – вмешался плотный. – Cтало быть, в этой скромной обители и рождаются шедевры.

– Ну уж и шедевры, – хмыкнул Кармазин, хотя ему было приятно слышать это.

– Шедевры, шедевры, – пророкотал плотный. – Чего там скромничать… Вот ведь парадокс: иному дано от бога и власти все, что он пожелает. И жилье, и благополучие, и деньги. И женщины его любят! А он бесплоден, как мул. То есть, конечно, что-то он там рожает, но все большей частью ублюдков, не при даме будь сказано. А тут и квартирой-то по совести не назвать, так – халупа. Жена бросила. Общественное положение нулевое. Денег нет. И не будет, по всей видимости… И вот поди ж ты – шедевры ваяет! М-да, парадокс.

– Вот не нужно преуменьшать! – вмешался рыжий. – Он тоже, знаете, недурно устроился. Мы в его годы все больше по коммуналкам да общежитиям окопного типа… Все ж таки отдельное жилье. Балкон. Вода поступает – я отсюда слышу, в бачке журчит. Cам здоровый, руки-ноги на месте. Голова какая ни то в наличии. Шел бы, понимаете, работал. К станку, к штурвалу, сельское хозяйство поднимать. Свекла гибнет под дождем! Нет, обязательно надо в писатели! Бес-целлеры сочинять! Что вам всем спокойно не живется?! – Голос рыжего понемногу возвышался, набирая обороты, как турбина. – Что вам не естся, не спится? На кой ляд вам это?!

– Ну, будет вам, Лев Львович, – остановил его плотный. – Не свеклой единой жив человек. Шедевр есть шедевр. Нельзя обкрадывать культуру.

– Послушайте, кто вы? – ошеломленно спросил Кармазин.

– А неважно! – отрезал рыжий.

– Глупо, – вдруг сказала девушка. – Все равно он знает.

– Да и не расскажет никому, – добавил плотный.

– И то правда, – согласился рыжий. – Хотя, по-моему, он принимает нас за представителей совсем иного ведомства.

– А, так вы, дражайший Михаил Вадимыч, заподозрили, что мы-де явились поторговаться по поводу вашей души? – хохотнул плотный. – Нашли тоже предмет повышенного спроса… Мы, должен вас разочаровать, всего лишь ваши потенциальные издатели. Вот я, скажем, заведую отделом прозы. Фамилия моя Двудумов, звать меня Эдгар Евлампиевич. Заглядываете, я чай, в выходные данные наших книжек? Хотя навряд ли… Это вот замдиректора по производству Зайцер Лев Львович. А это старший редактор вверенного мне отдела Митрофанская Агата Ивановна… Я почему именую свой департамент отделом прозы, а не «художественной» прозы, как начертано на дверях? Прозы, голубчик, у нас вдоволь, этого добра не убывает, а вот художественность столь редкостна, что ради спонтанных ее проявлений не стоит распространять сей эпитет на все сопутствующее и в массе преобладающее. А уж подлинных шедевров мы и не чаяли обресть на своем веку. Cвыклись, знаете, с безысходностью. А тут вы со своим романом…

– Врасплох застигли, – мрачно сказал Зайцер. – Директор как прочел, так и завалился, даже валидола до рта донести не успел. И кто ему подсунул, какой вредитель, когда он отродясь ничего не читывал… В реанимации сейчас, не знаю, выдюжит ли. Мне что, я калач тертый, я Булгакова с Cолженицыным пережил, всякого повидал, и культ, и оттепель, и застой, и перестройку…

– Но я не думал, что моя рукопись…

– Напрасно, милейший Михаил Вадимыч, – сказал Двудумов. – Думать полезно. Вообразили бы, в какое положение всех нас поставите – глядишь, и отложили бы стило заблаговременно. Это я фигурально, нынче же руками никто не пишет, все к клавишам припасть норовят, оно и скорее, и нагляднее, и нормы правописания текстовый редактор подскажет в меру разумения… Ну так и стереть намного проще. Клавишу заветную нажал – и нет ничего, как и не бывало.

– И корзину почистить не забыть, – буркнул Зайцер. – А то некоторые совсем уж было удалят, а потом шасть в корзину, и достают, и снова-здорово, и пишут, и пишут…

– Хорошо бы еще жесткий диск повредить, – мечтательно произнес Двудумов. – Чтобы с гарантией. Ну, не знаю… сжечь его, например.

– Как это – сжечь?! – опешил Кармазин, ничего не понимая.

– Очень просто. Выдрать из корпуса, сунуть в микроволновку и проследить, чтобы искры посыпались. C соблюдением правил противопожарной безопасности и обязательной последующей принудительной вентиляцией помещения. Что такого? Классики вон бумагу охапками жгли, не гнушались, и ничего. Кабы они требовали от издателей публиковать все, что сочиняли, мы бы еще в начале века все леса на целлюлозу извели. Вы, слава богу, пока не классик. И даже не лауреат. Теперь вот не знаем даже, как с вами…

– Я не понимаю! – с отчаянием воскликнул Кармазин. Девушка Агата Ивановна смотрела на него сочувственно. – Не понимаю, что творится! Если мой роман негоден, скажите об этом вслух! Если он хорош…

– Да хорош он, ваш роман, – остановил его Двудумов. – Это и есть самое страшное для всех нас. Включая меня, Агаточку и Льва Львовича. Нам бы по домам сидеть, молоко с медом пить, ноги пледом кутать, а мы вот в такую собачью погоду потащились к вам со всех концов города… А в первую очередь включая лично вас, драгоценнейший Михаил Вадимыч. Вы, я чай, полагали, будто я слово «шедевр» употребляю в переносном, так сказать – уничижительном смысле? Знайте же, что я имею честь называть ваш роман этим словом в главном, единственно достойном его смысле!

– Дай-ка я тоже закурю, – нервно сказал Зайцер, извлек портсигар со стершейся дарственной надписью, щелкнул им и прикурил от девушкиной сигареты. Его пальцы в черных перчатках подрагивали.

– Это и есть для меня главное, – с некоторым облегчением промолвил Кармазин, мысленно пытаясь найти в происходящем хотя бы какие-то юмористические смыслы. – А то все вокруг заладили одно – гениально, великолепно… Я уж и засомневался, не разыгрывают ли.

– И напрасно, – сказал Двудумов назидательно. – Ведь что происходит? У народа нашего выработалось неплохое чувство подлинного. Долго, знаете ли, ему втолковывали, что черное-де на самом деле есть белое, а белое необходимо из высших классовых соображений интерпретировать как черное. И, в силу нами же воспитанного в людях негативизма, возрос в них тончайший, кристальнейший нюх на подделку и вкус к настоящему. Это не только женских сапог касается, но и литературы также. Особенно опасно такое чувство в эпоху перемен, куда нас с вами так не ко времени угораздило! Разумеется, все мы патриоты и в первую очередь готовы поддержать трудовой копейкой отечественного товаропроизводителя… не смотрите на мою обувь, это так, баловство, а вот кожан мой прибыл из братской Монголии, тоже, считай, импортный, но с громадной долей условности, импортный скорее метафорически, нежели взаправду…

– Лучше на меня гляньте, – подал голос Зайцер, чадя вонючей папиросой. – На мне лоскута буржуйского не сыщете, от плаща до исподнего, и курю я «беломор», всю жизнь курил, с ним и помру.

– Вот именно, – сказал Двудумов, очевидно, потеряв нить повествования. – Гм… о чем бишь… Да, конкуренция! Причем по всем фронтам. Нашу сферу она, по понятным причинам, затрагивала не в пример меньше, чем ту же музыку или какой-нибудь, не к ночи будь помянут, сыр-маасдам. Увы, позиции наших идеологических противников всегда были сильны, еще и в прежние времена, хотя в ту пору приток иностранной продукции на книжные прилавки строго и неусыпно регулировался… каковое стартовое преимущество изрядно сглаживалось, увы, качеством переводов. Шутка ли! Иной перевод по своим литературным достоинствам превосходил не только труды какого-нибудь отечественного классика, но и сам первоисточник! А когда границы культурного обмена пали, да еще этот чертов интернет… вот и хлынуло всякое, сметая на своем пути слабые ростки доброго и вечного.

– Может, оно и к лучшему случилось, – заметил Зайцер с внезапной философичностью.

– Вы совершенно правы, голубчик Лев Львович, – покивал Двудумов. – Ничто так не размывает критерии подлинности, как избыток продукта. Ведь хлынуло-то в первую голову что? «То-то, что не золото: сор, дрязг… стыдно сказать, что такое»[4]. Народ, заскучавший было по изобилию, кинулся насыщаться, не разбирая, где зерна, а где плевелы, где подлинное, а где фальшак и шмурдяк… Что и дало нам всем счастливую возможность перевести дух и в кои-то веки задуматься не о качестве, а количестве.

– Количество при низкой себестоимости материала дает что? – вопросил Зайцер, глумливо усмехаясь. – Прибыль!

– Нам даже не пришлось прилагать усилий, – сказал Двудумов. – Никаких дополнительных капиталовложений. Все свершилось само! Где ж нам было бы взять столько высококлассной литературы, чтобы насытить спрос? Шедевры – штучный товар, за один месяц гениальную книгу не сочинишь, на это потребуются годы и годы. А теперь что? Шедевры и не нужны. Нужна сменяемость обложек на магазинной полке. Нужны новые имена. Причем не всегда это новые сочинители текстов…

– Бывали, небось, в книжной лавке возле полки с дамскими детективами? – спросил Зайцер. – Кто там нынче в фаворе… Звонцова, Деникина, Горшкова?

– «Утка для Кощея»! – сказал Двудумов, и оба загоготали, даже по бледному лицу девушки Митрофанской прошла какая-то живая тень.

– Так вот, – сказал Зайцер, отгоготавши. – Это один человек. Точнее, одна бригада.

– Берется нехитрый сюжетец, – пояснил Двудумов. – Лепится какой ни есть текст. Орфография там, пунктуация… с этим пока строго, хотя и то, думаю, скоро отойдет в прошлое. Обложка там… тяп-ляп… и готова книга. А вы не знали?

– Наверное, я пропустил эти эпохальные изменения, – сказал Кармазин с жалкими потугами на сарказм.

– Вы слишком медленно пишете, Михаил Вадимович, – назидательно молвил Двудумов. – Выпали надолго из процесса. И ту нишу, которая была уготована судьбой для ваших произведений, давно уже заняли, поделили и сто раз переделили другие люди. Писателями их назвать я бы поостерегся, памятуя свое из прежних еще времен заимствованное представление о смысле этого звания… Но факт налицо. У вас был шанс, но вы его упустили. Не скажу, что следование новым веяниям добавило бы вам чести и благополучия, но определенно вы не бедствовали бы.

– Я знаю, – деликатно заметил Кармазин, – что у любого автора найдется свой читатель…

– Тоже мне аргумент! – фыркнул Зайцер. – Читатель сыщется и у мозольного пластыря. А ты попробуй продай мозольный пластырь по цене книги!

– И, однако же, вы сидите в моей квартире поздним вечером, – напомнил Кармазин несколько раздраженно.

– Сидим, – кивнул Двудумов. – Потому что некуда нам деться от очевидного и данного нам в болезненных ощущениях факта существования вашего романа.

Наступила тягостная пауза, на протяжении которой Кармазин пытался разозлиться настолько, чтобы как-нибудь подвести этот безумный разговор к логическому завершению и лечь спать, предварительно хвативши стакан какого-нибудь особенно злого алкоголя, а его визитеры шарили глазами по интерьерам, будто выискивая что-то, и ожидали от хозяина жилища хотя бы какой-то реакции на свои речи.

– Особенно точно чуют все гениальное бездари, – наконец заговорил Двудумов. – Во-первых, у них безошибочно срабатывает хватательный рефлекс. Хватай, грызи, топи… А во-вторых, зависть шевелится. Бывает, что бездарность прихотливо сочетается и с глупостью, тогда легче живется и им и окружающим. Но иной раз бездарь тоскливо осознает свою никчемность, безысходность, и жестоко, поверьте, страдает от такого осознания. Вы, я чай, уж приметили, что первыми от вашего романа встрепенулись персоны, как бы поделикатнее выразиться, не отмеченные перстом божьим?

– Отчего же, – сконфуженно возразил Кармазин, хотя понимал, что делает это исключительно из цеховой солидарности. – Вполне приличные люди, в подлостях и двурушничестве не замеченные.

– Пис-сатель! – проронил Зайцер, и в его устах это слово приобрело внезапно унизительный и даже оскорбительный смысл.

– Так вот, золотой вы наш Михаил Вадимыч, – продолжал Двудумов. – Роман ваш действительно гениален. Это эпохальное или, как сейчас принято говорить, судьбоносное событие не только в литературных кругах нашего города и области, каковые, сколь ни прискорбно это заметить всякому патриоту родных березок, центром мироздания не являются. Это событие не только в пределах нашей замечательной многонациональной культуры. Это, я не убоюсь утверждать, нечто новое во всей мировой литературе. А вполне возможно, и переворот. Ломка привычных, укоренившихся представлений о жанре, о воздействии запечатленного слова на человека и человечество. Это прорыв в какую-то абсолютно новую область искусства! Быть может, именно с вашего романа и начнет сбываться извечная мечта титанов литературы о воспитании человека книгой. Вы, я чай, уж констатировали то нетривиальное воздействие вашего опуса на некоторых с ним ознакомленных?

– Директор в реанимации, – проворчал Зайцер. – Как дочитал до места, где этот, как его, вон ту это самое… так и завалился.

– Я все еще не понимаю вашего тона, – сказал Кармазин ревниво. – Вы рады, что я написал свой роман, или не рады?

– Лично я рад, – твердо заявил Двудумов. – Прошу это учесть. Я счастлив, что дожил до этого дня. Поверьте, я плакал над его страницами. Как там у вас… э-э… гм… Все мы плакали. Даже Лев Львович, хотя сам он вряд ли в том признается.

– Я так и слышу «но» в ваших словах, – сказал Кармазин.

– И не ошибаетесь, Михаил Вадимыч, славный вы наш. Есть в моих словах «но». И превесомое. Вся беда в том, что ваш роман гениален. Это, если угодно, подлинный роман века. Но только мы его в обозримом будущем не издадим.

– Как – не издадите? – опешил Кармазин. – Ведь вы сами вот здесь…

– Дайте я скажу, – встрял Зайцер. – Вот вы принесли к нам роман в трех книгах. Даже если мы пойдем вам навстречу и издадим все это обычным для нас тиражом в пять тысяч экземпляров, то даже по минимальным расценкам должны будем выплатить вам гонорар в восемнадцать тыщ рублей!

– Это много? – осторожно осведомился Кармазин, для которого цифра показалась совершенно заоблачной.

– Это не деньги! – сипло заорал Зайцер. – Это тьфу! – Он действительно харкнул на пол и растер с торопливым тщанием. – Чего там… оформить как аванс, пустить роялти в зачет аванса… еще и должны нам останетесь… а может быть, и нет… Да разве же в деньгах дело?!

– Лев Львович поскромничал, – заметил Двудумов. – Мы не сможем издать ваш роман столь неподобающим тиражом. Если спрос на него не будет удовлетворен, возможны эксцессы. Читатели сначала разнесут вдребезги книжные лавки. Это ж вам не «Гарри Поттер» поганый… А потом, глядишь, примутся и за издательство. Тот случай, когда читателя травмировать просто опасно. Представьте себе, что кому-то взбредет в голову фантазия выпустить тиражом в пять тысяч экземпляров буханку обычного, относительно белого хлеба. И на том остановиться, полагая свой долг перед обществом исполненным! Как вы догадываетесь, народ этого не поймет. И конная полиция особого назначения не поможет. И никакие ссылки на экономическую эффективность никого не убедят… Роман ваш, Михаил Вадимыч, необходим человеку для его нормальной жизнедеятельности как хлеб, как воздух! И мы вынуждены будем издать его стотысячным тиражом. Электронная версия… смешно! Кто станет читать такое иначе, как на бумаге?! А когда этого окажется недостаточно – так оно и будет, я гарантирую, – нам придется его допечатать.

Девушка Агата Ивановна, о которой вроде бы и забыли, по-прежнему безмолвствовала и тем самым вселяла в Кармазина некую надежду на благополучный исход дела. Как та самая машина, внутри которой до поры скрывается развязывающий все узлы, разрешающий все сомнения бог.

– И даже тот вроде бы лежащий на поверхности выход из положения, – говорил Двудумов, – чтобы печатать роман не целиком, а по одной книге в год, на самом деле есть лишь паллиатив. Уже по опубликовании в общественно потребном объеме первой же книги наше издательство будет уничтожено.

– Вся наличная бумага на одну книгу уплывет! – буркнул Зайцер и снова закурил. – А нам положено и номенклатуру блюсти. Есть готовые рукописи… да и хрен бы с ними, с рукописями… есть солидные люди, отказать которым себе дороже, а им нужно реноме сохранять, что и они культуры не чужды. Тот же Глиняный Амфиарай Лукич… депутат, бизнесмен, без пяти минут губернатор, ему-то, казалось бы, чего в литературу ломиться… а ведь поди ж ты, дай да подай книжку с именем на полочку…

– Ну так шут с ними, с деньгами, – вдруг сказал Кармазин. – Я могу и так, без этого вашего гонорара!

– Я же говорил, что у него тут же начнутся спазмы благородства! – ощерился Зайцер. – Мы вам не плати, а вы в дворники, как Платонов? С утра метлой помахал, а вечером снова к столу? Нетленку ваять втихаря?!

– Милейший вы наш Михаил Вадимыч, – задушевно промолвил Двудумов. – Это же как цепная реакция. Мухосранское укрупненное издательство, а впоследствии – центральные, возможно – и все отечественное книгоиздание в течение некоторого периода времени будет обречено работать исключительно на вас. Гнать и гнать ваш роман вплоть до полного насыщения читательского спроса. Каковое насыщение, могу утверждать авторитетно, произойдет весьма нескоро. Подобное положение вещей, как вы сами понимаете, неприемлемо по многим причинам. Оно грозит всем нам катастрофой. И совсем не потому, о чем вы, верно, строите предположения.

– А издатели, если вы не знали, те же люди! – снова заорал Зайцер. – У них есть семьи, у их детей есть семьи, и все они хотят свой кусок хлеба! C маслом и колбасой!

– Да, мы не враги себе, – покивал Двудумов. – И несмотря на все очевидные достоинства вашего романа, ни выйти за рамки существующих уложений, ни ущемить права коллег ваших по перу, ни выложить на алтарь цивилизации собственные бонусы мы не можем.

– Что же получается, – проговорил Кармазин, потерявшись. – Вообще не печатать? Забыть, что он был, мой роман, и жить так?

– Да чего там, – сказал Зайцер уже спокойнее. – Эдгар Евлампиевич, сколько можно шастать вокруг да около… давай уже раскавычивай, открытым текстом.

– Вы должны понять, Михаил Вадимович, – жестко сказал Двудумов. – Мы не издательская цензура, не душители вольностей. Нам и самим не по душе перспектива обкрадывать мировую культуру, детей наших и внуков… Но существуют определенные неформальные соглашения охранительного свойства. Нарушать их все равно что попрать общественный договор о спокойствии и ненападении. И заключаются эти соглашения в том, что выходить за строго очерченные рамки дозволенного к публичному представлению уровня, а уж наипаче многократно означенный уровень превосходить, никому не дозволено. Снова задирать планку после того, как были вложены титанические усилия и ресурсы, дабы снизить ее и там, внизу, закрепить? Снова ждать шедевров по пять, десять лет? Рыскать по городам и весям в поисках гениев? Нет уж, увольте. Ассортимент и заполняемость рынка. Динамика, нескончаемый и возобновляемый поток…

– Поток и разграбление, – машинально произнес Кармазин и покосился на девушку Митрофанскую.

Та сидела, как изваяние, стиснув между пальцев потухший окурок. По выцветшим ее щекам текли крупные слезы.

– Что же получается, – повторил Кармазин. – Тупик?

– Cразу и тупик, – сказал Двудумов. – Да нет… Лабиринт! Лабиринт, возлюбленный наш Михаил Вадимыч. И, как из всякого лабиринта, из нашей ситуации есть по меньшей мере один выход.

– Cжечь?.. – горько спросил Кармазин.

– Прекрасная идея, – согласился Двудумов. – Но, увы, запоздалая. Благоприятный момент уже упущен. Ваш роман – словно вирус. Мы все им заражены. Но дело даже не в нас. Эпидемия едва не вышла из-под контроля. Не скажу, чтобы мы совершенно не были готовы, и все же вы застали нас врасплох. Очень удачно, что ее вовремя удалось локализовать… Поэтому жечь, а применительно к нашей ситуации – удалять с магнитных носителей и пепелить жесткие диски в микроволновке бессмысленно. Все мы видим эффективный выход в другом.

– Конечно! – воскликнул Зайцер. – Не согрешишь – не покаешься, отстрадаем совестью христианской сколько положено… Зато потомки нам спасибо скажут и в пояс поклонятся!

– Не понимаю, – в который уже раз сказал Кармазин. – Что за выход такой? Он действительно есть? Что ж мы тогда не выходим этим выходом? Я готов…

– Он готов! – фыркнул Зайцер.

– Ловлю вас на слове, – отечески улыбнулся Двудумов. – Дай бог, как говорится, дай бог… А выход, прелестный наш Михаил Вадимыч, заключается в том, чтобы, не откладывая в долгий ящик, не теряя ни минуты драгоценного времени, простите некоторую вычурность слога – чтобы вам немедля умереть.

Кармазин потряс головой.

– Виноват, не расслышал, – сказал он тупо.

– Всё ты расслышал, – мрачно произнес Зайцер. – Просто кишка тонковата такие вещи на слух принимать.

– Умереть, Михаил Вадимыч, – сказал Двудумов. – «Cкончаться. Cном забыться…» Прямо сегодня, сейчас. В этой вот квартирке, за которую и цепляться-то особого резона нет.

– Умереть?.. Зачем?!

– Как только вас не станет, – с ласковой укоризной пояснил Двудумов, – сей же момент рассыплется в прах и ржу нависший над нами дамоклов меч. Ведь вы ничего уже не напишете такого, чтобы снова ввергнуть нас в весь этот кошмар. Одной угрозой меньше… а с прочими мы уж как-нибудь, привычными методами, разберемся, опыт имеется. Что там у нас, Лев Львович?

– Случайные обладатели пиратских копий, – с неприятной готовностью отозвался Зайцер. – Вот и список имеется… За пару суток обойти, изъять и напомнить об ответственности. Никто и не дрыгнется. В интернет вроде бы ничего не попало, очень удачный контингент получил доступ к материалу, законопослушный. Что неизмеримо облегчает задачу пресечения.

– А этот… как его… – Двудумов пощелкал пальцами, морща высокий лоб.

– Кинг, что ли? – хохотнул Зайцер. – Не фамилия, а кликуха, право слово… Они же там по-нашему ни бельмеса, не оценят всех глубин. Попросту намекнем по нашим каналам про нарушение авторских прав и несанкционированный доступ, они мигом завянут, там с этим делом строго… Всё подотрем, подчистим и заживем спокойно, как и прежде.

Кармазин сидел оглушенный. Девушка Агата Ивановна неотрывно глядела на него и шмыгала сизым носом.

– Кажется, вы так ничего и не поняли, Михаил Вадимыч, – промолвил Двудумов. – Мы не звери, не убийцы…

– Я знаю, кто вы, – пробормотал Кармазин.

– Cтервятники, – нетерпеливо подсказал Зайцер. – Cлыхали уж. Но давайте-ка закругляться, время позднее, а мне на другой конец города, завтра вставать ни свет ни заря.

– Не торопите, Лев Львович, – поморщился Двудумов. – Что вы, ей-богу… Дело серьезное. Человек сам должен созреть. В конце концов, вызовем такси.

– Я не миллиардер на такси раскатывать, – огрызнулся Зайцер. – Не Мэрдок какой!

– Ну, я дам вам в долг, – рассердился Двудумов.

– Это глупо! – воскликнул Кармазин, теряя рассудок от жутких предчувствий. – Несправедливо! С какой стати я должен умирать из-за своего романа? Это же набор слов, и только…

– Вот все они таковы, – сказал Зайцер ядовито. – Напишут, и как бы ни при делах. Я не я, и репа не моя… А то, что за деяния свои платить приходится, что у каждого дела есть цена, никому и в голову не приходит!

– Давайте, в конце концов, договоримся, – почти прохныкал Кармазин.

– Не можем мы с вами договариваться, – сказал Двудумов. – Знаю: сейчас, в минуту слабости, вы готовы обещать что угодно, идти на любые компромиссы, Джордано Бруно из вас никакой… А стоит нам покинуть ваше жилище, как вы успокоитесь, уговорите себя, что это дурной сон, кошмар, что все как-нибудь устаканится. И сызнова к клавиатуре протянете свои шаловливые ручонки… Воля ваша, но нам нужны гарантии неповторения. А что может быть лучшей гарантией, чем ваша смерть?

– Бред, – Кармазин неожиданно для себя мелко захихикал. – Да не хочу я умирать, уйдите вы от меня, оставьте вы меня в покое. Да вы и вправду кошмар мой!

– Какой же кошмар, – пожал плечами Двудумов. – Отнюдь нет. Мы осязаемы, можете нас потрогать. Мы вымокли под дождем и завтра поголовно будем охвачены насморком. Кошмары, как известно, насморком не страдают. А по поводу того, хотите вы умирать или нет, так все уж решено и согласовано.

– На редакционном совете, – сказал Зайцер. – Хотя, лгать не буду, кое-кто из числа безответственных товарищей по молодости своей, по незрелости и воздержался…

– Что же вас тревожит, Лев Львович? – прищурился Двудумов. – Радоваться надо, что у молодежи нашей уже есть свое необщее выражение лица. Прошли времена полного единодушия, а правильнее – равнодушия! И, однако же, большинством голосов…

– Это я воздержалась, – тряхнула головой девушка. – И многие члены совета молодых специалистов. Конечно, мы вынуждены подчиниться вашему авторитету, но позиция наша остается! И я обещаю вам, что когда мы придем вам на смену, такой дикости больше не повторится!

– Господи, – промолвил Кармазин. – Да кто же вы все такие?! Откуда вы пришли? Как попали на места ваши?..

– Обыкновенно, любезнейший Михаил Вадимыч, – сказал Двудумов. – Учились, учились, а потом выучились и пошли работать. Так и работаем по сю пору… И не воображайте нас этакими сыроядцами, исчадиями ада. Мы такие же люди, как и вы. И нам по-человечески будет жаль вас, но что поделать? Мы, как справедливо вами подмечено, на своем месте. А вы, соответственно, на своем. Все мы существуем в системе, и система определяет правила, по каким нам между собой взаимодействовать. Так что при чем здесь я, Лев Львович, Агата Ивановна? Cистема, незабвеннейший Михаил Вадимыч, биоценоз…

– Подите вы со своей системой! Да я драться буду!

– Ну и глупо, – сказал Двудумов. – Драться? C кем?! Я старше вас вдвое, у меня дети вроде вас. Лев Львович – ударник труда, орденоносец. Агата Ивановна так и вовсе девушка. И с нами вы станете драться? Вы же интеллигентный человек.

– Так что давайте попроворнее, – снова забеспокоился Зайцер. – Этаж у вас хороший, с полуподвалом почти шестой, балкон есть, никаких сложностей я не предвижу. Попрошу, попрошу!

– Нет! – закричал Кармазин. – Не хочу!

– Чего там не хочу, – напирал Зайцер. – Мужик вы или кто? Надо – значит надо…

– И в самом деле, Михаил Вадимыч, – сказал Двудумов укоризненно. – Вы уж как-нибудь подостойнее. Как классики наши… Сообразно своему положению. Не теряйте, как говорится стиля…

«Бежать, – подумал Кармазин. – Прочь отсюда… куда подальше… к другу под крыло… друг поможет!» Он скосил глаза едва ли не за спину: до выходной двери рукой подать. Правда, замок был туговат, мог подвести, открыться не сразу, давно его нужно было починить. Но кто же знал, что приспеет такая нужда?! А там, за дверью – промозглая ночь, ледяная вода вперемешку со льдом валится с небес, а он, как назло, по-домашнему, в тапочках на босу ногу, в трико да в футболочке с Микки-Маусом.

– Отпустите меня, – сказал Кармазин упавшим голосом. – Забудьте про роман. Не надо его.

Он бросил умоляющий взор на Двудумова, на Зайцера – те молчали, и было ясно, что не пощадят. Тогда он обернулся к девушке Агате Ивановне. Та уже не плакала. На ее сморщенном личике застыла гримаса брезгливого презрения.

– Легко вам рассуждать, Михаил Вадимыч, – с легким раздражением в голосе произнес Двудумов. – Отпустить, забыть… Конечно, мы постараемся забыть. И прочих попросим о том же со всевозможной убедительностью. Но отпустить вас мы никак не можем. Вы автор этого романа. Прямо скажем, гениальный автор. Но мы не только и не столько простые служащие издательского бизнеса. Мы еще и его солдаты. Если угодно, охранители равновесия и порядка. Не надо нам гениев. Мы уж как-нибудь без них проживем.

– Хороший гений – это мертвый гений, – осклабился Зайцер.

Он поднялся, открыл дверь на балкон, и промозглый ветер ворвался в комнату.

– Фу, накурили, надышали, – проворчал Зайцер. – Даже голова кружится. Нет, давно мы, Эдгар Евлампиевич, культпохода за грибами не затевали. Займусь-ка я прямо нынче.

– В такую погоду только за лягушками ходить, – возразил Двудумов.

– Позвольте, – обиделся Зайцер. – Самая грибная погода! Или вот я лучше молодежи, Агате нашей Ивановне, это препоручу.

И тут Кармазин понял, что он уже мертв. Что его не существует для этих людей. Что он уже не более как ненужный, всем опостылевший механизм, который тикает не потому, что в нем есть какая-то польза, а лишь по той причине, что его никак не удосужатся остановить. Нажавши кнопку, выдернув из розетки или просто опустив сверху тяжелый паровой молот… И вот тогда-то ему стало по-настоящему, по-мертвому страшно.

Кармазин закричал, как раненый, сброшенный в яму с кольями зверь, и в чем был, в дурацком трико, в Микки-Маусе, теряя тапочки, ринулся к выходу. Позади с грохотом рухнула со своего стула девушка Митрофанская, что попыталась ухватить его за футболку. «Куда ты, дурак?! – услыхал он истошный вопль Зайцера. – Только хуже будет! Не уйдешь, все равно догоним…» Дверь оказалась на задвижке… хорошо, что не стал запирать на все замки… он уже был на лестничной площадке, в босые пятки чувствительно впивался какой-то мусор и, кажется, осколки стекла… стучать к соседям никакого смысла, знакомых нет, так что не откроют… на подсекающихся ногах, через три ступеньки, придерживаясь на виражах за перила, ссыпался вниз… позади было тихо, только гулко хлопнула дверь и прозвучал чей-то спокойный голос: «Порешайте вопрос, а я там все покуда зачищу…», это его квартиру собрались зачищать от следов его злосчастного романа, от всяких следов его, Кармазина, пребывания на этом свете… и что дальше? Куда он подастся? В ночь, в холод, в дождь… Ерунда, человек – существо адаптивное. Укроется где-нибудь в теплом подвале, отсидится до рассвета, приведет себя в чувство, соберется с мыслями… к другу верному, чтобы не укрыл – чтобы помог выбраться из города… и, хорошо бы, из страны… но о таком сейчас можно было только мечтать… Кармазин был уже на улице, мокрые ступни утратили всякую чувствительность, тусклый фонарь раскачивался на ветру, превращая этот мир в лоскутья черно-белой гравюры, разрезанной ножом вандала… он бежал по асфальтовой тропинке, расплескивая лужи, не ощущая ни холода, ни сырости, ни даже страха, на одних инстинктах… просто бежал, чтобы оторваться от погони… две черных фигуры шарахнулись наперерез, распяливши конечности… не задерживаясь, он бросился в лобовую, от кого-то увернулся, а кого-то попросту опрокинул и подмял… не захотели вы безобидного гения… так получите загнанного зверя… не существовало более писателя Кармазина, высокой словесности пришел скоропостижный конец… в мигом опустевшей голове каким-то чудом задержалась последняя мысль: вы хотели меня убить… но я сам вас убью…

…Кармазин оторвал голову от подушки. В ушах еще звенело. «Где я? – пробормотал он. – Я уже умер?» Звонок повторился. Не в дверь – звук исходил от телефонной трубки. Кармазин привстал на кровати, рука погрузилась в подушку – наволочка была влажна.

Телефон подал голос в третий раз. Кармазин, по-прежнему слабо понимая, что творится вокруг него, взял трубку.

– Ну, – сказал он хрипло.

– Cпишь, дьявол? – спросил голос ближайшего друга, первого критика всех Кармазинских произведений. – Я тут начал было твое читать. Да что-то занемог после первых же страниц. Ты знаешь, как я тебя люблю, но тут уж ни в какие, брат, ворота, уж такая дурнина из тебя полезла!.. В общем, ты меня извини, но дерьмо твой роман, и нет у меня никаких на него сил, я уж и так и эдак пробовал, и с водкой, и с огурцом. Ну сам посуди, вот ты тут пишешь…

Друг еще что-то говорил, честил Кармазинский опус во все корки, и Кармазин слышал его, как сквозь ватное одеяло, но с каждым мгновением пелена, отделявшая его от всего прочего мира, делалась все тоньше, и леденящий ужас понемногу оставлял его бессмертную душу.

«Я живу, – думал Кармазин. – Дышу, чувствую. Слышу голос в телефонной трубке. Ничего… И хорошо, что я не гений. Значит – не судьба. Не каждому дано. Да я и не умею быть гением. Я обычный человек, каких миллионы. Ни мужеством, чтобы из ряда вон, ни волей особенной природа меня не наградила. А раз так – то лучше и не пробовать. Кому нужен серый писатель Кармазин, графоман Кармазин, бумагомаратель Кармазин?! И бог с ним, и черт с ним. Я еще молод, я силен, я расту. Я еще многое успею. Все впереди, самое главное – что у меня все еще впереди, и я смогу выбрать любую из тысячи лежащих передо мною дорог…»

Он сидел на скомканной, сбитой постели, вызывая в себе очистительные мысли. Ему было ни хорошо ни плохо – ему было никак. Он и в самом деле готов был всем существом воспринять любое новое свое предназначение.

Первый толчок под сердцем поэтому он пропустил. Но второй был сильнее и настойчивее, и Кармазин уловил его. И все, что с ним недавно стряслось, тут же было забыто.

Прогулки с Вергилиным

Едва только они ступили на обширную территорию парка культуры и отдыха имени Бессчастного, как Кармазин предпринял попытку избавиться от порядком уже надоевшей опеки Вергилина и потеряться. Здесь, среди беспорядочно торчавших вековых кленов и дубов, это показалось ему удачной идеей, а главное, легкой задачей. Он специально задал своему спутнику какой-то вопрос краеведческого свойства и, улучив момент, покуда Вергилин, заведя очи, токовал, будто тетерев, шагнул прямо за билетерскую будку. Идея оказалась так себе: Кармазин с разбегу вляпался в застарелый конский навоз по самые щиколотки и, кляня себя на чем свет стоит, вернулся на асфальтированную дорожку.

– Да, опрометчиво, – сказал Вергилин, с сочувствием наблюдая за попытками Кармазина хотя бы как-то отчистить обувь. – В это время года в парке особенно лютуют аниматоры. Почему-то они решили, что чем больше лошадок и пони для катания желающих, тем веселее сделается малым детям.

– Я знаю, – злобно отвечал Кармазин. – Это мне еще в стройотряде объяснили… лошадь есть одно из немногих животных, которое справляет естественные надобности на ходу.

– Предпринимались попытки склонить к обслуживанию посетителей нашего местного слона, – продолжал Вергилин. – Из зоопарка. К счастью для всех, они не увенчались успехом. Чувство собственного достоинства у слона превысило материальные выгоды.

– Люди обычно склонны поступать как лошади, – вздохнул Кармазин. – За небольшие посулы не самого отборного сена они готовы пренебречь многими принципами.

– Вы говорите это так, будто сами только тем и заняты, что наступаете на горло собственной песне в угоду сомнительным выгодам, – проворчал Вергилин.

– Быть может, я только тем всю жизнь и занимаюсь, – сказал Кармазин.

Вергилин остановился и окинул его оценивающим взором.

– Не похожи вы на детоубийцу и казнокрада, – сообщил он недоверчиво.

– Однажды мне пришлось написать книгу под названием «Ответим ударным трудом на потуги мировой закулисы», – сказал Кармазин с фальшивой патетикой в голосе. – По счастью, книга была небольшая, тираж мизерный, и на титуле стояла фамилия директора завода машиностроения сильной и средней тяжести.

– И только то! – промолвил Вергилин неопределенным тоном. – Ну какая же вы лошадь? Так, карликовый пони.

Они чинно вышагивали по центральной аллее парка. За деревьями различались очертания каких-то каруселей и подвесных лодок, поскрипывавших на ветру, на дверях «Замка Дракулы» висела табличка «ушел на обед, не вернусь, пока не насосусь», в открытом кафе подавали пиво, из кустов тянуло паленой свининой, под ротондой фотографировались юные парочки, и поверх всего этого ландшафта безмолвным призраком вздымалось колесо обозрения. Навстречу попадались молодые мамаши с колясками, на ходу стрекотавшие по телефонам, да еще какие-то одинокие тусклые личности в серых одеждах, напоминавшие маньяков на промысле, но таковыми не являвшиеся – по утверждению того же Вергилина, в Мухосранске никогда не объявлялось ни одного даже самого захудалого маньяка, климат не располагал, причем главным образом психологический, а уж затем естественный. Среди зелени кустарника без всякой системы возникали гипсовые скульптуры всех художественных стилей, начиная с сакраментальной девушки с веслом и завершая чем-то крылатым, скрученным и безликим, и что последнее символизировало, мог бы, наверное, поведать только сам творец, имя которому, судя по сбившейся набок медной табличке, было Захар Гренкин. Покуда Вергилин, заложив руки за спину и склонивши голову на плечо, читал табличку, Кармазин предпринял новую попытку удрать, и на сей раз удача ему благоволила.

Не слишком понимая смысла своего демарша, он почти пробежал несколько десятков шагов по тропинке, выложенной плитами, и остановился. Плиты кончились, дальше простирались голая земля, дикие заросли травы и нехорошая глухомань. Кармазин не без усилий подавил стремление вернуться под крылышко своего вечного спутника. Свобода стоила того, чтобы за нее бороться. И уж тем более чтобы ею всласть упиться… Впрочем, сладость ощущений сразу же показалась ему сильно преувеличенной. Из дебрей несло гнилостными запахами, тишина не внушала доверия, ветер, гулявший по верхушкам деревьев, недвусмысленно сулил дождливые перспективы, а зонтика при себе, разумеется, не было. Кармазин сразу же вспомнил: требовались бескомпромиссно безоблачная погода, палящее солнце и позитивная статистика за несколько дней, чтобы заставить Вергилина явиться на прогулку без складного клетчатого зонтика.

Что ж, попытка была хорошая. Дудя под нос какой-то тонизирующий мотивчик, Кармазин развернулся с тем, чтобы направить стопы в обратном направлении, и обнаружил, что заблудился.

Черт его дернул сойти с плит и углубиться в кусты. Теперь повсюду, куда ни глянь, простирался какой-то первобытный бурелом. Поиски кольца обозрения в качестве ориентира среди сплетения древесных крон успехом не увенчались. Земля под ногами выглядела так, словно до Кармазина сюда не вторгался ничей ботинок. С каждой минутой ситуация нравилась ему все меньше. Он даже малодушно полез было в карман за мобильником, но вспомнил, что все лица, чьи номера хранились в памяти телефона, были далеко или очень далеко, а номер Вергилина он так и узнать и не удосужился за полной ненадобностью: тот появлялся сам, без напоминаний и призывов, когда был необходим и когда бесполезно путался под ногами. Вот прямо сейчас он был действительно нужен… Кармазин потерянно огляделся в надежде, что из-за ближайшего ствола вдруг выступит знакомая приземистая фигура в куртке тошнотворных бежевых тонов и продолжит прерванную беседу с полуслова. Но ничего не произошло. «Только спокойно, – пробормотал Кармазин под нос. – Тварь ли я дрожащая…» – «Тварь, тварь», – глумливо откликнулось подсознание. И тотчас же услужливо нарисовало живые картинки, одна другой позорнее и гаже.

Жалобно всхлипнув, Кармазин ломанулся прямиком через кусты. Впившаяся в плащ сухая ветка показалась ему костлявой рукой скелета. Вспорхнувшая из травы птица обернулась вампиром, бросившим недопитую жертву. Возможно, тем самым, что оставил сардоническую надпись на «Замке Дракулы»… И, похоже, он снова во что-то вляпался.

Заросли внезапно расступились. Кармазин оказался на просторной поляне. Если быть точным, поляной это место было очень давно. Когда-то за ним ухаживали, подстригали траву и аккуратно высаживали шиповник и волчью ягоду, которая в реальности никакого отношения к волкам не имела, а была на самом деле не то жимолостью, не то крушиной. Но эти ландшафтные изыски канули в прошлое, и теперь поляна выглядела столь же дико и запущенно, как и вся остальная периферия парка.

А еще здесь были статуи.

Двоюродные братья и сестры девушки с веслом и крылатого монстра. Тени угасших исторических эпох, исполненные в копеечном гипсе. Ремесленнические копии великих художественных амбиций. Их было много, и они смотрелись необычно.

У Венеры Милосской, что скрывалась по пояс в траве, были в наличии руки. Обе, как им и полагалось, придерживали спадавшее покрывало. Ника Самофракийская также вернула себе руки, а за одним и голову. В правой руке зажато было какое-то примитивное оружие, а суровый взор из-под сползшего на самые брови венка устремлен был на Кармазина. Укрывшийся в тени древнего дуба сфинкс оснащен был носом, безукоризненным по форме и размерам. Писающий мальчик по сравнению с брюссельским оригиналом выглядел сильно повзрослевшим. К многочисленным сосцам Капитолийской волчицы припали не сакраментальные Ромул с Ремом, а обыкновенные щенки, отчего выражение волчьей морды, когда-то свирепое, сделалось вполне умиротворенным. Мыслитель сменил привычную позу на более расслабленную и даже позволил себе вытянуть затекшие мускулистые ноги. Давид стоял в обнимку с Гераклом, слегка потеснившимся возле постамента с львиной шкурой. В фигуре пожилого джентльмена с бакенбардами, в мундире со стоячим воротником и тяжелом плаще не было ничего необычного, если не знать, что оригинал этого памятника австралийскому лейтенант-губернатору Ла Тробу по каким-то соображениям творческого свойства установлен был в Мельбурне вниз головой.

И много прочих странностей.

Кармазину сразу же сделалось не по себе и захотелось вернуться в чащу, но с серого неба струился ясный свет, откуда-то доносилась слабая музыка, и где-то совсем рядом шумело шоссе и сердито взрявкивали автомобильные сигналы. Подавляя в себе первобытные инстинкты, он вышел на середину поляны, по-хозяйски огляделся и, завидевши до половины вросшую в землю скамейку, устроился на ней с максимальным комфортом. У него не было намерений долго здесь рассиживаться. Так, перевести дух, собраться с мыслями.

Очень скоро Кармазину послышались и человеческие голоса. Он сразу подумал, что это место непростое, нечто вроде музея под открытым небом, наверняка здесь бывают самодеятельные художники и праздные посетители, и что он непременно увяжется за первым же, кто выбредет на дивную полянку, а затем покинет ее в поисках иных увеселений.

Ему пришлось пережить миг разочарования, а затем сделать открытие из разряда экстравагантных.

Голоса исходили от статуй.

– Вот вы говорите: культура, искусство… – брюзжал из-под своего дуба старый Сфинкс. – А зачем? А смысл? Красота спасет мир… много ли она спасла? Хотя бы одну живую душу? Или, может быть, остановила грядущее зло? Хотя бы один ваш культурный деятель предсказал будущее? Вот я раньше умел, а они? Предупрежденный вооружен… Я не имею в виду всякую мелочовку вроде телефонов или, там, ядерных взрывов… тоже мне, предвиденье… А что-нибудь по-настоящему полезное, избавительное?

– А кто говорит о культуре? – томно осведомилась Венера Милосская.

– Почему бы и нет? – откликнулся Мыслитель, шевеля пальцами ног. – Тема не хуже других. Мне кажется, здесь у каждого найдется пара слов.

– Культура никому и ничего не должна, – объявила Ника Самофракийская склочным голосом. – Вы все время мыслите категориями натурального обмена. Ты мне, я тебе. Я стану платить, а ты развлекай…

– Какая ты умная, – промурлыкала Венера.

– Я же не красотка вроде тебя, – фыркнула Ника. – За все приходилось сражаться, добывать, буквально выдирать из чужих рук… вместе с руками!

– Она не умная, – насмешливо заметил Мыслитель. – Обычная стерва. Не путайте ум с хитростью. Это не я сказал[5], но мысль мне нравится.

– Ну и стерва, – огрызнулась Ника. – А свой талант в день имею!

– И в чем же ваш талант, сударыня? – удивился Писающий Мальчик, все стати и достоинства которого самоочевидно принадлежали довольно-таки зрелому юноше.

– Да ни в чем, – ответил Мыслитель, обожавший встречать в разговор по любому поводу. – Талант – это в античности некоторая сумма денег.

– Я не требую развлечений, – бурчал Сфинкс, о котором за перепалкой слегка уже и подзабыли. – Хотя и развлечений тоже. Я желал бы некоторой утилитарности.

– Утилитарность, дружок, – неожиданно мелодичным голосом промолвил Давид, – заключается в таких неосязаемых материях, как умягчение нравов и душевная гармония. Я догадываюсь, что созерцание окружающих не приносит вам ожидаемого удовлетворения – все же, иная эстетическая парадигма. Но, быть может, вам стоило бы почаще глядеться в зеркало?

– Для чего это? – спросил Сфинкс подозрительно.

– Так уж сложилось, что вы здесь единственный образчик изобразительного искусства доантичной эпохи… что там у вас? Позднее царство? Или еще глубже во тьму веков? Поэтому только вы один и в состоянии усладить свой взор приметами того темного времени.

– Я вам кто – нарцисс поганый?! – разозлился Сфинкс.

– Кто сказал «поганый Нарцисс»? – сиплым басом осведомился Геракл и поиграл грудными мышцами. – Я за малыша Нарцисса любому пасть порву, у меня на семействе кошачьих рука давно набита…

– Зайчик, не ершись, – успокоил его Давид. – Мы ведем дискуссию на возвышенные темы, твоя брутальность сейчас неуместна.

– Тогда мне что прикажете делать? – рявкнул лейтенант-губернатор Ла Троб. – Кто-нибудь озабочен моей эстетической парадигмой? Что я вообще тут делаю?! Какие-то, не разбери-поймешь, говорящие звери… какие-то девицы вольного поведения… Если вы заметили, джентльмены, я здесь единственный, на ком панталоны!

– Наличие панталон не есть атрибут принадлежности к высшему обществу, – не запозднился Мыслитель. – Впрочем, вы не один.

– На мне джинсы, – сказал безымянный молодой человек, маячивший в некотором отдалении между деревьев. – Хорошие, фирменные. Когда-то темно-синие, а сейчас, поскольку мы тут все одного цвета…

– Кто этот человек? – спросила Венера капризным тоном. – Как он попал в наше общество?

Ника залилась смехом киношной злодейки, а Мыслитель благодушно промолвил:

– Не напрягайте мозги, дитя мое. У вас их и так немного, а памяти нет вовсе. Этот господин пребывает в нашем окружении едва ли не от начала времен. Года два-три совершенно точно.

– Он мне не нравится, – мяукнула Венера. – Он странно одет и странно на меня смотрит. Почему он так на меня смотрит?

– Потому что когда-то мы с вами были неплохо знакомы, – отвечал Джинсовый. – Не то чтобы очень близко, но вращались в одних кругах. А с памятью у вас и впрямь беда, потому вы так легко меняли фаворитов…

– Стоп, стоп! – воскликнул Писающий Мальчик ломающимся юношеским тенорком. – Давайте не будем углубляться в исторические дебри. Тем более что все вы лишь плоды творческих фантазий, к реальным, а уж тем более мифическим прототипам отношения не имеющие. А вдобавок ко всему еще и гипсовые копии не лучшего качества!

– Слова не Писающего Мальчика, но Писающего Мужа, – сказал Мыслитель значительным голосом.

Все засмеялись, даже глупышка Венера, хотя, по-видимому, за компанию.

– У вас тоже был прототип, друг мой? – спросила она Мальчика-Мужа интимным шепотом.

– Разумеется, – ответствовал тот с самым серьезным видом. – И я непременно вам о том поведаю… на досуге.

– Разврата во вверенном мне гарнизоне не допущу! – лязгнул лейтенант-губернатор Ла Троб.

– Нужно еще поглядеть, что и кому здесь вверили! – прорычала Капитолийская Волчица злобно и невнятно.

А Геракл, словно бы в шутку, обратился к Давиду, глядя ему в глаза со всевозможной нежностью:

– Что если сызнова поставить его на голову, как было? А то ведь житья не даст своими нотациями…

– Не трать попусту силы, котик, – весело откликнулся Давид. – Дяденька шутит. Он пытается выглядеть грозным и противным, а на самом деле душка, каких поискать. Ведь правда, буся?

Лейтенант-губернатор что-то пробухтел в сторону, однако же из дискуссии на время устранился.

– Беда в том, – убедительно повествовал Сфинкс, – что изобразительное искусство как часть культуры очень долго тем и занималось, что старательно копировало реальную жизнь. Поглядите на самих себя – кто вы такие? Идеализированные представления творца о человеческом совершенстве. Приукрашенные слепки с реальности. Даже я, при всем своем зооморфизме, наделен человеческими чертами, хотя бы даже и утрированными. А следовательно, какие бы замыслы ни вынашивал мой творец, увы – неведомый даже мне, в конечном итоге он ожидал от меня понятного, рационального отклика на те вопросы, которые намеревался мне адресовать.

– Как странно, – сказала Венера озадаченно. – Почему меня никто и никогда ни о чем не спрашивает?

– Вы эталон красоты, сударыня, – сказал Мыслитель. – Вы своим безупречным обликом отвечаете на все вопросы.

– Тоже мне эталон! – фыркнула Ника. – А я тогда кто?

– А вы символ победоносной агрессии, – пояснил Мыслитель. – Чувствуете разницу? При всей вашей привлекательности вы не столько отвечаете на вопросы, сколько подводите черту под осуществленными свершениями. Или порождаете новые экспансивные амбиции.

– Умник, – проворчала Ника и концом своего орудия вернула на место выбившуюся из почти идеальной прически прядку.

– Что же касается меня, – кротко произнес Мальчик-Муж, – то я писал, писаю и буду писать. В этом заключена вся моя художественная идея.

– А что ж, – подхватил Мыслитель, усмехаясь. – Идея не хуже прочих. Взять хотя бы нашего воинственного друга…

– Это меня, что ли? – набычился Геракл.

– Я имел в виду господина Ла Троба, – терпеливо пояснил Мыслитель. – С ним и того проще.

– Что вы имеете в виду, сударь? – сердито спросил лейтенант-губернатор. – Я и за меньшее вызывал на дуэль.

– А то, что вы жили, – саркастически произнес Мыслитель. – Потом умерли. И этот факт сочли заслуживающим увековечения. Причем в несколько своеобразной форме. Вы не задумывались, почему?

– Вы когда-нибудь пробовали думать, стоя на голове? – спросил тот с досадой.

– Не доводилось, – признал Мыслитель. – Но здесь вы уже столько времени пребываете в естественном положении. Что вам помешало?

– Боюсь предположить, – ехидно заметил Сфинкс, – что в данном случае мыслительный аппарат не был предусмотрен вовсе.

Геракл загоготал, а Давид промолвил с укором:

– Котик, вы такой злюка! Однажды я вас отшлепаю.

– Не следует рисковать, – холодно предупредил Сфинкс. – Могу откусить.

– Руку? – уточнил Давид.

– Если бы, – сказал Сфинкс со значением.

Геракл угрожающе заиграл мускулами, а Волчица, добровольно принявшая на себя роль блюстительницы порядка, яростно прорычала:

– К порядку, мальчики и девочки!

– Допустим, вы правы, – проговорил лейтенант-губернатор примирительно. – Вы все мифологические существа, этот парень с энурезом и сам толком не знает, кто он и зачем, а я памятник солдафону, который жил, умер и тем прославился. Хотя на самом деле все не так, и солдафоном я не был, и пережил столько перипетий, достойных внимания, что никому из вас, дремучих идолов и забытых богов, от начала и до конца выдуманных из головы, даже не снилось…

– Так и я могу о себе всякого порассказать, – ввернул Мальчик-Муж.

– Вы обещали, я пока еще помню, – игриво погрозила пальчиком Венера.

– А вот в каком соответствии с эстетической, как вы любите напоминать, парадигмой, – возвысил голос лейтенант-губернатор Ла Троб, – находится этот господин?!

Кармазин, все время сидевший тихо, ни жив ни мертв, совершенно скукожился на своей скамейке и втянул голову в плечи. Он давно уже сознавал себя лишним в этом феерическом диспуте, но не имел сил просто подняться и уйти. Он не знал, в какую сторону направиться, да к тому же ему было невыносимо интересно. Но теперь, кажется, пришел час его расплаты за непрошенное вторжение в круги, для его внимания не предназначавшиеся.

Между тем указующий перст лейтенант-губернатора был направлен на незнакомца в джинсах.

– Мы все желали бы знать, – продолжал Ла Троб, – какой художественный стиль вы являете собою, в память о каком событии воздвигнуты либо с каким персонажем, историческим или вымышленным, сообразованы в людском воображении.

– Ах, сударь, – сказал Мыслитель печально, обращаясь к лейтенант-губернатору. – Вот что значит выпасть из культурного контекста хотя бы короткий срок… Вы и представить не можете, какие направления и стили пронеслись над миром с той поры, как мы предоставили его самому себе. Вы ужаснулись бы, приведись вам столкнуться визави с образчиками новых веяний. Это еще не самое дурное…

– Но эти уродливые панталоны, которые он отчего-то называет «джинсами»! – не унимался Ла Троб. – Я знавал нескольких Джинсов, и ни один из них не имел отношения к текстильным мануфактурам…

– Забавно, – сказал незнакомец. – Этот вопрос уже задавали какие-то визитеры. Не мне, разумеется… Всех почему-то раздражают мои безобидные штанцы.

– Позвольте, – вдруг прошипела Ника. – Но ведь он здесь не один.

Ее белесые гипсовые глаза вперились в Кармазина.

– Это еще что за тип? – спросил Сфинкс в пространство. – Кто-нибудь его знает?

– Посторонний! – зарычала Волчица.

– Сейчас я его… – набычился Геракл, сбрасывая с плеча Давидову десницу.

– Извольте представиться, сударь! – потребовал лейтенант-губернатор Ла Троб. – И не упустите назвать цель своего здесь пребывания.

Кармазин уже стоял на ногах. Более того, он пятился к сплетению кустарников, которые теперь казались ему спасительными.

– Я здесь случайно, – проговорил он извиняющимся тоном. – Ваши беседы столь занимательны… Я надеялся все же услышать ответ о высшем предназначении культуры…

– Голубчик, мы спорим об этом целую вечность, – сказал Мыслитель. – А вы захотели сразу поспеть к финалу!

– Все же, это было познавательно, – сказал Кармазин, стараясь выглядеть убедительным. – А теперь я хотел бы удалиться…

– Удалишься! – провизжала Ника самым гнусным голосом, какой мог быть у гипсовой статуи – Только не прежде, пока сыграешь с нами три раза в дурня!

Все взоры тотчас же обратились к ней.

– Что вы несете, сударыня? – поморщился Мыслитель. – С кем сыграть? Во что сыграть?..

– Э-э… м-мм… – Стерва выглядела сконфуженной. – Что-то странное… Должно быть, музыкой навеяло…

О Кармазине было окончательно забыто. Пользуясь всеобщим замешательством, он скрылся в кустах и, вприпрыжку преодолевая торчавшие из земли корневища, устремился куда глаза глядели. Удача вновь проявила к нему снисхождение: не сделав и полусотни прыжков, он обнаружил себя стоящим на асфальтовой тропинке возле одного из злачных местечек, каких в парке было предостаточно, пожалуй, даже не меньше, чем аттракционов, и вдыхающим запах горелого жира, который показался ему ароматом свободы.

– Пивка? – предупредительно вопросил вынырнувший из-за угла Вергилин.

Дочь морского бога

Я стою по колено в скукожившейся, побитой первыми заморозками траве. Наверное, по ночам бывает холодно – я этого не знаю. Никогда прежде не имел обыкновения проводить осенние ночи на открытом воздухе. А теперь все иначе. И, однако же, траве достается больше, чем мне, и она жухнет прямо на глазах, мертво шуршит о мои ноги под резкими порывами ветра. А если пойдет дождь, она стелется по равнодушной земле, липнет к моим брючинам. В последнее время дожди идут почти не переставая. Осень…

Желтая трава дождем прибита,

Но ей до того нет дела.

Она спит и видит сны

О том, как очень давно

Была ростком зеленым.

Насчет травы я придумал. Она – вне пределов моего обзора. Я не могу видеть, что там творится возле моих ног. Могу лишь предполагать, что происходит с травой по ночам, без дождя и после дождя. Так сказать, руководствуясь всем прежним жизненным опытом. И если ко мне вдруг подбежит приблудный кудлатый пес без роду и племени, запыхтит, зафукает где-то внизу – то, как это ни обидно, я отчетливо представляю, что именно сулит это его заинтересованное фуканье. Хотя и не вижу, чем он там занимается у моих ног. Я вижу только стволы четырех деревьев, асфальтовую тропку, что простерта куда-то мимо меня, и краешек деревянной беседки. Все это – будто раз и навсегда застывший кадрик в видоискателе кинокамеры. И кадрик этот живет своей жизнью. Стволы неторопливо, обстоятельно готовятся к зимовке – избавляются от листьев, которые скользят в струях воздуха откуда-то сверху, из-за внешних границ кадрика. Беседка с каждым часом темнеет, набухает сыростью, и в ней уже никто не сидит, даже девчонки-старшеклассницы не забегают покурить тайком от взрослого глаза. Самое интересное, конечно же, дорожка. Она соединяет этот мой кадрик с большой жизнью, что продолжается вне меня, помимо меня, как это и ни грустно. Иногда по ней проходит влюбленная парочка, полагая, что кроме них, в этом парке, да и во всем мире, нет ни единой души. Иногда важно шествует обильная телом мамаша, катя перед собой коляску с любопытствующим по сторонам младенцем – логическое развитие предыдущего эпизода. Пацаненок видит меня и, если уже наделен даром речи, немедля возвещает о своем открытии: «Дядя!» Мамаша непонимающе косится в мою сторону: «Где ты увидел дядю, солнышко? Это не дядя, это большая ляля…» Или вариант: «Вот будешь плохо кушать и капризничать, отдам тебя этому злому дяде». Естественная реакция ребенка: «Дядя – кака!» Ну, и, разумеется, третья серия кино под названием «жизнь»: исковерканная годами старческая фигура, бредущая по дорожке, словно Летучий Голландец – в неизвестном направлении, волоча ноги, тарахтя по асфальту клюкой, ни на чем не останавливая пустой, вымороженный временем взгляд. Последней серии я еще ни разу не видел. Кому придет в голову направлять похоронную процессию через дальний уголок запущенного парка?..

Очень мне интересно знать: я тоже умру?

* * *

Я ушел с прежней работы, с треском припечатав двери и даже не оглянувшись. Просто не мог больше там существовать: метаболизм не позволял. Начальство с каждым часом неуклонно прогрессировало к полному маразму, который сочетался с патологической злобой на меня, на сам факт моего бытия. С чего все началось – и не упомню. Самое смешное – ему, начальству, не к чему было придраться. Оно, начальство, только недавно воссело на овакантившееся в одночасье кресло и в силу объективного закона новой метлы помело, но не в ту сторону, куда было бы уместно. А я не люблю, когда пыльная ость поганой метлы задевает мою бессмертную душу. Я продолжал работать, как конь, я совершал чудеса производственного героизма и предприимчивости – ничего не помогало. Мне не могли простить резких высказываний на бесконечных оперативках и в кулуарах. Странная вещь: чем глупее начальство, тем длиннее и чаще оперативки… И я понял, что пора уходить. Пока не уволили, пока в трудовой книжке свежи еще надписи о поощрениях. Мои девчонки едва не рыдали – или это мне только мерещилось? Замдиректора, каменно глядя в столешницу между могучих волосатых рук, сулил златые горы и реки, полные вина, персональные надбавки и прочую фантастику. Но я ушел.

И спустя предусмотренные трудовым кодексом недели возник в маленькой малоизвестной конторке, где не было никаких надбавок, никаких гор из драгоценных металлов – но и никаких притеснений. Меня там полюбили: все же, я умел и хотел работать. К тому же, сыграла свою роль прежняя неиспорченная репутация.

Даю свой портрет. Высокая, поджарая, не утратившая спортивности фигура. Как правило, в джинсах, черном свитере и кроссовках. Я консервативен и потому не следую веяниям моды. Всяческие потертости и дырки на коленях мне чужды. И потом – я питаю слабость к джинсам. Не доносил их в свое время, не было средств на покупку. А когда появились означенные средства, джинсы выпали из моды. Но я все равно их ношу. Далее: короткая стрижка, аккуратный профиль и приятный анфас. Спокойный, доброжелательный взгляд. Никакой дешевой растительности на лице, всегда гладко выбрит, а в уголках старательно очерченных природой-прародительницей губ слегка припрятана улыбка. Какая она на самом деле, добрая ли, ироничная ли, зависит от обстоятельств и собеседника. Прежнее начальство ее не выносило, как и меня самого: «Что вы там ухмыляетесь, Т.? Вы на оперативке или кто?!» Новое относится к ней нормально: «Веселый ты мужик, Т. Жизнь тебя, что ли, балует?» Нет, не балует. Но и не обижает зазря. Коллеги – если у них порядок с головой, – меня ценят. Женщины, как водится, любят. Я их тоже.

Комнат в нашей конторке было шесть. И три неполных десятка живых душ в штате. Все на виду. Народ, как и я, большей частью пришлый, солидный. А я имел одну привычку, с которой не хотел расстаться. Бейте меня, режьте, но нужен мне был в родном коллективе человек, чтобы я ему симпатизировал – чуть больше, нежели полагается для дружбы в ее классическом понимании, Нужна была мне под боком женщина приятной наружности. Чтобы глаз мой на ней отдыхал, чтобы мог я как бы между прочим отпускать ей непошлые комплименты, иногда походя приобнять за плечики. Чтобы, елы-палы, формы не потерять! Как там она ко мне относится – дело десятое… И не подумал я, нанимаясь в эту контору, что надо бы сначала исследовать половозрастную структуру коллектива. А когда подумал, было уже поздно. Три совсем, то есть запредельно, зеленые девочки из профтехучилища, на одну из которых кощунством было бы смотреть как на объект эротических притязаний, на другую смотреть под таким углом просто не хотелось, а к третьей приходил крупный панковатый мальчик головы так на полторы выше меня. Две троедетные матери, любимым занятием которых было висеть на телефоне и вызнавать, как поспала младшенькая, как покушал средненький, да что схватил по поведению старшенький, либо в самый пик работы уходить на больничный. Две сложившихся старых девы, лишь одна из которых не оставляла еще надежд и носила все чуть короче и теснее, чем приличествовало ее возрасту и комплекции. Я стойко выдержал ее первую атаку, с благодарностью отверг приглашение в гости и обрел в ее глазах репутацию твердого орешка, о который есть смысл поточить зубки лишь после опробования всех альтернатив. В общем, было мне грустно, и я искал утешения в работе. И находил. Для поддержания же формы регулярно названивал девочкам с прежней работы, потому что оставался там у меня крохотный якорек по имени Людочка… Но якорьку не нравилась отведенная ему роль, и где-то там, в тумане, вырисовывались контуры некоего океанского судна, не то ледокола, не линкора, с которым этот якорек хотел бы соединить себя цепями. Мне это не нравилось, но ничего противопоставить этой контратаке, кроме телефонных комплиментов, я был не в состоянии.

Жизнь, как я уже говорил, меня не баловала. В один прекрасный день, по телефону же, Людочка пригласила меня на свою свадьбу. Я нахмурился, но телефон моей хмури не передал, а голос мой был по-прежнему ровен и приветлив. Я отказался, сославшись на исключительную занятость. Я и в самом деле сегодня не мог. Неизвестный мне белокрылый лайнер давал отвальные гудки, выбирая мой якорь.

Я положил трубку и пошел прочь из комнаты – в коридор, на волю, перевести дыхание, собраться с мыслями и что-то придумать насчет бесконечных вечеров в пустой комнате, в одиночке со всеми удобствами, что маячили передо мной в самом что ни на есть обозримом будущем. «Едрена вошь, – думал я, бредя по длинному и пустому, как оружейный ствол, коридору. – Я же скоро жиреть начну от бездействия…» Ничто так не держит мужика в форме, как придирчивый женский взгляд. Ничто так не вышибает его из формы в кювет, как пинок изящной женской туфельки.

Но, как я уже заметил, жизнь и не собиралась обижать меня.

Она стояла в закуточке на лестничной площадке, где мы устраивали себе неспешные перекуры, обменивались соображениями по поводу внешней политики и анекдотами. Смотрела в окно и курила. Солнце, бившее в стекло, простреливало ее тонкое синее платье насквозь своими безжалостными и бесстыдными лучами, но ей нечего было страшиться, и я сперва рассмотрел и оценил ее фигурку, а уж потом перевел взгляд на ее прическу – беспорядочное переплетение жестких черных с фиолетовым отливом прядей. На вид ей было за двадцать, скажем, пять, но наверняка до тридцати. Возраст меня удовлетворял.

Я тактично кашлянул и сказал:

– Курить – здоровью вредить, – и достал из кармана пачку «винстона».

Она неторопливо обернулась. Я, конечно, рисковал, ориентируясь лишь на достоинства ее фигуры и прически, но еще не разглядев лица. Тут возможны самые жесткие проколы, потому что однозначное соответствие встречается далеко не всегда. Но в данном случае риск себя оправдал. У нее оказалось красивое бледное лицо, крупный улыбчивый рот и прямой, без нелюбимых мне веснушек, нос. Глаза прятались за непроницаемыми темными очками.

– Хорошо, бросаем вместе, – сказала она спокойно и затянулась.

– Что-то я вас на этом благословенном пятачке прежде не замечал.

– Я только что из отпуска.

– Придется вывесить график перекуров. – Я набирал разгон. – У нас тут разговоры большей частью на возвышенные темы, не для женских ушей.

– Я это учитываю.

– Жаль, что мы не сможем впредь покурить вместе. Либо мне отрекаться от мужского коллектива, а коллектив – это сила. Либо курить вдвое чаще, пренебрегая личным благополучием и производительностью труда.

– Пустяки. Моя дневная доза – две сигареты в смену.

– Ну, это не смертельно. Когда у вас по расписанию следующий сеанс забивания лошадей?

– Уже состоялся. В девять утра. А что вы торопитесь, я же только приступила.

Я не торопился. Мы прикончили по лошади и принялись за следующую пару. Наш разговор вертелся вокруг вреда курения, никак не выходя за этот порочный круг, хотя экскурсы в смежные области порой получались весьма пространными. Во время одного такого экскурса я выведал, что нежданную палочку-выручалочку зовут Ева, и представился сам. Изощренным способом, с чисто мужским коварством, я вынудил ее сознаться, что она не замужем и не собирается. Почему? Значит, есть на то причины. Меня это устраивало, я и сам не торопился в жертвы Купидона. Или Гименея. Или обоих сразу. Отпуск Ева проводила в Крыму, где все окрестные отдыхающие мужеска пола выстраивались в очередь, чтобы поделиться с ней соображениями на тему «Яд ли никотин». Отчасти поэтому ей не удалось толком загореть, но загар и вообще к ней не льнет… Ева работала в отделе вторичной информации, то есть через комнату от меня. Все складывалось донельзя удачно.

Она охотно шла на переговоры со мной, не избегала рискованных пассажей, не стремилась обойти те слабо закамуфлированные силки, что я расставлял ей, проверяя свою форму на сохранность. Делала она это спокойно: чувствовалось, что она прекрасно знала о моих маленьких хитростях, но это ее не пугало и даже не беспокоило, и вообще все эти обязательные ритуалы, где мужчина должен разыгрывать роль охотника, а женщина – жертвы, ей давно известны, порядком надоели, и хорошо бы покончить с ними поскорее, но традиции приходится выдерживать… Мне все это жутко нравилось, я вообще не люблю тех, кто относится к процедуре наведения контактов как к самоцели, забывая о том, на что, собственно, она направлена, воспринимая ее всерьез и не прощая иного к ней отношения со стороны охотника, то бишь меня. Мне с такими скучно. Я от таких бегу сломя голову. Здесь был случай, когда мне никуда бежать не хотелось.

Ева внимательно изучила сквозь толстые темные стекла эту кропотливо, с любовью подготовленную мной мышеловку, нашла ее вполне приемлемой и с достоинством вошла в нее, не забыв прикрыть за собой дверцу. Иными словами, мы договорились встретиться после работы.

– Только не на крыльце, – сказала она, улыбнувшись уголком рта.

– А что так?

– Гуси не любят, когда их дразнят. Вам тут работать и работать. И мне, между прочим, тоже.

И я выяснил, что Ева не пользуется здесь благоволением коллег. Причины были естественны: женщины видели в ней сильного конкурента, а мужчины уже испытали себя в моей роли, но успеха не снискали. Последнее я воспринял как намек, как предупреждение и как вызов. Я поднял перчатку, и мы решили сойтись на автобусной остановке.

* * *

…Я присел на корягу, выступавшую над прозрачными водами ручья, потянулся и сломил тростниковый стебель. Мои ступни омывались ледяными струями, и быстрые алмазнобокие рыбы тыкались в них своими хитрыми мордами. Я рассматривал стебель, поворачивая его так и эдак, ощупывая чуткими к малейшей шероховатости пальцами. Потом достал из мешка нож и отрезал от стебля лишнее. Мне казалось, что я уже знал, какой звук смогу извлечь из будущей флейты. Этот звук будет прям, чист и скор, как ручей, над которым вырос тростник для флейты. И чтобы дать ему жизнь и свободу, ничего не жаль. И даже не обидно, что нож, которым я обрабатывал края и прорезал отверстия, был ворованный.

Флейта получилась длиной в мой локоть, в два колена стебля. На ней можно было нарезать много клапанов, но я не стал увлекаться. Чрезмерным усердием можно было все испортить.

Наяда уже давно следила за мной, за моими движениями, за моей флейтой, что пока молчала и молча билась в моих руках. Она сидела на корточках в зарослях тростника, не дыша и зачарованно приоткрыв рот. Наверняка думала, что я даже не подозреваю об ее присутствии. И не знала еще, что находится в моей полной власти с того момента, как увидела меня и мои руки.

Я стряхнул с флейты тростниковую крошку и подул в отверстие, чтобы прочистить ствол. Флейта внезапно отозвалась высоким тревожным звуком, застав меня врасплох. Я едва не выронил ее в ручей. Миг превращения куска стебля во флейту всегда манил и околдовывал меня. Я и сам готов был забыть себя, как маленькая глупышка наяда, которая уже стояла по колено в воде и растерянно теребила свое тончайшее покрывало, а черные с зеленым отливом волосы стекали по ее белым в капельках брызг плечам, грудям и бедрам прямо в ручей.

Флейта была закончена. Я не выпускал ее из рук, словно боялся утратить бесценное сокровище, хотя и помнил, что всегда могу сделать точно такую же и, может быть, даже лучше и из любого стебля. Таких флейт по берегам ручьев росло множество. Я спрятал нож в мешок, подобрал ноги под себя, уселся поудобнее и поднес флейту к губам.

Наяда всхлипнула и, словно спящая, побрела ко мне прямо по воде, забыв обо всем на свете, ничего не видя, кроме меня, ничего не слыша, кроме колдовского голоса флейты. Покрывало соскользнуло с ее плеч, поток подхватил его и зашвырнул в прибрежные заросли, наяда этого и не почувствовала, но я краем глаза приметил то место, куда его прибило. В покрывалах наяд есть какие-то чары, и если дурочка не разыщет его потом, когда я отпущу ее, то может умереть, а я не хочу ее смерти.

Это была наша с наядой флейта. Ее тростник, ее ручей – моя работа и мое искусство. Сейчас я любил эту флейту больше жизни, как любил маленькую наяду, хотя открыто было мне давно, что все в этом мире проходит, проходит и эта любовь…

* * *

Ева жила в спальном микрорайоне с игривым названием Прозрачный, а я в центре. В общем-то, нам было почти по пути. Но мы сели на самый редкостный из расписанных на желтой таблице автобус, с интервалом движения от двадцати минут до бесконечности, и поехали совершенно в противоположную сторону. Наши диалоги с самого начала сильно смахивали на дуэль, и следовало признать, что в данном случае укол остался за ней. Она меня попросту подловила. Я в шутку предложил сесть в подкативший автобус не глядя, она усмехнулась и зашла в полупустой салон. Мне ничего не оставалось, как с идиотской улыбкой последовать за ней. Автобус уносил нас к черту на рога, а мы говорили о какой-то ерунде, и я изо всех сил старался не потерять лицо и не предложить первым прервать это бредовое путешествие в никуда на ближайшей же остановке. Маршрут оканчивался в дремучем сосновом бору, где автобус встал на отстой, водитель убрел в служебку, и мы оказались совсем одни посреди этой невозможной дичи и глухомани. Отступать было некуда, я подал Еве руку, она с готовностью оперлась о нее, и мы двинулись в лес – наобум, куда глаза глядят. Толстые стволы сосен выстроились ровно и строго, как на параде, в побитых сушью и временем кронах путался ветер, под ногами шуршала палая хвоя и шелуха от шишек. Ева споткнулась о торчащий из песка корень и вторично оперлась о мою руку, свободной же рукой я придержал ее за талию. Дальше – как водится…

О корень сосны узловатый

Споткнулась ты ненароком

И в руки мои упала…

Когда же сказала: «Довольно»,

Трухой уж была та сосна.

«Сними очки, – сказал я, отстраняясь, но продолжая держать ее в своих ладонях. – Хочу знать, какого цвета твои глаза». – «Нетушки, – ответила Ева. – Фигушки вам, больно вы все скорые…» Она стояла на каком-то пеньке, и лицо ее было прямо напротив моего. Я потянулся, чтобы стащить с нее проклятые марсианские окуляры, и тогда она снова меня поцеловала, да так, что мне стало как-то не до очков.

Как мы выбирались из этой чащобы – разговор отдельный. Автобус, разумеется, давно укатил, вероятно – прямиком в парк, где его помыли, почистили и поставили баиньки до утра. Завечерело, похолодало, откуда-то налетели комары, но мне нечем было укрыть Евины плечи, кроме собственных рук. И мы часа полтора молча брели по вымершему шоссе, не размыкая объятий, и казалось нам, что все это шоссе ни с того ни с сего провалилось куда-нибудь в архейскую эру вместе с нами, что мы никогда не доползем до его конца, так и сгинем в этом временном провале, и что неясные огни на горизонте, которые по всему должны бы принадлежать городу, никакому городу не принадлежат, а суть иллюзия, мираж и фата-моргана… И лишь в первом часу ночи нас подобрал какой-то заблудший, как и мы, таксист, тоже совершенно одуревший от пустоты и одиночества. Тогда-то я и увидел впервые, чтобы таксист обрадовался пассажирам, и он всю дорогу до Прозрачного говорил, говорил без умолку – то ли чтобы прогнать пережитые страхи, то ли чтобы просто успокоиться и не влепиться в столб.

Невидимый в ночи,

Путник окликнул меня.

Наверное, с бродячим псом

Он заговорить готов,

Лишь бы не идти одному.

Ева молчала, держа меня за руку, и лучи от фар встречных машин отражались в ее непроницаемых очках и дробились искрами в проволочных волосах цвета самой непроглядной ночи.

* * *

Только что меня удостоили визита сильные мира того. Во главе делегации пребывал директор парка. Судя по жлобской морде – работник ножа и топора, из мясорубов разжалованный за особую жестокость. Я не любил его заочно, потому что каким же нужно быть сквалыгой, чтобы довести вверенное тебе хозяйство до такого жалкого состояния! Теперь же я его просто возненавидел. С ним была хрупкая моложавая дамочка, как видно – из потомственных пионервожатых, которая все время всплескивала ручками и сюсюкала. Кроме них, имели место два дедушки: первый – желчного вида старикан в берете и уцененном пальтишке, второй – уже не старикан, а старец, породистый, благообразный, с непокрытой пышной седой гривой, в кожане и с тростью. Старец курил трубку и ни на кого не глядел, а старикан морщился и брюзжал, поминая бег трусцой вкупе с виброгимнастикой. «Вот, – сказал директор и показал на меня пальцем. Мне сразу вспомнились собачонки с их заботами у моих ног. – То самое». – «Я как общественность неоднократно сигнализировал, – зашебуршал старикан. – Если все начнут устанавливать статуэтки где ни попадя… Слыхали, в Москве абстракционисты выставки без санкции творят. Вход, понимаешь, бесплатный, потому что парк, понравилось – покупай, не понравилось – иди мимо. И все без позволения! До чего же мы дойдем, если все, понимаешь, будут всюду ходить бесплатно и покупать что хочется?!» Пионервожатая немедля всплеснула ручонками и прощебетала: «Да, но искусство принадлежит народу, искусство и должно идти в массы, это подлинная самодеятельность, активная жизненная позиция!» Старец чадил трубкой и смотрел на меня с неприязнью. Похоже, он не только не видел, а и не слышал никого. «Смотря какому народу!» – завизжал старикан. «Искусство, это мы понимаем, – пробурчал директор. Только хорошо ли, что тайком, без согласования с администрацией, в темном углу? Есть центральная аллея, там уже стоят и женщина с веслом и футболист с мячом, пусть бы и его туда…» – «Женщина – это символ красоты и матерш… материнства! – брызгал слюной старикан. – Футболист – символ здорового тела со здоровым духом. А этот, понимаешь, чего символизирует, объясните мне, грешному?!» Пионервожатая всплеснула ручками: «Это интеллигенция! Посмотрите, на нем джинсы и халат, ему в руки надо теодолит или лучше астролябию! Посмотрите, у него лоб наморщен, он думает, он решает проблему!» – «Это не халат, – мрачно сказал директор, который уже не так был мне ненавистен за свой реализм. – Это плащишко болгарский за не помню сколько, у меня сын десятиклассник таким побрезгует». – «Джинсы, проблемы… – заворчал старикан. – Влияние Запада, авангардизм, вот что мы видим. Думает он… Знаем мы, о чем эта интеллигенция думает. Как бы за границу рвануть да там остаться, да лаять из подворотни, вот о чем она думает. Между прочим, здесь неподалеку общественный туалет, а тут это стоит!» – «Зато сколько экспрессии, какая точность детали!» – беспомощно заломила ручки пионервожатая, и мне стало ее жаль. Но тут возговорил старец, «и шайка вся сокрылась вдруг». Он вынул трубку изо рта и прорычал густым сипловатым басом: «Я не знаю, как это назвать. Безвкусица, натурализм… Моя школа так не работает. Скульптура должна стать овеществленной мыслью, оконтуренной в камне или, если угодно, в гипсе. Одно касание резца способно передать идею, породить символ, если резцом движет рука мастера… Что это на нем? – вдруг загрохотал он, изо рта его валили клубы табачного дыма. – Ш-штаны?! Скульптура не может носить штаны, символ в штанах – это нонсенс, бред сивой кобылы! – Старец оборотился к директору, глядя на полметра поверх его головы: – Вы напрасно призвали меня, молодой человек. Я не специалист в области народных промыслов. Я скульптор! Ваятель! И я как ваятель воспринимаю это, с позволения сказать, не подберу подходящего слова при дамах, это – как личное оскорбление, как надругательство над высоким искусством, как поношение традиций моей школы…» – «Как же без штанов…» – пробормотал старикан, но его никто уже не слушал. Директор и пионервожатая под руки уводили старца прочь от меня, уязвившего его эстетические чувства.

Я тоже был оскорблен, но не мог за себя заступиться. Я не мог рассказать ему хотя бы о том, что вчера сюда приходила девочка-художница с мольбертом и полдня рисовала голые деревья в осеннем парке и меня в центре холста. Я просто убежден, что она поместила меня в центр! Девочка мерзла, пила кофе из термоса, курила, ненадолго отлучалась куда-то, но героически рисовала унылый холодный пейзаж и унылого меня как средоточие всех скорбей и печалей этого мира…

Я бессильно смотрел на старикана, который что-то бухтел себе под нос, непрерывно чихал, кашлял и сморкался. Мне хотелось плюнуть в него, но и этого я не мог. А он мог, но боялся, что его застукают.

Потом и он ушел.

Зато на асфальтовой тропинке появилась очень мне знакомая фигура. Даже в простеньком замшевом пальто, давно вышедшем из моды, она выглядела манекенщицей из салона мадам Бурда. И беретик на черной туче ее волос смотрелся как корона наследной принцессы.

Я ждал ее. Знал, что она не придет, а все ж таки ждал.

Но, кроме шуток, зачем она пришла?

* * *

Только зеленые юнцы да читатели амурной прозы могут всерьез полагать, будто после того вечера, что мы с Евой провели в лесу, немедленно последует объяснение в любви, все его участники падут друг дружке в объятия и никогда более не расстанутся. Ни черта подобного! Весь остаток недели я вообще Евы не видел, потому что грянула ревизия и на наши головушки пролился водопад всех забот и проблем, о которых мы и думать не хотели до сих пор. Я зарылся в какие-то провонявшие мышами или усыпанные свалявшейся пылью пачки документов, что остались от моих предшественников чуть ли не от начала времен, и было мне вовсе не до флирта, равно как легкого, так и тяжелого. Где-то к восьми вечера я вылезал из своих завалов и, ничего вокруг не замечая, катил домой, где тоже отнюдь не являл собой образец душевного и телесного благополучия. Перед глазами плясали какие-то ненормальные цифры, в мозгах осиновым колом засели идиотские словечки типа «сальдо-бульдо», «статья расхода» и почему-то «эмерджентность». Ночью мне снилось, что я вырожденная матрица, которую неведомые злые силы во что бы то ни стало хотят предать обращению… Лишь однажды, на бегу, мне довелось увидеть Еву: она стояла на знакомом пятачке и курила. Плюньте мне в лицо, если я испытал всплеск нежных чувств в этот момент! Я просто подумал: «Чем они там в своем отделе занимаются, едрена вошь!»

Самое приятное в ревизиях то, что они подобны смерчу, о каких в последние годы активно вещают наши газеты: налетят, все перевернут вверх дном, а когда кажется, что пришел конец света, внезапно сгинут, как их и не было. Некоторое время мы были заняты зализыванием ран, а потом жизнь встряхнулась и двинулась своим чередом.

Один мой старинный друг как раз в этот период очень удачно поменял квартиру. От такого события ему стало настолько хорошо, что он пригласил меня в гости. Я прихватил Еву. Мы продрались сквозь хляби, сквозь лужи и слякотные валы, закрывавшие подступы к новостройкам улучшенной планировки, вывозились в грязи, но цели достигли. Несмотря на внешнюю сдержанность, Ева мгновенно, чуть ли не с порога, угодила в фавор друговой жене. То ли та не видела в ней конкурента – у них было уже трое детей, а от такого наследства не всякий отважится уйти на алименты, то ли очень уж ей хотелось женить меня и навсегда списать со счетов… Мы четверо сидели вокруг стола чуть ли не на картонных коробках, ели что бог послал, пили что придется и собственной кожей чувствовали, что все люди – братья. После того, как порог мотивации сильно понизился, над столом запорхали анекдоты весьма откровенного содержания. Особенно резвилась женушка. «У-у, Сэнди!» – тянули из японской акустики старые добрые «Карпентерз». Друг тяпнул еще и пригласил Еву. Я подхватил его половину, а если быть честным, то его три четверти. Столько детей не шутка для женщины, и я не сразу обнаружил, что рука моя лежит не на талии, как предполагалось, а существенно ниже, но моя партнерша этого вообще не заметила. Я выслушал еще один древний анекдот о том, как встретились треска и стерлядь («Привет, любимица народа!» – «Здорово, депутатская блядь!»), и краем глаза посмотрел, как друг ищет предлог, чтобы стянуть с Евы очки, а она ловко, умело отбивается. Мелодия сменилась, мы немного попрыгали, как молодые архары, затем я ушел на балкон, чтобы проветриться и подождать Еву. Я проторчал там, как болван, с полчаса, но она не пришла. Наша игра отчего-то поломалась. Дуэль была прервана ввиду отсутствия дуэлянта. «Это еще что за бунт на корабле?» – подумал я и вернулся в комнату. Хозяйка дома увлеченно, с массой живописных подробностей рассказывала Еве, как она рожала первого и носила второго, а Ева вставляла реплики, из которых следовало, что и ей не чужда эта проблематика. Елы-палы, только сейчас я подумал, что ничего о ней не знаю, кроме того, что на данный момент она свободна и живет в Прозрачном. А вдруг у нее тоже трое детей?.. Ответственный квартиросъемщик уже слабовато ориентировался в обстановке. Он как смог выпрямился, провозгласил какой-то невнятный тост, сам же выпил и убрел в кресло под торшером, где немедленно заснул. Я переместился на его место поближе к Еве и терпеливо выслушал историю о том, как другова жена рожала второго и мгновенно понесла третьего. Меня все это начинало злить, клонило в сон, и вообще я хотел бы уйти отсюда с Евой, найти такси, пока они еще работают по обычному тарифу, и увезти ее к себе домой. Я нашарил под столом чью-то ногу и бережно наступил. Ева продолжала улыбаться как ни в чем не бывало, зато хозяйка выстрелила в мою сторону взглядом такого калибра, что я сразу понял, какие Ньютоновы силы держат моего друга подле этой толстухи. Вечер непринужденно перешел в ночь, мы дули кофе, курили и обсуждали акушерскую тематику. Спать мне расхотелось, а взамен слегка прихватило сердце, и я решил для себя, что вряд ли когда еще отважусь на такие бдения, что нужно было как-то форсировать события или даже уйти одному, бросив эту бесчувственную кокетку здесь, коли ей так близка проблема повышения поголовья… В шесть утра я так и поступил. «Пожалуй, двинусь», – сказал я, поднимаясь. Друг мирно дрых в кресле, раскинув конечности на полкомнаты. Ему можно было только завидовать. «Ой, и я тоже!» – встрепенулась Ева. «Ведьма», – подумал я. У меня даже злость на нее иссякла.

* * *

…Я устал таиться за травянистым бугорком, затекли ноги, непривычные подолгу находиться без работы. И я с наслаждением выпрямился. Напея вскинулась, будто вспугнутая птица. То ли впрямь испугалась, то ли сделала вид. Мы застыли друг против дружки, как охотник и жертва. Кто был кем? Порыв ветра взметнул золотые кольца напеиных волос, бесстыдно нырнул к ней в хитон и приподнял легкую ткань над бедрами… Я сделал шаг вперед. Напея отступила. Мы снова были разделены прежним расстоянием. Ворох сорванных цветов медленно сыпался из разведенных рук напеи, которая забыла о них и только следила за каждым моим движением. Это был ее луг, она была тут хозяйкой, а я всего лишь гость, вторгшийся без приглашения. Я мог достичь ее в четыре прыжка… если она позволит мне их сделать. Травяные стебли могут оплестись вокруг моих ступней, невидимый камешек – распороть мне пятку, какая-нибудь скрытая до поры яма – запросто переломить угодившую туда ногу. Но я не собирался уходить, не стоило тогда полдня красться по этому лугу, припадая к земле, прячась за каждую кочку. Мне нужна была напея, как нужны были все наяды, дриады, лимнады, что жили окрест. Я не мог без них, в этой бесконечной охоте состояла моя жизнь, и сейчас, несмотря ни на что, я хотел бы все же остаться охотником, а не жертвой.

У напеи были огромные черные глаза, как у лани, и маленький, будто нарисованный рот. И золотые волосы, каких я не видал еще ни у одной нимфы, волосы светлее смуглой напеиной кожи. Мне хотелось запустить пальцы в это золото, гладить и ласкать его, мне почему-то казалось, что оно должно быть горячим, как само солнце, даровавшее ему свои цвета. А еще у напеи были тонкие сильные руки и длинные ноги, которыми она наверняка умела быстро бегать.

И я прыгнул к ней очертя голову, забыв обо всех опасностях, потому что иначе нельзя, ничего не достичь в этой охоте иначе. Напея понеслась прочь, она летела над травами, подолгу застывая в воздухе и едва касаясь земли кончиками пальцев ног, никто в этом мире не бегал так легко и красиво, как она, разве что спугнутые олени, с которыми она была в родстве, хитон ее развевался белыми крыльями, и видно было, что он мешает ей, сковывает ее бесподобный бег, и напея сорвала его с себя, теперь ей ничто не мешало, и она парила в струях ветра, одетая только в гладкую упругую кожу, но я все же догонял ее, потому что она так и не пустила в ход свои чары, как и я не прибег к своему колдовству, это была честная охота, сила на силу, ловкость на ловкость, и когда я уже настиг ее, опрокинул в траву, запустил пальцы в ее золотые волосы, ощутил своей кожей ее кожу, и мы покатились по земле, сплетаясь и расплетаясь, словно две змеи, я успел еще подумать, что после скажу ей, как божественно она бежала, а потом я уже ни о чем не думал…

* * *

Мы трогательно распростились с хозяйкой, и я пообещал, что непременно приду послушать о том, как она понесет и родит четвертого. Она зарделась, и я понял, что ждать осталось недолго. Мы вышли в утреннюю прохладу, под светлое небо в разбредающихся облаках. «Ну что? – спросила Ева. – Так ждал, так надеялся, и ничего не обломилось?» – «Ты напрасно злишься. Ревизия – дело ответственное. Это моя работа». – «Причем здесь ревизия?» – «А за что ты меня так?» – «Как – так?» – «Я ни в чем перед тобой не виноват». – «Ты уверен?» – «Абсолютно». Мы несли эту дребедень, брели неизвестно куда, через какие-то разбитые колесами самосвалов колеи, через незакопанные, полные дождевой воды траншеи, через руины деревянных построек и панельные недоноски современных обиталищ. Я никогда не бывал в этих местах и уже не представлял, куда мы в конце концов выйдем, но надеялся, что все дороги ведут к автобусным остановкам или на худой случай в салон таксомотора. «Мне очень хочется знать, – сказала Ева, – как ты видишь наши дальнейшие отношения». Я глупо улыбнулся. Мы вступили под кроны деревьев, но это был не лес, а какой-то жутко захламленный парк, возможно даже – культуры и отдыха. «Мы будем дружить», – сказал я с воодушевлением. «Ты всегда называешь это дружбой?» – спросила Ева. «Что – это?» – «Ну, то, чего ты от меня ждешь?» – «Евушка, я ничего от тебя не жду. Я за самоопределение. Если ты решишь, что нам достаточно время от времени гулять по лесу или по такому вот занюханному парку, держась за руки, я приму это. Но, как ты сама догадываешься, без особой заинтересованности. Если же ты захочешь большего – я обеими руками проголосую «за». С детства, знаешь, не верю в дружбу между мальчиками и девочками. Скучное это дело – дружба с девочкой…» – «Ты себе противоречишь». – «Я действительно называю дружбой то, что может между нами состояться. А то, что все прочие называют дружбой, я считаю фикцией». – «Но это не дружба…» – «Конечно. Просто иного подобающего термина, кроме тех, что употребляет твоя недавняя собеседница по вопросам фертильности, я не подберу». – «Термин «любовь» не годится?» – «Только в качестве эвфемизма». – «Любовь – не эвфемизм. Любовь – это любовь. Она либо есть, либо ее нет. И называть любовью отсутствие любви подло». – «Согласен. Все англосаксы подлецы. У них это называется именно так. А я называю это дружбой». – «И на какой почве мы будем дружить?» – «То есть?» – «Друзья сходятся на общих интересах. Детские воспоминания, институтская скамья, спорт, хобби. Потом это перерастает во взаимную приязнь, уважение, невозможность долгое время быть порознь. Разве не так?» – «Похоже на истину». – «У нас с тобой ничего этого нет. Мы чужие друг дружке. Тебе даже не за что меня уважать». – «Отчего же…» – «Но ты меня просто не знаешь! А вдруг я шпионка или путана?» – «Это невозможно». – «Значит, мы не можем с тобой дружить. У нас ничего общего!» – «Мы подружимся с тобой на почве взаимного физического влечения. По-моему, это нас объединяет». – «Это не дружба! Это уже из области любви, но ты меня не любишь!» – «Не люблю. Но, может быть, еще не все потеряно?» – «Не все. Но половина – это уж точно. То, с чего ты хочешь начать, в любви допускается где-то к середине». – «Это условности. Пережитки буржуазной морали. Ты что, голубушка, серьезно? Не похоже на тебя…» – «Откуда ты знаешь, что на меня похоже, а что нет? Если мы начнем с середины, забыв о начале, то затем сразу наступит финал, ты понимаешь? И ничего не будет. Это неизбежно!» – «Дичь какая-то. Что же, я обязан некоторое время дарить тебе цветы, провожать тебя домой, долго стоять под твоими окнами, писать тебе орошенные слезами умиления письма?!» – «А что же? И должен. И я должна. Иначе ничего у нас не выйдет». – «Ну, знаешь… Мотаться за тобой в Прозрачный – неблагодарное занятие! Письма писать я тоже не мастер, вот докладные и служебные – это сколько угодно. Кстати, сколько человеко-дней я должен буду затратить на это «начало»? Может быть, составим график? Примем повышенные обязательства, встречные планы? Я готов даже на сверхурочные, а за выходные полагается двойная компенсация…» – «То, чего ты хочешь немедленно, в любви не главное. Вообще к любви не имеет никакого отношения. Просто любовь дарит этому занятию недостающую ему чистоту…» – «Прекрасные слова. Хотя теперь ты себе противоречишь. Еще недавно ты относила сие действо к атрибутике любви. Но, знаешь ли, нет времени на прелюдии. Жизнь коротка, надо многое успеть. Да и торчать под твоими окнами в Прозрачном сулит мне лишь то, что на работу я приду не выспавшись. А мне по штатному расписанию надлежит иметь ясную голову. И потому давай расставим акценты. Я предлагаю себе дружбу. Ты предлагаешь мне любовь. Возможны ли компромиссы? Или мы называем разными именами одно и то же?» – «Не знаю…» – «Тогда поедем ко мне домой и обсудим эту проблему в комфортных условиях. А то я что-то озяб в своем плащике, да и у тебя носик неестественного цвета». Ева остановилась. Я тоже. Мы забрели куда-то в заросли непуганного мокрого бурьяна, и ногам моим было мерзко и сыро. Подол синего Евиного платья потемнел и прилип к ее коленям. «Не поеду я к тебе, – сказала она. – Какие там компромиссы? Ох, и здорово у вас всех получается прятаться за словами!» – «Зачем же обобщать? – сказал я раздраженно. – Не хочу хвастать, но ты у меня не первая, и со всеми твоими предшественницами я сохранил дружеские отношения». – «Я у тебя никакая. Ты не успел занести меня в свой список». – «Послушай, у меня возникло одно страшное подозрение… Мне даже неловко его высказать. Если у тебя такие взгляды… Быть может, ты вообще девочка?!» – «Нет. Я всего лишь дочь морского бога». Я засмеялся. «Любопытно. И сколько же тебе лет?» – «Пять тысяч». – «И ты все это время ищешь любви?» Я положил руку на ее плечо, дотронулся пальцами до тонкой мраморной кожи на шее. «Ладно, богиня, – сказал я. – Нынче же напишу тебе письмо, а в понедельник приволоку на работу охапку гладиолусов и вывалю тебе на стол. Едем ко мне, а?» Она помотала головой. Из-под черных стекол текли слезы. «Да черт же побери! – рявкнул я. – Дадут мне наконец посмотреть, какие у тебя глаза?!» – «Не смей, – сказала она, всхлипывая. – Ты же не любишь меня». – «Это что, у тебя такое табу?» – «Предрассудок. Пережиток буржуазной морали…» – «Ну уж нет. Желаю видеть!» – «Что ты пристал? – Она оттолкнула мою руку. – Заладил одно и то же: «Гюльчатай, открой личико…» Не крокодил, говорят тебе. Живи спокойно. Ищи новых подруг». – «Это дело принципа», – сказал я и ухватился-таки за ее очки. «Ну, как знаешь…» – промолвила она устало.

У нее были невероятные глаза. Большие, удлиненные, с небывалыми золотыми зрачками в окаймлении темно-янтарной радужки. Они мерцали – не то от слез, не то от божественного ее происхождения. Они сияли, вбирая в себя и этот замызганный парк, и этот промозглый утренний мир, и меня заодно.

«Господи, да ты и впрямь дочь морского бога!» – сказал я и привлек ее к себе.

Вернее, хотел сказать. Хотел привлечь.

Потому что внезапно ощутил, что не могу пошевелиться.

«Прощай, сатириск, – произнесла Ева печально. – Ты был хорош. Ты старался изо всех сил. Молоденькие нимфочки не устояли бы. Но меня зовут Эвриала».

Она уходила прочь. А я даже не мог окликнуть ее, закричать, просто заплакать. «Вот тебе, бабушка, и вакханалии», – подумал я.

* * *

Все это ерунда. Я давно уже свыкся со своим положением. Мне было плохо лишь в первые сутки. Очевидно, изменение образа бытия влечет и быструю перестройку образа мыслей. Я не испытываю никаких неудобств. Мне хорошо и спокойно тут стоять. Поза естественная, выражение лица натуральное. Между прочим, одежда тоже окаменела, за что я чрезвычайно признателен Еве. Было бы крайне неприятно, если бы она об этом не позаботилась. Мои шмотки скоро истлели бы под дождями и ветрами, и торчать бы мне нагишом, бросая вызов общественной морали. А так все прилично. Нет, что ни говорите, взгляд горгоны – могучее оружие. Зря мы, сатириски, его недооцениваем.

Я не питаю к ней ненависти. В конце концов, она лишь поквиталась со мной за обиды всех женщин. Хотя не думаю, что женщины ее на то уполномочили. Вряд ли они сами считают себя обиженными. Я не навевал им иллюзий, а значит – и разочарования были невелики.

Ударила меня!

Думаешь, больно мне?

Из рук твоих

Наказанье любое –

Подарок небес.

Досадно только, что я не в состоянии довести до остальных сатирисков, что в одной небольшой конторке размером в шесть комнат, в отделе вторичной информации работает старшим инженером милая женщина, хорошо сложенная и производящая впечатление легко доступной. У нее странная прихоть – носить не снимая непроницаемые черные очки. И женщину эту следует всемерно избегать. Время диктует свои поправки, и она рассталась с прической из ядовитейших змей, как и мы, сатириски, с рожками, но взгляд ее по-прежнему в силе.

Я много передумал, прозябая в этом уголке безлюдного парка. Время и покой сделали свое дело. Сейчас я уже не спешил бы так к легкому успеху. В любви к женщине все же что-то есть… Это долгий путь от небытия, от неведения, к полному единению двух людей. Его нужно пройти шаг за шагом, не суетясь, не рыская по сторонам, не сбиваясь на обходные тропки. Это удовольствие, которое нужно растягивать, испытывать, вбирать всем своим существом. Наверное, это вдобавок ко всему и счастье.

Ева все чаще навещает меня. Она не приближается настолько, чтобы я разглядел ее лицо. Пройдется туда-обратно по асфальтовой дорожке, задержится в беседке, и снова ее нет. Она всегда одна, и я рад этому. Видно, ее что-то зовет сюда. Я благословляю ее, в мыслях моих в такие минуты кружится и переливается всеми оттенками радуги ее имя: «Эвриала… Эвриала…»

* * *

…Мы шли в тени деревьев, цветущими кустарниками и травами, но точно так же мы могли идти через тернии, через потоки грязной воды с гор, сквозь пламя и дым, ничего не замечая вокруг, для нас не существовало теперь ничего, кроме нас самих, и мы не расцепили бы рук, даже если бы захотели, не могли бы разорвать касание наших плеч и бедер, если бы в наши головы пришла эта дикая мысль, сейчас мы были одно целое, и птицы пели только для нас, хотя мы не слышали их пения, а слышали единственно учащенный ритм наших сердец, и солнце светило только для нас, и луна, и звезды, и весь мир был наш, и останется нашим всю ту мимолетную вечность, покуда мы вместе…

Прогулки с Вергилиным

Пока Вергилин, старательно вздевая редкие бровки, пил пиво из высокого бокала, Кармазин доброжелательно озирал публику, откинувшись в своем кресле и сознавая себя если не владыкой мира, то по меньшей мере прокуратором этой провинции. Что с его стороны было и самонадеянно, и безосновательно: где-то в полной недосягаемости для мирского суда и язвящих стрел газетной критики, за семью дверями и сорока замками белого дома с колоннами, по новой моде именуемого мэрией, зорко и неусыпно парил градоначальник Никодим Руаялевич Благосклонов, которого уже за одну фамилию следовало бы выбрать во все органы управления и поставить руководить всем на свете. Тем не менее Кармазину было хорошо и покойно, чему порукой служили принятые уже внутрь пол-литра бархатистого и обильная закуска в виде разнообразной питательной мелочи вроде креветок и сырной соломки. Никуда не нужно было спешить, не о чем было заботиться, оставалось лишь сидеть, поводя рассеянным взором по сторонам, и вести неспешные беседы ни о чем.

– Скажите, вам никогда не хотелось отсюда уехать? – неожиданно для самого себя спросил Кармазин.

– Нет, – без малейшего промедления отвечал Вергилин. – В том нет никакого смысла.

– Смена обстановки, – начал перечислять Кармазин. – Тяга к перемене мест. Начать с чистого листа.

– Те, кто желает начать с чистого листа, – резонно заметил Вергилин, – или хотя бы с новой строки, обыкновенно приезжают сюда.

Кармазин смущенно хмыкнул.

– Мой пример не показателен, – сказал он. – Всего лишь стечение обстоятельств. Уж насколько оно было удачным, лишь время покажет. Я мог бы очутиться в любом другом месте земного шара, где вдруг удачно и ко времени открылось бы недвижимое наследство.

– Чтобы такое случилось, озаботиться следовало бы намного раньше, – промолвил Вергилин. – И не вам, а вашим отдаленнейшим предкам. Весьма желательно, чтобы у них, а не у меня, как вы только что намекнули, обнаружилась бы тяга к перемене мест, причем в самых обостренных формах. Тогда вы могли бы сейчас питать надежду на некого давно утраченного из семейных анналов родственника, который за неимением иных кандидатов счел бы за благо завещать свою венесуэльскую латифундию или шотландский замок единственному законному наследнику – безместному литератору с далекой холодной родины.

– Я согласился бы и на особнячок в парижском пригороде, – ввернул Кармазин.

– Но поскольку ни ваши предки, равно как и мои, не пожелали в свое время ни смены обстановки, ни чистых листов, – продолжал Вергилин, – то не только я живу здесь с самого момента появления на свет и вряд ли изменю своим привычкам. Но и вы с естественной предопределенностью направлены были всей цепью исторических событий не на склоны Кордильер или берега Женевского озера, а в тихий город Мухосранск. Что наверняка более отвечает свойствам вашего характера и представлениям о душевном комфорте.

– Откуда вам знать, – лениво проговорил Кармазин.

– У вас на лице написано… Еще по кружечке?

– Пожалуй.

В ожидании нового заказа Кармазин размеренно боролся с дремотой, а Вергилин изучал его, словно коллекционер, которому принесли монету непонятного происхождения и сомнительной ценности, и лишь неуемная жажда накопительства останавливает его от рокового и необратимого решения.

– Зачем? – вдруг спросил Вергилин.

– Что – зачем? – удивился Кармазин, выпрастываясь из липких тенет забытья.

– Зачем куда-то уезжать? – уточнил Вергилин. – Куда бы я ни двинулся, где бы ни оказался, все равно я привезу туда и весь этот город.

– Любопытная мысль, – оценил Кармазин.

– Это же так натурально. Не только я живу в этом городе, но и он живет внутри меня. И неизвестно еще, чья реальность является доминирующей. Вот вы прибыли в Мухосранск. По вам было видно, что вы здесь чужой. Не потому, что у вас наличествовали три руки или фиолетовый цвет кожи. Внутри вас жил своей жизнью другой город, другой мир, который вы прихватили ненароком. Покуда он вас не отпустил, или вы сами от него не избавились, что, в общем-то, равнозначно, вы испытывали мучительную раздвоенность. Внешнее боролось в вас с внутренним. Вы казались нездоровым, потому что отторжение всегда протекает мучительно. Понадобилось изрядное время, чтобы Мухосранск одержал верх. Не вы один такой. К нам постоянно приезжают Москва и Сызрань, Тель-Авив и Анталья…

– А уезжает всегда Мухосранск? – хохотнул Кармазин.

– Как правило, – сдержанно подтвердил Вергилин.

– Но ведь это скучно. Вас послушать, так весь мир – сплошной Мухосранск. Если не стал таковым, то скоро станет. А где и сохранились еще участки иного мира, так это до поры до времени. Это же не раковая опухоль с метастазами…

– Нет, – просто ответил Вергилин. – Это город. Такой город. – Помолчав, он добавил: – Вам, литератору, с вашей фантазией, не о чем тревожиться. Вы всегда можете выдумать, вырастить внутри себя другой мир и во всякую минуту туда эмигрировать.

– Это как получится, – сказал Кармазин, усмехаясь. – Уж какая реальность окажется доминирующей. Мы с вами сидим в ожидании свежего пива и наивно полагаем себя мыслителями, этакими властелинами пространств и времен. Я даже близок к тому, чтобы принять вашу точку зрения насчет города, который мы таскаем в себе повсюду. А в это время мир, настоящий, подлинный, истинно реальный, выдумывает нас, грезит нами, ставит над нами какой-то непостижимый эксперимент. Как усидчивый, мастеровитый, но так или иначе третьеразрядный борзописец складывает на бумаге или на экране ноутбука строку за строкой, наделяя роящиеся в его воспаленном мозгу образы всеми признаками реальности, каковых признаков у них нет и быть не может по определению.

– Напишите об этом, – посоветовал Вергилин.

– Да что тут писать, – отмахнулся Кармазин. – Давайте лучше пиво пить.

«Что тут писать, – подумал он. – Проще пережить однажды это болезненное ощущение. И забыть навсегда».

– Ваш заказ, – сказала официантка, сгружая на столик два запотевших бокала с янтарной влагой.

На груди у нее наколот был белый значок с синим глобусом и надписью по окружности: «Этот мир придуман не нами».

– Ерунда, – проворчал Кармазин. – Нами и никем больше.

Пашквиль

Всякое сходство с реальными персонами, неодушевленными объектами и событиями, как в прошлом, так и в настоящем, и в будущем, как историческими, так и географическими, следует считать случайным и непредумышленным. А то, ей-богу, навешают всех собак ни за что, ни про что, как будто автор уж и выдумать из головы ничего не в состоянии!

Пролог

В эти двери Кармазин всегда заходил с непонятным ощущением трудно подавляемого страха. Хотя, казалось бы, чего ему-то бояться? Не полиция, не иные, еще более компетентные, органы… даже не паспортный стол домоуправления, где водятся такие злобные и циничные особи, что капитальная стена, обшитая дюймовой фанерой, с крохотным зарешеченным окошком, как представлялось, нарочно была обустроена, чтобы оберегать посетителей от когтей и клыков тамошних постоянных обитателей. А вот поди ж ты – сердце трепетало в груди, и подсекались колени, и хотелось повернуть прямо с порога, чтобы идти куда глаза глядят, но только дальше, дальше от этого мистического места.

Кармазин поднял глаза и прочел вывеску: «…вское государственное книжное издательство». Всего-то… В особенности если учесть, что бывал он здесь пускай и не каждый день, а раз-два в неделю уж точно. И большую часть пути совершал с большой охотой, со скрытыми надеждами, с разгорающимися по мере приближения амбициями! Куда все исчезало на этом крыльце, отчего угасало? И ведь нельзя было сказать, чтобы ему тут были как-то по-особенному не рады. То есть, здесь вообще мало кому были рады, но какой-то исключительной антипатии никто лично ему не выказывал. А редактор Иван Яковлевич, напротив, демонстрировал всяческую приязнь, любил поговорить на окололитературные темы, и разнообразно привечал как в пределах учреждения, так и за пределами. Вот и сейчас Кармазину было назначено специально, чтобы обсудить в очередной раз концепцию и состав его запланированного на середину будущего года сборника.

Он несколько раз глубоко вздохнул – чтобы снять внутреннее напряжение, успокоить сердце и хоть как-нибудь дезориентировать роившиеся в подсознании страхи. Толкнул дверь… и как-то сразу очутился в круговороте сакральных издательских процессов.

Жизнь здесь не бурлила – она просто текла по своему руслу, для понимания тех, кто не был посвящен, практически недоступному.

С ним дважды поздоровались – он ответил, не разглядев лиц. Все виделось, как сквозь закопченное стекло для наблюдения солнечных затмений. Кармазин всегда завидовал тем, кто не терялся в этих священных стенах, кто был нагл и уверен в себе, хотя бы даже и не столь удачлив и обещающ в профессии, кого с меньшей охотой брали в сборники и вывозили на встречи с читателем. Что-то подсказывало ему, что их будет царствие издательское, а не его, пускай и более одаренного, более прилежного к перу, но не способного с агрессией шар-молота рушить стены и торить свои дороги к призрачным пока что полкам книжных магазинов… В беспамятстве он забрел в бухгалтерию, потому что попасть туда было отчего-то проще всего, и он с безрадостным постоянством оказывался там всякий раз, когда заходил в издательство. «Кармазин! – закричали ему. – Наконец-то! Мы вас обыскались! Получите четыре рубля двенадцать копеек!» – «Я? За что?» – «За выезд в воинскую часть в марте, забыли? Ведь вы у нас не член?» Кармазин с готовностью отринул всякую причастность к сообществу избранных. «Значит, вам четыре двенадцать». Он расписался и получил. Он знал: вот станет членом, и сможет получать не в пример больше.

Визит складывался не так уж и плохо. Мрачные ощущения понемногу оставляли душу, кисея сделалась намного прозрачнее.

До кабинета, где его дожидался Иван Яковлевич, он дошел почти успокоенным.

А ведь напрасно, напрасно.

Иван Яковлевич оживленно обсуждал с редактором детской литературы Танюшей, что делила с ним кабинетный кров, некую научную гипотезу о происхождении, кажется, видов – он вообще был эрудит и старался быть в курсе всех научных и культурных событий, читал даже для редактора много и на первый взгляд бессистемно, но усвоенное им знание внутри его большой, идеально круглой и всегда лохматой головы как-то само собою упорядочивалось, устраивалось на полки, в картотеки и стеллажные ящики, и становилось совершенно пригодно к полезному употреблению по первому же требованию. Завидев Кармазина, Иван Яковлевич оборвал свою речь на полуслове, несколько помрачнел и слегка скис, как будто ему предстояло исполнение неприятного, но неизбежного обязательства.

Вслух же он сказал:

– Вот хорошо, что пришел. У меня тут по твоему сборнику образовались вопросы.

Кармазин был атеист, но про себя перекрестился. За последние семь или восемь лет он уже не раз слышал убийственную фразу «…не может быть издано», и был в постоянной готовности услышать ее в очередной раз. Фраза не прозвучала, а это вселяло надежду. В конце концов, как же долго можно? Столько писать, столько публиковаться в прессе, и не иметь ни единой книги становилось уже попросту неприличным.

– Я готов, – сказал Кармазин и поискал свободный стул возле редакторского стола.

– Нет, нет, – поспешно возразил Иван Яковлевич. – Видишь, какой у нас бардак, все завалено… – И действительно, свободных пространств в кабинете было немного, все занимали собой машинописи – как в виде распертых изнутри папок с едва сдерживающими содержимое завязочками-бантиками, так и россыпью. – Пойдем лучше прогуляемся. Погода хорошая…

И он, подхватив Кармазина под локоть, повлек на свежий воздух.

– А как же рукопись? – подивился было тот.

– У меня с собой, – сообщил Иван Яковлевич и больше не проронил ни слова.

– Обезьяны, дельфины, – послала им вслед Танюша. – А вот в Библии написано…

Фабула

Когда за ними захлопнулись все двери, а впереди пролегла залитая солнцем и припорошенная пылью улица, Иван Яковлевич шумно выдохнул и сказал:

– Вот же дура, прости господи. Нашла себе источник научных фактов – Библию… Знаешь, чего я боюсь?

– Чего же?

– Что однажды кому-нибудь из научных генералов стукнет в голову моча, и он оспорит эволюционную теорию.

Кармазин печально улыбнулся.

– Ты знаешь, – сказал он, – очень возможно, наступит день…

– Молчи, грусть, молчи, – сказал Иван Яковлевич. – Надеюсь, я до этого дня не доживу.

– Доживешь. И я доживу.

– Ну тебя к черту. Знаешь, зачем я тебя вызвал?

– Догадываюсь.

– Догадываешься?

Кармазин улыбнулся еще горше.

– Дай угадаю, – промолвил он. – «Сон несмешного человека».

– А чего тут гадать, – хмыкнул Иван Яковлевич. – Этот твой «Сон» всему сборнику словно заноза в заднице. А то и шило. Скажу больше: он вообще ни в какие ворота не лезет. Одиннадцать рассказов и две повести, сугубая производственная проза… и вот те нате, хрен в салате… «Сон несмешного человека»… Достоевский, блин! Карамзин с опечаткой!

– Название можно сменить, – осторожно заметил Кармазин.

– А содержимое переписать? – усмехнулся Иван Яковлевич.

– Ну, выкинь его, и дело с концом, – приуныл Кармазин.

– Уже, – сказал Иван Яковлевич с вызовом в голосе. – Выкинул! Вот он, твой «Сон», – и редактор извлек из внутреннего кармана пиджака сложенные на манер газетной мухобойки машинописные страницы.

– Так я заберу, – сказал Кармазин и протянул было руку.

Но Иван Яковлевич сунул бумажный жгут обратно в карман.

– А поговорить? – спросил он почти весело.

– Поговорить? Ну давай, – пожал плечами Кармазин. – О чем желаешь говорить?

– Ну вот, изволь для начала: с какого перепою тебя, упертого и отпетого реалиста, бытописателя и производственника, вдруг кинуло в фантастику?

– Видишь ли… – сказал Кармазин уклончиво. – Это ведь не совсем фантастика.

– Знаю, знаю: магический реализм. Гоголь, Булгаков, Орлов. И примкнувший к ним Кармазин!

Тот смущенно хихикнул.

– Видишь ли, друг мой… Чтобы раз и навсегда отбить тебе охоту к подобным экспериментам, следовало бы сызнова отправить тебя на литобъединение. Пускай коллеги по перу прочтут, оценят и воспоют… а мы уж тогда примем, с соответствующими рекомендациями. Но ведь ты же понимаешь: не оценят, не воспоют. Помнишь ли, что сталось с Чернецовым, когда он притащил на суд товарищей свой фантастический роман, сочтя, очевидно, что эдак ему будет легче пробиться к читателю, нежели со своими пасторалями?

Кармазин помнил. Несколько так называемых «молодых фантастов», регулярно посещавших литобъединение, архаровцы без роду и племени, с парой-тройкой публикаций в молодежных газетах за утлыми интеллигентскими плечами, переглянулись, подсмыкнули рукава и принялись рвать беднягу Чернецова в лоскутья. Спустя какой-то час от романа объемом в двадцать авторских листов не осталось ничего, хоть сколько-нибудь заслуживающего внимания, а на самом Чернецове не то что лица, а и живого места найти было невозможно. И ведь что обидно, что особенно отвратительно: топтали по делу, по уму и по логике, не придерешься. Вчинили незнание школьной физики, не говоря уж об астрономии. Посоветовали купить глобус. С геохронологией на лету разобрались. И, гнусно ухмыляясь, перечислили каждый по десятку сходных сюжетов, с именами и фамилиями, никому, кроме означенных архаровцев, не известными. А уж под конец, что было в особенности унизительно, нарыли и предъявили благородному собранию список из полутора сотен стилистических огрехов, которые Чернецов попросту прощелкал в творческом запале и головокружении от гульбы по чужим пажитям…

– Сюжет ничтожный, – продолжал между тем Иван Яковлевич. – Нулевой сюжет. Интриги никакой. Идет мужик, без отличительных черт, даже без имени, по улице. Смотрит по сторонам. Время от времени разговаривает по карманному телефону со множеством знакомых и малознакомых людей. Встречает школьную подругу, которую не видел лет двадцать. Тут бы ему встрепенуться, повести вокруг себя орлиным взором, извлечь из недр памяти некое связующее обоих воспоминание и затащить опешившую от лихости даму в койку. А он… несет сущую ахинею минут десять по собственному времени… потом они вдвоем не без труда припоминают, как некий Чижов разбил стекло в женском туалете… и расстаются. Каждый следует своей дорогой. Не знаю, что там сталось с дамочкой, а главный герой приходит домой, пьет кефир, пялится в цветной телевизор и тупо ложится спать. Всё. Точка. – Иван Яковлевич внимательно посмотрел на Кармазина. – Послушай, ведь тебе было наплевать, чем занимается сей мужичок на страницах твоего произведения! И дамочка эта нелепая… Они были тебе не интересны и вообще не нужны. Ты просто взял и пристегнул их к реалиям вымышленного мира. Ну, чтобы хоть как-то сообщить своей писанине жанровые признаки.

Кармазин промычал что-то невнятное.

– Ты думаешь, я не понял? Думаешь, я совсем глупый и не просеку поляну? Или что в Главлите купятся на красивое обрамление из одиннадцати рассказов и двух повестей, в которых никакой крамолы с микроскопом не сыскать, и проникнутся к тебе такой любовью, что пропустят и «Сон»? Там сидят звери – не чета мне, и Щукорацкому нашему не чета, и Двудумову, они еще «Материалы 1-го Всесоюзного съезда колхозников-ударников» изымали из библиотек…

– Да что такого-то?

– А то, что у тебя не человек главный герой, а мир.

– И что не так с миром?

– Так ведь не наш у тебя мир, – сказал Иван Яковлевич. – Неправильный. Не тот, который мы все хотели бы увидеть спустя двадцать лет, в соответствии с решениями партии и правительства.

– Ну, знаешь ли, – смутился Кармазин. – «Нам не дано предугадать»…

– Нам, может, и не дано, – возразил Иван Яковлевич значительным голосом, – а кому полагается, все дано. Уж тебе ли не знать, не мальчик, поди.

– Давай просто забудем, и все, а? – сказал Кармазин жалобно.

– Забудем… – проворчал Иван Яковлевич. – Легко тебе говорить. Он меня, может быть, зацепил за живое, этот твой мир. Хотя, казалось бы, что в нем особенного? Мир как мир… мирок… противненький такой… двадцать лет тому вперед. Послушай, откуда ты его взял? Может, ты знаешь что-то, чего никто не знает?

– Сам-то себя послушай, что ты несешь, – стесненно засмеялся Кармазин. – Что такого я могу знать о будущем? Пускай даже о самом недальнем? Ну кто мне подскажет?!

– Не знаю, не знаю… Ты же никогда фантастику не писал, можно сказать – на дух не переносил. Брось, я видел, как тебя всегда косоротило от этих пижонов… И вдруг – на тебе! Выпендрился!

– Скажешь, дурно написано? – ревниво спросил Кармазин.

– Нет, не скажу. Нормально написано. Для тебя – обычно. Ни взлет, ни падение. У тебя же перо набитое, навостренное, хуже своего уровня ты уже никогда не напишешь, даже если постараешься. Но вот этот твой обычный уровень меня и пробрал до печенок. Ты вдруг, ни с того ни с сего, своим обычным пером, накропал два авторских листа совершенно тебе несвойственного текста. Почему? Зачем? Что с тобой приключилось такого, что ты вдруг изменил себе? Какое ньютоново яблоко… а применительно к реалиям нашего города, ньютонов кирпич рухнул тебе на макушку? Изволь объясниться, голубчик.

– Ну нет у меня рациональных объяснений, – сказал Кармазин устало. – Ты же сам говорил: для полноценного, увесистого сборника не хватает объема, а все равно что-нибудь придется выкидывать, чтобы ублажить рецензентов, так что нужен резерв…

– И ты сел за пишмашинку, отмобилизовался, сосредоточился и породил этого агнца на заклание? Точно зная, что все рецензенты, даже самые ленивые и покладистые, набросятся именно на него, причем так рьяно, что забудут обо всех остальных, пускай даже более слабых вещах? Потому что этот твой «Сон» настолько уязвим, что все прочее на его фоне попросту меркнет и кажется если не шедевром, то стопроцентным проходняком?

– Не совсем…

– Верю, что «не совсем». Даже еще точнее: убежден, что «совсем не». Ты хотел, чтобы эта повесть была издана. Или, по крайней мере, прочитана неким кругом лиц. Хотя бы даже одним мною.

– Не знаю, – сказал Кармазин. – Может быть. Понимаешь… я должен был это написать. Меня как будто что-то под локоть толкало. Поднимало и несло. Давно я так легко не писывал. Иной раз сидишь утро, сидишь день, тужишься, кожилишься, а текст не идет… Тут все было иначе. Как в молодости – не я рождал этот текст, а он сам рождался, и был очень недоволен, что я за ним не поспеваю своими кривыми пальчиками по клавишам. Наверное, это и есть вдохновение. Веришь ли, я украдкой через плечо оглядывался, кто там стоит надо мной, муза или черт с рогами…

– И кто же стоял? – ухмыльнулся Иван Яковлевич.

– Никого. Только соседка заглянула, спички у нее, видишь ли, кончились. И все, и тишина. – Кармазин грустно засмеялся. – С таким вдохновением полагалось бы шедевры ваять, а я… вон что… «Сон несмешного человека»… обычный уровень. А что тебя так взволновало-то?

– Меня? – переспросил Иван Яковлевич. – Да все подряд. Начиная с заголовка. Вот ты назвал повесть «Сон», а ведь дальше про сон ни слова, ни из чего не следует, что это сон!

– Ну, допустим…

– Зато как-то сразу становится понятно, что это будущее, но не самое близкое, а такое, что мы в большинстве своем до него, конечно, доживем, но законной радости от сего факта не испытаем, притом что изменить или как-то повлиять на его приход все едино будем не в состоянии.

– Да, да, – сказал Кармазин. – Это ты верно подметил. Меня всегда выводил из равновесия идиотский посыл, что, дескать, вот мы строим будущее, что, дескать, будущее в наших руках… Да только ни хрена мы не строим. Вернее, строим, но еще ни разу не случалось, чтобы удалось построить именно то, что изначально намечено было самыми детальными планами. Помнишь анекдот про бедолагу слесаря? Который по деталюшкам выносил со своего завода швейную машинку, а как ни соберет, все пулемет получается… Так и мы. Что бы ни начинали строить, все равно получается какая-то глупость!

– Ну, у тебя не глупость, – сказал Иван Яковлевич. – У тебя скорее странность…

– И что же тебе показалось странным?

– А то, что этот мир у тебя обыденный, вроде того, что мы прямо сейчас с тобой видим вокруг себя, и одновременно какой-то дикий. Нелепый. Несуразный.

– Еще как назовешь? – съехидничал Кармазин. – Аргументируй.

– Запросто. Твой… гм… лирический герой в самом начале повествования перемещается с работы на автобусе. В салоне работает телевизор, по которому показывают заграничные мультики, а над кабиной водителя бежит рекламная строка.

– Все нормально. Будущее. Дальше?

– А дальше полная задница: эта твоя бегущая строка сообщает аудитории – что? – астрологический прогноз. В будущем веке, в эпоху технологического прорыва – какие-то гадские овны, козероги и скорпионы! Потом: водитель курит, а по салону боком – боком! – пропихивается толстущая тетка-кондуктор и требует плату за проезд с пенсионеров и, что самое несообразное, с детей. С детей!

– Ну да, – пробормотал Кармазин. – Там все кондукторши как на подбор одна другой толще. Как будто их по этому признаку специально подбирали.

– Какие автобусы?! – шепотом вскричал Иван Яковлевич. – Какие кондукторы? Уже сейчас повсюду стоят компостеры для абонементов, откуда ты выкопал этих доисторических кондукторов, да еще жирных?! Где электромобили, где городские поезда на монорельсах? Ну, черт его знает… хотя бы метро? У нас ведь давно собираются метро построить… И разве в грядущем столетии никотиновая зависимость так и не будет побеждена?

– Не будет, – вздохнул Кармазин.

– Вот то-то! У тебя там все, на кого ни упадет взгляд героя, курят. Даже юные девы на улице! Стоят и курят. Как это ты их назвал: «прекрасные коровы»!

– А как их еще-то назвать? Юное инокописное личико… пустой, отсутствующий взгляд… равномерные жевательные движения…

– Непохоже, чтобы твои «прекрасные коровы» имели склонность к посещениям фортепианных концертов, а в сумочках носили томики Блока… Или вот еще: «Он задержался под вывеской, где кислотного цвета буквами написано было «Бытовая магия»…» Это что за хрень такая? Ты уж определись, что пишешь, научную фантастику или фэнтези.

– При чем тут фэнтези?! Какая, к черту фэнтези? Ты же знаешь мою любовь к этому делу…

– Ну а фиг ли тогда?!

– Обычный парфюмерный магазин. Духи там, помада…

– «Парфюмерный магазин», – покачал головой Иван Яковлевич. – Где в нашем городе ты видел парфюмерные магазины? Отдел в ЦУМе – вот тебе и вся парфюмерия.

– Так это же будущее!

– Хорошо, будущее… Но только у тебя рядом с этой… «магией» другая вывеска упомянута. И на ней начертано, если ты помнишь, «Мясной магазин»!

– Что, что здесь-то тебе не нравится?! – горестно вскричал Кармазин. – Думаешь, сейчас нет мяса, так и никогда не будет?

– Ты, – сказал Иван Яковлевич с ядовитейшей иронией. – Ф-фантаст, едят тебя мухи… Если это у тебя двадцать первый век, то какие там могут быть к свиньям магазины? Да еще мясные?

– Ну извини. Денежное обращение никто еще не отменял…

– Ты всерьез полагаешь, что в двадцать первом веке мятые бумажки и стершиеся монетки будут использоваться для обмена на продукты питания и первой необходимости?

– И не только первой! А и второй тоже. Будут, и очень активно. Уж поверь мне…

– Как-то нелепо у тебя будущее вторгается в настоящее. Как-то уж все переплетено и запутано. Магия и мясо! Где ты видел в нашем городе мясной магазин? Не говоря уж о мясе…

– Это же будущее. Грядущий век.

– Ага, грядущий. Как это у тебя… «Молодая девушка, по всем признакам – студентка политехнического университета, с красивым, немного сонным лицом, стояла на углу Софрониевской церкви и лениво потягивала пиво из банки». Студентка… пиво… из банки… Я был студентом, и ты был студентом. Мы оба помним, что пили мы и что пили наши подруги. И уж последним в этом списке было пиво! Из банки, блин… Кстати, Софрониевская церковь – это где?

– Там, где сейчас органный зал.

– О, мать твою… Ты хочешь сказать, что наступит время, когда там снова будет церковь?

– И не только там. Вместо краеведческого музея, например.

– Рядом, наверное?

– Нет – вместо.

– Твою мать… А музей куда? В зоосад?

– Музея не будет. И зоосада тоже.

– А что будет?

– Говорю же – церковь. Храм. Собор. В общем, культовое учреждение.

– Во всем нашем городе столько верующих не найдется, чтобы заполнить такое пространство.

– В том и дело, что найдется. Возникнут, как бы по волшебству.

– Ну да, ну да… ты же пишешь: «на экране телевизора президент жарко лобызался с патриархом…» Любопытно, с каких это пор член партии вдруг лобызается с церковным иерархом? А как же «партбилет на стол»?

– Не будет этого. И партии той уже не будет. То есть, она как бы будет, но в стороне. У нас сейчас церковь отделена от государства, а там коммунистическая партия будет отделена.

– А церковь?

– Наоборот, приближена.

– Зачем?

– Ну-у… грехов много, проще замаливать.

– Но партия-то останется? Я что же, взносы напрасно плачу?!

– Как бы тебе объяснить… Партий будет несколько. Но они такие… игрушечные. Понарошку.

– А ты заметил, что сейчас рассказываешь мне об этом мире чуть больше, чем написал?

Кармазин осекся.

– Э… м-мм… – замычал он что-то невразумительное.

– Я же сразу заподозрил! – обрадовался Иван Яковлевич. – Все-таки ты что-то знаешь о мире, которого еще нет. Как, откуда? Кто тебе сообщил? Я не допускаю мысли, что ты некоторым образом уэллсовский путешественник во времени – хотя бы потому, что помню тебя чуть ли не с детства. Ты на моих буквально глазах вырос из юного безобидного графомана в подающего немалые надежды молодого литератора сорока неполных лет.

– Все очень просто, – сказал Кармазин без охоты. – И в то же время сложно. Конечно, я сам сочинил «Сон» от первой до последней буквы. Я же говорю: летело как по маслу. Никто мне его не нашептывал, и ветром в окно не надуло.

– Это и коту понятно. Чтобы сочинить такой… как бы помягче выразиться… пашквиль, большой фантазии не нужно. Поступаешь старым чукотским способом: что видишь, о том и поешь. Вот как сейчас идем мы с тобой по улице. Я вижу: детский сад. Детишки идут на прогулку с красивой девушкой-воспитательницей. А ты говоришь…

– Детский сад закроют, помещение продадут. И будет здесь банк. Маленький такой банчишко.

– Я вижу: органный зал. – Кармазин засмеялся, и Иван Яковлевич поспешно исправился: – С залом уже все ясно. Что еще я вижу? А, вот: гастроном.

– Гастроном и останется. Только называться он станет «торговый центр», а хозяином его будет градоначальник.

– Гм… ну-ну. А что тут у нас? Кафе на перманентном ремонте, без названия.

– Гиблое место, – оживился Кармазин. – Кафе не достроят, бросят и начнут сызнова. Тут возникнут поочередно пиццерия «Ева», кафе «Адам», потом ресторан под названием, кажется, «Кактус»… или «Кукес»… а к моменту, когда мой герой продефилирует мимо, откроется фешенебельное заведение с девочками и живой музыкой «Ле Маркаж».

– Тэ-э-экс… Взглянем направо. Частный сектор деревянной постройки. Слева, между прочим, то же самое.

– Справа – высотный дом с квартирами индивидуальной планировки. С книжным и зоомагазином. С того угла, что выходит на трамвайную линию, угнездятся русское бистро «Путята» и торговля обувью. А слева избы как стояли, так и стоять будут. Только обветшают окончательно. Впрочем, очень может быть, что скоро их сожгут.

– Сожгут? Кто?!

– Неизвестные злоумышленники. Спалят вместе с жильцами. Виновников найти не удастся, но на пепелище кстати и очень скоро возведут престижную многоэтажку. Этакий жилмассив на костях… Там вообще очень быстро строят. Только отвернись – и дома твоего нет, и кровати твоей нет, и тебя самого нет, а забиты уже сваи, подъемный кран башней вертит, и строители меж собой по-турецки бранятся. Такая вот чукотская песенка…

– Невеселая песенка у нас вышла. Не чукотская даже, а что-то этакое мрачное, готическое. Мол, вот то-то и то-то кое-где у нас порой нехорошо – а будет еще хуже! Только с фотонным приводом…

– А ведь не было никакой фантазии, – печально сказал Кармазин. – Наваждение – да, пожалуй. Я шел по улице, и вдруг словно ветер налетел и встряхнул кроны деревьев. Только вместо деревьев были вот эти дома, вот эти улицы… А сквозь них проступил другой Мир. Я как шел, так и встал, распахнувши рот. Только успел подумать: «С голубого ручейка начинается река… а дорожка в дурку – вот с этого…» Я ведь был с недосыпу жуткого, работал всю ночь, кофе самый поганый хлебал ведрами. Вот, думаю, и началось. И пока я впитывал этот другой Мир всеми своими органами чувств, следом на меня хлынуло Знание. Я знал всё об этом мире. И всё о себе в этом мире. Не только видел что-то вокруг себя, а и за пределами этого видения. На какое-то время мне удалось слиться с самим собой – тогдашним, совсем уже немолодым, нездоровым, судьбою обиженным, всем всегда недовольным, и совершенно точно знающим, что впереди у него – то есть у меня! – ничего хорошего нет. Этот Мир в нем – во мне! – не нуждается и только и ждет, когда же он, то есть я, избавлю его от своего обременительного присутствия.

– Да брось, – сказал Иван Яковлевич. – Что значит «не нуждается»? Даже если допустить, что все так, как ты говоришь… у тебя дети, друзья… читатели, наконец! Ты всем и всегда будешь нужен. Это действительно был бред наяву. От нервного переутомления. Ну ничего, сборник у тебя практически готов, отдохнешь теперь.

– Не бред это был, – промолвил Кармазин. – Просто наше будущее по какой-то своей прихоти на краткий миг просочилось в наше настоящее. А увидел это один лишь я. Почему? За что мне такой подарок? И как я должен с ним поступить?

– Забыть, – уверенно предположил Иван Яковлевич. – Лично я не готов еще носить тебе передачки в дурку.

– Может быть, и стоило забыть. Я и забуду. Если, конечно, пойму, отчего это произошло со мной. Я вот что думаю… Вот если бы я сидел и писал о каком-нибудь типусе из двадцать третьего века. И он ходил по своим эфирным улицам, дышал своим зефирным воздухом, питался витаминными таблетками, а в отпуск летал на какую-нибудь Альфу Гепарда. И думал бы, что так оно и есть, так всегда и было, так и должно быть во веки веков. И вдруг я отвлекся. Ну, та же соседка за спичками пришла. Или агитаторы на выборы позвали. Машина за окном с деревом поцеловалась. Да мало ли причин… И я на мгновение вырвался из всего этого эфира-зефира, повел вокруг себя туманным взором и увидел кривые стены в отставших обоях, соседку с ее нелепыми спичками, за окном – пыльные деревья, и трамвай с пьяными работягами ползет-дребезжит от завода до завода… Быть может, в этот роковой миг и придуманный мною типус вдруг увидел мой мир моими глазами. Увидел – и оцепенел в ужасе. И самому себе не поверил, что такое возможно. Ведь он что о нашем мире думал?

– Ничего, скорее всего, не думал.

– Хорошо, если так. А если он историк по профессии, и специализируется на второй половине двадцатого века?

– Уж кем ты его в своей нетленке заявишь, тем он и будет. Фрезеровщиком или вальцовщиком, кем еще-то…

– Ну да, вот отойдет он от своего стана, сядет в электромобиль, а наутро с семьей на Альфу Гепарда, нежиться в розовых лучах. Чтобы поскорее выдавить из памяти тот кошмар, что привиделся ему моим попущением…

– Да ну, тоже придумал – кошмар! Так, бытовщинка не лучшего разлива, трудности переходного периода от развитого социализма к коммунистическому завтра. Подумаешь – обои у него отстали…

– Видел я это твое завтра. Уж не знаю, какое оно, да только не коммунистическое. Эх! Если бы эти архаровцы… наши фантасты… могли увидеть то, что увидел я, если бы они вдруг поняли, в какую лужу сядут со своими прогнозами и предвидениями… у меня даже злорадства не достает. – Кармазин помолчал. – Одно только внушает мне хоть какую-то надежду.

– Ну, поделись. А то уж совсем вогнал в тоску своими фантазиями.

– Вот что: быть может, нас не существует вовсе? Нас просто выдумали? Мы все, с нашим миром, с нашей бытовщинкой… я со своими хлопотами по поводу сборника и ничтожной радостью по поводу четырех рублей за воинскую часть… ты со своей Танюшей и обезьянами, с которыми, в отличие от тебя, она не желает иметь ничего общего… все это – плод чьей-то разгулявшейся фантазии? Мы существуем лишь в небольшом участке чьего-то мозга, и то лишь, пока этот мозг о нас думает?

– Да у тебя и впрямь горячка, братец, – сказал Иван Яковлевич. – Вот тебе мой совет: бросай ты это дело.

– Какое дело? – не понял Кармазин.

– Баловство с фантастикой. Ты же видел на литобъединении, каковы они, эти фантасты: глаза безумные, морды небритые, смех истерический. Из любого пустяка готовы сделать вселенский катаклизм, и сами же над ним посмеются. Ей-богу, не стоит тебе заглядывать дальше своего подъезда и глубже нынешнего вечера. Целее будешь. Пиши как писал. Бытовые зарисовки из жизни рабочих династий. Закончи наконец бессмертную эпопею «Рабочая закваска». Про племенных кузнецов Сероштановых.

– Потомственных, – проворчал Кармазин.

– Один хрен… Ты закончишь, я издам. И тебя на руках внесут в Союз писателей.

– Меня и так внесут, – сказал Кармазин печально. – Без кузнецов Сероштановых.

– Это как это?!

– Ну… настанет такой период… в общем… нужно будет хоть кого-то внести. Только никому уже это будет не нужно. Ни мне, ни Союзу.

– Книжки там хотя бы останутся?

– Останутся. Книг будет море. Причем всяких. И хороших, и плохих, и чудовищных. Не поверишь, но самым издаваемым жанром станет фантастика.

– Не поверю, – сказал Иван Яковлевич. – Как-то не сочетается это с астрологией и религией.

– Еще и как сочетается. Это же будет не научная фантастика, а так… бредятина какая-то. Кстати, грамотности народу книжное обилие не прибавит. Скорее наоборот…

– С какой же это стати наоборот?

– Невежды одолеют, – коротко ответил Кармазин.

Иван Яковлевич подождал, что тот как-то разовьет свою мысль, но продолжения не последовало. Кармазин шел рядом, погруженный в себя, и лицо его было пасмурно.

– Я вот думаю… – начал было он.

– А ты не думай, – посоветовал Иван Яковлевич.

Ложный финал

И все же крамольные мысли не сдавались без боя.

– Знаешь что? – вдруг спросил Иван Яковлевич. – Эта твоя неожиданная картина мира. Как-то все это… – Он вдруг сморщился и с чувством произнес: – Ну что за дерьмо?!

– А ты как хотел? – усмехнулся Кармазин. – Почему, позволь узнать, ты решил, что за двадцать с небольшим лет все изменится до неузнаваемости? Более того: что изменится в лучшую сторону? Более того: что люди, от которых зависит, что и как будет меняться в обществе, непременно станут стремиться к добру и свету, а не к власти и деньгам?

– Да все я понимаю, – сказал Иван Яковлевич с досадой. – Но ведь хотелось же, хотелось…

Они свернули с центральной аллеи во дворы и миновали пивной ларек, окруженный волнующейся толпой. Кое-кто из томимых жаждой попросту лез в заветному окошку по головам, возбужденно выкрикивая оттесненным друзьям: «Тару готовь, щас дела бум делать!»

– Студентка политеха лениво потягивала пиво из банки, – ядовито промолвил Иван Яковлевич.

– Из трехлитровой, – добавил Кармазин.

И они заржали, довольные своей шуткой, которая окончательно примирила их друг с другом и с окружающей действительностью.

Истинный финал

– Ну что скажете? – осторожно спросил Денис.

– Забавно получилось, – сказал Олег. – Неплохая стилизация. Хотя язык, на котором у тебя беседуют редактор и автор, даже принимая во внимание всю заявленную специфику, мне показался слишком цветистым, даже вычурным. Так могли бы общаться какие-нибудь гимназисты в начале двадцатого века.

Они сидели на открытой веранде, слегка затененной от прямых лучей полуденного солнца причудливой занавесью из декоративных лиан. Заблудившийся в орнаменте стеблей шмель добавлял свою лепту в обсуждение, создавая своим растерянным жужжанием ненавязчивый, почти музыкальный фон.

– Как это у тебя, – добавил Антон. – «Бытовая магия»… – Он размашисто начертил пальцем прямо в воздухе дымный контур сердечка, тут же пронзил его такой же иллюзорной стрелой и мановением ладони послал в направлении Наташи.

– Банально, – сказала та. – Это не о тебе, Денис, а об этом символе.

– Зато искренне, – сказал Антон. – И совершенно в духе повествования уважаемого автора.

– Вот ему бы и послал свою нелепую валентинку, – сказала Наташа.

– Я ему другую сотворю. Что-нибудь эфирно-зефирное.

– А меня не стошнит? – засмеялся Денис.

– Ты же сам это придумал.

– Не слушай никого, Денис, – сказала Наташа. – Мне понравилось. Я просто поражена, как тебе это в голову пришло. Как ты сумел из ничего выдумать целый мир. Даже два мира! И заполнить его совершенно непонятными мне проблемами, которыми твои герои не на шутку озабочены. Ты не станешь протестовать, если я тебя поцелую?

– Приму как высшую награду, – сказал Денис.

Некоторое время все задумчиво следили за тем, как Наташа вручает обещанную награду под негромкий аккомпанемент шмелиного оркестра.

– Я-то другому поражаюсь, – наконец сказал Олег. – Как тебе было не лень исписать руками – руками! – столько бумаги. Я бы так не смог. Аплодирую твоему подвигу. Ведь чего, казалось бы, проще! – Он развернул перед собой сияющий экран, на котором появились двое мужчин, тотчас же затеявших меж собой оживленную дискуссию.

– Привет, Бим! – закричал один петушиным голосом.

– Привет, Бом! – в том же духе отозвался другой.

– Мы здесь затем, чтобы.! – заверещали было оба, но Олег мановением руки отправил их в небытие.

– Вначале я хотел проверить, существует ли на самом деле магия начертанного слова, – сказал Денис.

– Бытовая! – засмеялся Антон. Он развлекался тем, что жонглировал большими радужными буквами.

– И что же? – осведомился Олег. – Она действительно существует?

– Скорее да, чем нет. В какой-то момент я был готов все бросить… по названной тобою причине… мы писали, мы писали, наши пальчики устали… но обнаружил, что не могу оторваться, что одна реплика сама собою цепляется за другую, как звенья цепи, а я лишь орудие для переноса их на бумагу. И хотя никакой особенно изящной словесности здесь нет, как вы могли уже заметить, но было радостно видеть, как из-под моего пера рождаются слово за словом, фраза за фразой, выстраивается этот странный, нелепый мир, в котором вынуждены обитать мои герои…

– Забавный поворот темы ты им подкинул, – сказал Антон. – Насчет просачивания временных пластов…

– Ну, ничего нового здесь я не изобрел, – ввернул Денис.

– …хотя мог бы оказаться более последовательным и довести ситуацию до необходимого абсурда. Этот твой Кармазин должен был увидеть наш мир. Настоящий, истинный мир, который породил его – игрушку праздного ума.

– Не будь таким циничным, – сказала Наташа. – Тебе это не к лицу. Люди не игрушки, ты не знал? Занимайся лучше своими банальными иллюзиями.

– Я не волшебник, – скромно сказал Антон. – Я только учусь. На день рождения ты получишь в дар от меня живого белого единорога. Как ты того и заслуживаешь, наша милая взыскательная муза.

– По правилам игры, Кармазин, конечно же, мог увидеть наш мир, – сказал Денис. – Но, увы, во время сочинительства меня ничто не отвлекало! Даже вы, друзья, были на диво снисходительны к моей внезапной фантазии заняться творчеством. У меня не было случая «повести вокруг себя туманным взором», увидеть эту веранду, это чистое небо, этот чудесный мир… и сообщить это видение своему герою.

– И дать ему надежду, – сказал Олег.

– Скорее, внушить полную безнадежность существования в его вымышленном мрачном мирке, – усмехнулся Антон.

– Это безжалостно, – сказала Наташа. – Жестоко! Ты должен дописать еще несколько страниц, чтобы всем подарить надежду!

– Не знаю, – сказал Денис. – Пока я чувствую себя выжатым лимоном. Оказывается, сочинительство – нелегкий труд!

– А если я тебя очень попрошу? – настаивала Наташа. – Ты сделаешь это? Для меня?

– Для тебя – что угодно, – улыбнулся Денис. – Но не сегодня, хорошо?

– Смотри, ты обещал.

– Знаете что? – вдруг сказал Антон. – Давайте уже что-нибудь решим с этим глупым насекомым, пока с ним не случился нервический припадок!

И они отправились спасать шмеля, на время забыв обо всех прочих делах.

Прогулки с Вергилиным

Вагон электрички после тесного трамвая показался Кармазину огромным. Несмотря на раннее утро, все места были заняты. В серединке угнездился молодняк, по четверо, а то и пятеро на скамье, что добавляло к обычному шумовому фону с ритм-секцией в виде перестука колес еще и вокальные контрапункты – девичий визг и смех, отчего-то будивший в Кармазине, невыспавшемся и уже потому избыточно злобном, внезапные ассоциации с растревоженным обезьянником, грубое юношеское гоготанье, да к тому же кто-то постоянно падал в проход. Далее располагался контингент посолиднее, немногословный, самодостаточный, с многопудовыми рюкзаками типа «сидор», корзинками и какими-то долгомерными конструкциями, увязанными в снопы. И уже возле самых раздвижных дверей, что оглушительно хлопали на каждом изгибе рельсового пути, курицами-наседками сидели обыкновенные, без лироэпических изысков, бабушки, которых иначе как бабками, язык назвать не поворачивался, и злобно поглядывали по сторонам. Кармазин протиснулся подальше от тамбура, на цыпочках обошел кемарившего в проходе прямо на своем вещмешке парня в камуфляже и кепке военного образца и неловко навис над компанией зрелых мужиков, в которых снаряжение выдавало рыбаков на промысле. Расчет на то, что скоро освободится место, был невелик, по проходу беспрестанно кто-то ходил, двери грохотали, а контролерша, словно бы поставившая себе целью добыть в этом рейсе хотя бы одного зайца, сновала по вагону неутомимым челноком и вот уже третий раз спрашивала у него билет. В конце концов Кармазин утомился всякий раз освобождать руки и шарить по внутренним карманам куртки в поисках чертовой бумажки и просто зажал ее в зубах. Во взгляде протолкнувшейся мимо него контролерши он прочел печальную укоризну.

«Остановка тыщ-шыщ-шыщ-чертов километр», – объявил автоинформатор. Кармазин не поверил своим ушам. За окном проплыл ненавязчиво огороженный асфальтовый пятачок с белой табличкой «1434 километр». Это открытие вернуло Кармазину ощущение реальности. Чтобы бороться с дремотой, он принялся вслушиваться в разговоры. Голоса нелегко пробивались сквозь вязкий вагонный шум, поэтому ему удавалось выхватывать лишь какие-то бессвязные обрывки. Кармазин тотчас же придумал себе интеллектуальную игру: сочинять концовки к услышанному.

Очень скоро он обнаружил полную беспомощность кабинетного творца перед изустным народным творчеством.

– …еще на доске почета у заводоуправления висел, важный такой, в пиджаке, начальником цеха работал, фамилия у него была Дервоед, а в начальники попал, когда прежний начальник ушел на пенсию по состоянию инфаркта, а этот так и лез, так и лез, на зоне таких активистами называют и не любят, да и в цеху тоже не жалуют, а он уж очень хотел попасть на то место, ну и попал. Выступил на каком-то совещании, директор зама спрашивает, мол, это кто таков разумник, а тот ему, мол, Дервоед из штамповочного, а директор, мол, это что же, там, где у нас начальник заболел, а зам, мол, ну да, заболел, и что, а директор, мол, а давай-ка мы этого разумника поставим, языком он складно трещит, посмотрим, как он руками водить сможет. Сказано – сделано, а в цеху работяги не сильно-то обрадовались, и как-то само собой образовалось, что за глаза его тотчас же перекрестили в Дерьмоеда, а в особенных случаях, чтобы подчеркнуть особенное к новому начальнику нерасположение, то есть когда совсем уж своим пролетарским порывом достанет, так и вовсе в Говноеда…

– Остановка станция Хабаренька, следующая остановка тыщ-шыщ-шыщ-свиной километр…

– …у нас на Чаадаева-три один такой пришел, серенький, тихий, доктор Зеликович его спрашивает, на что жалуетесь, голубчик, а тот отвечает в том смысле, что все хорошо, голова не болит, только сплю плохо, а доктор на него только глянул, у него ведь глаз-боеприпас, что, говорит, батенька, сны нехорошие мучают поди, сюжетные, а серенький вздохнул и признался: только усну, и снится мне, доктор, что не человек я, а катушка индуктивности. Доктор ему: вот и замечательно, не станете ли возражать, если я вас к родственным душам определю, в тридцать вторую? У них там как раз недокомплект. Больной ему: да я с радостью, если никого из тамошних постояльцев не стесню. Разумеется, не стесните, а напротив, только порадуете своим появлением. Ну что тут сказать: палата как палата, люди чистенькие, спокойные, на вид незлобивые. Здороваются за руку… С кем имеем честь? Не сочтите за самонадеянность – катушка индуктивности. А позволите уточнить – вы катушка индуктивности с сердечником или магнитопроводом? Извините, если разочаровал, но без того и без другого. Те переглядываются: может быть, так оно даже и лучше… Один говорит: разрешите отрекомендоваться – конденсатор. Переменный. Другой вступает: диод, к вашим услугам. Наш друг, что дремлет возле окна, наушник, а антенна в данный момент отлучился по известной надобности. Не возражаете, если ввечеру, после обхода, мы, как говорят в народе, замутим что-нибудь судьбоносное? Новенький замечает с озабоченностью в голосе: но не вызовет ли это у персонала излишней тревожности, перетекающей в агрессию? А вот это, батенька, уже целиком зависит от нас с вами, отвечает самый старший в компании, который конденсатор.

– И чем дело кончилось?

– Ну чем, чем… Едва только дали отбой, наши сидельцы сползлись к центру палаты, превозмогая вызванную медикаментами сонливость, взялись за руки… и сквозь тяжелые двери в коридор полилось перебиваемое суровыми помехами: «Добро пожаловать на наши рок-посевы…»

– Остановка тыщ-шыщ-шыщ-свиной километр, следующая остановка – Мимимишино…

– …намаялись с ним, как писаной торбой. Уж и так его и эдак убеждали: ты русский человек или космополит безродный? Он и сам чуть не плачет, документы с фотографиями из дому притащил, чуть ли не дагерротипы, желтые, полурассыпавшиеся. Ну такие, знаете, где на стуле сидит глава семейства с усами, в сапогах и штанах-галифе, в мундире каком-то со значками и непременно в фуражке, а позади стоит супруга, положивши руку ему на левое плечо, как бы придерживая, чтобы не дергался и не сбежал, и у обоих глаза навыкате. То есть по всем статьям русский, да не просто русский, а чистейших кровей, ни тебе татарина, ни кого-нибудь еще… Что ж ты, говорят, творишь-то с такой генеалогией? Может, говорят, тебе на балалайку сменить квалификацию или на домру? Он попробовал… И все видят, и сам он видит: не то. Пальцы не так устроены. Хоть ты тресни! А дать ему гитару шестиструнную, и сразу такое начинается… Заслушаешься! Да что там заслушаешься – начинаешь понимать, что такое душа народа. Но не нашего народа душа, не русского, вот в чем загвоздка! Он ведь, сволочь такая, свои виртуозные трели, тремоло всякие с флажолетами, на испанский манер выдавал, и не просто выдавал, а импровизировал, гад, лучше всякого испанца. Сидит, мерзавец, нараскорячку, голову к грифу гитарному склонил, глаза прижмурены, на роже вдохновение, а рожа-то наша, мухосранская, хоть штемпель ставь да на конверт наклеивай заместо марки! А у нас что? У нас оркестр народных инструментов имени Удавки, и куда нам импровизатора фламенко впихнуть и, главное, зачем? Как тот чемодан без ручки: нести тяжело, бросить жалко. А еще какой-то провокатор ему фотографию десятиструнной гитары Нарсисо Йепеса показал… Сражались мы с этим чудаком без малого год, пытаясь наставить его на путь истинный, а потом махнули рукой. Раз не понимает человек… И только с ним расстались по-хорошему, как приносят из архива справку. Оказывается, были у него в роду испанцы! Когда наши гнали Наполеона, отбился от обоза испанец-фуражир, замерз уж было, да подобрала его некая крестьянская вдова, обогрела и приютила. Он, конечно, оттаявши, все едино удрал на историческую родину, но корни в нашу пашню все ж таки запустить успел. В справке и паспортные данные испанца указаны. С него все началось, и спустя столько лет явило свои всходы, о каких никто и помыслить не мог. Против генетики не попрешь, хоть и называют ее идеологической диверсией и лженаукой… или уже не называют?

– Остановка Мимимишино, следующая остановка – Звероферма…

– Да он дурак. Только раньше он был дурак нетронутый, девственный, а потом стал дурак набитый. Сечешь фишку? Он, видишь ли, на какой-то свалке подобрал книжку по психологии, что-то там этакое в духе «Как управлять людьми на расстоянии»… И возомнил себя этаким великим магистром. Стал похожую макулатуру скупать пачками и читать запоем. Глаза у него заблестели нехорошо. Улыбка кривая. А в ту пору, как на грех, решили восстановить общественное дежурство на улицах, на манер народной дружины. Ходят вечерней порой по улицам этакие франты в белых рубашечках с красными повязочками и поглядывают, нет ли среди прохожих какого антиобщественного элемента. Пьяного или с нехорошими намерениями в отношении противоположного пола. Человек пять франтов и один полицейский, чтобы придать всему этому делу, извините за грубое слово, легитимность. Он, естественно, тоже принимал живейшее участие, корочки получил. Во время рейда познакомился с девушкой из соседнего отдела. Рейд – это только звучит грозно, а так прогулка и прогулка… променад при хорошей погоде. А чем еще в рейде себя занять, как не романтическими беседами? Дернули его черти за язык похвалиться своими познаниями в психологии… А девушка оказалась неглупая, языкастая, принялась над ним хиханьки строить. Возвращаются это они вдвоем после такого рейда под ручку. Он и говорит, в рассуждении мужского бахвальства: вот вы, мол, не верите, а хотите, я любого на выбор человека одними безобидными фразами доведу до такого градуса агрессии, что он не сходя с места заработает себе статью уголовного кодекса? А тут я ему корочки под нос… Девушка смеется, ей-то весело, а парня раззадорило не на шутку, тварь ли он дражайшая или право имеет. Видят они: сидит на скамеечке хмырь в костюмчике, на носу очки, на макушке шляпа, немолодой уже и чем-то сильно расстроенный. Не то жена из дому выгнала, не то по службе неприятности. Парень говорит: вот и подопытный материал! Девушка ему: не стоит вам, пожалейте человека… А тот: не за что таких лузеров жалеть, не заслуживают они жалости и снисхождения. И вступает с упомянутым хмырем в провокационный разговор. Интонации спокойные, голос ровный, слова подобраны, как в книжке. Зачем сидите так поздно, да где проживаете, а потому задаю вопросы, что имею право как представитель гражданского общества, а на ваши вопросы отвечать не обязан, нет, никуда вы не уйдете, пока не ответите на мои вопросы… И ведь справился, довел человека! Но поскольку был он самородный дурак, то упустил из виду, что психологу надлежит не только манипулировать живыми людьми, но и распознавать, что за экземпляр перед тобой находится и насколько он пригоден для манипуляций. Короче, спрятал этот хмырь свои очки в карман, шляпу снял и отложил, а потом встал и отделал Фрейда этого недоношенного, как бог утконоса. Тот даже корочки достать не успел. Сотрясение мозга, вывих всех конечностей, перелом двух ребер, вторая группа инвалидности. Хмырь оказался тоже непростой, только вместо красных корочек у него справка была…

– Остановка Звероферма, следующая остановка – Ухабино…

Здесь внезапно вышло много народу, и Кармазин ястребом кинулся на освободившееся место. Рядом, не выходя из транса, плюхнулся камуфляж с вещмешком. От него пахло сыростью и немытым телом. «Предъявляем!» – не запозднилась контролерша. Что-то у ней было не так с памятью на лица. Кармазин огляделся, не без усилий поставив себя на место контролерши. Ему сразу сделалось стыдно за свои беспочвенные подозрения. Дама ни в чем не была повинна, и память ее была в порядке. Вокруг него, заполнив собою все пространство вагона, сидел один и тот же человек, с одинаково плоскими серыми лицами, словно бы вылепленными из непропеченного теста, в однотипной маске мрачной неприступности, в одеждах, пошитых по единому лекалу без различий по половым и возрастным признакам и даже из одного куска материи… Кармазин зажмурился и протер глаза. Это у него, а не у контролерши, что-то не так было со зрением.

– Остановка Ухабино, следующая остановка – Бизяево…

Молодняк на скамье напротив тоже как умел делился воспоминаниями. Если удалить из этого потока сознания бесконечные «короче» и «я такой – она такая», а также отфильтровать разнообразное ржание, в сухом остатке оказывалась какая-то безыскусная мелочевка, не заслуживавшая внимания. «Клиповое мышление», – с некоторым злорадством подумал Кармазин и смежил веки.

«…Если Вергилин прав, и я ношу этот город в себе, то мне стоило бы изрядно поработать над градостроительной политикой. Не в том смысле, что снести старые дома и всюду, где сыщется хотя бы малейшее пространство, вколотить бетонные свечи серых бизнес-центров, серых как по цвету стен, так и по архитектуре, и по содержанию. Хотя и это не помешало бы… Мне надлежало бы первоочередной задачей положить себе замену ныне живущего здесь народа на что-нибудь более отвечающее моим представлениям о человеческом мироустройстве. Впрочем, это уже не градостроительство, а социалка. Хорошо бы как-нибудь избавиться от этого многократно растиражированного усредненного персонажа, тоже, между прочим, серого по всем своим параметрам. Куда-нибудь подевать его, хотя бы на экспорт, в Северную Корею… хотя там его сразу заставят много вкалывать, мало есть и обильно радоваться, а это ему определенно не под силу. А я, пускай и с оговорками, но все же гуманист, к чему обязывают избранная стезя и правильное воспитание. Если не получается сбагрить его в виде экспортного сырья, то распихать по пригородам, с глаз долой, а на освободившееся место поселить людей новых, красивых, веселых. Умных и остроумных, прекрасно образованных и целеустремленных. Цель я им потом придумаю. Ослепительную, разумеется, ради которой захочется жить, творить и размножаться. Размножаться придется активно, по ускоренной программе. А то ведь отвернешься – и снова из каждой щели на тебя таращит белесые буркалы серый монстр. И несет по своему обычаю прежнюю бессвязную чушь… про дервоедов, дружинников и гитаристов-гишпанцев. Хотя какой это монстр… так, нежить. Словами классиков. И лишь с такими вот новыми людьми, приятными во всех отношениях, я смогу назвать этот город своим. И позволю ему обосноваться внутри меня, цвести и распространяться ввысь и вширь. «Я знаю – город будет, я знаю – саду цвесть…» Опять же, словами классика. Вот прямо сейчас, сию минуту, я направляюсь на поиски этих новых людей. Вергилин, к его чести, не обманул: я без особых усилий покинул пределы Мухосранска и свободно, без мистики, удаляюсь в в сторону границ региона, в райцентр с национально идентичным названием Ширкеть… что-то происходящее от худорожских корней… чтобы выступать в местной библиотеке перед подрастающим поколением. И надеюсь увидеть там живые взгляды, румяные лица и подлинный интерес к своей персоне. И забрать в свой город. А до той поры во мне ничего нет. Дымящиеся, не до конца снесенные руины прежних строений, тоже не высшей категории качества. И безо всякой, как это у нас принято, системы вбитые в мертвую землю сваи чего-то неопределенного. Где на свободное пространство уже вовсю прет Вергилинское серое подсознание. Это же его город, его люди, по образу его и подобию, его мысли, которые я никогда не мог толком воспринять. Быть может, он и прав, и весь мир, где мы вынужденно пробудились от эмбрионального забытья, на самом деле один сплошной Мухосранск, называемый тысячью имен и населенный тысячью народов. В таком случае мне придется приложить все усилия, сколько у меня есть, чтобы уберечь от чуждого вторжения свой бесценный внутренний город. Пока что получается неважно. Я наивно полагал, что вот вырвусь из Мухосранска и мгновенно, как по волшебству, освобожусь из тягучих, неразрывных тенет его паучьей заботы. Ни черта подобного. Он есть в моей жизни, даже когда его нет. Хотя что значит – нет? Стоит лишь оглядеться повнимательнее, и среди этой серой бубнящей толпы внезапно проступит, как лик убийцы на случайной фотографии, знакомая бежевая курточка с коричневым воротником. Поэтому будет лучше, если я не стану озираться, а продолжу свой вымученный, клочковатый сон, сколько хватит сил…

– О! Гадюшку проехали! – услыхал Кармазин сквозь дремоту.

Вагонные колеса загрохотали с особенным ожесточением. Многократно усиленный мостовыми перекрытиями, этот перестук без усилия покрыл собою все голоса и звуки. Кармазин открыл глаза и глянул в окно. Внизу проплывала, затейливо свиваясь в серо-зеленой щетине лесов и где-то возле горизонта едва ни не закручиваясь в кольцо, мутная лента реки, отчего-то насыщенного желтого цвета.

– Видать, сброс был, – прозвучал над ухом значительный голос.

«Какой еще сброс?» – мысленно вопросил Кармазин.

– Сбрасывают в черте города, – сообщил другой голос, также пронизанный компетентными интонациями. – Причем отовсюду сразу. А сюда несет течением и взбивает. Вот и получается такая акварель.

Кто-то один засмеялся в полном людском безмолвии посреди неумолчного стука колес.

«Это не акварель, – подумал Кармазин равнодушно. – Это натюрморт».

Пролетая над рекой Гадюшкой

Означенный катаклизм начался где-то по утро, когда очистные сооружения мусороперерабатывающего комбината сдохли окончательно.

Имел место несанкционированный сброс отходов производства в речку Гадюшка. В ту пору в речке купался пьяный в зюзю молодой человек по имени Егор Безматерных. Он был один, потому что другим молодым человеком, Тимофеем Ширинкиным, что пьян был еще много более того и спал под кустом, можно было смело пренебречь. Несмотря на алкогольную рассеянность, выразившуюся, например, в том обстоятельстве, что тренировочные штаны Егор снял, а футболку нет, юноша сразу почуял неладное и устремился на берег. Почуять было немудрено: близость комбината и без того благости ароматов пейзажу не сообщала, а теперь зловоние усилилось тысячекратно. К тому же, вниз по течению плыло жирное пятно отвратительного бурого цвета и зловеще пузырилось.

– Ширя, подъем! – скомандовал Егор бесчувственному товарищу. – Прямо по курсу танкер с дерьмом!

Он бы мог употребить и еще более энергичные выражения, но не успел, потому что его стошнило.

Тимофей Ширинкин на призывы надлежащим образом не отреагировал и продолжал спать. С трудом сопротивляясь дурнотным позывам, Егор предоставил друга самому себе, натянул штаны и устремился прочь, в направлении проезжей дороги местного значения. Там он добрался до остановочного павильончика, где почувствовал себя намного более комфортно и в ожидании автобуса уснул на скамеечке прямо под граффити «Кто не был тот будит кто был не забудит». Надпись была выполнена в художественной манере, столь же далекой от стиля спрей-арт, сколь город Мухосранск далек от какого-нибудь там, черт его знает, Чикаго.

По вышеназванным причинам дома Егор оказался только к обеду, ощущая себя совершенно больным и разбитым. На работу он не пошел по причине отсутствия такой необходимости (как известно, в новых общественных условиях формула «Кто не работает, тот не ест!» безвозвратно утратила свою актуальность). А перед тем, как снова уснуть в более приспособленных для того условиях – диван и пододеяльник вместо покрывала, – позвонил своей актуальной даме сердца по имени Даша Поносова.

– Ты чо, куда пропал, придурок? – нежно спросила Даша.

– Чо-то болею, короче, – отвечал Егор.

– Чо, свиным гриппом? – пошутила девушка.

– Фиг знает, – сказал Егор. – Блевать тянет и это… горло перетягивает, короче. Типа воспалительные изменения в лимфаденоидной ткани глотки.

– Чо-о-о? – не поняла Даша.

– Глотать больно, короче, – пояснил юноша.

– Ну чо, пиво из холодильника больше не жри, – посоветовала Даша. – Только теплое.

– И водку, – попробовал пошутить Егор. – С водки не простудишься.

– Ты чо, – сказала Даша. – С водки ты реальный дурак. А с пива чисто придурок.

– Короче, я сплю, – объявил Егор.

– Ага, – согласилась Даша. – Ну чо, я потом приду. А Ширя где?

– В Караганде, – сказал Егор. – Заночевал на Гадюхе. Острая алкогольная интоксикация.

– Ты чо, совсем больной? – забеспокоилась девушка. – Типа подсел на умняк? Сейчас приеду.

– На фиг, – пытался было протестовать Егор, но Даша уже положила трубку.

История получила свое развитие спустя два часа, причем совершенно неожиданное.

Появившись в квартире недужного кавалера, куда была впущена бабушкой Безматерных, Даша обнаружила Егора перед телевизором. Юноша сидел в кресле с ногами, замотавшись в пододеяльник на бедуинский манер, и больным вовсе не выглядел. В то же время сама Даша по непонятным ей причинам испытала состояние, которое, будь она чуть пограмотнее, могла бы смело определить как «когнитивный диссонанс». Это состояние не сподвигло ее к углубленному самоанализу, а настроило на агрессивный лад.

– Ты чо, меня типа развел?!

– Горло все еще болит, – ответил Егор несколько рассеянно. – А ломак отпустил.

– Ну чо тогда, гулять выйдешь? – спросила девушка, смиряя свой гнев.

– Не знаю, – сказал тот. – Вдруг снова накроет.

Только сейчас Даша заметила, что телевизор привлекает внимание Егора намного сильнее, нежели ее присутствие.

– Э-эй! – сказала она и помахала ладошкой перед лицом сердечного друга. – Чо, дома есть кто-нибудь?

– Подожди ты, – отмахнулся он. – Ну, не знаю… сядь вон, послушай.

Даша перевела недоумевающий взгляд на экран. Она сразу поняла, отчего с самого начала ей было так неуютно в этом замкнутом пространстве.

По телевизору шел концерт. Музыка, что заполняла собой комнату, уху девушки была столь же чужда и неприятна, как бушмену Намибии – русское застолье с водкой, пельменями и салатом «оливье». А сами музыканты вели себя просто вызывающе. Они не носились по сцене, не так называемое «колбасились», а сидели, внимательно глядя на начальника с хворостиной в руке, и по всякому его взмаху начинали извлекать из своих чудовищных инструментов дикие звуки.

– Чо это за хрень? – в ужасе спросила Даша.

– Шнитке, – ответил Егор.

– Кому-кому?!

– Не кому, а кто, – поправил юноша с легким раздражением в голосе. – Композитор такой. А музон называется «Кончерто-гроссо номер пять для скрипки, симфонического оркестра и фортепиано за сценой».

– Почему за сценой? – спросила девушка потрясенно.

Егор тяжко вздохнул и поперхнулся.

– Так надо, – ответил он, прокашлявшись.

– Зачем надо?..

– Не знаю, – сказал Егор. – Воткнул ящик наугад, а тут это… скрипка… Короче, крышу уносит, заезжает не по-детски.

– А музтэвэ чо, не заезжает?

– Чему там заезжать? – пожал плечами Егор. – Негры какие-то в бушлатах… скачут, как гамадрилы, бакланят не по-нашему… Тёлки розовые мяукают… А тут, – он снова вздохнул и счастливо улыбнулся. – Короче, классный музон.

– Чо классного-то? – робко попыталась возмутиться Даша.

Егор с сожалением оторвался от телевизора и окинул подругу взором, полным сожаления.

– Ты бы, короче, последила за речью, – сказал он. – Затрахала уже своими «чо».

– Сам-то! – вспыхнула девушка. – Короче, короче… куда уж короче, и так ничо не осталось!

Сдерживая слезы, она выскочила из комнаты. Бабушка Безматерных заперла за нею входную дверь, не запулив по своему обычаю вдогонку стрелой сарказма, обличающей поведение, манеру одеваться и внешний вид гостьи. Ей тоже нездоровилось. Выпив чаю с малиной и намазав переносицу азиатским бальзамом «золотая звезда», бабушка вдруг поняла, чего ей сейчас больше всего хочется. Она ушла в кладовку, где среди пыльных журналов отыскала пожелтевшую от времени старинную общую тетрадь в ледериновой обложке и впервые за последние тридцать лет внесла в свои мемуары «Моя молодость в Гвардейском кавалерийском корпусе» новую запись.

Внук же Егор, дослушав на едином дыхании не самый короткий по времени концерт, какое-то время сидел недвижно, невидяще вперясь в экран и переживая эмоциональный и в какой-то мере культурологический шок. Затем к нему вернулось ощущение реальности, и он решил позвонить Даше, чтобы извиниться за свои излишне резкие высказывания.

Девушка трубку взяла не сразу, а когда взяла, то молчала и лишь изредка звонко шмыгала носом.

– Ты что ли ревешь? – поразился Егор.

– Ага, – отвечала Даша.

– Из-за меня?!

– Вот еще! – воскликнула Даша и высморкалась. После длительной паузы она застенчиво призналась: – Я книжку читаю.

Егор опешил. По правде сказать, для него стало открытием, что дама сердца вообще разумеет грамоте.

– А что ты читаешь? – наконец нашелся он.

Дашин ответ был для него еще более неожиданен:

– «Анну Каренину».

– А чего плакать-то?!

– Потому что я знаю, чем все кончится, – сказала Даша печально. – Как мне ее жаль! Как ее, бедную, затрахал своими заморочками высший свет!..

– Ты… ты здорова ли? – осторожно полюбопытствовал Егор.

– Горло побаливает, – сообщила Даша. – И суставы ноют. От тебя, наверное, заразилась! – прибавила она с девичьей мстительностью, не сознавая, что была совершенно права.

Попытки направить разговор в привычное русло с соответствующим тематическим спектром, как то: кто с кем тусил вчера, кто ужрался пивом с энергетиками и кто кому и по какому поводу кидал предъявы, потерпели неожиданное фиаско. Вдруг обнаружилось, что собеседникам это совершенно неинтересно. Егору хотелось дискутировать о контрапункте и полистилистике в музыкальном авангарде, а Даше – о конфликте личности и общества в произведениях классиков. И обоим катастрофически не хватало лексического запаса. Беседа неотвратимо сходила на нет, пока вовсе не пресеклась. Обменявшись дежурными фразами: «Я потом позвоню…», молодые люди внезапно осознали весь трагизм состояния, когда не о чем говорить.

* * *

Волею случая в киноконцертном зале «Либерал» должен был дать сольный концерт всем хорошо, и нехорошо тоже, известный Кирилл Фарфоров, которого ни фанаты, ни недоброжелатели, словом – никто иначе как Кирей не называл. Киря был суперзвезда отечественной поп-музыки. Хотя, следовало признать, суперзвезда уже на излете, ибо популярность его давно уже миновала верхнюю точку экстремума. Тем не менее, своих поклонников Киря пока еще имел и залы худо-бедно собирал. Но если лет двадцать назад смешно было даже предположить, что в расписание Кириных гастролей попадут городки уездного масштаба, то сейчас окучиванием периферий прославленный певец не гнушался и отводил тому же Мухосранску в своем турне почетное место, где-то между Ложноножском и Верхними Расстегаями.

Зал был полон. Прозвенел третий звонок, а в буфете, что удивительно, все еще не закончилось пиво. Но дивились тому только буфетчицы. Никого другого столь серьезный симптом не насторожил.

Почитатели Кириного дарования, внутренне трепеща от предвкушения встречи с прекрасным, как они это понимали, тихонько похлопывали в ладоши и притопывали ногами. Так оно обычно и случалось. А уж когда прихлопы и притопы сливались в единый страстный позыв, на сцене должна была явиться сама суперзвезда.

Однако суперзвезда сидела в гримерке и капризничала.

– Нехорошо мне, Севик, – жаловался Киря. – Что они там подмешали в минералку?

– Никто ничего не подмешивал, – утешал его администратор Севастьян Евсеевич, которого одному лишь мэтру дозволено было величать ласкательно-уменьшительным прозвищем. – Я сам покупал, сам пробовал. Кому в голову придет тебя травить, гордость нашу? – Поразмыслив, он заметил с нескрываемой иронией: – Это ты, Кирилл Мефодьевич, наверное, вискариком вчера отравился.

В свою очередь, только Севику прощалась ирония в адрес мэтра. Остальным за непочтение перепадало по первое число, а второе число у немедленно уволенных никогда не наступало.

– У меня горло болит, – продолжал ныть Киря. – Я петь не смогу.

– Вот ты, Кирилл Мефодьевич, прямо запел! – хмыкнул Севик. – Твоя работа не в том, чтобы петь, а чтобы людей радовать. А уж споет за тебя фанера трехслойная.

– И кости ломит, – сказал Киря. – Как я на сцене телебониться буду?

– А как всегда, Кирилл Мефодьевич. Выйдешь к микрофону – здрассте, дорогие мои любимые! – и всю ломоту как рукой снимет. Запрыгаешь и заскачешь так, что любо-дорого. Мне ли тебе объяснять про эффект благодарной аудитории?

– Тошнит меня, Севик, – предпринял последнюю попытку Киря, хотя точно знал: никто не отменит концерта при аншлаге.

(Вот кабы зал был пуст, тогда можно было бы и отменить. Но мухосранская публика еще не настолько заелась и разбаловалась, чтобы выбирать между Кирей Фарфоровым и какими-нибудь заграничными Deep Purple, не к кассе будь помянуты – тоже пусть и не первой свежести товар, а все ж иная категория качества…)

– Не стоило тебе, Кирилл Мефодьевич, текилку с водочкой мешать, – промолвил Севик назидательно. – А теперь, мой сладкий, соберись, отринь все недуги, вперед – и с песней!

Вздыхая и сетуя, окруженный телохранителями, будто боксер-тяжеловес секундантами, Киря поплелся на сцену. Вступительные аккорды первой песни его никак не возбуждали. В лучах прожекторов уже вовсю отплясывали девочки в перьях ненавистного розового цвета. На подходах к сцене телохранители почтительно отстали. Киря зажмурился – «Да что со мной, блин, такое?!» – и нырнул в атмосферу веселья, как в омут головой. Одним броском одолел расстояние до микрофона. Обвел сияющим взором радостную публику, лучезарно улыбнулся, раскинул руки, будто хотел обнять весь мир…

И тут его вырвало.

* * *

В девятой средней школе (и очень средней – без всяких уклонов и преподаваний ряда предметов на чужом языке) у доски маялся недалекий подросток Никита Кожемякин. Сердцем он понимал, что если уж у последовательности есть предел, то единственный. Умом же постичь этого не мог, а доказать с мелом в руке – наипаче. Ему было скучно и нехорошо: во-первых, от публичной демонстрации собственной несостоятельности, которую он пытался скрыть за кривыми ухмылками и артистично-тяжкими вздохами; во-вторых же, у него болело горло и слегка подташнивало. Думал при этом подросток Кожемякин о чем угодно, только не о пределе последовательности. Ну, например: «Нельзя мне болеть. Вечером в «Цыпленке жареном» тусняк сползется, а мне на сопли высаживаться? Вот же засада… Если на вирус не попаду, больше никогда пиво из фризера лакать не стану…»

– Скажи хоть что-нибудь, Кожемякин, – с иронией промолвила математичка Элла Фицджеральдовна, дама бальзаковского возраста и викторианской внешности. – Нашему городу не нужно столько полицейских, сколько родилось за время твоего молчания.

Ожидаемой реакции в виде смешков на эту реплику, впрочем, не последовало. Лишь сдавленный кашель донесся с разных концов класса.

Никита тоскливо поглядел на формулировку теоремы, начертанную чуть выше его нескладных каракулей чеканным почерком Эллы Фицджеральдовны.

– Неправда это, – сказал он и тоже кашлянул.

– Что неправда? – не поняла Элла.

– Ну, это… что только один предел.

– А сколько их, по-твоему, может быть?! – поразилась математичка.

– Да сколько угодно, – глумливо хмыкнул Никита. – Смотря какую выбрать систему коро… кодор…

– Координат, – подсказал с первой партии ботан Касперович по прозвищу Каспер Дружелюбный Трупак.

– Ага, – кивнул Никита. – Или заменить правило метрик.

– А чо, круто! – не сдержался спортсмен Хомасуридзе, он же Хома-Брут, от которого никто никакой реакции на происходящее у доски в принципе не ожидал. – Если применить аппарат бикомпактно-открытой топологии…

– Да на фиг так сложно, – возразила ему гламурная девочка Волынкина своим мяукающим голоском, который всегда выводил Эллу Фицджеральдовну из душевного равновесия, а сейчас особенно. – Уж лучше какие-нибудь гильбертовы пространства. Они такие няшные!

– Реально гильбертов кирпич, – подхватил отрок с говорящей фамилией Пьяных, выходец из асоциальной, и потому особенно многодетной семьи. – Или тихоновский куб.

– Кожан, чо паришься! – понеслись отовсюду возгласы поддержки. – Рисуй давай, олень!

Кожемякин увлеченно рисовал.

– Во, уже три предела имеем! – обрадовался Хома.

– Сейчас еще парочку подгоню, – проурчал Никита. – Только метрику Хасудорфа подпрягу…

– Чего жлобеешь! Бесконечное число пределов давай!

Элла Фицджеральдовна попятилась и прямо так, спиной вперед, выбрела из класса.

В коридоре она столкнулась с директором Степаном Тимофеевичем. В поношение всех и всяческих правил тот стоял у распахнутого окна и нервно курил.

– У меня двоечники школьную алгебру ниспровергают, – тихо сказала Элла Фицджеральдовна. – Посредством теории топологических пространств.

– Я знаю, – ледяным голосом отвечал Степан Тимофеевич, который вел в старших классах физику и астрономический факультатив. – Вам повезло. У меня только что доказали фундаментальную невозможность термоядерного синтеза и принципиальную реализуемость машины времени. – Он вдруг несколько оживился. – А с утра мы посредством математических расчетов открыли шесть планет за Плутоном.

– Может, в департамент образования позвонить? – предположила Элла Фицджеральдовна. – Что-то ведь надо с этим делать.

– Я уже там был, – сказал Степан Тимофеевич. – Им сейчас не до нас. У них массовые увольнения.

– Как, неужели сокращение?!

– Наоборот – сами увольняются стройными рядами. Со сходными мотивировками: нежелание работать под руководством набитой дуры.

– Э-э… м-мм… – Элла Фицджеральдовна, чей лексический запас был скован соображениями корпоративной этики, постаралась как можно более тщательно подобрать слова. – Я понимаю, что Анна Епифановна не всегда демонстрировала необходимую компетентность…

– Директор продуктового рынка, – усмехнулся Степан Тимофеевич. – Точнее, директриса. Оказавшаяся на должности начальника департамента образования только благодаря соседству с городским главой в дачном кооперативе. Дура, конечно – мы же не станем путать оборотливость с умом!

– Но ведь раньше никто не протестовал, – пожала плечами Элла Фицджеральдовна.

– А теперь вот невмоготу стало. Как прикажете поступать людям, которых тошнит от своего начальства?

– Тошнит?! Я знаю, не все были в восторге… Это фигура речи?

– Нет – натурально тошнит. Уж на что, казалось бы, девочка-секретарша, деликатно выражаясь, умственно недалека… так и она после того как ее, буквально при мне, от одного только голоса Анны Епифановны вывернуло на новенькую клавиатуру компьютера, запищала, что подает на расчет, и убежала домой в слезах. – Степан Тимофеевич сделал последнюю глубокую затяжку и ловко выстрелил окурком далеко за окно. – Что-то происходит, голубушка Элла Фицджеральдовна, что-то происходит. Помните, как у Брэдбери? «Надвигается беда»…

– На самом деле это «Макбет», четвертый акт, сцена первая, – машинально поправила Элла Фицджеральдовна.

– Вы знаток Шекспира? – изумился Степан Тимофеевич.

– А вы разве читаете Брэдбери? – парировала Элла Фицджеральдовна.

Они переглянулись и почти одновременно закашлялись.

* * *

– Кто выдумал эти прямые эфиры? – ворчал редактор программы «Лицом к народу» Эразм Рахмильевич Амстердамский, нависая над операторским пультом.

В студии же, под лучами софитов, на жизнеутверждающем фоне с кранами и новостройками, творился чистый кошмар.

Красный от жары и стыдобушки, почти задушенный собственным галстуком, депутат и председатель комитета городской думы по капитальному строительству Селифан Гвоздев трудно и нескладно врал про достижения в обеспечении населения объектами соцкультбыта. Прямо сейчас он втирал о сроках сдачи в эксплуатацию по осени главного корпуса детской больницы, при том что все в городе знали и каждодневно видели, что дальше нулевого цикла дело не сдвинулось, а последние кирпичи с неохраняемой площадки втихаря растаскивали все кому не лень. Гвоздеву было стыдно потому, что еще недавно он был простой прораб, разговаривал по преимуществу матом и сам не любил, когда ему в глаза кто-нибудь гнал порожняк. Но в известных инстанциях сказали: «Селифан Лукьяныч… надо!», и с той поры ни единого слова правды он на публике не произнес, начал путаться в матерных периодах, включил в свой активный лексикон выражения вроде «Я вас услышал!» или «Мы это порешаем…», за что был не единожды наказан собственной супругой в интимные минуты: «Я т-те порешаю!»

Тележурналистка же Настя Пичалько, что принуждена была задавать господину Гвоздеву наводящие, загодя оговоренные вопросы, напротив, была лицом не то чтобы бледна, а даже зелена. Последнюю фразу она едва смогла из себя выдавить, после чего замолкла окончательно, участвуя в происходящем одними лишь взглядами.

– Вы спрашиваете, как обстоят дела с субподрядчиками? – прозорливо уточнял Гвоздев, глядя на экран телесуфлера.

Настя быстро кивала, вытаращив круглые от ужаса глаза.

– Мы уже не раз напоминали комбинату силикатного кирпича о недопустимой задержке, и это было последнее предупреждение, за которым последует обращение в суд… Хотите знать, что мешало сделать это раньше?

Настя отрицательно замотала головой. Гвоздев слегка потерялся, но от сценария отступать не рискнул.

– А я все равно скажу, – продолжал он. – Мы надеялись на трудовую совесть наших партнеров, памятуя долгую историю плодотворного сотрудничества… – Здесь депутат слегка замешкался, потому что и вправду вспомнил некоторые картинки былого. О том, как бывшего директора комбината повязали прямо в личном кабинете, на первом же допросе он выложил всю правду и неправду, к самому Гвоздеву в возглавляемый им комитет тянулись не ниточки даже, а канатные дороги с фуникулерами, и лишь чудо, да еще, пожалуй, заступничество в верхах уберегли всех причастных от вынужденного отпуска в солнечной Сибири. – Могу всех заверить, что этот вопрос мы непременно порешаем.

Настя Пичалько жалобно хрюкнула. Затем поднялась с места, что никакими правилами эфира не предусматривалось, и на подсекающихся ногах покинула студию.

– Твою-то мать! – прошипел Амстердамский и вылетел в коридор на перехват.

– Пускаем рекламу, – распорядился оператор.

Депутат Гвоздев, не сориентировавшись в обстановке, какое-то время продолжал говорить, уставясь на опустевшее кресло собеседника. Появление в студии другого человека, причем не хрупкой блондинки, а небритого здоровяка в джинсах и футболке с сомнительным принтом нерусского содержания, все же не прошло незамеченным.

– Селифан Лукьянович, сохраняйте спокойствие, – шепнул незнакомец. – Сейчас закончится реклама, и мы продолжим.

– А где девушка?

– Ей внезапно стало стало дурно. С девушками такое бывает. На чем остановились? На кирпиче?

– Нет, на трубах.

– Ну и прекрасно. – Здоровяк солнечно улыбнулся в камеру, на которой зажегся красный глазок, и сообщил незримой аудитории: – Мы продолжаем передачу «Лицом к народу», в студии Парфентий Глазенюк, а мой гость, как и прежде – Селифан Лукьянович Гвоздев… – И джинсовый без запинки перечислил все Гвоздевские регалии.

– Трубы большого диаметра, – с облегчением подхватил гость студии.

В коридоре редактор Амстердамский добивался от рыдавшей Насти Пичалько внятных объяснений ее непрофессиональному поступку.

– Я не могу-у! – повторяла та в перерывах между спазмами. – Он же врет, все врет! Как такое возможно? Взрослый же человек, а прикидывается…

– А ты у нас кто? – вопрошал Амстердамский. – Дитя малое? Первый раз замужем? У человека работа такая…

– Какая работа? Людей обманывать?

– Не обманывать, а успокаивать. Чтобы не вызывать сомнений в генеральной линии. Что все будет хорошо, а завтра еще лучше.

– Так ведь не будет же!..

– А об этом мы подумаем завтра.

– Маргарет Митчелл, – сказала Настя.

– «Унесенные ветром», – кивнул Амстердамский. – И что?

– И то, – сказала Настя, шмыгая носиком. – «И постарайтесь сказать мне правду. Увидите, это сработает не хуже, чем ложь».

– Это откуда? – слегка потерялся Амстердамский.

– Оттуда же, – сказала Настя. – Ну зачем он врет? Если бы он говорил правду, это было бы хотя бы интересно…

– Постой-ка, – сказал Амстердамский. – Тебя что, тошнит от его брехни?

– Нет, – энергично помотала головой Настя. – Хотя и от этого тоже… – Она подумала. – Не знаю… наверное… от скуки. Я не хочу его слушать. Не хочу видеть его перекошенную от вранья… его лицо.

– А чего же ты хочешь, дитя? – шепотом вскричал Амстердамский.

– Музыку послушать хорошую, – виновато сказала Настя. – Книжку почитать умную. – Взгляд ее заметался, натыкаясь повсюду на серые безрадостные стены студийного коридора. – Книжку бы мне… книжечку…

Дверь студии с грохотом распахнулась, и оттуда вывалился джинсовый Парфентий Глазенюк. Лик его был ужасен, глаза закатились, а сам он держался за живот обеими руками.

– Клепать-колотить! – возопил Глазенюк. – Какой идиот устроил сортиры так далеко? Не добегу же!..

– Что, что такое?! – всполошился Амстердамский. – С тобой-то что, Паня?

– Живот скрутило, – кинул тот на бегу. – Думал, обосрусь прямо под софитами… и сейчас еще не уверен, что пронесет… в смысле, наоборот…

Амстердамский дико огляделся. Напротив него, зажавши ладошками рот и выпучив глазенки, маялась подающая надежды, то есть изначально тупая как пробка телевизионная девочка Настя Пичалько. В сортире исходил на дерьмо закаленный годами эфирного полоумия циник и туфтарь Глазенюк. А депутат и бизнесмен Гвоздев был брошен на употребление публики в безысходном одиночестве. Привычный мир осыпался и рушился в тартарары.

«Уволят, – подумал Амстердамский безрадостно. – К гадалке не ходи, выпилят из профессии. Я бы и сам так поступил».

В кармане брюк зажужжал телефон. Эразм Рахмильевич с трудом выудил трубку негнущимися пальцами и поднес к уху.

– Слушаю, Меркурий Савельевич, – сказал он, с громадным трудом сообщив голосу несовместный с ситуацией оптимизм.

– Уволю, – прозвучало в трубке мертво и беспросветно.

Амстердамский выждал с полминуты, ожидая развития темы, понял, что перспективы очерчены с бескомпромиссной однозначностью, и шагнул в приотверстые врата ада. То бишь в студию.

Всеми забытый бедолага Гвоздев обрадовался его явлению, как потерявшийся в тайге странник припадает к внезапно разметавшейся от горизонта шестиполосной автостраде. Он даже привстал с места, словно бы собираясь кинуться новому собеседнику на шею.

– Уважаемые зрители, – прекрасно поставленным баритоном возговорил Амстердамский, на лету восстанавливая утраченные с годами навыки диктора новостей. – Мы приносим извинения за преследующие нас технические проблемы. Вероятно, причиной всему стали магнитные бури либо пятна на солнце, а против природных катаклизмов защиты пока не придумано… Селифан Лукьянович, ведь вы, я полагаю, уже закончили изложение консолидированной позиции возглавляемого вами комитета по волнующей всех жителей нашего города проблеме, не так ли? – спросил он с интонациями, исключающими отрицательный ответ.

Гвоздев, который только начал, оказался неплохим эмпатом:

– Да, я думаю, позиция в целом донесена…

– Что ж, давайте подождем звонков в студию, – сказал Амстердамский, втайне надеясь, что на этом весь ужас и закончится, как всегда происходило с программой «Лицом к народу», да и со всеми передачами сходной общественно-политической направленности, то есть с нулевым рейтингом.

Но не тут-то было.

– Говорите, вы в эфире, – сказал он уныло.

– Меня зовут Нестор Наумович Указательный, я педиатр, – зазвучал напоенный ядом голос.

«Вот и лечил бы детишек, а не торчал подле ящика», – злобно подумал Амстердамский. Вслух же сказал, покосившись на мигом вспотевшего сверх всякой меры Гвоздева:

– Ваш вопрос, Нестор Наумович.

– Вопросов, собственно, два. Что случилось с предыдущими ведущими… ведущими предыдущими… гм… не связано ли это с эпидемией странной формы желудочного гриппа, которая наблюдается в городе в последние несколько дней? И хотелось бы все же знать точную дату открытия детской больницы, это меня заботит как специалиста и как родителя.

– К сожалению, я не располагаю информацией о каких-либо эпидемиях, – веско произнес Амстердамский. – Позвоните в горздрав… хотя вы как специалист, – здесь он не упустил добавить своим словам ответной иронии, – должны владеть темой лучше меня. Что же до ведущих… предыдущих… тошнота и диарея – от бобов и сельдерея.

«Господи, что я несу?!» В кармане вновь ожил телефон, но Амстердамскому вдруг сделалось совершенно наплевать на все, начиная реакцией руководства и заканчивая здравым смыслом. Он внезапно ощутил себя воздушным шариком, рвушимся с тонкого поводка в бездонные небеса, подальше от всей этой лживой дряни.

– На второй вопрос я предоставлю счастливую возможность дать ответ уважаемому гостю передачи, – сообщил он весело. – И мы все вправе рассчитывать на его полную откровенность, не так ли?

Гвоздев загнанно кивнул.

– Могу заверить избирателей… – начал он привычную песенку.

– Блуурп, – сказал Амстердамский и мгновенно позеленел.

«Вот оно…» – всплыла жуткая мысль в его мутном сознании.

Гвоздев страдальчески искосил рот и рванул на себе галстук.

– Избиратели! – вскричал он надрывно. – Люди добрые!.. Христом-богом… Да никогда мы эту больницу не построим! Никогда! Там уже перекрытия прохудились, все нормативные сроки вышли, сносить надо и возводить заново… святой крест… а денежки-то тю-тю… и в бюджете дыра, латать нечем… нас уже на порог в министерстве не пускают… а вы – больница… какая больница?! На зарплату докторам бы наскрести… Мандат? На хрен мне этот мандат, что я его, в гроб положу? Я строитель, да я бы эту больницу голыми руками… к майским праздникам… а я чем занят? Сижу тут, дурью маюсь среди этих засранцев…

Поддерживая друг друга, Амстердамский и Гвоздев выплыли в коридор и побрели куда глаза глядят.

– Я строитель, – всхлипывал Гвоздев. – Понимаешь? Мне лично Травкин на дни рождения звонил… на Героя Соцтруда представление было… а сейчас что?

– А сейчас – всё, – прозорливо заметил Амстердамский.

– Эразм Рахмильевич! – позвали его откуда-то из-за спины. – Хотите узнать текущий рейтинг?

– Не хочу, – отрезал тот. – Рейтинг знать не хочу, а выпить хочу. Что, Селифан Лукьяныч, не выпить ли нам водки?

* * *

Киря Фарфоров сидел на краю сцены зала «Либерал», свесивши ноги, бледный, изнемогший, но вполне довольный собой и жизнью. Публика сгрудилась в проходе, растолкав насколько возможно ряды кресел, и радостно внимала.

– А вот еще, – сказал Киря. – «Темная ночь», помните? Я ее в школе пел на утреннике. У меня же голос был как у Робертино! Это потом он мутировал в черт знает что… хотя я и сейчас могу, правда ведь?

– Правда! – отвечала публика. – Хреново, но можешь!

– Не Робертино, но, однако же, и не хвост собачий!..

– Сколько ни пей, талант не пропьешь!..

– Но попытаться-то можно! – сострил Киря. Его снова замутило, и он, чтобы отвлечься, обратился к притихшим позади него музыкантам. – Братцы, фанеру гонять вы здоровы, а кто-нибудь умеет играть руками? Чтобы на слух, как живые люди поступают?

– Можно попробовать, – смущенно кашлянув, отозвался соло-гитарист.

– Вы начинайте, я подстроюсь, – сказал клавишник, с блаженной улыбкой вызывая в памяти богатое кабацкое прошлое.

– Кто может, подпевайте, – велел Киря. – Только не-е-ежно, с душой с чувством… это ж такая песня, что ее чувствовать нужно… – Он прикрыл глаза и, дирижируя свободной от специально приглушенного микрофона рукой, вступил: – Темная ночь…

– Только пули свистят по степи… – подхватила публика.

Киря замолчал. Песня текла без него, спокойно и душевно. Он открыл глаза и с удивлением обнаружил, что никакой публики более не существовало. Никакой темной толпы, орущей и маячащей вскинутыми конечностями в такт непременной барабанной долбежке, никакого бесформенного дикого животного, которое нужно было приручать от концерта к концерту. Его обступали живые люди. У каждого было имя, была личная жизнь. У каждого было лицо. Мужское, женское. Взрослое и совсем юное… хотя что, казалось бы, поколение транса и клубняка позабыло на его концертах? Лица светились изнутри, кто-то улыбался, а у кого-то особенно чувствительного по щекам катились слезы. «Это я сделал, – подумал Киря. – Это мои зрители, и я сделал их счастливыми. То есть, конечно, и песня… но это я собрал их здесь и объединил своим слабым голосом и доброй песней. Такое бывает раз в жизни. Но я велик, как прежде. Не так, как раньше, но все еще немножечко велик. Чуточку, самую малость… хотя и вполне достаточно, чтобы знать: а ведь я живу не напрасно!»

– И тревожная черная степь… – вернулся он в общее созвучье, дабы задать ему правильные темп и тональность.

В том, чтобы задавать темп и тональность, и состояло высшее предназначение профессионала.

* * *

Кабинет директора девятой средней, очень средней школы был невелик. Основное пространство занято было громоздким, под самый потолок, стеллажом с туго вбитыми в полки подшивками документов и папками с завязочками. Также имел свое место старинный, в облупившейся зеленой краске, сейф, на котором теснились кубки, вазы и вымпелы, беспорядочно развешанные на всем, что имело выступающие детали, например – на руке гипсового футболиста и стабилизаторе ракеты с полустершейся надписью «СССР». Возле окна стояло кресло, занятое директором Степаном Тимофеевичем, а по ту сторону просторного, заваленного бумагами стола понуро теснились приглашенные на ковер лица. К слову, ковер действительно был – старый, вытоптанный до такой степени, что и не угадать, какой там изначально предполагался узор.

Математичка Элла Фицджеральдовна, кашлянув, предупредительно осведомилась:

– Может быть, перейдем в актовый зал?

– Не нужно, – сказал директор, обводя тяжелым взглядом пасмурные лица учеников.

Здесь были и участники феерического доказательства теоремы о пределе функции, и обоснователи реализуемости темпоральных перемещений, и второклашки, до икоты напугавшие практиканта-филолога чтением «Двенадцатой ночи» Вильяма нашего Шекспира в лицах и на языке оригинала. Стояли молча, плечом к плечу, как партизаны на допросе. Просторные пятерни старшеклассников покоились на плечах мелюзги, демонстрируя, что здесь своих сдавать не намерены и обижать не позволят.

– Анютин, – наконец нарушил тишину Степан Тимофеевич. – Кто подсунул тебе Шекспира?

– Это он Анютин, – буркнул второклассник, белобрысый и веснушчатый, похожий на Незнайку из детской книжки, и ткнул в бок своего соседа, который на первый взгляд ничем от него не отличался. На второй, кстати, тоже. – А я Глазков.

С этими близнецами с самого начала была путаница. Их родители находились в разводе, и каждый записал одного ребенка на свою фамилию. Но планы по разделу имущества и жилплощади по врожденной житейской несостоятельности (папа-филолог, мама-историк) реального воплощения не снискали, поэтому Анютины и Глазковы продолжали, когда мирно, а когда кое-как, сосуществовать в одной квартире.

– Глазков, – со вздохом произнес директор. – Повторяю вопрос.

– А чего Глазков? – нахохлился близнец. – Чуть что, сразу Глазков… Это Анютин книжку в спальню приволок!

– Анютин… – сказал Степан Тимофеевич.

– А чего Анютин? – отозвался тот и напыжился так, чтобы стать совершенно неотличимым от брата. – Она на столе у папы валялась! Должен я что-то перед сном почитать или нет?

– Не должен, – сказал директор. – Умыться и зубы почистить должен, а остальное…

– А вот и должен! – вступился за Анютина Глазков. – Мама говорила, что читать полезно!

– Живут же люди… – процедил сквозь зубы отрок Пьяных из асоциальной семьи.

– Пьяных, – сказал директор. – Ты с какого… гм… момента времени стал знатоком топологических пространств?

– Не скажу, – буркнул тот, уходя в глухую несознанку.

– Степан Тимофеевич, – обратилась математичка, порозовев. – Это я во всем виновата.

– Любопытно узнать, в чем, – сказал директор и откинулся на спинку кресла, справедливо ожидая, что просвещенья дух нынче уготовил ему открытий чудных[6] в избытке.

– Да ладно!.. – загомонили старшеклассники. – Не наговаривайте на себя… Мы бы и сами рано или поздно…

– Третьего дня, – твердым голосом продолжала Элла Фицджеральдовна, – я в состоянии крайнего разочарования достижениями восьмого «а» в математических дисциплинах допустила необдуманный поступок. А именно: со словами «В наше время мы о таком только мечтали!» бросила, а если точнее – швырнула на парту первого ряда свежий номер «Перельмановского сборника». А поскольку была огорчена и на время утратила самоконтроль, то сразу же удалилась в учительскую. Впоследствии мне стало стыдно за то, что я дала волю эмоциям, и я постаралась вытеснить этот инцидент из памяти как можно скорее. Про упомянутый сборник я попросту забыла…

– О чем искренне сожалеете? – уточнил Степан Тимофеевич.

– Ах, теперь уж и не знаю… – математичка картинно прикрыла глаза рукой.

– Теперь вы, – сказал Степан Тимофеевич. – Пьяных, Касперович, Волынкина… кто еще?

– Да мы все, по списку, – буркнул Никита Кожемякин. – Полистали журнальчик… показалось клёво. Каспер сгонял в библиотеку, притаранил всю подшивку. Раздали по рукам, замутили логистику по Монжу-Канторовичу… в смысле, кому за кем и какой выпуск…

– Эх, – сказал директор и перевел печальный взор на своих девятиклассников. – А вы, умники? Чем вам термоядерный синтез не угодил?

– Так ведь Степан Тимофеевич! – вскричал Гриня Незабудкис, в недавнем прошлом тихий задрот, а теперь негласный лидер класса. – При чем тут синтез? Это так, семечки, побочный эффект… Темпоральная механика – вот что интересно! Если распространить некоторые соглашения квантовой теории поля…

– Я вам когда такое преподавал? – спросил директор.

– Никогда, – быстро согласился Незабудкис. – Но вы называли имена.

– Хокинг, Аркани-Хамед, Пенроуз, – эхом отозвался Донат Вышкваркин, сын директора гипермаркета «Коза Ностра».

– Квантовое спутывание по Пейджу и Вуттерсу, – сказала Лера Упойцева, дворовая хулиганка на учете комиссии по делам несовершеннолетних.

– Киса Шредингера, – добавила Ксюша Невзгляд, дева модельной внешности и выучки, в недальней перспективе очевидная финалистка какой-нибудь там «Красы Мухосранска».

В кабинете повисла гнетущая тишина.

– Зачем вы это делаете, ребятки? – наконец спросил Степан Тимофеевич.

– Так ведь интересно…

– Что интересно?

– Читать. Книжки.

– Умные книжки, – добавил Незабудкис.

– А потом что?

– Что потом?

– Ну, когда прочитаете.

– Может, начнем писать? – осторожно предположила Упойцева.

– Не, всё никогда не прочесть, – с сожалением сказал Никита Кожемякин.

Неслыханное в его устах возвышенное слово «прочесть» могло окончательно добить и более сильную натуру. Элла Фитцджеральдовна тихонько всплакнула, а Степан Тимофеевич запустил пятерню в волосы и зажмурился.

– Отчислять будете? – пасмурно осведомился Хомасуридзе. – Меня отец зарежет. И на порог дома не пустит.

– Кто ж за такое отчисляет… – тяжко вздохнул директор. – Глупые вы мои… умники.

* * *

Никому из властей мухосранский феномен ни на единую минуту головной боли не доставил. Не до того им было, с государственными делами. А тут еще выходные приспели, какие могут быть феномены, какие карантины?..

Единственным человеком, который гнал волну и долго еще не мог успокоиться после того, как его послали матом и другими нехорошими словами все, кому он пытался досаждать, оказался педиатр Нестор Наумович Указательный. Тот самый, что едва не сорвал прямую трансляцию «Лицом к народу» своим невиннейшим вопросом. Нестор Указательный слыл в родном трудовом коллективе существом язвительным, склочным и упертым до невозможности мирного сосуществования. За что и называем был за глаза «Злобный доктор Айболит». Указательный лечил детей, лечил неплохо, в профессиональном смысле придраться было не к чему, хорошие педиатры в маленьком городе всегда были в цене, а то давно бы коллеги от него избавились, да еще, глядишь, и волчий билет выправили. Имея на руках полную картину эпидемической опасности, доктор Указательный обзвонил свое руководство, затем ткнулся в горздрав, но вечером пятницы там никого уже не было, все ушли на фронт, а точнее – разъехались по саунам да разбрелись по кружалам. Утратив уже всякую надежду быть услышанным, Указательный торкнулся в МЧС, и там ему, можно считать, повезло. Дежурный по городу капитан Нещаднов с доктором Указательным был шапочно знаком. Был случай, когда капитан водил на прием в детскую больницу своего среднего с острым респираторным. Обычно такими делами занималась супруга, но в ту пору ей хватало хлопот и с младшим, только что явившимся на свет. А другой случай был, когда Нестор Наумович где-то посеял ключи от собственной квартиры, дверь была бронированная, новая, выворачивать или резать не хотелось, и прибывшие по вызову добры молодцы капитана Нещаднова в два счета проникли в жилище заполошного доктора через балконную форточку. «Приезжайте, обсудим», – без большой охоты предложил капитан, и доктор не заставил себя ждать.

Разговор, в котором отчетливо сквозили нотки высокого безумия, состоялся в вестибюле городского управления по чрезвычайным ситуациям, за столом для посетителей. Капитан Нещаднов, человек спокойный, служивый, усатый, сидел так, чтобы при случае можно было дотянуться до телефона, и боролся с зевотой. Ему было скучно слушать весь этот бред, хотелось вернуться к прерванному занятию, но глазам требовался отдых. Доктор же Указательный, внешностью более сходный не с каноническим Айболитом, а скорее с мужским изданием его склочной сестры Варвары, располагался в кресле напротив, впрочем, какое там располагался – ерзал и прыгал, как на горячей сковороде, все норовил вскочить и побегать кругами, и лишь меланхоличный облик капитана удерживал его от избыточной активности.

– Вы когда последний раз в автобусе ездили? – спрашивал доктор.

– Не припоминаю, – отвечал капитан. – Я все больше на служебном транспорте принужден передвигаться.

– А я только что! И знаете, что я увидел?

– Кирю Фарфорова? – попытался пошутить капитан.

– Они все – читают. Все! Даже старики и дети.

– Россия – читающая страна, и наш город не исключение.

– Ваши сведения устарели. Новое поколение уже не читает. И уж во всяком случае не книги!

– Недооцениваете вы нашу молодежь, уважаемый доктор.

– Да я лечу ее каждый день!

– Ну хорошо, – не стал спорить Нещаднов, зная основные правила общения с психически неуравновешенными собеседниками. – Какое это имеет отношение к цели вашего визита?

– Не знаю. Пока не знаю. Но чувствую, что налицо прямая связь. Вначале имеют место традиционные симптомы гастроэнтерита, но проявляются намного раньше, практически сразу после инфицирования. Тошнота, диарея, снижение мышечного тонуса, отсутствие аппетита… А затем симптомы так же стремительно исчезают.

– Ну и прекрасно. Я слышал, желудочный грипп обычно проходит сам собой…

– Если не считать осложнений. В классическом случае это обезвоживание организма и снижение иммунитета. А в нашем случае – нарушение когнитивных функций.

– Это что же, больной становится идиотом?

– Наоборот. Больной начинает испытывать острый информационный голод. Я бы даже назвал это состояние «информационным вампиризмом». Утолить жажду знаний можно лишь одним способом – чтением.

– А как же видео? Интернет?

– Это все не то. Это вторично, поверхностно и по большей части бессистемно. То есть на первых порах сойдет в качестве паллиативной терапии… но лишь чтение способно облегчить страдания.

– Что-то не замечал блуждающих по городу зомби с книгами в руках.

– Течение болезни протекает иначе. Люди не просто читают, они эффективно усваивают полученные знания. Если только вовремя сообразят, в чем именно нуждается их организм. Телевизор вы, конечно, тоже не смотрели?

– Вот у меня только и забот…

– Депутат рассказывал о строительстве детской больницы. Той самой, куда мы так надеялись переехать из развалюхи с деревянными перекрытиями, куда вы приводили своего сынишку. Врал, естественно, работа у него такая – навевать спасительную ложь. Никто из ведущих этой брехни не выдержал. Три человека сменилось, ни один не сдюжил! У всех те же симптомы, я уточнял.

– Остро захотели почитать хорошую книжку?

– Остро отреагировали на недостоверную информацию. Не сами, конечно, это организм дал такой эффектный отклик… Смысл тот же, проявления иные: дефицит качественной информации, пригодной для усвоения.

– А с депутатом что?

– Ну, он тоже в конце концов повел себя немного неадекватно… хотя я подозреваю, что по иной причине, а к нашей болезни у него иммунитет.

– У вас тоже иммунитет?

– Я и без того много читаю. Можете считать это мое свойство профилактической вакцинацией.

– Ваши прогнозы, доктор.

– Либо болезнь продолжит развитие и приведет к новым последствиям. К каким – не знаю, благотворным или опасным. Либо наступит исцеление. Гастроэнтерит обычно излечивается за неделю. При поддерживающей терапии.

– Ну, библиотеки в городе еще сохранились, да и книжные лавки по выходным работают.

– Но они наполнены некачественной информацией. Стоило бы организовать подвоз академических трудов, открыть библиотечные архивы…

– Впереди выходные, доктор. Вряд ли за эти дни ситуация изменится к худшему. Что вас так заботит?

– Я не знаю. Не знаю, как человечество отнесется к тому, что население одного небольшого города вдруг превратилось в гениев.

– Так уж и в гениев! – рассмеялся капитан.

– Поговорите с учителями школ. Я уже узнавал… Дети особенно восприимчивы к этой заразе. Они катастрофически умнеют. Что мы станем с ними делать, я тоже не знаю. Если так пойдет, скоро в нашем городе нельзя будет врать ни в глаза, ни за глаза, потому что ложь – это некачественная информация, от которой тошнит, как от паленого алкоголя. В управленческих структурах наступит хаос. Наш город обречен…

– Может быть, все не так плохо? Всего лишь странное стечение обстоятельств? В конце концов, откуда в нашем городе может возникнуть эпидемия неизвестной болезни, да еще с такими неоднозначными последствиями?

– Какой-нибудь мутагенный фактор. Мы живем в нехорошей экологической среде. Что-то витает в воздухе, что-то таится в реке… в той же Гадюшке.

«Тут он прав, – подумал капитан Нещаднов. – Гадюшкой давно стоило бы заняться. Мусоропереработчики творят что хотят. Тоже, устроили себе сливной бассейн… Вот с понедельника и займемся. Санэпидемстанцию впряжем. А еще лучше – после отпуска».

– И все же стоит подождать пару дней, – сказал он вслух. – Я доложу… когда будет кому докладывать. Не нам с вами принимать решения.

– А кому же?

– Ступайте домой, доктор. Выпейте коньяку, посмотрите телевизор. Тем более что ваш организм прекрасно вакцинирован… Или еще лучше: дача есть? Поезжайте на дачу. Когда вернетесь, ситуация уже прояснится.

– Думаете?

– Знаю, – твердо произнес капитан Нещаднов, убедительно глядя в покрасневшие от напряжения глаза доктора.

Когда тот ушел, капитан вернулся на свой пост возле тревожных телефонов и с громадным облегчением достал из ящика стола заложенную посередине книжку «Дневник мотоциклиста».

* * *

Субботним утром в город вошел, нетвердо переступая ногами, молодой человек по имени Тимофей Ширинкин. Весь прошлый день и всю ночь он провел в кустах на берегу реки Гадюшки, так что вполне можно предположить, что ему досталась запредельная доза отравы.

Обликом юноша Ширинкин был ужасен. Одежда выпачкана была засохшей грязью, майка, сзади кое-как заправленная в штаны, спереди торчала кенгуровьей сумкой, волосы всклокочены, лицо с похмелья и пересыпа опухло и приобрело зеленоватый оттенок. Где-нибудь в американской глубинке такой персонаж вполне сошел бы за ожившего мертвеца и схлопотал бы пулю в лоб, но в родных пасторалях все с первого же взгляда понимали: отдыхал человек.

Тимофей Ширинкин, дико озираясь, вошел в ранний трамвай. Если он мог кого-то напугать своим видом, то пассажиры трамвая привели его в смятение своим поведением. Все они, в количестве полутора десятков человек, старушки базарного вида и старички в профессорских шляпах, подростки со спортивными сумками, зрелые мужики в камуфляже и даже одна девица явно антисоциального поведения – все сидели уткнувшись в книжки. Ширинкин выхватил взглядом наугад ужасающие надписи на обложках: «История античной эстетики»… «Человек играющий»… «Теория суперструн»… Впрочем, девица пялилась, приоткрывши от умственного напряжения густо напомаженный рот, в большой и толстый, как коробка из-под пиццы, журнал «В мире науки».

– Вы чо, больные все?! – дерзко вскричал Тимофей.

Никто и глазом не повел в его сторону, только один из камуфляжных проурчал что-то невнятное и угрожающее, не поднимая стриженой головы от «Физических причин диссимметрии живых существ».

– Проезд оплачиваем, – услыхал Ширинкин позади себя казенный женский голос.

Кондуктор, средних лет шарообразная тетка, протягивала одну руку за воздаянием, а другой прижимала к изобильному бюсту распахнутый почти на середине томик, на обложке которого из-под растопыренной пятерни выползало леденившее душу своей непонятностью и отчетливо нацистским генезисом слово «гештальт».

– Сферический конь в вакууме… – сорвалось с неповинующихся Тимофеевых губ.

Вместо вполне ожидаемого «Сам ты конь!» кондукторша произнесла с пониманием:

– Дефлексия агрессивности, паническая атака… Так будем платить?

От этих слов рассудок юноши, и без того весьма затуманенный остаточными алкогольными парами, помутился окончательно. С криком «Д-дай сюда!» он вцепился в страшную книгу. Кондукторша молча, свирепо сопя, удерживала томик с неженской силой в пальцах. Все наблюдали за их борьбой с неудовольствием и в то же время с каким-то познавательным интересом, как будто прямо здесь, в проржавелом трамвайном вагоне, происходил акт сакрального творения. Наконец грубая мужская природа Тимофея Ширинкина возобладала, и он плюхнулся на свободное сиденье, обхватив трофей обеими руками.

– Деньги плати! – рявкнула кондукторша.

– Да на ты, на! – огрызнулся Ширинкин, выгребая из кармана штанов добрую жменю монет.

Пока кондукторша, бормоча под нос недобрые слова вроде «интроекция… конфлюэнция…», отсчитывала сдачу, Тимофей с содроганием открыл книгу и, трепеща, прочел полное заглавие. Ничего криминального в нем он не нашел и потому сразу переместился к предисловию, а затем к введению.

Он испытал примерно то же состояние, как если бы в минуту жесточайшего сушняка влил в себя винтом из горла бутылку холодного пива «Мухосрань червленая».

«Попустило…» – подумал Тимофей Ширинкин.

Кондукторша убрела на свое место возле водительской кабины и, поворчав еще немного, выволокла из-под вязаной кофты, на случай утренней прохлады узлом забитой в хозяйственную сумку, заначку – томик Карла Юнга на языке оригинала.

* * *

Здесь во всяком воображении, отягощенном шаблонами, почерпнутыми из американских книг и кинофильмов, могла бы родиться следующая картинка.

Низкое предвечернее небо, подернутое облаками нехорошего свинцового цвета. Не по-нашему аккуратно забетонированное шоссе, что линеечным росчерком разделяет на две геометрически правильные половины кукурузное поле и редкий лесок лиственных пород деревьев. В воздухе в равных пропорциях рассеяны мелкая дождливая морось и тревожное ожидание беды. Общая атмосфера располагает к ознобу в конечностях и мурашкам по коже.

Шоссе пересечено шлагбаумом с упреждающими знаками, перегорожено тяжелыми военными грузовиками и, для верности, бетонными надолбами в форме пирамидок. По ту сторону шлагбаума грозно и недвижно стоят солдаты Национальной гвардии, их влажные пятнистые каски видны и между кукурузных стеблей, а в лесу среди деревьев неплохо различаются наметанным глазом очертания нескольких огнеметных танков, давно снятых с вооружения, но ввиду насущной необходимости возвращенных в строй прямиком из музейных ангаров. Над лесом и над полем, не пересекая, впрочем, незримого воздушного барьера, по суше обозначенного шлагбаумом, барражирует пара черных вертолетов без опознавательных знаков.

С той стороны шлагбаума, где дорожные указатели сообщают расстояние до города, выстроилась длинная цепочка из автомобилей, чьи хозяева с негодованием пытаются добиться от военных, what the fuck is goin’ on. Судя по количеству участников и градусу раздражения, выяснение отношений продолжается довольно долго и без надежды на успех.

– Нет, мэм, я не могу вам объяснить, что происходит, – терпеливо, хотя и севшим уже от надсады голосом, снова и снова повторяет армейский чин в звании майора.

– И что прикажете нам делать, офицер? – нервно вопрошает пожилая крашеная дама с сигаретой в кулачке. – Я спешу на уикенд к подруге, я всегда посещаю свою подругу на уикенд и делаю так на протяжении срока чуть более долгого, нежели вы благодаря своим родителям провели на этом свете.

– Это неслыханно! – кипит краснолицый, что выдает его близость к земле и в частности к окружающим сцену кукурузным посевам, джентльмен в джинсах, ковбойке и громадной шляпе. – У меня друзья в сенате штата! Я давно уже поставил бы их в известность об этом бардаке, но на ваше счастье, майор, не могу дозвониться…

– Могу посоветовать вам оставить попытки, сэр. Телефонная связь и интернет здесь подавлены по приказу Федерального агентства по управлению в чрезвычайных ситуациях.

– А, так у нас чрезвычайная ситуация?

– Но почему нам не сообщили?..

– Не могу ничем быть полезен, сэр. Без комментариев, мэм…

– Нас так и не выпустят из города?

– Нет, мэм, до особого распоряжения никто не покинет карантинной зоны.

В стороне от главных событий двое юнцов переглядываются с хитрыми улыбками на прыщавых физиономиях.

– Карантинная зона… ты слышал что-нибудь подобное?

– Только в кино.

– Интересно, где они возьмут столько солдат, чтобы закрыть весь периметр?

– На что ты намекаешь?

– Ты меня понял, приятель…

Оба возвращаются в свои жестянки, подмигивают заскучавшим было подружкам на задних сиденьях и неторопливо выруливают из общей очереди, демонстративно разворачиваясь в обратном направлении. Едва только автомобильная очередь скрывается из виду, ловчилы съезжают с шоссе на едва различимую среди высоких стеблей кукурузы фермерскую тропинку, дают по газам и гонят куда-то в направлении, о котором вспомнили только они.

Менее сообразительные, но более терпеливые продолжают вяло собачиться с оцеплением.

– Что у нас здесь – нашествие зомби? Высадка зеленых человечков? Или, что еще нелепее, вежливых? Эпидемия рыбьей холеры?

– Без комментариев, джентльмены.

– И как долго будет продолжаться это ваше «без комментариев»?

– До особого распоряжения.

– От кого оно последует? От губернатора, этого бабника и пьяницы? Или от президента? От этой хромой утки, что за четыре года не снесла ни единого золотого яйца?

– Я представляю, что сейчас творится, – замечает один из горожан. – Они заглушили интернет, следовательно, моего сына отлучили от социальных сетей и, страшно подумать, от Инстаграма. И не только его, заметьте. Когда парни сообразят, что дело не в провайдере, они придут сюда и сметут этих сопляков в касках, как было в Балтиморе.

– Не думаю. Не думаю… Уж на что мой парень подсел на эти дела, а утром гляжу – читает.

– Что делает?

– Читает.

– Что читает?

– Книжку!

– Что, бумажную?

– Именно. Открыл мой шкаф с книгами, устроился на полу и читает. Можете себе вообразить? А вы говорите – Балтимор…

– У меня та же история. Я-то подумала, что-то задали в школе. Но кто может задать для чтения японскую новеллу эпохи Хэйан? И, главное, зачем?

– Может быть, мы снова собираемся захватить Японию. В школе объявили, а про нас забыли.

– Если уж честно, то я бы сейчас с радостью…

– Замахнул пивка?

– Нет, прочел бы хорошую толстую книжку.

– Про студентку-дурочку и миллиардера-садиста?

– Не говори так, если не хочешь, чтобы меня стошнило прямо тебе на брюки. Эти парни в камуфляже могут подумать, что я действительно болен, и откроют по нас огонь. Ты это хочешь?

– Успокойся, никто тебя за такое не пристрелит.

– Я бы почитал какие-нибудь длинные хорошие стихи… Уитмена или Гинзберга…

– Я бы предпочел старину Джойса.

– Согласен даже на Дос Пассоса.

– Да, неплохо было бы…

– Похоже, до понедельника нас отсюда не выпустят.

– Тогда какого черта мы тут стоим?

– Пожалуй, вы правы, сэр. Бог с ней, с подружкой, не последний день живем. Вернусь домой, у меня книга заложена аккурат на любимом месте, я давно мечтала снова перечесть, да все руки не доходили.

– Суета, хлопоты… А я, если честно, соскучился по своему Готорну.

– И я, должно быть, ворочусь к старушке Гертруде с ее «Портретами и молитвами».

Один за другим, автомобили покидают цепь и тают в дождевой взвеси. По ту сторону шлагбаума остается один лишь потрепанный грузовичок, водитель которого, по всей видимости, просто заснул за рулем. Но очень скоро, решив, что не стоит терять время попусту, уезжает и он.

Выждав небольшое время, майор подносит к губам рацию.

– У нас тихо, сэр. Все вернулись в город. К своим книгам… И на других направлениях тоже?.. Похоже, сэр, теперь они все скопились в одном месте.

Юнцы, что решили всех перехитрить, уже близки к цели. В головной машине подружка на заднем сиденье читает вслух «Надвигается беда», чтобы ее приятель не заскучал. В той, что следует позади, картинка ничем не отличается, но читают какой-то рассказ Сэлинджера. Кукурузное поле обрывается, и автомобили вылетают на кольцевую автостраду, что ведет за границу округа, на свободу…

Последнее, что видят молодые люди, это летящая навстречу струя белого пламени, перевитая полосами черного дыма, словно траурной лентой.

…Вечером того же дня президент адресовался к нации в прямом эфире:

– Джентльмены! Граждане! Братья и сестры! Солдаты нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Я только что принял нелегкое решение…

Поскольку рейтинг его был невелик, то большого внимания обращение поначалу не снискало. В повторах из него тщательно вырезаны были обсценная лексика, арготизмы и эпизод с бокалом жидкости сомнительного происхождения. Но на Ютубе ролик с первоначальной версией долго еще болтался в топах, пока его не вытеснил какой-то танцующий кореец…

Но хорошо это или плохо, здесь вам не чуждая нашему сердцу глубинка. Здесь вам славный город Мухосранск, и этим сказано многое. Да почти всё.

* * *

Комфортабельный автобус из Мухосранска величаво, словно океанский лайнер к причалу, подплыл к влажной от недавнего дождика платформе Щелковского автовокзала.

Суперзвезда отечественной поп-музыки Кирилл Фарфоров, чей случай мало вписывался в выдвинутую доктором Указательным гипотезу, ступил на столичную землю. Оглядел победным взором встречавшую его толпу поклонниц. Не такую обильную, как много лет назад, но вполне представительную. Улыбнулся своей фирменной ослепительной улыбкой во все тридцать два вставных зуба.

И чихнул.

Кармазин без Вергилина

Кармазин стоял возле кирпичной стены, выщербившейся от частого употребления, руки его были связаны за спиной, повязка на глазах сбилась, открывая крохотный осколок серого неба, с которым ему предстояло с минуты на минуту распрощаться навсегда. В горле пересохло, отчего дерзкая мысль выкрикнуть в лицо незримым палачам что-нибудь оскорбительно-патетическое, не представлялась удачной. Уж лучше умереть молча, с гордой осанкой, нежели крякнуть напоследок нечто невразумительное и насмешить собравшийся на казнь честной народ…

Ему пришлось энергично помотать головой, чтобы избавиться от наваждения.

Реальность однако же представлялась не менее безрадостной. За спиной Кармазина располагался застекленный стеллаж с книгами, представлявшими для ширкетской межрайонной библиотеки особую ценность. То есть ни привалиться в минуту слабости, ни даже попятиться от летящего в лицо артиллерийского снаряда… тьфу, пропасть!.. сугубо трудного вопроса. Сам он находился на возвышении перед скромного вида кафедрой, и это было единственным и последним рубежом обороны перед лицом зловещей угрозы, что колыхалась мрачно и безлико, вздыхала и расчленяла его на полуфабрикат для рагу десятками беспощадных глаз.

Дети. Полный конференц-зал детей. Которых специально собрали здесь затем, чтобы надругаться над живым писателем.

Где-то он читал о чем-то подобном или видел в кино. И помнил совершенно определенно: ничем хорошим это не завершилось. То ли белокурые детки со светящимися очами загипнотизировали оратора до овощного состояния, после чего употребили в самых недобрых целях, то ли выставили его полным идиотом, что ненамного предпочтительнее.

Не следовало соглашаться на аутодафе. Ох уж это проклятое творческое тщеславие! Лицом к лицу с читателем… увидеть свою аудиторию… зарядиться оптимизмом и поддержкой… Ага, сейчас.

Но сбежать было невозможно. Единственная электричка, которая должна была вернуть его к родным пенатам, отходила только через четыре часа. Да он и не отыскал бы дорогу на вокзал в ширкетских закоулках, по-деревенски неухоженных и по-городскому головоломных.

– Друзья! – возгласила приглашающая сторона в лице главной библиотекарши, зрелой дамы приятной наружности, звали которую Диана Самвеловна, что мало сочеталось с ее безупречно славянской внешностью, куда в качестве базовых атрибутов входили широкое круглое лицо со вздернутым носом, светлые серые глаза и пшеничные кудри до плеч, а также иные достоинства, которые в настоящий момент ускользали от Кармазинского взбудораженного восприятия. – Сегодня у нас в гостях известный писатель, житель славного города Мухосранска…

Перечисление регалий и добродетелей отняло немного времени, хотя библиотекарша делала логические паузы и обеими руками производила плавные, привлекающие внимание жесты, как если бы Кармазин был уже не живым существом из плоти и крови, а памятником самому себе или, по крайней мере, портретом кисти самодеятельного художника.

– Вы можете задавать любые вопросы, – завершила преамбулу библиотечная дама, сошла с возвышения и села в первом ряду, оставляя творца наедине с публикой.

Кармазину почудилось, будто публика выгнула хребет и алчно лязгнула клыками.

Разумеется, ничего подобного в реальности не происходило. Просторное помещение, исполнявшее при библиотеке функцию конференц-зала, было плотно уставлено рядами кресел, на стенах висели обязательные портреты классиков, в числе которых самый большой портрет по праву принадлежал Гоголю, а сразу после Шолохова начинались лица незнакомые и по всей вероятности прославленные в пределах региона и ни метром далее. За окном трепетали тяжелые лиственные кроны, отбрасывая внутрь причудливые тени. Все места были заняты, и даже в проходе стояло несколько стульев. Большинство аудитории составляли школьники, которых залучили на встречу в порядке добровольной принудительности, интерес на детских лицах был скорее физиологический, нежели познавательный, из чего со всей очевидностью следовало, что никто из подрастающего поколения ни строчки из Кармазинских текстов не прочел. Но попадались и персоны более солидного возраста, в диапазоне от девушки без возраста в наряде, более подходящем для камерного концерта, строгом, черно-белом в горошек и с кружевами, до худого мужчины лет пятидесяти, глаза коего пылали нездоровым пламенем, и вот уж от кого следовало ожидать подвоха, так именно от подобного персонажа, со скрытыми сверхценными идеями, с опытом посещения аномальных зон и личного контакта с пришельцами из иных миров либо измерений, хрен редьки не слаще, и, что ужаснее всего, с собственными литературными амбициями.

Кармазин ободряюще улыбнулся. На таких мероприятиях он был нечастый гость и потому не силен был в протоколах и регламентах. Знающие люди рассказывали: важно завязать контакт с залом, но адресоваться ко всей человеческой массе бессмысленно или, как любят говорить в дипломатических сферах, контрпродуктивно, за всеми не уследить и на всякий чих не наздравствуешься. А потому следовало выбрать в зале одно лицо, какое больше понравится, смотреть на него и в речах своих обращаться непременно к нему, следить за его реакцией и в зависимости от таковой вносить в собственное поведение необходимые коррективы, от сдержанного превосходства до панибратской развязности, а то и некоторой даже интимности. Кармазин без труда нашел свое лицо. Это была юная дева, тонкая, как скрипичный смычок, темноглазая, отчетливо восточного типа, однако же длинные волосы сплетены были в две тугие косы, одна из которых была рыжая, а другая и вовсе соломенная. Взгляд юницы был внимателен, рот приоткрыт, с нею Кармазин и намеревался вести диалог, хотя бы даже и мысленный, и в мыслях немедля обозначил ее как Пеппи-Две Косички.

– Расскажите немного о себе, – протянула ему руку помощи Диана Самвеловна.

– С готовностью, – отозвался Кармазин.

Он сразу понял, что был совершенно прав, когда отказался от последнего слова перед казнью. Из выжженной ожиданием гортани вырвалось нелепое кряканье. Под выжидательными взорами Кармазин обстоятельно прокашлялся, отпил из кстати обнаружившегося на кафедре стакана, тяжко вздохнул и поискал глазами свою надежду и опору в косичках.

– Привет, – сказал он уже нормальным голосом. – Я волнуюсь и потому надеюсь на ваше снисхождение. Хотя бы поначалу… – Гробовое молчание. Шутить с этим залом не стоило. – Вообще-то я не совсем писатель, – продолжил он, понемногу успокаиваясь. – И уж тем более не особо известный. Ведь вы мало знакомы с моими книгами, а то и вовсе незнакомы, не так ли?

По залу прокатился неясный гул, а затем донеслось негромкое и мало обнадеживающее:

– Знакомы…

Диана же Самвеловна привстала со своего места и простерла пухлую длань в направлении стеклянного стеллажа позади Кармазина.

– Здесь вы можете увидеть все произведения нашего уважаемого гостя, – сказала она, – что были изданы, как сейчас принято говорить, «на бумаге». В преддверии встречи они пользовались повышенным вниманием абонентов нашей библиотеки.

– Замечательно, – сказал Кармазин, ощущая себя летчиком-камикадзе, которому все по барабану в виду вражеского линкора. – К чему это я? Нет такой профессии – писатель. Что бы ни говорили те, кто ухитрился зарабатывать себе на пропитание и прожитье складыванием слов. Писательство – это свойство организма. Как темные глаза, как светлые волосы, как музыкальный слух или дальтонизм. Можно воспринимать этот свойство как божий дар, а можно и как увечье, врожденный порок, генетическое отклонение. Все мы хотим быстро бегать, иметь силу в руках и выглядеть как Ален Делон и Софи Лорен… ну, или, с поправкой на современность, как Райан Гослинг и Эмили Кларк. Но природа распорядилась иначе, и мы выглядим так, как выглядим, и бегаем неважно, и шесть пудов над головой, пожалуй, не вытолкнем. А с другой стороны, хорошо, что в массе своей обошлось без гемофилии, болезни кошачьего крика или бокового амиотрофического склероза, который, впрочем, никак не повлиял на умственные способности Стивена Хокинга кроме того, что изрядно осложнил ему жизнь. Многие хотят писать, многие пытаются писать, но лишь единицам это дано в полной мере. Между прочим, нельзя притвориться сильным или темноглазым. Подобное притворство легко разоблачается на практике. Контактные линзы, конечно, сгодятся на какое-то время, но сто килограммов поднять не получится. Ну да, притвориться писателем намного проще. У любого, даже самого чудовищного в литературном смысле текста непременно найдется свой десяток почитателей, которые воспоют его, превознесут и поставят на второе место после Гоголя, который все же остается пока безусловным светочем русской словесности. – Легкий поклон в сторону портретной галереи. – Не хочу никого обидеть, но девяносто девять и девять десятых того чтива, что вы видите на полках книжных лавок или на развалах электронных библиотек, никакого касательства к литературе не имеет и создано не людьми с писательской хромосомой, а жалкими имитаторами. К полкам этого замечательного учреждения высокой культуры, – усмешка краем рта и еще один короткий поклон в сторону Дианы Самвеловны, – мои мизантропические заметки отношения не имеют. И вообще, я сильно отвлекся. У меня диплом эконометриста, какую-то часть жизни я работал программистом в различных финансовых структурах. Но настал момент, когда природа взяла свое. Теперь я писатель, писатель и еще раз писатель. И, как мне кажется, звучу гордо. – Кармазин с удовлетворением обнаружил улыбку на устах Пеппи-Две Косички. – И я по-прежнему готов отвечать на ваши вопросы. Но! – Он предупреждающе воздел указательный перст. – Как ответственный трибун, я не обещаю, что мои ответы вам понравятся и окажутся в консонансе с вашими личными представлениями о картине мира. Я знаю, что, задавая вопросы, вопрошающий часто ожидает подтверждения личным предчувствиям или хочет услыхать из чужих уст собственный ответ. Я этого не гарантирую.

Мрачное чудовище, жаждавшее крови и плоти, трансформировалось с каждым ударом его сердца. Распадалось на атомы, и у каждого атома находилось свое собственное лицо, свое выражение глаз. А значит, все было не так уж плохо. Да, масса неуправляема, но с индивидуальностями можно вести диалог.

Он заметил несколько поднявшихся рук и взглядом указал на ближайшую.

– А скажите пожалуйста, – задыхаясь, спросила школьница, белый верх, темный низ, два больших банта. – А зачем вы пишете?

– Я уже немного ответил на этот вопрос, – сказал Кармазин. – Во мне сидит ген писательства. Зачем я дышу? Зачем я разговариваю? Зачем я пишу? Я так устроен. Чтобы вы не подумали, будто я таким образом намекаю на свою исключительность: тот же ген не дает покоя тысячам и тысячам людей. Сколько в стране писателей, не знает никто. Кто-то сумел с ним справиться, и не исключено, что среди таких излечившихся оказались несбывшиеся гении, а над кем-то он обрел полную власть. Как надо мной и толпами других графоманов. Когда я был совсем юн, то надеялся, что смогу зарабатывать литературным ремеслом. Жизнь разбила мои амбиции в пух и прах. Пришлось работать по основной профессии, заниматься тем, что я не любил и не слишком-то умел. А когда надежды на финансовое благополучие окончательно рухнули, литература непредвиденно начала приносить мне доход… – Он выдержал паузу, желая оценить реакцию на свои слова. Ничего, кроме сосредоточенного внимания. – Вы же понимаете: на самом деле нет никакого гена писательства. Это метафора. Есть определенное свойство натуры, природа которого не поддается рациональным объяснениям.

Подросток в белой рубашке с длинными рукавами и форменной жилетке с какой-то неразличимой эмблемой на груди спросил:

– А вы читали роман Жужелицкого «Заурядный патруль»?

– К сожалению… – замялся Кармазин. Второй вопрос, и сразу неудачный. – Я не любитель полицейских детективов.

– Это фантастика, – сердито уточнил подросток.

– Фантастику я ценю еще меньше. И абсолютно не понимаю тех, кто ее сочиняет. Это странные люди. Возможно, инопланетяне. А взгляните на меня: что во мне странного?

Подросток неуверенно пожал плечами и сел.

– А вы хороший писатель? – донеслось откуда-то с галерки.

«Отличный! – подумал Кармазин. – Что если сказать об этом вслух? Но что сгодится для городских тусовок, мало подходит для районной библиотеки. Да вообще для любой библиотеки. Принципиально иной контингент. Он отвергает плоские шутки, но ждет откровений. Я могу подарить этим людям откровение? Черта с два. Но ведь я и вправду отличный писатель…»

– Если очень упорно заниматься своим делом, – начал он издалека, рассчитывая не впасть в саморекламу и одновременно обозначить ясное понимание собственной цены, – есть шанс достичь в нем некоторых успехов. А я пишу с того момента, как научился пользоваться пером. Не гусиным, конечно, я не настолько стар… шариковой авторучкой. Сейчас какие в ходу? Кажется, гелевые… Вообще кто-нибудь в этом мире еще пишет руками?

– Да-а, – выдохнул зал.

– А вот я уже потихоньку отвыкаю, – вздохнул он с притворным сожалением. – Но речь не о том…. Легкого старта у меня не получилось. Как я уже говорил, деньги появились много позже. Поэтому у меня было изрядное время для совершенствования. Невозможность оставить писательство при полном отсутствии мотивации очень способствует профессиональному росту… Я не гениален – небеса вообще неохотно осыпают людей божьими искрами. Но хорошим писателем вполне могу себя назвать. Вы ведь не собрались бы здесь ради встречи с плохим писателем? Хотя… это было бы, пожалуй, не менее познавательно.

– А кем вы стали бы, не будь вы писателем?

– О-о! – Кармазин обвел аудиторию повлажневшим взором и приосанился. – У меня были альтернативы, друзья мои! Помимо основной профессии, которую я ненавидел светлой ненавистью… Да, выбор был. Ну, например… Когда-то я сочинял музыку. И даже играл в составе нескольких рок-групп. На ритм-гитаре. Это было ужасно давно. То, что я сочинял, было добротной, неглупой попсой. Если бы я начал тогда и не бросил в минуту душевной слабости, а продолжал бы поныне… Человеческой натуре свойственно развиваться. Быть может, в музыке мои творческие успехи оказались бы намного внушительнее…

Мужчина с пылающим взором привстал с места и вопросил, приподняв указательный палец:

– Вы верите в бога?

«Что же вы так, сударь, – подумал Кармазин иронически. – Не того я от вас ожидал. Считайте, что я разочарован. Но каков вопрос, таков и ответ, третий закон Ньютона никто покуда не отменял».

– Не хочу оскорбить ничьих чувств, – сказал он. – Заранее приношу извинения. Нет, не верю. Я прочел Библию в достаточно зрелом возрасте, от корки до корки… мне как писателю это было необходимо… и у меня возникло слишком много вопросов, а предлагаемые ответы меня не устроили. Не сложилось.

– А в чем смысл жизни? – тотчас же откликнулся мужчина.

«Черт, вот теперь хороший вопрос, – вынужден был признать Кармазин. – Туше! Но хороший опять-таки не для библиотеки, а для затяжных посиделок с философскими заходами исподволь и серьезной выпивкой для расторможенности языка и воображения. А значит, объяснение последует хреновенькое, средне-сдельное…»

– На такой вопрос никому еще не удалось найти ответ, который устроил бы достаточно многих. Кстати, религия и есть способ найти универсальное решение загадки бытия. Хотя все мое существо противится мысли о том, что от рождения до смерти я всего лишь отбываю некий предварительный срок перед жизнью подлинной и вечной… смысл которой ясен еще менее. Вы ведь не рассчитываете, что я окажусь мудрее величайших мыслителей всех эпох? – Мужчина едва заметно помотал головой: нет, на такое счастье расчета у него не было. – Кто как, а уж я точно знаю, что не скажу на сей счет ничего гениального. Заниматься бесконечным самосовершенствованием? Это будет утрачено вместе с тобой. Оставить после себя след в науке или искусстве? Хорошая попытка, но дано не всякому, и шансы невелики. Построить дом, посадить дерево, вырастить сына? Слишком достижимые задачи для нормального человека, которому по исполнении намеченного все равно придется задуматься о дальнейшем. Оставить после себя добрую память? Это не может быть смыслом жизни, это ее результат. – Теперь Кармазин адресовался исключительно к Пеппи-Две Косички, и ему нравилось, как старательно она кивает в такт его словам. – Ну, там много еще всего… Поскольку я человек простой, даже примитивный в своих претензиях, со мной дело обстоит проще. Любить близких. Любить окружающих. Всех не получится, но хотя бы тех, кто поприличнее… Любить себя. Достичь внутренней гармонии. Всемерно уменьшать количество зла в природе. Кажется, ничего нового я не сказал. Хотя вот еще тавтология напоследок: бессмысленно тратить всю жизнь на поиски ее смысла. – Он усмехнулся. – Одно я знаю точно: смысл смыслом, но уйти нужно красиво и необременительно для окружающих…

На исходе второго часа, когда Кармазин немного осип, а паузы делались все тягостнее для всех, Диана Самвеловна вскинула ладошку и объявила:

– Очевидно, настало время поблагодарить нашего гостя!..

– Есть ли жизнь на Марсе?

Кармазин поискал глазами, откуда исходил этот последний, абсолютно нелепый вопрос. Пеппи Две-Косички, кто же еще. Долго же она выжидала своего часа.

– Зависит от Марса, – сказал он, усмехаясь. – Есть Марс созданный воображением мыслителей на протяжении сотен и сотен лет. Красная Планета, расчерченная каналами, неудачливый древний двойник Земли. Руины угасающих цивилизаций, которым либо вовсе нет дела до человечества, либо, напротив, есть настоятельное желание завоевать, поработить или употребить в пищу. Этот Марс полон собственной странной жизни, которая больше напоминает искаженное отражение нашей в кривом зеркале фантазий. Дея Торис ссорится с Аэлитой из-за капитана Йорка, а конфедерат Джон Картер обсуждает с красноармейцем Алексеем Гусевым основы нового марсианского парламентаризма… И есть высохший каменистый шарик, где нет ничего, кроме пыли, а единственным проявлением активности является какой-нибудь особенно упрямый марсоход. Такой Марс никому не интересен, кроме ученых. Я слышал, на фотографиях, сделанных аппаратами, люди находят какие-то пирамиды, человеческие фигуры… Это всего лишь попытка соединить два Марса в один. Людям свойственно наполнять реальный мир воображаемыми объектами. Собственно говоря, это относится не только к Марсу.

Кармазин развел руками, словно бы демонстрируя, что кролики в его рукавах окончательно иссякли, и на этом мероприятие завершилось. Диана Самвеловна вернулась за кафедру и произнесла формальные теплые слова, после чего преподнесла Кармазину в знак признательности керамическое блюдо со стилизованным под эллиническую архаику изображением здания библиотеки. Кармазин, не сходя с места, отблагодарился полным комплектом своих книг, две из которых в библиотечной коллекции отсутствовали, каковые немедля украсил прочувствованными автографами. От творческого ужина он сумел прозорливо отбояриться еще на этапе предварительных переговоров, так что ничего ужасного более не ожидалось. Его окружили самые активные представители аудитории, задавая какие-то совершенно уже пустяковые вопросы едва ли не бытового свойства и протягивая для автографов блокноты и тетрадки. Он отвечал – иногда остроумно, иногда невпопад, орудовал авторучкой, чувствуя себя усталым, выжатым, истраченным, и уже мечтал о том моменте, когда окажется в вагоне электрички. Происходящее виделось как бы сквозь пыльную тюлевую занавесь.

Когда окружение окончательно поредело, тюль вдруг раздернулся, и чья-то рука протянула развернутую на титуле его последнюю книжку. Кармазин размашисто расписался, поднял глаза и увидел, что перед ним стоит Пеппи-Две Косички. Девушка оказалась неожиданно высокой и взрослой. И от нее невыносимо приятно пахло свежей огородной зеленью.

«Как некстати», – подумал он с обреченностью предвидения.

То, что он избрал ее среди других, было неслучайно. В то время как его разум твердил, что не нужно, ради бога, никаких новых связей, что пора заняться собой и своим делом, пора успокоиться и остепениться, все остальное его существо внезапно и неконтролируемо сделало иной выбор.

В ее прямом и беззастенчивом взгляде Кармазин прочел: «Мне восемнадцать лет. Ну почти. Я собираюсь поступать в политехнический институт и непременно поступлю. Я умна и хороша собой. Мой дурацкий вопрос имел целью привлечь твое внимание, и этой цели он достиг. Очень скоро я ворвусь в твою жизнь, расположусь там со всеми удобствами, разобью ее вдребезги и превращу в ад. Но это именно то, о чем ты всегда мечтал. Ты будешь говорить со мной как с равной, потому что я способна стать твоим собеседником. Ты будешь мучиться, страдать и ревновать. Не потому, что я дам тебе поводы – хотя я непременно дам! – а от ужаса однажды потерять меня навсегда. Я не дам тебе скучать, а следовательно, не позволю тебе состариться. Из нас выйдет прикольная пара. Будь готов, что впервые тебе начнут завидовать. Я стану твоей последней любовью. На долгие пять лет, пока не закончу институт. А потом я исчезну. Или останусь. И ты умрешь у меня на руках счастливый. Или в одиночестве и несчастный. Этого не знает никто. Даже я этого не знаю, а ты в этом раскладе всего лишь объект страдательного залога. Ты хочешь рискнуть?»

«Мне сорок лет, – думал Кармазин. – Это если округлить в сторону уменьшения. Я человек без постоянного заработка и без радужных перспектив на будущее. За душой у меня нет ничего, что могло бы заинтересовать семнадцатилетнюю хищницу, у которой вся жизнь впереди, все козыри на руках и все дороги ведут в рай. Все, что я могу тебе дать, это моя душа, мой ум, мои беседы о вечных ценностях, которые не размоются никакими историческими переменами. Со мной ты станешь удручающе умна, а следовательно, – вооружена до зубов посреди серой толпы жвачных непарнокопытных. Я дам тебе это преимущество. Я научу тебя тому, чему так и не научился сам. Со мной тебе будет непросто. Но! Я не позволю тебе голодать, и одеваться ты будешь не хуже других. И уж совершенно определенно я не позволю тебе грустить. Говоришь, пять лет? Это большой срок. Возможно, я и не протяну столько. И вовсе не факт, что однажды ты вдруг захочешь меня бросить. Ты, верно, рассчитываешь использовать меня как плацдарм для наступления на жизнь? Как бы тебе не прогадать. Я могу оказаться незаменимым, уж это я умею. Еще неизвестно, кто окажется в большем выигрыше, и хорошо, если мы оба. Нам будет весело. Странно и весело. Как Сталкеру и его жене из фильма Тарковского. Ты хочешь рискнуть?»

– Мне понравился ваш вопрос, – сказал он вслух. – Как вас зовут?

– Валя, – сказала девушка. – Я здесь живу, но поступаю…

– В политех, – опередил он.

– Откуда вы… – Скулы ее порозовели. – В понедельник я буду в городе.

– Вот мой телефон, – Кармазин протянул ей визитку. – И адрес. Звоните… если не страшно.

«Наверное, я все это себе навоображал. И за себя, и на нее. Тот еще вариант развития событий…»

– Нет, – сказала она. – Не страшно. Я позвоню. Но я не люблю кофе.

– Мы что-нибудь придумаем, – обещал Кармазин.

Лягушечья кожа

Старика звали Капитан, потому что на правом запястье у него в прошлом еще тысячелетии наколот был якорь, и он до сих пор не стерся с тонкой, как пергамент, и такой же хрупкой кожи. А еще за то, что когда нашли его, то с трудом, угрозами да уговорами убедили избавиться от тельняшки – застиранной, ветхой, как и сам старик. О себе Капитан не помнил ничего, ни имени, ни возраста, ни откуда и куда шел, пока не очутился на крыльце магазина хлебобулочных изделий частника Магомедова. Продавщица Гузель, молодая толстушка в пестрых одеждах и непременном платке, не то племянница, не то третья жена хозяина, вынесла старику самый мягкий круассан, какой нашла поутру во вчерашней еще выпечке, а затем позвонила самому Магомедову. Тот приехал на своем рабочем «уазике» (для деловых визитов и понтов у него в гараже за городом томился черный «ландкрузер»), пытался говорить со стариком, ничего не выведал и, стоя над ним с упертыми в бока мохнатыми конечностями, много сокрушался об упадке нравов этих несчастных русских, что за собственными аксакалами не могут присмотреть, и как же после этого им можно доверять торговлю? Старик сидел молча, глядя перед собой пустыми высохшими глазами цвета дорожной пыли, и обращенных к нему речей явно не понимал. Лет ему было никак не меньше восьмидесяти, а то и под девяносто. Ни денег, ни документов не было – не то потерял, не то в пути позаботились ушлые люди… Судя по всему, выходя из дома, дед еще что-то о себе помнил, но уже на улице его пристукнуло, как это бывает в таком возрасте, и все остатки соображения вышибло окончательно. «Фронтовик, да?» – спросил Магомедов безнадежно. Ответа не последовало. Повздыхав, Магомедов поманил Гузель и велел ей позвонить в полицию. Сам он от любых контактов с правохранительными органами по возможности уклонялся, прозорливо ожидая, что без добровольного единовременного взноса на укрепление материальной базы полиции в денежной и натуральной (ящик коньяка, не меньше) формах тут не обойтись. Выяснив, что Гузель все сделала, как надо, Магомедов присел возле старика и попытался его обнять своими лапами. «Все будет хорошо, ветеран-бабá», – сказал он и поспешно укатил. Прибывшая вскоре полиция в лице двух пыльных сержантов от старика тоже ничего не добилась, взыскала с сердитой Гузели две бутылки азербайджанского коньяка (дешевого, паленого, такой тихо заезжает, но крепко вставляет) и вызвала скорую. Медики долго советовались меж собою, как поступить, снова начали было набирать полицию, но вовремя спохватились, потому что получался какой-то уж вовсе безумный замкнутый круг. В результате старика вместе с круассаном в руке запихнули в карету и увезли в неизвестном направлении. Спустя какое-то время он, по-прежнему ничего не требуя от окружающего мира, обнаружил себя в частном доме престарелых имени депутата Калачова, в той его части, что выгорожена была для постояльцев совершенно неимущих, но тем не менее наделенных какими-то правами, хотя бы даже неосязаемыми и монетизированно никак себя не обозначающими. На самом деле «Калачовка», как называли ее сведущие люди, была обустроена упомянутым депутатом, человеком состоятельным и, как это принято говорить о лицах его социальной ниши, авторитетным, для собственной матери, рассудок которой не пощадило время, уход же требовался по высшему разряду, поскольку это депутат себе позволить мог, а вот содержать дома беспомощное дряхлое существо – не мог. Наверное, именно об этих качествах русского менталитета и тужил бизнесмен Магомедов… Впрочем, старушке жаловаться и впрямь было не на что, кабы она могла оценить всю проявляемую о ней заботу совершенно посторонних ей людей в бежевых с синими вставками одеждах. Сам Калачов бывал в учреждении редкими наездами, строго по праздникам и иной раз по пятницам, лично выкатывал матушку в кресле на пристроенную к ее палате веранду и о чем-то подолгу с нею беседовал, держа полупрозрачную сморщенную лапку в своей борцовской клешне. Потом уходил, сморкаясь и утирая глаза, втискивался в свой буржуйский кадиллак и надолго пропадал. Здание под «Калачовку», бывшая усадьба какого-то всеми забытого царедворца, депутатом было выкуплено с избыточным резервом по площадям. Чтобы комнаты не пропадали, не пылились и не ветшали без живых людей, а заодно и с тем, чтобы явить себя в белых одеждах благотворителя, Калачов счел разумным принять на постой столько народу, сколько поместится. Следуя его примеру, в «Калачовку» же сбагрило своих родителей еще несколько персон, в средствах весьма не стесненных, что обеспечило учреждению изрядное на общем фоне финансовое благополучие. Заодно и Калачову удалось сильно подправить собственную репутацию, в прежние лихие времена изрядно подмоченную. Кроме випов, в доме, в основной его части, не сказать, чтобы фешенебельной, но обихоженой, разбитой на уютные клетушки со всеми удобствами, постоянно проживали еще человек тридцать, вполне себя сознававших, но из тех социальных слоев, что принято называть «очень средними». В пристрое же для неимущих, где всего было по минимуму, обитал десяток с небольшим стариков и старух, утративших все связи с реальностью, в полной деменции. Пристрой, от главного здания отделенный техническими помещениями и пешеходной тропинкой, для краткости так и назывался – «Выгородка». И вот тут-то проявлялась чистая, ничем не замутненная благотворительность, за какую Калачов втайне и рассчитывал на списание в лучшем мире если не всех своих грехов, то многих и многих. И, надо думать, вполне справедливо, небезосновательно рассчитывал. В церковь он, как и полагалось мужу государственному и социально желательному, хаживал, но свечками и взносами на кровлю и купола, как многие его сподвижники по депутатскому и прочему бизнесу, отделаться не помышлял. Здравый смысл диктовал Калачову, что перед престолом небесным, если такой вдруг обнаружится, кривые отмазы не проканают, не по-пацански все это, а вот приют для сирых и убогих вполне себе проканает.

Туда, в Выгородку, и угодил Капитан, где был записан «пациентом мужского пола за номером девять». Можно было сказать, что Капитану несказанно повезло: предшественник его за три дня до событий возле хлебобулочного магазина счел свой земной путь завершенным и отбыл на окончательное упокоение под простым деревянным крестом с жестяной табличкой без прочувствованных рун, а единственно лишь с номером, как невостребованный родственниками. Капитана вымыли, постригли, побрили как смогли, упаковали в синюю с полосками пижаму с вышитым на груди номером и проводили в палату, где кроме двух коек, двух тумбочек и приоконного столика не было ровным счетом ничего. Голые стены, голый потолок с плафоном… зачем человеческим растениям декоративные изыски? Капитан сидел на койке, все так же вперясь в пустоту застывшим взглядом, что он там видел, и видел ли вообще хотя бы что-нибудь, нам в нынешнем нашем состоянии знать не дано, вот когда самих пристукнет окончательно, тогда всё увидим и всё поймем, жаль только – сообщить вовне уж не сумеем… Сосед Капитана, «пациент за номером десять», на появление нового лица не реагировал, как не реагировал уже ни на какие раздражители, а как лежал себе на боку, подсунув обе ладони под щеку, так и продолжал лежать. Прозвище ему было Кактус, но не за какое-то особенное пристрастие к означенным мясистым и колючим растениям, а скорее за голову, напоминавшую стебель какого-нибудь «локсантоцереуса шерстистого» как формой, так и распределением жесткой седой растительности; автором прозвища был некий знаток и ценитель кактусов, давно из «Калачовки» уволенный за негодяйское даже по здешним меркам мздоимство, да и само прозвище, сказать по правде, к реальности касательства имело немного и носило все признаки суемудрия, где корень «муд» был ключевым. Но до Кактуса нам дела нет, он пребывал в полнейшей изоляции от внешнего мира, поддержание его жизнедеятельности давно уже сделалось для персонала возней и неудобицей, и до впадения в избавительную кому ему оставались какие-то считанные дни. В краткий миг просветления Капитан скользнул глазами по Кактусу, что-то в его затуманенных мозгах перещелкнуло, и он тоже лег поверх одеяла, придав своему телу точно такое же положение, как и у соседа, и сразу уснул. А проснувшись спустя почти сутки, проявил себя пациентом покладистым и бесхлопотным, почти вменяемым, насколько такое понятие применимо к жертвам Альцгеймера. Понимал обращенные к нему речи и сознательно исполнял распоряжения, говорили – вставал, говорили – садился, с личной гигиеной был в ладах, словом, подарок, а не выживший из ума старик. Вот только при всякой попытке произвести какое-либо действие, связанное с мелкой моторикой, руки тряслись у него так, что все валилось и проливалось. Пить он еще худо-бедно был способен, а вот ложку донести до рта или побриться уже никак. Для приставленных к Выгородке сестер это были семечки, рутинная процедура. А еще Капитан не разговаривал. Совсем, ни единого слова не проронил с того момента, как объявился на крыльце магазина из ниоткуда, из пустоты. Все слышал, кое-что понимал, но не отвечал. Написать что-то внятное по причине жестокого тремора был не в состоянии, да и вряд ли соображал уже, как такое вообще делается. И тельняшка. С нею не желал расставаться, отпихивал чужие руки, едва не заплакал, но сдержался, смирился, перелез-таки в серое больничное бельишко, хотя обиду, судя по всему, затаил. Проверка по полицейским сводкам и медицинским своим каналам ничего не дала. В розыске состояли тысячи и тысячи беспамятных стариков, и не всегда стариков, поскольку недуг не щадил и людей пожилых, но вполне еще в силах, и, похоже, неотвратимо молодел. Уходили из дому, уходили из приютов вроде «Калачовки», кого-то находили и возвращали, кто-то растворялся в пространстве без следа и навечно. Старик в тельняшке и с якорем на запястье был одним из немногих, что находились, хотя о таких правильнее было сказать, что возникали из ниоткуда. Когда поиски пресеклись, решено было оставить его в Выгородке, благо хлопот, как уже говорилось, он не причинял, место свободное имелось, а там могло статься, что и родственники сыщутся, и если уж не заберут к себе, то хотя бы примут на себя часть бремени по содержанию: такое практиковалось, коли была возможность. Так они и жили, Кактус да Капитан, друг другу не мешали.

А вот Моисей Сайкин появился в «Калачовке» не потому, что у него тут кто-то был, а горним промыслом и собственной расчетливой нуждой.

* * *

На одной из медицинских тусовок, устраиваемых фирмами-производителями лекарственных препаратов для избранных кругов, он встретил в рядах приглашенных смутно знакомого по годам юности доктора Пашу Корженецкого и обрадовался возможности стряхнуть с себя какую-то пьяненькую терапевтшу.

– Извини, детка, у меня тут серьезный разговор… – Когда хотел, Моисей мог быть циничным. – Привет, Паша, помнишь меня?

Паша не помнил, но от общения не уклонился.

– Ты все там же? – спросил Моисей, хотя ни сном ни духом не ведал, где и в какой сфере медицины Корженецкий когда-то трудился.

– Куда ж мне, с подводной лодки, – усмехнулся тот в прокуренные обвисшие усы, и Моисей внезапно вспомнил, что когда-то, в те самые годы юности, было Паше прозвище «Корж», не за сходство с означенным продуктом выпечки, а именно за усы, какая-то туманная аллюзия с Гоголем, упомянут был в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» некий козак Корж.

После первой пары рюмок той смеси коньячных спиртов и пищевых ароматизаторов, что в здешних краях увенчаны гордым званием «коньяк», выяснилось, что Корж начинал в городской дурке дежурным психиатром, нежданно-негаданно себя там зарекомендовал, удачно избавив от зеленых чертей неназываемого высокопоставленного сотрудника управы, так что когда Калачов открыл «Калачовку», то было ему сделано предложение, от которого нельзя отказаться – хотя бы потому, что отказываться от такого оклада стал бы круглый идиот, а Корж в своей практике идиотов повидал всяких и к таковым себя справедливо не причислял.

– «Божьи одуванчики», – понимающе, хотя и с легко читаемой иронией, покивал Моисей.

– Именно божьи, – легко согласился Корж. – Именно одуванчики. Дунь, и все осыпается. А ты, Мойша, зря ухмыляешься. От сумы, от тюрьмы да от Альцгеймера никто не огражден.

– Я слышал, уже есть лекарство, – осторожно заметил Моисей.

– Нет никакого лекарства. Есть препараты на стадии клинических испытаний. Очень ограниченного действия. Не факт, что тебе или мне помогут. Да и когда это еще будет! Мои одуванчики до них точно не дотянут и уж совершенно точно не получат.

– На ком-то же должны испытывать эти твои препараты.

– Там, за бугром, своих одуванчиков поле несеяное.

Налили-выпили еще по одной.

– А ты где? – спросил Корж с живым интересом.

На медика Моисей Сайкин, несмотря на имя и проистекавшую отсюда этническую профессиональную предрасположенность, не слишком походил. Скорее на дипломата средней руки, только что воротившегося из отдаленной миссии в республике Кот-д’Ивуар на побывку к родным пенатам. Загорелый, ухоженный, между прочим – светловолосый, в меру благополучный и немного не от мира сего.

– У меня своя лаборатория, – сказал Сайкин. – Нанотехнологии на стыке физики и биологии.

– Наночипы! – фыркнул Корж, и уж его-то ирония была нескрываемой.

– Они самые, – подтвердил Сайкин, улыбнувшись краем рта и таким образом поддержав известное отношение к этой намертво дискредитированной теме. – Штука в том, что у меня они настоящие. Не с завода «Мухосранск-Нано», а ручной, можно сказать, выделки. От таких же частных лабораторий.

– Оборонка, что ль? – прищурился Корж.

– Там своих «Мухо-Нано» навалом. Не напрягайся, если я назову имена, все равно ни с чем никого не свяжешь, о них в прессе не пишут.

– Секретное что-то?

– Можно сказать и так. А еще правильнее будет – никому на хрен здесь не нужное. Кроме таких, как я, и таких, как мои поставщики. Мы по международным грантам работаем. Выпьем?

– Выпьем.

Они выпили.

– Только что из загранки? – спросил Корж, намекая на загар, костюм хорошего покроя и не присущий провинции лоск.

– Приходится, – лаконично отозвался Сайкин, явно не желая входить в подробности.

– А говоришь, никому не нужно.

– Это здесь не нужно. А там… да и вообще, человечеству… очень даже нужно. Только оно, человечество, об этом пока не подозревает.

«Все так говорят», – подумал Корж, но промолчал.

– Мы с тобой, Паша, звероящеры, – пояснил Моисей.

– В том смысле, что пьем по-звериному, и не пьянеем, как ящеры? – захохотал Корж.

– И в этом тоже. Хотя с чего тут пьянеть? – Сайкин посмотрел на просвет рюмку с жидкостью чайного цвета и парфюмерного аромата. – Организаторы эти… фирма вроде небедная, могли бы и на текилку раскошелиться. Текила, даже паленая, заезжает хорошо.

– Могут, – сказал Корж. – Только им нельзя. Головная контора возбраняет. Бюджет, и чтобы у докторов губозакаточные машинки не простаивали. Так я не понял…

– Мы оба – тупиковые ветви эволюции. Мы обречены на вымирание. Доступно объясняю?

– Пока не слишком.

– Ты звероящер, потому что за беспомощными стариками неравнодушно приглядываешь. А это, друг мой Паша, чистейший гуманизм.

– Не показательно, – возразил Корж, хотя по нему видать было, что оценил и был польщен. – За такие деньги в ком угодно гуманизм пробудится, хотя бы его там прежде и не ночевало. Любого с улицы возьми, ввали столько бабла на карточку и скажи, чтоб присматривал… Мои старики-одуванчики обречены, кто-то раньше, кто-то позже. Им нельзя помочь. Это дорога в один конец, а «Калачовка» – всего лишь последний, не скрою – комфортабельный полустанок на обочине этой дороги. Так что наше заведение проходит по разряду паллиативной медицины. Не лечит, а облегчает расставание с жизнью. Ментальный хоспис. Знаешь, Мойша… ты не в обиде, что я тебя так называю?

– С чего вдруг? – удивился тот. – Меня вся родня так называет!

– Ну хорошо… Так вот, когда я только туда пришел и стал общаться с постояльцами, то по первости и по наивности никак не мог отделаться от ощущения, что между нами стена. Да, толстая, да, прочная. Но что если удастся ее пробить или вообще обрушить к хренам собачьим? Вдруг случится чудо чудесное, что-то лопнет в мозгу у той же Ариадны, и она вспомнит все, что забыла, и заговорит со мной, как прежде разговаривала со своими поклонниками…

– Кто такая Ариадна?

– Ты не знал? Единственная народная артистка за всю историю Мухосранского театра драмы и комедии. Она еще боярыню Морозову играла у Бочарникова!

– Так она что…

– У нас. Вот уже три года. Умеренная деменция альцгеймерского типа. Ну, ее хотя бы родственники посещают. Славная старушенция… сидишь этак напротив нее, а она улыбается тебе этак снисходительно, по-королевски, а потом вдруг брякнет какую-нибудь чушь. Парафразия… замена забытых слов на первые подвернувшиеся. Ну, а ты-то почему звероящер?

– Видишь ли, Паша… В нашем болоте, которое принято называть «наукой», божьим произволом сохраняются еще островки. Сегмент реальной науки. Я, возможно – самонадеянно и опрометчиво, имею счастье полагать себя к означенному сегменту принадлежащим. Отсюда и гранты. Выпьем?

– Выпьем.

И они выпили.

– Ты слышал о графене? – спросил Моисей.

– Краем уха. Что-то связанное с углеродом и научной фантастикой.

– И еще с нобелевской премией. Двумерная кристаллическая решетка толщиной в один атом углерода. Очень обещающее открытие… но пока лишь обещающее. Мы работаем со сходным материалом, он называется «умбрик», это по-латыни, многозначный термин… не то чтобы двумерная система в чистом виде… тебе не интересно?

– Интересно, – засмеялся Корж. – Но непонятно.

– А ты плюнь, – посоветовал Сайкин. – Если у нас все получится… даже не все, а хоть что-то… тебе расскажут другие люди доходчивым языком, по ящику в программе «Очевидное-невероятное».

– Сразу видно человека, который не смотрит наш российский ящик, – констатировал Корж. – Нет такой передачи уже лет сто!

– А что есть? – спросил Моисей с живейшим интересом.

– Например, «Секретные тайны». Про то, как инопланетяне нам гадят. Или «Военные тайны». Про то, как нам гадят пиндосы… прости, не хотел задеть твоих спонсоров…

– Если ты про американцев, то мои спонсоры не они. Но, похоже, я и вправду отстал от жизни, – принужден был согласиться Сайкин.

– Вот-вот. – Корженецкий вдруг развеселился. – А «доходчивым языком», чтоб ты знал, наш хозяин, господин Калачов, объясняет директору учреждения, что воровать у больных и держать шлюх в секретаршах с окладом доктора высшей категории грешно, скверно и предосудительно.

– В таких вот прямо выражениях?! – поразился Сайкин.

– В таком примерно смысле. Я был свидетелем по случаю… бумагу надо было подписать, а там Калачов директору инъекцию делал. Как это у него… «Если ты, сука лысая, утырок, ушлепок, еще хотя бы раз… и чтобы никаких мне тут бл-л…» – Корж воровато огляделся, заметил проходившую мимо молодую докторшу и прикусил язык.

– Этот ваш Калачов, – сказал Сайкин. – Он что, правильный?

– На нем пробы негде ставить, – произнес Корж, старательно выговаривая слова. Должно быть, коньячная смесь возымела-таки давно ожидаемое действие. – Но однажды он к своему удивлению обнаружил, что все под богом ходят. И он в том числе. Когда родная мать вдруг его не узнала…

Моисей Сайкин о чем-то напряженно размышлял, вертя в руке пустую рюмку.

– Выпьем? – осторожно предложил Корженецкий.

– Да, выпьем…

И они выпили по последней.

– Так ты мне объяснишь… э-э… м-мм. доходчивым языком?.. – предпринял еще один заход, с профессиональным почти интересом, Корж, хотя уж на кого-кого, но на городского сумасшедшего Моисей походил меньше всего.

– Паша, – сказал тот с неожиданной задушевностью. – А ты пригласи меня в гости!

– На Ариадну поглядеть? – спросил Корж немного досадливо. – У нас ведь не зоопарк.

– Ты, верно, упустил из виду, – промолвил Моисей укоризненно. – А ведь я оканчивал тот же мединститут, что и ты. И даже работал по специальности пару лет.

– Кем же, любопытно знать? – выжидательно осведомился Корж.

– Терапевтом, кем же еще…

– А потом ушел в сегмент реальной науки.

– В сегмент реальной науки.

– На китайские гранты.

– Не на китайские.

– И что же у нас ожидаешь увидеть?

– Ты пригласи, – сказал Моисей. – А я тебе заодно суть своей работы разъясню. – Его вдруг осенило, и он, не сдержавшись, заржал в голос. – Да не напрягайся ты так, душу твою за сатанинские гранты покупать не стану!

– Чего там покупать, – проворчал Корж растерянно. – Все давно продано-перепродано…

– Паша, запомни, – сказал Моисей с избыточной твердостью, что также свидетельствовало о запоздалом воздействии алкогольных паров. – Я хороший человек. Может быть, не такой хороший, как ты…

– Чего там «хороший»… – ввернул Корж, смутившись.

– Но вполне себе приличный. Циник, это есть, этого не отнимешь. Жизнь такая. В реальной науке циником быть не возбраняется, хотя и не поощряется, не спорю. Это во всяких там «Нано-Срано» приветствуется… Я хороший человек, – упрямо повторил Сайкин, словно бы в чем-то убеждая самого себя. – Я твоих одуванчиков не обижу, честное пионерское. Выпьем?

– Выпьем, – сказал Корженецкий с облегчением, потому что в собеседнике внезапно обрел живого человека, а не городского сумасшедшего. К тому же городские сумасшедшие на такие тусовки для избранных не проникают, обычая напиваться не имеют, а если все же напиваются, то несут такую дичь, на какую ни один пациент с жесточайшей даже парафразией не способен.

И они выпили.

* * *

Лаборатория Моисея Сайкина находилась в офисном центре «Говяжий Ряд», перестроенном из старинного торгового комплекса, памятника архитектуры. Новые хозяева, риэлторское агентство «Дрон» (название это, припахивавшее войной и высокими технологиями, на самом деле было слоговой аббревиатурой фамилий совладельцев: Дрочев и Онанькин, что скрывать – сильно таковые облагородившей), удачно выкупили у городской управы то, что ни по каким законам выкупать было нельзя, и теперь мирно и безмятежно прогорали. Здание из красного кирпича с башенками и галереями находилось в историческом центре Мухосранска, в стороне от новых транспортных артерий, подобраться к нему иначе как пешком было невозможно: даже паркетные внедорожники, не говоря уж о престижных «хаммерах» с усиленными подвесками и фарами, понатыканными во всех местах, не могли к нему протиснуться, а уж тем более как-то развернуться в узких улочках. Следовало бы изрядно расширить проезд, но для того требовался массовый снос других исторических памятников, а на такое затратное предприятие нужны были принципиально иные деньги, каких ни у кого из заинтересованных персон не сыскалось. «Говяжий Ряд» обернулся медвежьим капканом: ни продать, ни сбросить. Офисный центр на две трети пустовал, клетушки первого этажа отданы были мелким торговцам сувенирной продукцией, как то: магнитики с изображением худорожской крепости тринадцатого века на горе Кудокан, а если быть точным, единственной ее башенки, что не рассыпалась еще от дряхлости; футболки с символами языческого зодиака, обнаруженного в пещерах у истоков реки Гадюшка (серьезные специалисты с кафедры краеведения гуманитарного института полагали означенный зодиак фальсификацией и туфтой, баловством туристов прошлого тысячелетия, но кто бы их слушал, нехристей); металлические фигурки под бронзу в пресловутом «мухосранском брутальном стиле» – белки с рогами, медведи с рогами, олени без рогов, но с бивнями; и еще какая-то рукодельная лабуда из дешевых сплавов, поделочных камней и плетеного лыка. Ну, а подвалы, за полной коммерческой невостребованностью, едва ли не задаром, достались Сайкину. Не целиком, конечно, кто же отдает подвалы целиком: что-то ушло под склады, что-то непонятно подо что, но за металлической дверью с кодовым замком и хромированной табличкой «Лаборатория НИИЧОСЭ им. Кота Шредингера и Друзей Вигнера» тесноты не наблюдалось. Да и что могло стеснить четверых, а чаще – троих ботаников, если даже львиную долю занимаемого пространства отвести под компьютеры, аппаратуру и несгораемые сейфы?

Сайкин проводил здесь все свое время, не различая дней и ночей, как, впрочем, поступали и остальные сотрудники. Сам он, ввиду наличия кандидатской степени и заграничного стажа, отправлял должность «руководителя направления». Другие же числились рядовыми лаборантами, что на их доходах сказывалось незначительно: штатное расписание, самим же Сайкиным утвержденное, предусматривало одинаковые оклады для всех, но ему полагались так называемые «представительские бонусы» за обязанность наведываться necessario[7] в высокие кабинеты и отсвечивать физиономией на приемах, раутах и прочих тусовках вроде той, где он обновил знакомство с доктором Корженецким, привилегию сколь почетную, столь и обременительную. В городе, на вполне досягаемой окраине, ибо в Мухосранске не было ничего слишком удаленного и недостижимого даже пешим ходом, у Моисея была квартира, просторная двушка, тем не менее производившая дивное впечатление одновременного запустения и захламленности. Но именно сюда, под табличку с чудовищной по своей бессмысленности надписью, он и предпочел вернуться с упомянутой тусовки, распространяя вокруг себя цветочно-алкогольные ароматы.

В лаборатории он застал двух лаборантов. Лавашов, юноша двадцати с небольшим лет, сакраментально небритый очкарик, несмотря на поздний час, бдел с красными уже глазами подле сорокадюймового моноблока. Блинов же, намного старше, с бритвенными принадлежностями также состоявший в сложных отношениях, в быту сильно пьющий, а когда-то подававший большие надежды в точных науках, а по совместительству еще и механик изрядный, спал на топчане в углу, укрывшись собственными ладонями. Сайкин не здороваясь (какой смысл обмениваться приветствиями, когда почти не расставались?!) протиснулся между столами, сел в свободное кресло и с хрустом потянулся.

– Что тут у вас? – задал он руководящий вопрос, обязательный в любое время суток.

– Блин программу починил, – сказал Лавашов и, не оборачиваясь, мотнул головой в сторону спавшего коллеги. – Очень интересно получается.

– Что именно интересно?

– А то, что непонятно ни черта.

Сайкин подождал развития мысли, но такового не последовало.

– Сколько у нас материала осталось? – спросил он, поглядывая на громадный, выкрашенный зеленым сейф в темном углу помещения.

– До хрена и больше, – сообщил Лавашов рассеянно. – Пока вы развлекались, пришла посылка от Профитроля.

– А, это хорошо, – сказал Моисей с удовлетворением. – Это кстати.

– Нам и того, что было, много, – проворчал Лавашов. – Одного квадратного дюйма бы хватило.

– Конечно, многовато, – согласился Моисей. – Если так и будем топтаться на одном дюйме.

Лавашов наконец оторвался от моноблока и крутанулся в кресле лицом к начальству.

– Что вы задумали, Мойша? – полюбопытствовал он. – Я ведь вижу, что вы что-то задумали.

Вместо ответа Моисей ткнул пальцем в браслет из плотной серой ткани, похожей на войлок, который служил немудрящим украшением лавашовскому правому запястью.

– Эффект есть? – спросил он. – Неприятные ощущения… дежавю… хотя бы головные боли?

– Да нету ни фига, – сказал Лавашов.

– А должен?

– Про дежавю не скажу. Но какой-то эффект быть должен.

– Хреновая из тебя свинка, – с наслаждением промолвил Сайкин.

– Это почему же, позвольте спросить, из меня хреновая морская свинка для научных эксприментов? – слегка обиделся Лавашов.

– Ты молодой…

– Это лечится.

– Здоровый.

– Вы же знаете, Мойша: здоровых людей не бывает.

– Бывают недообследованные. И тем не менее, ты не страдаешь хроническими недугами, избавлен от вредных привычек, не то что некоторые, – в сторону дрыхнувшего Блинова отряжен был новый кивок. – И с памятью у тебя все хорошо.

– Ну это как посмотреть.

– Плохая свинка, – констатировал Сайкин.

Лавашов состроил саркастическую мину.

– Что за вещества вы нынче употребляли, Мойша?

– Коньяк, – сообщил тот. – Если верить этикетке, греческий. Но кто же верит написанному?

– Например, я, – с готовностью ответил Лавашов.

– А ты не верь. Будешь еще здоровее. – Сайкин помолчал, рыская расфокусированным взором по белым стенам лаборатории. – Вот что, Лава. Когда Блин проспится…

– Когда – и если! – уточнил лаборант, ухмыляясь.

– И если, – не спорил Моисей. – Мне нужно, чтобы он изготовил из материала… из умбрика… еще один браслет.

– Для вас? – с интересом спросил Лавашов.

– Для меня. И еще вот такую форму, – Сайкин быстро набросал на клочке бумаги эскиз и проставил размеры.

– Очень похоже на…

– На что похоже, то оно и есть.

Лавашов с сомнением покачал головой.

– Ударная доза, – сказал он. – Рискованно. Или вы хотите вначале на мне испытать?

– На тебе нет никакого резона, – безжалостно отрезал Сайкин. – Ты плохая свинка.

– Где это вы нашли хорошую? – спросил Лавашов ревниво.

– Если я все правильно себе представляю, – сказал Моисей задумчиво, – то даже целый свинокомплекс.

– Вы циник, – сказал Лавашов неодобрительно.

– В науке без цинизма тяжело, – заметил Сайкин.

– Гриша Перельман как-то обходился.

– И чего достиг? И потом… Перельман гений. А мы погулять вышли. И, сами того не желая, наткнулись на чей-то кошелек.

– Вообще-то кошелек был ничей, – подхватил игру Лавашов.

– Потому и нам достался. А тот, кому он был предназначен, прошел мимо. Хотя он, вполне возможно, распорядился бы находкой не в пример умнее.

– Кошелек! Вы даже не представляете, Мойша, даже не представляете…

– Не представляю. Но пытаюсь по мере сил.

– У меня нет дежавю. Но есть постоянное ощущение, что мы разинули пасть на кусок шире головы. Умбрик… это не просто материал. Это неведомая траханая фигня. Я даже боюсь немного.

– Но браслет однако же не снимаешь.

– А вдруг он не снимется? Или снимется, но вместе с кожей? Или…

– Кое-кому пора баиньки. Это всего лишь сверхтонкая проводящая система из химических элементов, с которыми человечество неплохо ладит тысячи и тысячи лет. Открытая между делом, явившаяся на свет как побочный продукт не нашей оборонки, никому особо не сгодившаяся. Пока мы не вышли погулять. Ни о чем не подозревая, даже не зная друг о друге. Я, ты, этот бухарик на топчане, Профитроль, Багет-Кунжут… Все открытия примерно так и происходят. Не нужно ничего демонизировать и…

– И фетишизировать. Я помню, вы уже говорили это вчера. Хотите взглянуть?

– Нет, не хочу.

– Но это интересно, – сказал Лавашов с обидой в голосе.

– Насмотрюсь еще. Когда заявку на нобелевку начну оформлять. Не забудь про мой заказ.

– Не забуду. А вы сейчас куда? Ночь же на дворе.

– Это мой город, – пожал плечами Сайкин. – Я здесь вырос. Что со мной может случиться?

* * *

До «Калачовки», впрочем, Сайкин добрался не сразу, а спустя почти неделю, которая посвящена была делам более неотложным. В число таковых входил, например, визит пожарной инспекции; пожарников весьма озаботило отсутствие в помещении запасного выхода, но после незначительного вспомоществования в какой-то иллюзорный фонд поддержки тружеников крюка и шланга беспокойство растаяло, как по волшебству. Переговоры же с риэлторским агентством «Дрон» в лице, а точнее – в опухшем от излишеств мурле младшего компаньона Онанькина (старший, Дрочев, в это время скрывался от партнеров по бизнесу где-то в районе Стены Плача), отняли времени не в пример больше, но сводились по преимуществу к ламентациям на тему непомерных налогов и каких-то мутных накладных расходов. Онанькин, особь почти сферических форм, в любую погоду следовавшая неизменному дресс-коду «треники-фуфайка», тем не менее ничего угрожающего из себя не являл, а по большей части стоял над душой, мешал всем работать своим пузом да перегаром и беспрерывно ныл, то есть совершал все те действия, что в народе справедливо обозначаются понятием «выносить мозг». Начал он свой дивертисмент утром понедельника, и намерен был продолжать либо до полного выноса мозгов у всех присутствовавших, либо до своей смерти. Платить сверх оговоренного Сайкин не собирался, поскольку бюджет лаборатории, при всей его свободе, резиновым однако же ни по каким признакам не являлся, да и не было у него желания потакать разврату и подпитывать нездоровые иллюзии о том, что-де через месяц можно будет снова притащиться в подвал со своей ряхой и пузом и клянчить, и выносить, и так до бесконечности. Поэтому на Онанькина скоро перестали обращать внимание, расценивая его как нелепое архитектурное излишество или чрезмерно громоздкую мебель. Тем не менее он объявлялся поутру и уходил ввечеру, стеная, посыпая бритую репу пеплом и хватая случившихся в пределах досягаемости лаборантов на рукава. К обеду четверга у Лавашова как существа высшего порядка, утонченного и ранимого, начали сдавать нервы. Зажав Сайкина в темном углу, он прошипел: «Моисей Аронович, сделайте что-нибудь, работать невозможно!» Корпевший тут же неподалеку грубый Блинов предложил свои услуги: «А что если я его матом шугану?» – «Нет, нельзя, – возразил Моисей, посмеиваясь. – Он ведь наш благодетель, как же можно его матом…» Сайкин уж и сам был в задумчивости, но платить по-прежнему не намеревался.

Как водится, все разрешилось внезапно, по методу массового убиения зайцев одним выстрелом. Сайкину на мобильник позвонил доктор Корженецкий:

– Ну, ты не передумал, Мойша?

– Не дождетесь, – с надеждой на передышку откликнулся тот.

– У нас сегодня виповский день, посещения только для особо важных персон. И ты, стало быть, в их числе, цени мое расположение. Сам доберешься или за тобой прислать?

– В «Калачовку»? – уточнил Сайкин, расчетливо артикулируя и наслаждаясь внезапно наступившей тишиной. – А что ты за мною можешь прислать?

– Ну уж не белый «линкольн»! – заржал Корженецкий. – Карета скорой помощи устроит?

– Спасибо, – сказал Моисей. – Не хочу привыкать. Уж я как-нибудь своим ходом.

– Жду, – коротко закончил разговор доктор и дал отбой.

Первое, что увидел Моисей Сайкин, выбираясь из своего закутка, был остекленевший от избытка эмоций взор Онанькина.

– К Тихону Лаврентьевичу? – спросил младший компаньон просевшим голосом.

– Н-ну… да! – подтвердил Сайкин, не сразу сообразив, что речь идет, по всей видимости, о самом Калачове.

– Привет передавайте, – прошелестел Онанькин. И тут же спохватился: – Нет, нет, лучше не надо ничего передавать!.. Можно я пойду?

– Конечно же, коллега, – позволил Моисей, чувствуя себя римским императором, выпускающим на волю ораву выслуживших свое гладиаторов. – Спасибо, что зашли.

Онанькин быстро закивал круглой башкой и растворился в воздухе, оставив на своем месте столб взбаламученной пыли.

– Что это было? – спросил Лавашов рассеянно.

– Всем работать! – велел Сайкин, которому амплуа императора пришлось по вкусу. – Появлюсь поздно, а то и завтра. Блин, я не забыл про свой заказ, учти!

Лаборант Блинов, не поднимая головы, проурчал что-то невразумительное и малоцензурное.

Личной машины у Сайкина не было, а числившаяся на балансе лаборатории «газель» в каждую единицу времени пребывала в одном из двух агрегатных состояний: разгон либо ремонт. Да и заявиться на ней, побитой и обшарпанной, в «Калачовку» означало загодя потерять лицо. Поэтому Моисей отправился в этот свой визит на автобусе, благо в городе Мухосранске, как уже говорилось выше, ничто не было слишком далеко. Через двадцать минут он уже ступил на территорию частной богадельни, задержавшись на короткое время возле будки с охранником, стриженым под ноль добрым молодцем в камуфляже, чтобы без хлопот найти себя в списках приглашенных и лишний раз убедиться в том, что Корж – человек обязательный.

С первых же минут пребывания в «Калачовке» Моисею казалось, что из одного мира он каким-то чудом проник в совершенно другой. Тусклое, грязноватое, патриархальное пространство города Мухосранска, с его облезлыми кирпичными стенами старых домов и серой, в потеках и кляксах, панелью неприглядных новостроек, с узкими улочками в едва ли не дореформенной брусчатке и затянутыми в просевший, дырчатый асфальт проспектами спальных окраин, с вечно, что зимой, что летом, затянутым свинцовой пеленой низким небом – все это осталось по ту сторону будки пропускного пункта, чей обитатель, зевавший от недосыпа и скуки камуфляжный дуботряс, нечувствительно отправлял должность цербера этих мест, хотя бы даже и одноглавого. А по сию сторону простирался мир просвещенного капитализма, свободного предпринимательства, торжества демократии, разгула либеральных идей и, чем черт не шутит, материализованного либертарианства. Негромко, вполголоса, о чем-то весьма основательном шумели кроны аккуратных, одной высоты и возраста, белоствольных дерев. Подстриженные под гребенку кусты в мягкой листве с редкими вкраплениями мелких цветочков очерчивали собою центральную аллею и отходившие от нее пешеходные тропки, ровненько припорошенные белым щебнем. Сама аллея по центру была забетонирована и разлинована на манер посадочной полосы аэропорта (а возможно, что иной раз именно в таковом качестве и употреблялась), тротуары же по обеим ее сторонам укрыты были пористой, не скользящей в сырую погоду плиткой. Через каждые десять шагов имели место чистые, свежевыкрашенные скамейки с непременными урнами и погашенными до темного времени фонарями на винтажных, с завитушками, столбах. А в самом конце аллеи, в просторной роще из деревьев, возрастом посолиднее прочих, видавших виды, матерых, как бы даже и не дубов, светились белым сиянием корпуса богадельни: главный, в три этажа, с колоннами, парадным подъездом царского размаха и окнами в человеческий рост; одесную – двухэтажный пристрой для привилегированных проживателей, с затонированными стеклами и громадной верандой в античном стиле; ошую – технический корпус в виде высокой башни круглого сечения и стрельчатыми окнами-бойницами. Все в этом архитектурном комплексе потрясало эклектикой, дурновкусием и эстетическим произволом. Так и должен был выглядеть образчик стиля Присосанс – памятник эпохи большого бабла и ничтожной образованности. Невзрачное приземистое строение, застенчиво выглядывавшее из-за идиотской башни, судя по всему, было пресловутой Выгородкой и являлось единственным строением, сохранившимся от усадьбы забытого царедворца. Ни единой живой души не встретило Моисея Сайкина на его пути, а от ворот до парадного пришлось топать и топать. Он дивился масштабам амбиций и объемам вложений капитала в обустройство этого не сказать, чтобы райского, а все же вполне идиллического уголка, в чем-то не уступавшего картинкам из настоящей буржуазной жизни и ни в каком соответствии с мухосранскими реалиями не состоявшего. «Как же много и с каким размахом нужно было грешить, чтобы так щедро каяться?» – думал Моисей. Шелест крон и птичий переклик наполняли его натуру покоем и гармонией, не избавляя, впрочем, всецело от трезвых и несколько циничных рассуждений. «А смысл? Для кого вся это роскошь, все эти кинематографические пространства, эмпиреи с элизеями? Старики не оценят, им бы чего попроще, поближе к телу. В их состоянии мир схлопывается до размеров той клетушки в мозгу, где еще теплится память о прошлом, о близких, о самом себе. Все, что им действительно нужно, так это уют, комфорт и участие. Ни один из них никогда в оставшееся ему время не доберется до вон той рощицы в дальнем конце тропинки, возле забора. Потому здесь так пусто, что большинство обитателей по немощи и зряшности никогда не покинет этих стен, и даже из своих комнат никогда не выберется…» Очень скоро Сайкиным был достигнут необходимый градус цинизма. Он даже засмеялся вслух. «Как же я сразу-то не допер! Это же Калачов… как бишь его… Тихон Лаврентьевич себе родовое имение выстроил. Едва только матушка его удалится в лучший мир, всякой благотворительности моментально придет конец. Вытряхнут всех бедолаг на улицу, рассуют по окрестным богадельням, простым и беспонтовым, подчистят-подкрасят внутри и снаружи, и на эту бетонку опустится личный его сиятельства самолет, подрулит к парадному, и будет семейство новых латифундистов жить-поживать и добро проживать…» От ядовитых мыслей Сайкина отвлекло гнусное кряканье за спиной. Он посторонился, пропуская бесконечной длины черный лоснящийся экипаж, на заднем сиденье которого за темными стеклами смутно угадывался чей-то массивный силуэт. Не желая создавать неудобств высокому гостю, Моисей присел на ближайшей скамеечке. Набрал Корженецкого:

– Это к тебе прибыли?

– Ко мне, ко мне, – со смехом отвечал тот. – Мы здесь всяких принимаем. Ты в парадное не суйся, а забирай к башне, я тебя там приму.

Сайкин так и поступил.

Из черного экипажа между тем выбрались вначале громоздкие, карикатурные в своем охранительном рвении бодигарды в черных же костюмах и солнцезащитных очках, затем вынырнул некий распорядитель таинства в темно-синей тройке и непременных очках, на сей раз хамелеонах, и уж в самую последнюю очередь выпростался из салона обладатель корпулентного силуэта, в немудрящих джинсах и сером мягком пиджачке поверх ковбойки, отдышался, оправился и неспешно, в окружении свиты, понес себя вверх по ступенькам.

Доктор Корженецкий, в странноватом бежевом балахоне с синими клиньями по бокам и в высоком бежевом колпаке с вышитыми золотой готикой непонятными символами, уже выглядывал из-за угла и манил Сайкина торопливыми жестами.

– Кто это к вам? – приблизившись, спросил тот почему-то шепотом.

– Тебе того знать не положено, – таким же шепотом отвечал Корж. – У нас тут люди обитают всякие, непростые… Пойдем через приемное отделение, поближе к простому народу.

Они миновали пустой холл с гигантскими фикусами в причудливых глиняных вазах с глазами и ушами, вроде тех, что украшают таиландский тропический парк мадам Нонг Нуч, возлюбленный отечественными туристами, равномерно распределенных вдоль стен из розового мрамора, прошли гулким коридором с окнами-бойницами под самым потолком и поднялись на второй этаж, где устроена была зона отдыха. Посреди прекрасно освещенного с улицы и подкрашенного живым рассеянным светом из пушистых пестрых шаров, свисавших из-под сводов, размещался гигантский белый диван в форме подковы, что позволяло всем потенциальным зрителям оказаться на комфортном расстоянии от необозримого плазменного экрана, в настоящий момент, впрочем, бездействовавшего. На диване рядком и поодиночке сидели старички и старушки, похожие на диковинный набор матрешек: все в одинаковых чистеньких халатах и пижамах неагрессивных расцветок, в одинаковых же шлепанцах, у старушек – с помпонами, у старичков – без, все седые, ухоженные и очень смирные. Разговаривали между собой тише, чем вполголоса, редко пытаясь уловить взгляд собеседника, чаще же уставясь куда-то прямо перед собой. На свободном от дивана пространстве без какого-либо ощутимого порядка рассредоточены были низкие столики наподобие журнальных с придвинутыми к ним креслами-раковинами. За одним столиком двое старцев потихоньку двигали шахматные фигуры, все прочие были свободны.

– Присядем здесь, – сказал Корженецкий и указал на столик возле самого входа. – Привык, знаешь ли, чтобы все были на виду.

– После дурки? – с пониманием уточнил Сайкин.

– И после нее тоже. А еще за входом следить, чтобы нежданных визитеров не проглядеть.

– Мне тогда что же, прикинуться постояльцем? – насторожился Моисей.

– Лучше мебелью, – промолвил Корж, поводя вокруг серьезным рассеянным взором, словно бы желая сказать: «Если нас тут с тобой застукают, то всем хана…», насладился произведенным эффектом и только тогда негромко рассмеялся. – Ерунда, я персона неприкосновенная, а если будут вопросы – скажу, что на работу тебя пытаюсь нанять. Так что ты ожидал здесь увидеть, друг Мойша?

– Как что? – сказал тот. – Свое будущее!

– Будущее? – переспросил Корж неопределенным тоном. – Будущее… Ну, пойдем, полюбуешься.

Не успев еще удобно угнездиться в кресле, Сайкин поднялся и двинулся было в направлении пожилых людей на диване, но Корженецкий сцапал его за рукав и со словами: «Гражданина, ты туда не ходи, ты сюда ходи…» повлек обратно в коридор, оттуда в другой коридор, по-видимому, подземный, судя по отсутствию окон и медицински яркому голубоватому освещению. Ступеньки, по которым они поднимались, были выщерблены, а стены покрашены масляной зеленой краской, изрядно уже облупившейся.

– Это ты меня не в морг ли влачишь? – слегка запаниковал Сайкин.

– Ага, там и оставлю, патологоанатом у нас что-то последнее время грустный, а так, глядишь, за работой и повеселеет…

– Шутки у тебя, боцман! – быстро раскусил его Моисей.

– В каждой шутке есть доля шутки, – не остался тот в долгу. – Вот мы и пришли.

* * *

С футуристическими интерьерами главного корпуса это помещение было никак не сравнимо, но взамен навевало болезненные воспоминания об инфекционном отделении детской больницы, в коем Моисею, тогда еще восьмилетнему недорослю, довелось провести три ужасных недели. Низкие серые своды, облезлые стены с непрокрашенными дверьми… Сумрак, тоска и безысходность.

– Это что, преддверие ада? – подавленно спросил Сайкин.

– Это Выгородка, – коротко сказал Корж и, видя непонимание, в двух словах разъяснил значение темного имени. Затем, прибавивши: – Не отставай, здесь легко потеряться и трудно найтись, – двинулся вперед.

Моисей, испытывая жесточайший когнитивный диссонанс, тащился следом. «Зачем я здесь? – повторял он мысленно. – Что я здесь потерял?»

Встреченная на полдороге сестричка, впрочем, была вполне мила и опрятна.

– Павел Семенович, я вас как раз ищу… – начала было она, но Корж сделал упреждающий жест рукой:

– После, Зиночка, после…

Коридор оканчивался тупиком с неожиданным кофейным автоматом, который не просто выглядел здесь совершенно неуместным, этаким артефактом, но вдобавок ко всему еще и работал. Моисей потянулся было за кошельком, но был остановлен все тем же типовым жестом: «Спокойно, больной, кофий здесь даром». Нацедив в картонный стаканчик дозу горячего американо без сахара, Сайкин почувствовал себя абсолютно утратившим всякую связь с реальностью. Он торчал посреди коридора древнего, едва ли не сталинских времен, больничного корпуса и хлебал американо, с трудом воспринимая обращенные к нему речи:

– …те самые божьи одуванчики, о которых мы с тобой тогда… деменция в последней стадии… старик Альцгеймер нас приметил… не говорят, не понимают, и живы до той поры, пока помнят, как дышать… не нужны никому, совершенно никому…

– Постой, – сказал Моисей, с громадным трудом возвращая себе ощущение реальности. – Почему никому не нужны? Есть же у них родственники… дети, внуки…

– Может быть, и есть, – согласился Корж. – Но эти десять человек, что живут в Выгородке, брошены всеми. Или, не исключено, потеряны. Вот, к примеру, как наш Капитан. А мы их приютили и в меру сил сохраняем им остатки человеческого достоинства. И поэтому ты можешь говорить и думать о Тихоне Лаврентьевиче что тебе заблагорассудится, пускай даже всякую дрянь. А я так считаю, что он уже одной только Выгородкой, хотя бы тем, что эти старики и старухи, всего безвозвратно лишившиеся, ни в чем не знают ни нужды, ни стеснения, что та же Зиночка умывает их, кормит с ложки, разговаривает с ними безо всякой надежды на отклик… одним этим он половину своих грехов с себя смыл.

– Да в матушке его все дело, – брякнул Моисей совершенно из негативистских побуждений.

– В матушке, – не прекословил Корженецкий. – Конечно, в ней. Это что-то меняет? Хоть на какое-то время какие-то деньги достанутся тем, кому по-настоящему причитаются.

– Кто такой Капитан? – спросил Сайкин, надеясь снизить общий пафос беседы и вообще сменить тему.

– А зайдем к нему, – сказал Корж и, придерживая гостя под руку, чтобы, верно, не сбежал, открыл ближайшую дверь.

Они оказались в комнатке, больше похожей на пенал – высокие своды, узкие стены, окно с тяжелыми ставнями и толстым стеклом, по-видимому, непробиваемым. Под окном стоял массивный столик. Возле стен, одна напротив другой, размещались две койки. На каждой в одинаковых позах – лицом кверху, руки сложены поверх одеяла, ноги вытянуты, – лежали старики. У того, что справа, запавшие веки были смежены, а рот страдальчески приоткрыт. Тот, что слева, являл собой обратную картинку: глаза были открыты и устремлены в потолок, а губы плотно, словно бы с трудно скрываемым раздражением, сомкнуты.

– Это Кактус, – представил Корженецкий того, что справа. – А это Капитан. Документов при них не имелось, настоящих же имен они по понятным тебе причинам не назвали.

– Почему Капитан? – спросил Моисей.

– Тельняшка на нем была, еле стащили. И татуировка, – Корж без особых церемоний закатал пижамный рукав на правом запястье старика; тот ни единым движением не выразил неудовольствия таким отношением.

– Может быть, криминальная, – предположил Сайкин.

– Все может быть, – пожал плечами Корж. – Сам-то он не скажет. Хотя… – Он осторожно сдвинул руки Капитана, откинул одеяло и задрал пижамную полу, обнажив старческие мослы, обтянутые пергаментной кожей. – Видишь шрам? Это старое осколочное ранение.

– И что? – спросил Моисей, который в складках дряблой плоти ничего толком не разглядел.

– Я думаю, наш Капитан успел прихватить войну. – Корж расправил пижаму, и бережно, будто изделия из богемского хрусталя, вернул руки старика в прежнее положение.

– Фронтовики так просто не пропадают, – пасмурно заметил Моисей.

– Пропадают, – уверил его Корженецкий. – В наше время кто угодно может пропасть.

На короткий миг Моисей Сайкин вдруг перестал сознавать себя сорокалетним циником и прожженным делягой от науки. С ним что-то произошло. Как будто накатила теплая волна из давнего прошлого, из детства, оттуда, где остались правильные песни про войну и про героев, про тайгу и геологов, про старый двор и девчонку одну, для внутреннего, семейного употребления, для нешумных застолий с водкой и картошкой с грибами, где безвозвратно истлели прекрасные, умные книги в плохих обложках и на ломкой желтоватой бумаге, где в горах ненужного, дешевого мусора затерялись светлые мысли и высокие устремления… наверняка все дело заключалось в другом времени, в детском восторженном восприятии, не подверженном еще коррозии реального мира, всем этим «здравым смыслам», «деловым подходам», «жизненной позиции», прочему налипшему за годы и годы дерьму… и песни были не так уж совершенны, и книги, что таиться, попадались самые разные… но ведь было, было же что-то настоящее, и до сих пор еще теплилось где-то на самых задворках души, постаревшей прежде вмещавшего ее тела, и прорывалось иногда сквозь панцирь пофигизма в часы бессонницы, как болезненное, неуместное и нежеланное дежавю… Повинуясь безотчетному порыву, Сайкин накрыл своей ладонью морщинистую руку Капитана. Ему даже почудилось слабое ответное движение. А вдруг… чудеса же случаются… но нет, всего лишь почудилось.

* * *

Услыхав наименование лаборатории, которой руководил Моисей, доктор Корженецкий не поверил своим ушам и попросил повторить, а потом заржал в голос, чем навлек раздраженное внимание старичков-шахматистов, и принужден был зажать себе рот обеими руками.

Отсмеявшись в жменю, он повторил:

– Лаборатория НИИЧОСЭ… Это не шутка? И как расшифровывается:

– Научно-исследовательский институт частотной объективизации стохастических эффектов, – с удовольствием разъяснил Моисей.

– Что за хрень! – шепотом воскликнул Корж.

– А это хрень и есть, – радостно подтвердил Моисей.

– Но сам-то институт существует? – напирал Корженецкий.

– Не имеет места быть!

– Но как тогда… а зачем…

– Формально такое учреждение зарегистрировано, – сказал Моисей. – С юридическим адресом, со всеми делами… Некоммерческая организация, что-то вроде общества книголюбов. Ну, просто чтобы все отстали. Ведь что важно? Чтобы было название…

– А гранты?

– А гранты, Паша, нам дают не под название, а под исследование.

– И как, отстали от вас?

– Отношениями с властью в нашем сегменте реальной науки занимаюсь не я, а другие люди. Несравнимо более сведущие, ушлые и оборотистые. Я их даже не знаю, а они есть. Наши грантодатели специально им платят за то, чтобы такие, как я и мои лаборанты, не отвлекались на разные глупости, и подозреваю, что платят больше, чем мне.

– Понятно, – сказал Корж, хотя нисколько в том не был уверен. – Чем же вы все-таки там, у себя, заняты? Контактами с инопланетянами?

– Я же рассказывал про умбрик, – проговорил Сайкин укоризненно.

– Помню только, что ты без большого изящества уклонился от ответа.

– Потому что не та была ситуация. – Моисей замолчал, следя за перемещениями старушек вокруг подковообразного дивана, бессмысленными бесшумными, словно танцы призраков. – Так вот, умбрик. Вообрази себе матрицу… нет, чтоб нагляднее было, пчелиные соты. Очень мелкие, двадцать-тридцать микрометров в диаметре одна ячейка… не напрягайся, очень маленькая… и их ужасно, невообразимо много. Но только в двух измерениях, толщина – те же микрометры, и чтобы получить материал, который хотя бы можно ощутить руками, приходится собирать эту матрицу в тысячи слоев. И каждая такая ячейка заполнена неорганическим гелем с парадоксальными свойствами.

– Но уж это вам точно инопланетяне подбросили!

– Официальная версия гласит, что это результат военных исследований, поисков рациональной альтернативы графену. Поскольку я читал отчеты, то верю: обошлось без зеленых человечков. То есть, не исключаю, что создатели умбрика были вполне зелеными, но вернее всего от пьянства и недосыпа.

– И вы, стало быть…

– Мы, и не только мы, а еще много таких же карликовых контор вроде моей по всему миру, заняты тем, что ищут этому материалу применение. Такая система организации исследований называется «распределенное зондирование», и за нею будущее.

– Ничего себе… – протянул Корж и, вспомнив название сайкинской лаборатории, снова засмеялся.

– Вот тебе весело, – сказал Моисей, – а мы страдаем. И это еще не идет ни в какое сравнение с нравственными муками тех, кто в числе первых подержал в руках лоскут умбрика! Ясно, что создали нечто фантастическое. Ясно, что свойства поразительны и в прежние представления о материалах не укладываются. Ясно, что применение должно быть таким же небывалым, и, наверное, впереди маячит какая-то очередная революция. И еще ясно, что как-то нужно отбить первичные вложения в сам процесс изобретения, потому что технология производства умбрика вообще-то копеечная…

– Я так понимаю, – сказал Корженецкий, – что хотели сляпать очередной пулемет, а получили черный ящик.

– В самую точку. Обычно, как мы все прекрасно знаем, случается наоборот. Черный ящик – вернее, серый лоскут ничтожной толщины. Который чутко отзывается на внешние воздействия, но всегда выдает ответную реакцию по непонятным правилам.

– Тебе не позавидуешь, – заметил Корж.

– Отчего же? Очень даже позавидуешь. Я занимаюсь чистой наукой. Не на острие познания, но, впрочем, и не на задворках. Я не бедствую. К тому же это невыносимо интересно, Паша!

– Ты поосторожнее там, со своими исследованиями. Вдруг этому твоему умбрику что-то не понравится, и он рванет, как чертова Царь-бомба!

– Да ну, фигня…

– Или поработит твой разум, потом перекинется на невинных мухосран, и мы все превратимся в зомби.

– Тогда уж в эффекторы, – усмехнулся Сайкин. – Потому что у зомби разума нет, порабощать нечего. Этакая биологическая «Скайнет». На самом деле ты близок к истине. Умбрик охотно вступает во взаимодействие с биологическими структурами, образуя нечто вроде дополнительного контура информационного метаболизма. Хотя сам термин «информационный метаболизм» сильно скомпрометирован ложными дисциплинами вроде, мать ее, соционики, здесь он удивительно уместен. При всех своих темных свойствах умбрик остается всего лишь материалом, вроде бесконечного множества неупорядоченных наночипов.

– «Наночип» – тоже термин с гнильцой, – хмыкнул Корженецкий.

– Не без того… Иными словами, на разум он никак не посягает. Ты шляпу носишь? Уж никак не больше, чем твоя шляпа претендует на твой мозг.

– Я бейсболку ношу, – задумчиво ввернул Корж.

– Кстати, феномен биофизического отклика умбрика обнаружили именно мы, – похвалился Сайкин. – За что нам выписали солидный бонус, и мы почти неделю питались одной текилой и ролл-сетами из «Фудзи-Шмудзи».

– А потом?

– Перешли на суп с котом, – сказал Сайкин. – Зафиксировать феномен и утилизовать его – разные вещи. К примеру, мой лаборант Лавашов носит на запястье браслет из умбрика в надежде, что резко поумнеет или хотя бы научится проходить сквозь стены… он постоянно теряет ключи от квартиры. Пока безрезультатно.

– Не на том, видать, месте носит, – высказал предположение Корженецкий.

– На лбу он тоже пробовал. Или ты что подразумеваешь? Возможно, площадь контакта должна быть больше. Мы над этим предположением сейчас работаем. Изготовить майку из умбрика…

– Угу, – сказал Корж. – Помнишь сказку про Царевну-лягушку?

– На лягушиную кожу не очень-то похоже. А еще меньше на шагреневую – мы ее пользуем, а она не убывает, вот недавно еще цельный рулон или, как это в старину говаривали, штуку прислали. Стандартный цвет умбрика – серый. Но у нас завалялся где-то лоскут синего… А как правильно – лягушиная или лягушачья?

– Лягу-у-ушечья, – сказал Корженецкий. – Да все варианты правильные. А чего мы рассиживаемся? Вип-посетители, я полагаю, уже укатили. Может быть, хочешь посмотреть, как у нас самые уважаемые пациенты устроены?

– Не стоит. Что я буду расстраиваться? Мне подобное благоденствие ни при каком раскладе не светит… Вот что, Паша. Не возражаешь, если я к тебе через пару дней еще загляну?

– С текилой? – ухмыльнулся доктор.

– С нею, родимой.

Когда они уже направлялись мимо циклопического дивана к выходу, Корженецкий задержался возле престарелой дамы, которую Сайкину отчего-то сразу захотелось называть «леди» или «мадам». Прямая спина, короткая седая с голубизной стрижка, безукоризненный профиль, фарфоровые кисти рук, сплетенные у подбородка словно бы в размышениях…

– Как вы себя чувствуете нынче, голубушка Ариадна Аристарховна? – спросил Корженецкий медовым голосом.

– Благодарю вас, голубчик, – звучным контральто отвечала та. – Хотя, не скрою, бывало и получше… Кто этот молодой человек с вами? Прежде не замечала его в вашем обществе.

– Это… м-мм… – начал было выстраивать периоды Корж, но Моисей разрешил его трудности.

– Сайкин Моисей Аронович, – отрекомендовался он, кивнув головой на юнкерский манер. – Естествоиспытатель, к вашим услугам… мадам.

Ариадна, народная артистка, бывшая боярыня Морозова из исторического киноэпоса, в молодости – Катерина из «Грозы», на склоне лет – Кабаниха оттуда же, в обеих ипостасях непревзойденная, а ныне заурядная обитательница «Калачовки», тем не менее искусство держать паузу нимало не утратила. Ее синие, не слишком потускневшие от возраста глаза без церемоний обследовали замершего навытяжку Сайкина не хуже рентгена, до позвоночного столба, а губы на протяжении всей паузы то сердито поджимались, то вновь расслаблялись, отражая скрытые умственные борения. Как будто Ариадна холодно размышляла, не приказать ли: «Пшел вон, холоп!», и лишь соображения формальных приличий удерживали ее от такого поступка.

Вместо этого она озарилась улыбкой королевы-матери и спросила:

– Вы, должно быть, мой сын?

Надежда, звучавшая в ее голосе, была убийственна.

Моисей почувствовал, что его накрыла другая волна, не слабее той, первой, у изголовья Капитана, и захлестнула с головой.

«Прочь, прочь отсюда! – подумал он в замешательстве. – Бежать, пока не разревелся, как девчонка!»

Но не убежал, а опустился на одно колено и припал губами к руке величественной старухи.

– Почел бы за высочайшую честь, – промолвил он, слегка задохнувшись. – Увы, не удостоен…

Доктор Корженецкий едва настиг его в дальнем захламленном тупике, куда Моисей, слегка помрачившийся умом, влетел в своем стремительном отступлении. Взял его под руку с той же бережностью, с какой недавно обихаживал Капитана, и повлек на свет, на свежий воздух. «Ничего, – приговаривал он на ходу. – Это пройдет… Она всех о том же спрашивает… Божьи одуванчики… Это всегда так по первости…»

* * *

На обратном пути, трясясь в автобусе, Моисей Сайкин пытался вернуть себе привычное расположение духа, которое подверглось столь неожиданным и, по совести говоря, разрушительным испытаниям. В голову постоянно лезло парадоксальное и маловразумительное высказывание его давнего научного руководителя, профессора Хачапуридзе: «Держитесь подальше от живых людей, Мойша, человеческое окружение убивает научную мысль…» В эти минуты оно казалось Моисею не таким уж и туманным, и даже напротив, наполнялось вдруг некими зловещими смыслами. Не осознав до конца всей его глубины, всю свою жизнь Моисей старался интуитивно следовать этому правилу в меру сил и возможностей. И должен был признать: такая искусственная изоляция от социума приносила свои плоды. В самом деле, что может быть полезного в беседах с каким-нибудь Онанькиным? Или охранником в будке, бритым под тыкву и вряд ли намного более смышленым, нежели означенный овощ… (Здесь Сайкин на короткое время озадачился, овощ ли тыква или же корнеплод, и ни к какому определенному выводу не пришел, в ботанике он никогда не преуспевал.) Его круг общения включал в себя лаборантов, изредка – поставщиков умбрика, коллег из лабораторий-партнеров, тех же грантодателей, к которым он вынужденно наезжал пару раз в году. Теперь вот еще и доктор Корженецкий… но этот контакт проходил по разделу окказиональных, из области благородного исследовательского бреда, внезапная манифестация базового ориентировочного инстинкта, в том смысле, что «а вдруг?», и обречен был, разумеется, скоро захиреть. Все эти Капитаны с Кактусами, Ариадны… то были избыточные, случайные контакты. Нежелательное соприкосновение с трансцендентностью угасания. Никакого не было резона пропускать этих людей за пограничные кордоны и оборонительные валы эмоциональной самоизоляции. В том, что такое в дальнейшем не повторится, никакой слабины более допущено не будет, Сайкин был абсолютно уверен. Хотя и должен был самому себе сознаться: глубоко внутри него, за всеми валами и кордонами, до сих прятался маленький еврейский мальчик из хорошей небогатой семьи, впечатлительный, чуткий на чужое горе и добрый, черти бы его драли с его добротой.

Эти лирические размышления, впрочем, не помешали Моисею по возвращении в лабораторию растолкать дрыхнувшего на топчане лаборанта Блинова, к вечеру непреложно поддатого, и потребовать отчета об исполнении его, Моисея, распоряжений.

– Да сделал я, сделал, – бормотал Блинов, стараясь укрыться от начальственного гнева путем отвращения хмельной физиономии к стене. – В сейфе, в пластиковом пакете, сами поглядите, чего орать-то…

Лавашов, по своему обычаю пялившийся в моноблок, на сторонние шумы вокруг себя не реагировал.

– Лава, ты спишь когда-нибудь? – раздраженно осведомился Моисей на пути к сейфу.

– Случается, – равнодушно отвечал тот.

Сайкин завис у него над плечом.

– Интересно? – осведомился он вкрадчиво, имея виду прыгавшие по экрану моноблока цветные фигуры, более сходные с фракталами, нежели с чем-то, поддающимся разумной интерпретации.

– Интересно, – подтвердил Лавашов.

– А помнишь, чем ты занимался в полдень двенадцатого декабря прошлого года? – спросил Моисей, переведя взгляд на серый браслет на лавашовском запястье.

Лаборант откинулся в кресле и, заведя обе руки за голову, со вкусом потянулся.

– Менял видеокарту в старом системнике, – сказал он без запинки. – Не спасло. Вы изгнали меня домой, потому что топчан был занят Блинчиком…

– Ну что опять Блинчик! – заворчал тот, несмотря на дрему, все же сохраняя чувствительность к упоминаниям своей скромной нетрезвой персоны. – Чуть что, сразу Блинчик…

– А наутро мне был доставлен заказанный вами намедни этот моноблок, – продолжал Лавашов. – Кстати, его уже пора менять.

– Перебьешься, – хмыкнул Моисей. – Когда сгорит, тогда и заменим. Учет и контроль – вот главное, что требуется…

– …для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества, – закончил Лавашов. – Я помню, это Ленин.

– Откуда ты можешь помнить, – пробухтел из своего угла Блинов. – Ты же пацан, то есть существо несмысленное…

– Ну да, ну да, – неопределенно произнес Моисей.

Лавашов пожал плечами и вернулся к своим экзерсисам, а Сайкин добрался-таки до сейфа и вытащил оттуда пакет с готовой продукцией. Затем его внимание вновь переключилось на Блинова.

– Восстань же, Блин! – вскричал Моисей голосом пророка. – Виждь и внемли!

– Твою-то мать, – сказал тот обреченно, сознавая, что так просто от него не отстанут. Подобрал конечности и посильно принял сидячее положение. – Что еще, Моисей Аронович?!

– Ты все сделал правильно, – сообщил тот. – Хвалю. Ценю. Но вот тебе новый заказ, и это тебе не хвост собачий, а вызов профессионализму.

Он ухватил с ближнего стола пачку стикеров, синим маркером споро набросал эскиз и сунул под нос уже приправившемуся было покемарить Блинову.

– Так я уже сделал… – начал было серчать лаборант, но разлепил мутные вежды, пригляделся и уловил отличие. – Что за…

– У нас ведь сохранился еще лоскут синего умбрика? – уточнил Сайкин.

– Ну, сохранился… – пробормотал Блинов нерешительно. – Так ведь это же…

– Угадал, – с живостью произнес Моисей. – Это тельняшка.

– Тоже мне, вызов… – сказал Блинов безо всякого воодушевления. – А на кой это вам, Моисей Аронович?

– «Солдат, не спрашивай себя, что, как и почему…» – продекламировал тот значительным голосом.

– Гордон Диксон, – эхом откликнулся Лавашов. – Роман из цикла о планете Дорсай.

– Да ведь ты не читал! – сказал Блинов отчаянным голосом.

– Такое нельзя читать, – веско заявил Лавашов. – Та еще бодяга.

– Сам ты!..

Сайкин от участия в их препирательствах прозорливо воздержался и ушел в ночь. Нынче он узнал все, что хотел, и даже много более того.

* * *

Это действительно был его город. Здесь Моисей знал каждую улицу и каждый тупичок. Самое замечательное состояло в том, что этот город не менялся. Вот как его возвели четыреста или, бог его знает, пятьсот лет назад, так он и стоит, ни шатко ни валко. На самом-то деле старый Мухосранск вначале был бревенчатым, а уж потом сменил хвойные срубы на красный кирпич, и в самые новые времена подпустил немного серой бетонной панели – так, самую малость, для формального изъявления лояльности историческим переменам. И до сей поры на восточных окраинах догнивали еще вековые деревянные дома, и в них даже кто-то жил без надежды на смену архитектурных стилей, потому что градостроительство в Мухосранске не входило в число приоритетных сфер деятельности… да вообще никаких приоритетов здесь не наличествовало, за исключением разве что единственного, но зато стержневого, основополагающего: ничего не менять. Не трогать, не шевелить, не размешивать и не взбалтывать. Пока само естественным порядком не рассыплется. Поэтому Сайкин, держа под мышкой пакет с творением рук лаборанта Блинова, двигался сейчас по узким улочкам, втиснутым в кривоватые кирпичные стены с узкими, высоко расположенными окнами, в которых тлел неверный желтоватый свет. Пересек Дачный проспект, каковой произволом градостроителей оказался центральной улицей; подворотнями и мелкими двориками выбрел на Свинобойную, бывшую Клары Цеткин; в полной темноте, запинаясь о кошек и мусорные баки, прошел полквартала; вновь свернул во дворы, миновал запущенный, поросший диким кустарником парк имени Ватрушкина (чем был знаменит обладатель этой фамилии, никто из близких к Моисею людей не ведал, высказывались гипотезы, что был то какой-нибудь дворовый менестрель, на волне повального увлечения самодеятельной песней выбившийся в барды мухосранского масштаба, а впоследствии ожидаемо спившийся, сторчавшийся и рассчитавшийся с жизнью в мутных водах Гадюшки; а то и поэт, художник-примитивист либо иной элемент культурной богемы, прославивший этот клочок земли ночевками в кустах или завтраками на траве, но, очевидно, за пределы парка свою известность не распространивший; не исключалось также, что возникал в богатой истории Мухосранска некий революционный матрос, а то и комиссар в пыльном шлеме, которого вихри враждебные занесли в сии пределы, но как занесли, так и вынесли, не сохранив в памяти потомков ничего, кроме имени; да много чего можно было на сей счет при желании выдумать), откуда через просторную, почти триумфальную арку главного корпуса бывшего Торфяного института, а ныне универсального коммерческого Зверьбанка, выбрался на вторую по значимости улицу города – Староархиерейскую, бывшую Молодогвардейскую и уже пройдя по ней еще добрый квартал, оказался дома.

Фонари по всему городу полагалось гасить в десять вечера, словно бы доводя до населения здравую мысль о том, что добрым горожанам нечего шарашиться по ночам, а надлежит выпить чаю с манником, просмотреть новости и очередную серию какого-нибудь столичного сериала, бессмысленного и беспощадного, а затем с книжкой залезть под одеяло и, прочтя полторы страницы, отдаться на волю Морфея с тем, чтобы по утру, с новыми силами… Исключение составляли главные улицы, то есть те, по которым могли разъехаться, не оцарапав бока, два-три автомобиля. По этой причине на Староархиерейке было какое-никакое освещение, а уже во дворе сайкинской пятиэтажки стояла густая темень, хоть глаз выколи, хоть оба. Впрочем, в собственном дворе Моисей не заплутал бы ни трезвый, ни пьяный, ни даже, хотелось бы верить, в полной деменции.

Он шел, твердо зная, что справа от него детские цепные качели, слева – карусель, вросшая в землю и по таковой причине давно недееспособная, а прямо по курсу – родной подъезд, когда его окликнули:

– Сигаретки не найдется?

Эта сакраментальная фраза, обыкновенно выступающая в качестве прелюдии к банальному отжиму мобилы и кошелька, могла бы прозвучать угрозой, не будь она произнесена тонким девичьим голоском и происходила со стороны субтильного силуэта, одиноко маячившего на вышеупомянутой карусели.

Поэтому Сайкин, нимало не тревожась, отвечал:

– Не курю.

И сделал еще пару шагов перед тем, как остановиться и приступить к приумножению количества глупости в природе. После чего состоялся следующий, потрясающий своей содержательностью диалог:

– Ты чего тут сидишь в темноте?

– Хочу и сижу.

– Иди домой.

– Не, не пойду.

– Почему это?

– Нет у меня дома.

– Так не бывает.

– Бывает.

– С родителями поссорилась?

– Не ваше дело. Чего пристаете? – вдруг ощетинилась девица. – Сейчас как заору…

– И что, по-твоему, должно произойти? – с интересом осведомился Моисей.

– Приедут и заберут вас. За домогательства.

– Не приедут. В полиции тоже люди работают. Выпили пива и спят.

– Наверное… – принуждена была согласиться девица.

– Так и будешь сидеть до утра?

– А что, нельзя?

– Можно. Только глупо. Хочешь, я такси вызову, чтобы тебя домой отвезли?

– Еще чего!

– Я сам заплачу таксисту.

– Сказала же!..

– Ну, сиди, раз такая умная.

– Я дура, – самокритично констатировала девица.

– Тем более сиди.

– А я что делаю? – фыркнула она, давая понять, что тема себя изжила.

Моисей однако же не отступал:

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Пошли. У меня пицца есть.

– Может, и косячок найдется? – с иронией спросила девица.

– Я думал, ты шутишь, – сказал Моисей. – А ты и впрямь дура. В общем, я иду домой, а ты решай, как поступить. Только не медли.

Не оборачиваясь, он поднялся на крыльцо и набрал код на дверном замке. Уже в подъезде обнаружилось, что девица все же приняла верное решение.

– Я трахаться не буду, – заявила она, топоча у Сайкина за спиной. – У меня это… дела разные хорошие.

– С чего ты взяла, что мне это нужно? – поразился Моисей.

– Ну, мало ли… вдруг вы подумали чего… – предположила девица.

Сайкин, не удержавшись, захохотал было. И тут же прервал свой внезапный всплеск эмоций, потому что привлекать чрезмерное внимание жильцов в его планы не входило.

– Или маньяк… – закончила она свою мысль.

– В Мухосранске маньяков не бывает, – со знанием предмета уверил ее Сайкин.

– Почему? – прыснула девица.

– Психологический климат не тот. Мы, мухосране, спокойные.

– Это уж точно, – вздохнула она.

Здесь должна была бы последовать романтическая сцена. Но ее не будет. No comments.

* * *

При комнатном освещении девица оказалась совсем-совсем обычной, глазу не за что было зацепиться. Светлые жидкие пряди, когда-то подрубленные до плеч, но без ухода сильно и неаккуратно отросшие. Бледное острое личико с запавшими серыми глазками, носик-кнопка, тонкий злой рот с остатками помады. Дешевые самоцветные сережки в оттопыренных ушах. Грязно-белые брюки в облипочку, под болотного цвета курточкой – пестрая вязаная жилетка с торчащей из-под нее розовой рубашкой, всё не новое и не очень свежее. Серая мышь, дитя мухосранских подворотен. Курточку девица оставила в прихожей и зависла на пороге, выжидательно переминаясь с ноги на ногу.

– И что дальше? – спросила она тусклым голосом.

– Пицца, чай, спать, – озвучил перспективы Моисей. – Между прочим, как тебя зовут?

– Вам зачем? – нахмурилась девица и тут же ответила: – Женевьева.

Сайкин присвистнул.

– Здорово, – сказал он. – Дева Женевьева. Везет некоторым! А я Моисей… Аронович. Но все зовут меня Мойша.

– Это же из анекдота… – недоверчиво заметила Женевьева.

– Вся наша жизнь – анекдот. Когда смешной, когда скверный. Кто же тебя так назвал, болезная?

– Чего сразу болезная-то… Мама говорит, что бабушка, отец – что двоюродный дядя, инженер-вредитель… Оба умерли давно, вот на них и валят всю вину. А так-то меня все зовут по-разному. Кто Женькой, а кто Евой.

– Женевьева мне больше нравится. Есть в этом что-то от Парижской коммуны.

– Я знаю только Парижскую богоматерь, – сказала девица. – А кто такая Коммуна?

Сайкин обреченно вздохнул и ушел на кухню. Дева Женевьева последовала за ним, как утенок за мамой.

– Может, я помогу? – осторожно спросила она, наблюдая за Моисеевыми манипуляциями с замороженной пиццей, больше похожей на мишень для игры в дартс.

– Развлекай меня разговорами, – предложил Сайкин.

– Я не знаю, о чем с вами говорить.

– Для завязки беседы ты можешь поделиться своими семейными проблемами.

– Не могу. Это не интересно. Просто всё достало.

– Это я могу понять. А вот что ты намерена делать в дальнейшем, я не понимаю.

– А, – отмахнулась она. – Завтра помирюсь с родаками. Послезавтра снова разосрусь. У нас дома вечно такая движуха.

– В том смысле, что конфликт поколений?

– Чего?

– Не обращай внимания. Это я так умничаю.

– Вы точно не маньяк?

– Могу тебя уверить. Будь я маньяк, то сейчас на этом блюде вместо пиццы была бы твоя печень.

– Наверное, ни один маньяк не признается, что он больной урод. По-всякому не сразу.

– Тут ты права.

– Все от меня чего-то хотят. Родаки – чтобы я была зайкой и хорошо училась… хоть где-нибудь. Пацаны – чтобы это… не динамила подолгу. Наверное, и вы… – Она замолчала, обозначая свое присутствие за спиной у Моисея выразительным сопением.

– А я от тебя не хочу ровным счетом ничего, – сказал он. – Впрочем, нет. Одна просьба: не стой у меня над душой. Я начинаю подозревать, что если в нашу компанию и затесался маньяк, так это ты.

– С чего это?!

– Ну как же… Подстерегла меня у подъезда, проникла в квартиру, торчишь за спиной, а в руках наверняка нож для колки льда.

Женевьева захихикала. Смех у нее тоже был некрасивый, трамвайный.

– У меня нет ножа, только зажигалка, – сообщила она.

Моисей открыл было рот, чтобы выразить удовлетворение Женевьевиной откровенностью, но тут звякнула микроволновка, сообщая о готовности продукта, и одновременно чайник возвестил щелчком о достижении необходимого градуса. Сайкин отправил гостью мыть руки в ванную, а сам принялся накрывать на стол. Из-за тонкой перегородки доносились невнятные возгласы: «Ни фига себе… А где тут?.. Всё, нашла… Ни фига себе!» Пицца была подвергнута радиальному секционированию, извлечены были соусы трех видов, в фарфоровом чайнике доходила заварка, увы – за дефицитом времени налаженная не без нарушения подобающих ритуалов и кондиций, выставлены тарелки и выложены приборы. Явилась Женевьева, умытая и причесанная, что добавило ее неброскому облику некоторую долю привлекательности. Подергала носиком:

– Это точно чай?

– Чай, только настоящий, – подтвердил Сайкин. – Не из веников. Вот смотри, я пью.

Он изобразил на лице крайнюю степень довольства.

– А покрепче ничего не найдется? – с легкой развязностью в голосе осведомилась Женевьева.

– А паспорт у тебя при себе? – в том же тоне подхватил Моисей.

– А вы что, полиция нравов?

– А ты что… – Сайкин вдруг ощутил, что в обществе этой несносной девахи глупеет с каждым новым раундом их словесного жонгляжа, и прервал порочный цикл. – Между прочим, этот чай называется «дарджилинг», и он не из продуктовой лавки за углом, а прямиком из Индии, второго сбора. Отнесись к напитку с уважением.

– Я стараюсь, – протянула Женевьева, осторожно принюхиваясь к янтарной жидкости. – Если он такой благородный, то им, наверное, не стоит запивать пиццу из продуктовой лавки?

– Умница, – сказал Моисей с удовлетворением. – Но тут уж ничего не попишешь, гостей неопределенного возраста я не ждал. Да вообще не ждал никаких гостей.

– Зачем тогда позвали? – сдержанно удивилась Женевьева.

Сайкин призадумался.

– А вот не знаю, – сказал он. – У меня был странный день. И увенчается он странным вечером. И вообще я нынче гуманист и филантроп.

– Почему это вы филантроп? – нахмурилась Женевьева. – Они же давно вымерли!

Моисей захохотал, а девица насупилась пуще прежнего.

– Что не так? – спросила она сердито.

– Ты в школе училась? Вам преподавали происхождение человека?

– Ну да, – сказала Женевьева без особой уверенности. – Бог создал мужчину из этого… из праха, а женщину – из ребра…

– Своего? – выжидательно вопросил Сайкин.

– Не помню, – пробурчала девица и уткнулась в чашку.

– Ну да, – сказал Моисей печально. – Конечно, не помнишь. А про питекантропа откуда знаешь?

– Мама, когда ругается, всегда отца так называет, – пояснила Женевьева. – Правильно, питекантроп, это я попутала. Только ударение по-другому. Хоть бы ты вымер, говорит, вместе со своими за миллион лет до нашей эры, питекантроп несчастный…

– Пожалуй, я не стану тебе посреди ночи излагать эволюционную теорию даже в общем виде, – сказал Моисей.

Чай был выпит, пицца съедена, темы для разговоров иссякли.

– Мы точно трахаться не будем? – деловито уточнила дева Женевьева.

– Абсолютно, – сказал Сайкин. – Тем более без паспорта.

– Трахают не в паспорт… – туманно заметила она, но настаивать не рискнула.

Моисей собрал посуду и сгрузил в мойку.

– Я всё еще могу вызвать такси, – напомнил он.

– Не хочу, – девица замотала головой.

– Тогда ты спишь на диване, а я в кресле. И учти, я храплю.

– Откуда вы знаете? – хихикнула она.

– Жена рассказывала. Бывшая.

Моисей расправил диван, застелил его свежим бельем из шкафа, натянул на подушку нетронутую до сего вечера наволочку из подарочного набора, а вместо одеяла раскинул толстый плед из бамбукового волокна. Затем разобрал кресло и перетащил туда свою постель. Оглянувшись, он обнаружил Женевьеву застывшей подле дивана в некотором оцепенении.

– Что-то не так?

– Я не люблю спать в одежде, – пробормотала она, краснея. – У вас есть что-нибудь… женское?

– Откуда? – хмыкнул Моисей.

И тотчас же вспомнил. «А ведь удачно всё складывается!» – подумалось ему.

– Такое подойдет? – спросил Сайкин, извлекая из пакета серую фуфайку из умбрика.

– Прикольненько, – сказала Женевьева. – А вы можете отвернуться?

– Я могу вообще удалиться, – усмехнулся он и отправился умываться перед сном.

Когда Моисей вернулся, Женевьева уже облачилась в фуфайку и теперь стояла, прислушиваясь к ощущениям. Фуфайка оказалась для нее чересчур просторной и напоминала серое платье уродливого покроя. Рукава болтались как у Пьеро, а подол заканчивался примерно на середине худых бледных бедер.

– И как? – осведомился Сайкин.

– Немного колется, – сказала Женевьева. – Но это ничего…

Она закрыла глаза, привстала на цыпочки, изогнула талию и провела ладонями по бедрам. И тотчас же преобразилась, из тощего несуразного подростка обернувшись настоящей женщиной, зрелой и притягательной… Спустя мгновение она уже лежала на диване, замотавшись в плед, подобно куколке шелкопряда, наружу торчали только нос и несколько рассыпавшихся по подушке светлых прядей.

Моисей стиснул зубы.

– Спокойной ночи, – сказал он и погасил свет.

* * *

Рано поутру Сайкина ожидал целый спектр разнообразных открытий, в том числе и малоприятных.

Для начала, девица, именуемая Женевьевой, удрала. Ее уход не сопровождался никакими естественными для женского сословия знамениями, то есть ничто не падало из сумочки на пол (возможно, за неимением таковой), не рушилась ненароком задетая мебель, не гремела посуда и из ванной не доносилось шума воды. Была Женевьева, и нет ее, как и не было никогда. Это открытие проходило скорее по разряду нейтральных, ожидаемых.

Но вместе с Женевьевой испарилась также и фуфайка из умбрика, в которой вредная девица провела ночь. А это уже было досадно. «Вот же стерва! Зачем это тебе?» Умбрик дефицитным продуктом отнюдь не являлся, но как материал потенциально оборонного назначения проходил по строгой отчетности, и теперь Моисею предстояло придумать благовидное обоснование для списания добрых полутора метров. Растворились в воздухе и три тысячи пятисотками из бумажника, неосмотрительно выставленного на публичный доступ вместе с курткой в прихожей. Платежные карты в количестве пяти штук были извлечены, судя по всему – исследованы на предмет полезности, и оставлены на телефонной полке. То ли дева Женевьева не имела представления, как их употребить в корыстных целях, то ли, напротив, таковое представление имела, в силу чего не испытывала желания связываться с банковскими службами безопасности.

Что ж, могло быть и хуже. В каком-нибудь другом городе, более подверженном издержкам цивилизации. Криминальные сообщники, грабеж, смертоубийство… Но только не в Мухосранске, где на такие отчаянные злодеяния отродясь никто не пускался.

«Сам виноват, – досадливо подумал Моисей. – Рассиропился, в гуманисты решил податься… Вот и получи по полной». Лениво честя девицу нехорошими словами, Моисей принялся умываться.

В лаборатории ничего нового не происходило, что само по себе было добрым знаком и означало «перемену событийного тренда в сторону позитива». (Мысленно выстроив эту адскую формулу, Сайкин поразился самому себе. Ведь когда-то он упивался гоголевским слогом, распутывал словесные узоры Достоевского, смеялся над меланхолическими шуточками Довлатова, сам пробовал перо, к своей чести – недолго и неупорно. И к чему все пришло? «Информационно-психологический дискурс… брендирование тренда…») Лаборант Лавашов спал, уложив нечесаную голову на сложенные руки возле клавиатуры и позабыв там большой палец, вследствие чего весь экран моноблока уже был заполнен буквой «я». Блинов горбился за своим столом, деловой и необычно трезвый: собирал под громадным увеличительным стеклом на консоли какую-то хитрую запутанную цепь из волокон умбрика.

– Как мой заказ? – спросил Моисей.

– В сейфе, на средней полке… – рассеянно откликнулся Блинов.

Забирая изделие, упакованное в пластик, Сайкин привычно осведомился:

– Вы оба домой ходите хотя бы иногда?

– Чего я там забыл… – буркнул Блинов, не поднимая головы.

– И правда, – принужден был согласиться Моисей.

Из лаборатории путь его лежал в «Калачовку». Доктор Корженецкий о новом визите был упрежден заранее. Хотя и не отказал, но и большого энтузиазма однако же не продемонстрировал. Автобус, поначалу забитый до тесных неприятных соседств, по мере приближения к окраинам стремительно пустел. Молодая злобная кондукторша, принимая оплату за проезд, одновременно произносила монолог в прижатый ухом к плечу мобильник, каковая поза сообщала ей облик женского издания Квазимодо. Делала она это пронзительным голосом с трагическими интонациями: «Я отдала тебе всю молодость, лучшие свои годы швырнула на алтарь семьи, стала матерью твоим детям, пожертвовала идеалами добра и света, и что же уготовано было мне во мзду, сука ты помойная?!» Сотенная купюра в руках Моисея была встречена с неподобающим негодованием, как будто не высохли еще на ней свежие пятна крови ограбленной жертвы: «Помельче-то нельзя?» – «Но вы же не принимаете банковские карты…» – «Кто там у тебя?!» – возопили в мобильнике. «Юморист один, – отозвалась кондукторша, враждебно отсчитывая сдачу, – трепетный адепт Мирова и Новицкого, Шурова и Рыкунина, а если приглядеться – всего лишь жалкий эпигон с нуворишескими амбициями… Но ты мне стрелки не переводи, гнида позорная!» Сайкин не обижался. Такие дивертисменты в Мухосранске были обычным делом, вялые попытки оскорбить наталкивались на еще более вялое нежелание связываться. Что же до автобусов, здесь они всегда были мобильными филиалами ада. Чахлого, ленивого ада по-мухосрански.

Доктор Корженецкий встретил визитера на парадном крыльце, чему на сей раз никаких помех в лице вип-персон не возникло.

– Извини, старик, – сказал он с порога, – не смогу уделить тебе много времени. Текучка заедает. Вот что: я тебе Зенобию Триандафиловну презентую, она послужит пропуском и экскурсоводом в одном флаконе. А как закончишь беседы… ты ведь побеседовать с постояльцами желаешь, я правильно понял?.. Зенобия же Триандафиловна тебя ко мне сопроводит для прощальных объятий.

Свою речь Корженецкий заканчивал уже в фойе главного корпуса, еще более просторном и вычурном, нежели холл с фикусами в ушастых глиняных вазах, виденный в прошлый визит. Здесь оформление было решено в техногенном стиле с элементами космизма, то есть: стекло, хромированный металл, абстрактные конструкции из черно-белой керамики. «Зиночка, помните, я вас просил? Так мы уже здесь», – проворковал Корж в смартфон, и спустя самое короткое время из темного, как туннель метрополитена, коридора появилась, цокая каблучками-копытцами, слегка уже знакомая миловидная медсестричка, величать которую полным ее именем было не то чтобы неудобно, а даже и предосудительно. «Поручаю вас взаимным заботам», – объявил Корженецкий, отстраняющим жестом воздел ладони и сгинул.

– Зенобия… – начал было Сайкин, но был остановлен.

– Просто Зина, – предложила сестричка.

На вид ей было двадцать с мелочью, смуглая кожа и темные глаза выдавали изрядную примесь восточной крови, отчего светлый, почти платиновый цвет прямых длинных волос, скрепленных на затылке тяжелой заколкой, выглядел отчетливо ненатуральным.

– Вы журналист? – спросила Зина-Зенобия с веселым любопытством.

– Нет, я исследователь, – честно признал Моисей.

– Ну и замечательно, – сказала Зина. – Да вы и непохожи. – И тут же задала следующий вопрос: – А вы в какой области исследователь?

Здесь Моисей вынужден был формулировать с особенным тщанием. Хотя бы потому, что и сам не был до конца уверен, чем именно занимался в своей лаборатории. Пораскинув мыслями, он счел уместным прибегнуть к поверхностной, но вполне благозвучной формулировке из учредительных документов лаборатории, существовавших с исключительной целью отмазаться от контролирующих органов, которые, впрочем, досаждали не сильно и были согласны на любое, даже самое бредовое, сочетание терминов, лишь бы они по отдельности не всплывали в заповедных скрижалях Мухосранкомнадзора.

– Информационная транслокация, – произнес он значительным голосом.

На языке у него вертелась иная дефиниция, «информационный метаболизм», но кто знал, вдруг симпатичная сестричка была скрытым клевретом соционики, каковую всякий ответственный ученый полагал ложным знанием, не гнушаясь однако в приватных беседах использовать заимствованные оттуда типологии.

– А-а, – протянула девушка с фальшивым пониманием.

Моисей расправил плечи, подобрал живот и сделал значительное лицо.

– Видите ли, Зиночка… – начал было он, в уме прикидывая, как бы вырулить из замаячившей на горизонте непредвиденной коллизии.

– Не нужно, – вдруг сказала Зиночка. – Я все равно не пойму. Так куда вас проводить?

Сайкин покраснел. Он почувствовал себя идиотом, замутившим статусную диссертацию и пойманным на фальшаке.

– К Капитану, – сипло сказал он и шумно прочистил горло. – К эту вашу… Выгородку.

– К нашим одуванчикам… – промолвила Зиночка с непонятной интонацией.

Взяла его за руку тонкими холодными пальцами и повела за собой, как малого дитятю. Знакомыми уже глухими подземными коридорами с мертвенным освещением, до самого тупика с кофейным автоматом, а оттуда сразу в комнату-пенал с двумя койками и столиком. На всем пути у Моисея не возникло ни тени желания затеять светскую беседу, да и Зиночка, как видно, не имела к тому настроения.

Капитан лежал в той же самой позе, что и в прошлый раз, лицом с непримиримым выражением в потолок, даже рук, похоже, не передвинул.

– Вот, – сказала Зиночка и присела на краешек соседней койки.

Сидеть ей было не слишком-то удобно: койка пустовала, белье с подушкой исчезло, а матрац, скатанный в рулон, лежал в изголовье.

– А куда подевался Кактус? – спросил было Сайкин, и сразу понял, каков будет ответ.

Зиночка тоже уловила его понимание и лишь едва заметно повела плечиком, затянутым в бежевую униформу. Теперь она взирала на Моисея с каким-то познавательным интересом, как ценитель экзотических насекомых наблюдает за вылуплением из кокона некой редкой разновидности тропической бабочки. То есть существо ты, конечно, диковинное и самобытное, но так или эдак торчать тебе на булавке в моей коллекции.

«И плевать», – подумал Сайкин.

Стараясь не придавать внимания вынужденному соседству, он извлек из пластикового пакета, который все это время соблюдал под мышкой, новенькую тельняшку размера «два икса-эль» с запасом.

– А у меня для вас подарок, – сказал он с неестественным добросердечием, обращаясь к Капитану.

Расправив тельняшку на руках, зачем-то потряс ею перед носом старика.

– Он за вами следит, – сказала Зина спокойно. – Глазами. Это странно. Что вы затеяли?

– Ничего особенного, – отвечал Моисей. – Я слышал, у этого человека была любимая вещь, которой вы его вынужденно лишили. Теперь я намерен минимизировать ущерб. Так вы мне поможете?

– Н-ну… наверное, – промямлила девушка, покидая свой пост.

Уверенными, давно и многократно отработанными движениями она придала слабому телу старика сидячую позу, подержала руки, пока Сайкин не слишком-то умело натягивал на них тельняшку, вдруг оказавшуюся чересчур просторной. Все свершилось очень скоро. Старик еще сидел, пока Моисей расправлял складки его нового наряда.

– Материал жестковат, – бормотал он извиняющимся тоном. – Но колоться вроде бы не должен…

– Тельняшки не колются, краснофлотец, – вдруг сказал Капитан надтреснутым голосом.

И сразу лег, протянувши руки вдоль тела и сомкнувши дряблые веки. Впервые за все это время выражение его губ смягчилось, из ожесточенного сделавшись умиротворенным.

– Это какое-то чудо? – спросила Зиночка шепотом.

* * *

Вечером того же дня Моисей Сайкин вновь собирался на тусовку, на сей раз не в медицинское сообщество, а скорее в богемное. В конце концов, даже в Мухосранске существовала своя богема, хотя, спору нет, не столь изысканная и эпатажная, как в крупных городах. Моисей был туда вхож. Так уж случилось, что его бывшая жена была поэтессой. Сам он в стихах не разбирался, но знающие люди говорили, что среди километров супружеской писанины нет-нет и попадались подлинные жемчуга. Которым в мухосранских эмпиреях, увы, затруднительно было подобрать подобающую огранку. Для расставания, впрочем, сыскались иные причины, более прозаического свойства. Тем не менее и после развода свое место в этой странноватой компании, носившей неформальное, с претензией на скрытые смыслы название «Эпический Консилиум», Моисей сохранил и раз в месяц появлялся, чтобы получить причитающуюся дозу творческого безумия. Как уже говорилось, он был чужд сколько-нибудь глубоких культурных исканий, но слыл квалифицированным потребителем и даже эстетом, что ни в коей мере не соответствовало действительности. В этом окружении Сайкин и под страхом смертной казни не сознался бы, что перед сном читает Дэна Брауна, считает Сафронова художником, а для приведения себя в рабочее состояние слушает Ace of Base.

В седьмом часу вечера он вышел из подъезда, пересек дворик, и уже при выходе на Староархиерейку на его локте повисла дева Женевьева.

– Что, не ждали? – осведомилась она с веселым интересом.

– Тебе как – чтобы честно или чтобы приятно? – парировал он.

– Картина Репина, – хихикнула девица.

– Какая картина? – потерялся Моисей, ошеломленный ее напором. – Какого Репина?

– Художник такой, – охотно пояснила Женевьева. – Илья Ефимович. У него есть картина «Не ждали».

– Вот как, – усмехнулся Моисей. – А ты у нас, стало быть, блудная дочь.

– Между прочим, – сообщила Женевьева с потешной серьезностью, – там нарисован блудный сын. Хотя вначале предполагалась блудная дочь.

– Откуда ты знаешь?

– Прочитала. Вы ведь не думаете, что я неграмотна?

Моисей предпринял слабую попытку стряхнуть девицу с руки, но та держалась крепко.

– Для начала я хотела бы поблагодарить за чай, пиццу и приют, – объявила она.

– Не за что, – сказал Моисей. – Ты, я вижу, помирилась с родителями?

– Это они со мной помирились. А еще я хочу вернуть то, что забрала. – Женевьева сунула ему тугой пластиковый пакет, внутри которого сухо шуршала фуфайка из умбрика.

– Очень мило с твоей стороны, – сказал Моисей. Об испытанном по поводу того, что не придется изворачиваться и вымучивать причины списания профуканного стратегического сырья, облегчении он предпочел не распространяться.

– Деньги я тоже верну, – быстро сказала Женевьева. – Потом, сейчас у меня с этим напряг. – Она вдруг оживилась. – А если хотите, то могу натурой!

– Твой энтузиазм обескураживает, – сказал Моисей. – Но, если ты помнишь, мы уже заводили разговор на сходную тему…

Вместо ответа Женевьева, не отпуская его руки, покопалась в сумочке и вытянула оттуда паспорт.

– Вот, успокойтесь, – сказала она. – Девятнадцать лет!

– Это вовсе не значит…

– Это вообще ничего не значит.

На светофорном переходе (светофор, как водится, не работал, но это никому и никогда не создавало сложностей) Сайкину все же удалось вырваться.

– Послушай, дева Женевьева, – сказал он строго. – У меня важная встреча, и я не собираюсь появляться там…

При свете фонарей и в отблесках рекламных огней он впервые за весь вечер удосужился разглядеть свою нежданную спутницу. В кремовой курточке поверх светло-серого платья строгого покроя Женевьева выглядела старше своих лет. Умело подкрашенные глаза и губы с аккуратно нанесенной яркой помадой уже не казались лишними деталями на бледном личике. Прежнюю дешевку в ушах сменили серебряные кольца. Неопрятные космы исчезли, уступив место волнистой винтажной укладке. «Почему бы нет?» – мелькнула в голове блажная мысль.

– Если у вас свидание, так и скажите, – промолвила она с понимающей укоризной.

Моисей быстро прокрутил в голове возможные сценарии реакции «Консилиума», а также прикинул моральные издержки и выгоды. Просматривался бесспорно положительный баланс. В частности, его появление в обществе юной, очень юной спутницы позволило бы снять многие вопросы, которые со временем возникали все чаще, хотя и формулировались в юмористическом ключе.

– Предупреждаю, – сказал он. – Будет скучно.

– Когда я начну задремывать, – обещала Женевьева, – то сразу вам намекну, и мы сбежим. То, что мужчина смывается из компании с девушкой, ни у кого не вызывает осуждения.

– А ведь это прекрасная мысль! – вынужден был признать Моисей.

«Консилиум» не имел постоянной дислокации, прихотливо блуждая между квартирами и арт-кафе. В прошлый раз собрание происходило в боулинг-клубе «Шары-Залей» на одной из рабочих окраин: предполагалось, что это добавит остроты ощущений и сблизит с народом. Ничего подобного однако не случилось. Немногие сторонние посетители боулинга при первых же завываниях самодеятельного барда Трифона Нарезного сыпанули прочь, подозревая – и не без оснований! – что заведение каким-то сверхъестественным образом оккупировали сбежавшие из-под врачебного надзора пациенты психиатрической лечебницы строгого режима имени Розенхана. Хозяева же клуба вначале прокляли день и час, когда впустили в свою жизнь это сборище городских сумасшедших, но, вынужденно проведя среди них весь тот знаменательный вечер, отчасти прониклись богемным духом и настроением, ощутили свою сопричастность высоким материям и разрешили приходить еще, но не чаще раза в квартал, желательно после перечисления налогов в бюджет, когда душа просит музыки и цветов.

Но сегодня вечером особенных изысков не предполагалось, а ожидался уютный «квартирник», если сами понятия «уют» и «квартира» были применимы к студии скульптора-наивиста Захара Гренкина, просторной, как зал ожидания железнодорожного вокзала. Преимуществом подобного местопребывания было то, что всегда можно было, отколовшись от основной компании, уединиться в одном из дальних уголков студии среди авангардных статуй в человеческий рост, более сходных с морскими окаменелостями, или за беспорядочно распределенными по всему пространству декоративными занавесями, пробуждавшими внезапные ассоциации с бельем, что было выстирано и развешано как попало спятившей от бытовых неурядиц домохозяйкой.

Моисей немного опоздал из-за того, что в магазинчике, где он планировал затариться алкоголем, терминал вдруг отказался принимать платежные карты – обычное в Мухосранске дело. Пропуском на «Консилиум» всегда выступала текила, ее употребляли служители муз обоего полу, и неизвестно еще, кто охотнее, поэтому пришлось совершить изрядный крюк до следующей торговой точки.

– А тебе сок, – предупредил он Женевьеву. – И не вздумай своевольничать!

– Хорошо, папочка, – промурлыкала девица, скорчив умильную рожицу.

Они поднялись на самый верх пятиэтажки, перестроенной из общежития по некому индивидуальному проекту, и сразу оказались в центре внимания. Выяснилось, что без них всё уже выпили и как-то очень уж резво опьянели, успели переругаться, и были даже отчетливые попытки бить морды. Наивист Гренкин, заросший курчавой седой шерстью до самых бровей, громадный и страховидный, как таежный разбойник, в полосатом халате поверх джинсового комбинезона, наступал на мариниста Круасанского, по всем физическим параметрам уступавшего вдвое, в черных одеждах, бритоголового и увешанного разнообразными металлическими побрякушками.

– Ты мне Маккракена не замай! – орал Гренкин. – Ты «Абсолютно обнаженный аромат» видел?!

– Ну, видел! – орал в ответ Круасанский. – У меня такой же розовый брус в кладовке стоит, после ремонта непристроенный остался! Знаешь, чем он пахнет?

– Не знаю! Я могу тебе сказать, чем ты пахнешь!..

Красивая поэтесса Нинон Рогалик, занявшая освободившуюся после эмиграции Моисеевой жены экологическую нишу всеобщей любимицы и объекта непреходящего восхищения, сидела на высоком табурете возле барной стойки с сигареткой наотлет и взирала на вселенский срач с веселой иронией.

– Нет, не подерутся, – говорила она, ни к кому специально не обращаясь. – Не тот нынче художник пошел. Измельчал народ.

Какие-то мутные мальчики из ее окружения, по всему видать – поэты на взлете, своей тускловатостью призванные оттенять богемную приму, согласно кивали, но издавать звуки не отваживались, дабы не огрести от обоих спорщиков, вошедших в немалый раж.

– Может, тебе и Вальтерсио Кальдас нехорош? «Зеркало света» видывал?!

– Видывал! Там-то и там-то! У меня в ванной такое висит, моей рожей только и отсвечивает!

– Твоей роже в унитазе бы отсвечивать!..

– А может быть, и подерутся…

Появление Моисея было встречено чуть ли не рукоплесканиями, потому что дискуссия наивиста и мариниста ввиду непримиримых мировоззренческих расхождений зашла в явный тупик и всем уже осточертела.

– О, Мойша! – заорал Гренкин. – Сто лет тебя не видел, и еще столько бы не видеть… Текилу принес?

Моисей, ухмыляясь, предъявил булькающие пропуска на себя и на Женевьеву.

– Это твоя дочь? – спросила Нинон с неизбывной сардонической гримаской.

– Тантрическая, – сдержанно отвечал Сайкин.

– Это как? – с громадным интересом поинтересовался Круасанский.

– А так, что руки прочь, – пояснил Моисей.

– Но это же скучно… – протянул маринист.

Зачуяв свежую поживу, из разных уголков студии потянулись диковатые примитивисты, утонченные экологические маньеристы и безыскусные фотошопники. Женевьева взирала на весь этот паноптикум открывши рот, на ее лице читался восторг в дивном сочетании с почти мистическим ужасом. Моисей едва успел перехватить неразъяснимо возникшую в ее лапке стопку с текилой.

– Сок! – напомнил он неумолимо.

– Конечно, папочка…

Откуда-то из-за кактусов явился взглядам Трифон Нарезной, юноша бледный, ликом иконописный и, разумеется, бородатый. Выцветшая ковбойка торчала из его брюк заячьими ушами. В жилистой татуированной конечности он сжимал гитарный гриф.

– Петь буду, – зловеще посулил он.

Все немедленно хватанули текилы, чтобы уберечь себя от орфоэпического шока. Трифон рухнул к ногам поэтессы Нинон, подобрал под себя ноги, вдарил по струнам и заголосил:

Жил фараон в Египте,

он был богат, недурен собой

и весьма умен.

Воевал, сочинял законы,

любил царицу

и еще как минимум сотню жен.

А потом фараон заболел и умер,

и к нему пришли

три страшных лысых жреца.

Сделали из фараона мумию

с маской из чистого золота

вместо лица.

По рукам по ногам спеленали фараона,

уложили в саркофаг –

самый лучший из всех гробов.

Чтобы он не ушел, навалили над ним

пирамиду из огромных камней

сто сотен рабов.

Триста веков пролежала мумия

одна в пустыне

без еды питья и друзей.

Но пришли археологи, сломали пирамиду,

откопали саркофаг,

увезли в Британский музей.

Однажды ударил гром,

саркофаг упал и разбился,

и мумия вышла вон

В ночь, где неприкаянные мумии

слоняются как тени,

а на каждом углу – фараон.

У нее нет лица, чтобы корчить гримасы,

мозгов, чтобы помнить,

сердца, чтобы страдать.

Бомж угостил ее пивом,

нищий дал денег,

и только я не нашел что дать.

Я знал одну мумию, у ней была квартира,

машина, собака, мобильник

и мастер-кард.

Мумия носила костюм от «Версаче»,

играла в рулетку,

а маску сдала в ломбард.

Мертвый уже не умрет никогда,

а живой не воскреснет,

но мумии снился сон:

Пески, пирамиды, пальмы, кошки,

Нефертити да еще какой-то парень

по имени Фараон.

– Это что? – удивленно спросила Женевьева.

– Ылжынууш, – лесным эхом откликнулся Трифон, уставясь куда-то в пустоту. – Худорожское эпическое песнопение.

– Но худороги давно вымерли, – сказала Женевьева.

– У тебя, как я погляжу, все вымерли, – сказал Моисей. – Филантропы вымерли, худороги вымерли…

– Девка правильно думает, – неожиданно вступился за нее Трифон Нарезной. – Худороги ушли, но их наследство осталось. Мы гнездимся на худорожских курганах, рубим леса, в которых они охотились, торим асфальтовые большаки худорожскими степями. Раньше это место называлось Ниркаыкыш, что переводится как «навозная куча»…

– У академика Захолутина существует другая гипотеза, – сказал Степан Кулич, директор средней школы, затесавшийся в «Консилиум», как и Моисей, по давно всеми забытому случаю. – При этом он ссылается на Свод Феофана…

– А почему тогда фараон? – сейчас же спросила Женевьева.

– Потому что «хан» слишком короткое слово и не ложится в размер, – обнаружил неожиданное здравомыслие безумный бард.

– Как будет «хан» по-худорожски?

– Шыйызгалдай.

– Жил шыйызгалдай на горе Кудокан-тау, – сказал подтянувшийся из туалета писатель Кармазин, усмехаясь. – Он имел трех жен.

– Врет он все, – сказал добродушно директор Кулич. – Худорожский язык до нас не дошел, потому что у них не было письменности. Живых носителей языка тоже не осталось.

– Неправильно думаешь, мужик! – запальчиво возразил Нарезной. – Древние римляне тоже вымерли, а мертвая латынь и поныне живее всех живых!

– Это Ильич живее всех живых, – поправил Кулич. – Для начала, латынь латыни рознь. По поводу архаической латыни у нас тоже одни догадки. А за классическую, которой все мы пользуемся…

– Так уж и все! – ввернул писатель.

– Ну, по крайней мере, те, кто считает себя образованным сословием… за эту латынь скажите спасибо Ренессансу.

– Спасибо, Эразмушка Роттердамский и Томмазушка Кампанелла! – загоготал наивист Гренкин.

– Ну и что? – не уступал Нарезной. – Быть может, я чувствую духовное родство с навсегда канувшим в лету этносом! Нутром ощущаю связующие нити, что тянутся ко мне сквозь толщу веков. Чтанагейым! Птапыкедый! Разве вы не слышите в этих словах звериной природы властителей гор и степей?

– Ну, есть что-то… таежное, – согласился директор Кулич, не то из врожденного миролюбия, не то для экономии времени и фонетических усилий. – Чукотско-корякское.

– Ты не понимаешь. Не звенят в тебе струны…

– Неправильно это, – вдруг сказала Женевьева.

– Что же здесь неправильного, позволь спросить, прелестное дитя? – заинтригованно спросил писатель Кармазин.

– Неправильно что-то придумывать за тех, кто когда-то был, но ушел и теперь не может ничего возразить.

– А вдруг им бы понравилось?

– Вы этого не знаете. И никто не знает. Все, что известно, это что жили такие люди – худороги. А потом их не стало. Растворились среди других. Ничего о себе не оставили. Может быть, в этом был какой-то смысл? Какой-то знак, намек тем, кто пришел на их место: думайте, что останется после вас! Творите вечное, стройте крепкое… Чтобы не пришел потом кто-то совершенно посторонний со своими «чтанагейым-птапыкедый»…

– А ведь ты запомнила! – возликовал Нарезной.

– Тоже мне достижение… – хмыкнула Женевьева.

– По правде говоря, история и строится на интерпретациях, – наставительно произнес директор Кулич. – Из черепков собираем кувшин, из кувшинов – цивилизацию.

– Ага, – сказала Женевьева. – По одному позвонку сочиняем целого динозавра, как Кювье.

– Кто, кто?! – не поверил своим ушам Сайкин, до сего момента наблюдавший за развитием дискуссии с холодным интересом экспериментатора.

– Кювье, Жорж Леопольд, – охотно разъяснила Женевьева.

– По-моему, ты путаешь Кювье с Отниэлом Маршем, девочка, – усомнился директор Кулич.

– Ничего я не путаю! – вспыхнула девица. – «Всякое организованное существо образует целое, единую замкнутую систему, части которой соответствуют друг другу и содействуют, путем взаимного влияния, одной конечной цели. Ни одна из этих частей не может измениться без того, чтобы не изменились другие, и, следовательно, каждая из них, взятая отдельно, указывает и определяет все другие»[8].

Женевьева не замечала, что давно уже говорит сама с собой. Только директор Кулич, склонившись к уху Моисея, заметил вполголоса:

– А ведь я ее помню. Восьмилетку у нас оканчивала. Дура-дурой, помнится, да еще и своенравная была, как болонка…

– Характер у нее, как я вижу, с возрастом не поменялся, – так же тихо ответствовал Моисей.

– Где ты откопал эту стервочку? – спросил в другое ухо писатель Кармазин.

– Они ко мне сами льнут. Помнишь мою благоверную?

– Не помню, я в городе недавно…

– А про Марша и Эдварда Коупа тоже можно много чего рассказать, – уже на выдохе завершала свой внезапный бенефис Женевьева. – Вот уж кто путал! У скелетов хвосты с шеями…

– Ты откуда знаешь? – потрясенно спросил Нарезной.

– Читала, когда маленькая была.

– А сейчас ты совсем большая? – барственно осведомилась Нинон Рогалик, которой не очень-то импонировало находиться на периферии всеобщего внимания, дерзко и самовольно захваченного какой-то пришлой юницей.

И нарвалась моментально.

Пришлая юница хищно соищурилась, словно кошка, завидевшая большого беспечного голубя. А затем произнесла распевно:

Выхожу тебя искать,

Приобнять и приласкать,

Утереть твою слезу,

Показать тебе козу…

А когда тебя найду –

Подарю тебе звезду,

Сорок тысяч нежных слов,

Сорок тысяч сладких снов…

– Это что за розовые сопли? – фыркнул Трифон Нарезной.

Между тем реакция великолепной Нинон оказалась неожиданной.

– Откуда… откуда ты знаешь? – вскричала она рыдающим голосом. – Тебе кто показал?! Это же мои детские стихи, я их никому и никогда…

Все притихли. Тишина, павшая на «Консилиум» подобно тому, как пыльный плюшевый занавес вдруг рушится на сцену в самый разгар действия, нарушалась лишь всхлипываниями поэтессы. На лице Женевьевы сияла победительная улыбка.

Затем улыбка понемногу сползла, уступая место потерянной мине.

– Чего это она? – тревожно спросила Женевьева у Моисея.

– Не обращай внимания, – отвечал тот. – Нинон любит поплакать на публику. Творческая натура, что с нее взять…

– Оиргуич! – встрепенулся Нарезной, желая прервать внезапную конфузию. – Нисубааны качпаакот! Еще петь буду!

Собрание заволновалось. Отовсюду понеслись несвязные возгласы: «Держите его… текилы ему стакан… а то житья не будет!»

– Я хочу уйти, – шепотом сказала Женевьева.

– Я тоже, – признался Моисей.

Они воспользовались всеобщим разбродом и хаосом, где точками кристаллизации были заблаживший очередной свой ылжынууш бард Трифон, с одной стороны, и душещипательно роптавшая на поэтическую судьбу Нинон Рогалик, с другой. Все шло своим чередом, все было как всегда. Поэтому никто их не провожал и даже не скоро хватился. Разве что наивист Гренкин, опрокинувши стопарик, повел вокруг себя увлажнившимся взором и спросил: «А где эта тёлка, что Жоржа Леопольдом обозвала?» – «Мойша ее привел, Мойша и увел, – сообщил маринист Круасанский, вытряхивая последние капли спиртного из бутылки прямо в рот. – Всегда всё лучшее достается Мойшам…» После чего оба, не сговариваясь, выдохнули: «У-умная, стерва!»

На улице Сайкин весьма удачно подхватил свободное такси. Теперь они сидели рядом на тесноватом заднем сиденье, соприкасаясь локтями и коленями всякий раз, когда таксомотор форсировал очередную дорожную выбоину. Мухосранские транспортные артерии никогда не славились гладкостью, применительно к ним пословица «скатертью дорожка» звучала чрезмерной издевкой, либо же скатерть подразумевалась только что выстиранная, но еще не отутюженная. Поэтому нечаянные касания своей частотой приобретали все более отчетливый эротический характер.

– Понравилось?

– Нисколько. Какие-то они все странные.

– Это же творческая богема, Богеме надлежит выглядеть странной, эпатировать и бросать вызов общественным устоям.

Моисей ожидал, что девица потребует разъяснить значение глагола «эпатировать», но тотчас же вспомнил, что не более часа назад она свободно оперировала именами Кювье, а также неких Марша и Коупа, каковые для него, профессионального исследователя, кандидата наук, и поныне оставались пустым звуком.

– Дело не в этом. Они ненастоящие. Понарошечные. Как будто собрались лишь затем, чтобы ломать друг перед дружкой какую-то безумно затянувшуюся комедию.

– И роли у них расписаны наперед, – усмехнулся Моисей.

– Простите, что встреваю, – сказал таксист, не оборачиваясь. – Я тоже позавчера был в театре. С сынишкой. Театр юного зрителя. Чего, казалось бы, ожидать? Ан нет: пяти минут не прошло, как со сцены повалили такими матюками… А ведь я человек бывалый, на флоте служил, на автобазе работал!

Какое-то время они катили по ночному городу молча, потрясенные услышанным.

– Богема… – наконец произнесла Женевьева со значением.

– Вот и я говорю: бесовщина, – кивнул таксист.

– Может быть, откроешь страшную тайну, про Нинкины стихи?

– Все просто, – сказала Женевьева. – Никакой мистики. Моя мама…

– Угол Дачного и Змиегеоргиевской, – сказал таксист. – Куда сворачиваем?

– И верно, куда мы едем? – подхватила Женевьева. – К тебе или ко мне?

– Откуда ты взялась на мою голову? – спросил Моисей, возведя очи к низкому потолку салона.

…С ночи он как-то упустил перевести смартфон в тихий режим, за что и был рано поутру наказан.

– Приезжай, – зазвучал в трубке голос доктора Корженецкого. – Нет, один приезжай. Тут интересно.

* * *

– Меня зовут дядя Степа. Раньше все так звали. Не потому что я длинный или милиционер… или кто там у вас нынче… полицай. А как надо? Ну, нехай будет полицейский. А просто имя мое настоящее Степан. Степан Ардалионович Караваев. Извиняйте, что много болтаю. Родился я в 1927 году. Вот и считайте, сколько мне теперь лет, а я послушаю. Поселок Каменноугольный, роддом имени Кренделя. Или Френкеля… радист такой был у Папанина. Кренкель? А я как сказал?.. Детство помню хорошо, потому что был хулиганом. Меня били, я давал сдачи. Отец умер рано, ну как умер, его в шахте закрыло, так и не достали, готовая могила, чего расходоваться. Мать работала на швейной фабрике, не до меня ей было. Так что рос я на улице, обычное дело. Войну помню. До нас она не докатилась, потому что остановили фрица на полдороге. А я уже в военно-морской школе был, в Брагомышленске. Меня туда какой-то троюродный дядька определил, чтобы матери было полегче, да и я чтобы башку себе не свернул или, что хуже, по блатной дорожке не пошагал. У нас все хотели на фронт, но по малолетству не брали. А потом вдруг взяли, юнгами. Видать, морячков усатому перестало хватать… Взяли и меня, на торпедный катер, на Керченскую базу. Но повоевать вволю не пришлось, да и поплавать тоже. Во втором уже рейде прямым попаданием пустили мой катерок на дно, и мне прилетел осколок вот сюда… гляди сам, я рукой не достану, сустав не гнется. Не утонул, и на том спасибо. Пока я в госпитале прохлаждался, наши взяли Берлин. Боевых наград не имею, только медаль «За победу над Германией», остальное – юбилейные, значки. Все, что полагается фронтовику, получал сполна, к правительству претензий не имею. За ранение и за то, что воевал, так что жаловаться грех. Учиться больше не пошел. Плавал по Волге и Каме, вначале матросом, потом рулевым. В 1950 году, в конце мая сошел на берег в родном Каменноугольном, познакомился с девушкой. Мать была еще жива, она и познакомила. Соломия Феофановна, из двоеданов. Не знаешь, кто такие? Староверы, каждый из своей посуды питается, а чтобы кто другой, так ни-ни. Соломия – это деревенское имя, а так-то, по святцам, она была Саломея. Я тогда снова в рейс ушел, а осенью мать умерла, оставила мне квартирку в шахтерском районе, а до той поры я все больше по углам, да по общежитиям плавсостава кантовался. На поминках она сызнова объявилась, Соломия, и больше мы уж надолго не разлучались. По зиме оформили отношения, и на берег я сошел окончательно и бесповоротно. На якорь не смотри, раньше-то он у меня возле локтя был, а теперь, по дряхлости, совсем сполз. Других флотских отметин не имею, да и эту не желал, но порядок есть порядок, без якоря нам не положено. Работал на фабрике механиком, потом за заводе метизов. Детей было трое, все умерли. Тебе интересно знать, кто да как, да почему? А вот мне интересно, почему я до сей поры жив, а их нет никого. Дряни всякой в воздухе рассеяно столько, что диву даюсь, как вообще кто-то землю топчет поверху, а не под нею почивает. Проклятое, видать, это место, но люди ведь не муравьи, так просто не выкуришь. Два сына и дочь, никто до пятидесяти не дожил. Жена и дочь в один год… Внуки остались. Там же, в Каменноугольном. Квартиру сдавали каким-то, шут их разберет, гостер-байкерам, а я в кладовке отдыхал. Перегородку в комнате еще я сдвигал, специально, пока в силе был, так что кладовка просторная, жаловаться не на что. Топчан свободно помещался. А удобства… с этим сложновато было, но эти… гостеры-байкеры… относились с пониманием. Иногда за стол приглашали. Незлые, только говорят непонятно и курят всякую дрянь. Нет, к себе внуки забрать не хотели. Куда им – сами друг на дружке сидят. Но с праздниками поздравляли. Я им помогал – у меня пенсия неплохая была, а мне много ли на себя надо? И ушел я тоже сам. Как ушел – помню. Собрал чего-то из вещичек, по мелочам, постояльцам наказал внуков успокоить, ежели начнут спрашивать. Сел в автобус и двинулся в район, в глубинку. Люди говорили, целые деревни пустуют, дома стоят, приходи и живи. На что надеялся? А на то же, что и в кладовке: на тихую и скорую смерть. Никто же не виноват, что она где-то заплутала, карга старая. Думал, что найду домик поприличнее, с печкой, дров насобираю и протяну на свежем воздухе сколько еще полагается. Все-таки лучше, чем самому тесниться и людей стеснять. А я всю жизнь руками работал, с топором да пилой не враждовал. Да что там… если по правде… ни о чем таком я не думал. Сел да уехал, и гори оно все огнем. Как здесь очутился, не помню. Документы были при себе, и пенсия за месяц. Видать, прибрал кто-то. У меня и до той поры с памятью нехорошо было: что сказать собираюсь, понимал добре, а с языка слетало такое, что хоть плачь, хоть смейся. Ну, старый человек, что возьмешь… Нет, возвращаться не хочу. И сообщать никому не нужно. Зачем бередить? Они уж, я думаю, меня схоронили давно. Если, конечно, по-другому никак, по закону или по правилам… тогда, ладно, вернусь. Против правил не попрешь. Я ведь уже не ваш больной, все помню, все соображаю. Видать, как прижало, так и отпустило. Или эта тельняшка ваша хитрая… Но если есть возможность, то как человек человека прошу: оставьте здесь. Я могу сторожем, дворником, по хозяйству, да кем угодно. Не смотрите, что старик. Сколько, говоришь, мне лет? Погляжу я на тебя… На все соглашусь, только не в кладовку эту затхлую.

* * *

Уже на выходе, на самом крыльце, Моисея настиг доктор Корженецкий. Выглядел он странно: усы, обычно обвисшие, на сей раз топорщились, волосы стояли дыбом, образуя над ушами некое подобие тернового венца, халат застегнут не на те пуговицы.

– Пойдем-ка, – сказал Корж невнятным голосом, хватая Сайкина за рукав.

– Ах, черт! – воскликнул тот, перекидывая наплечную сумку на живот и копаясь в ее внутренностях. – Как же это я мог забыть! Это всё твой Капитан со своими откровениями… Вот, держи.

И он протянул доктору плоскую фляжку дорогого коньяка.

– Настоящий, – приговаривал при этом Сайкин. – Не то палево, что мы с тобой давеча впрыскивали…

– Успеется, – суетливо сказал Корж, отстраняя заветную фляжку, от которой при иных обстоятельствах ни за что бы не отказался. – Тебя Тихон Лаврентьевич желают видеть.

– Какой-такой Тих-х… – заупирался было Моисей, и вдруг сообразил.

Рандеву со всевластным хозяином «Калачовки», а также солидной доли совокупного мухосранского бизнеса, в его планы не входило. Не сказать, чтобы он как-то опасался общения с авторитетными людьми: над ним и самим раскинута была на первый взгляд эфемерная, а все ж таки крыша, какие-то неосязаемые, никак себя в обычных ситуациях не проявлявшие крылья компетентных органов. Но как только благополучию лаборатории возникала прямая и явная угроза, не инфантильные наезды младшего компаньона Онанькина, не предъявы приблатненной шантрапы («Короче, земляк, это наша зона, мы тебя охраняем, ты нас благодаришь…»), а обкатанные годами неправедных практик, но меркантильные ничуть не менее заходы солидных структур с иных, высших уровней компетенции, выражавшиеся во внезапном интересе проверяющих инстанций, всяких там пожарников, санэпидемстанции, да хотя бы того же Мухосранкомнадзора… тогда Сайкину надлежало сделать один короткий звонок по заветному номеру, трубку брал некий господин Плачинта и вопрошал: «Кто?», после чего Моисей называл предполагаемых бенефициаров, господин же Плачинта с легким восточноевропейским акцентом задавал уточняющие вопросы, затем с вежливым безразличием благодарил за сотрудничество, и уже к следующему утру, реже к обеду, недоброжелатели «погибоша аки обры», хотелось верить – в переносном смысле, поскольку отчего-то казалось, что от господина Плачинты можно было ожидать любых, даже самых радикальных решений проблемы…

– Что ему от меня нужно? – грубовато спросил Сайкин, свободной от фляги рукой рефлекторно нащупывая смартфон с известным номером.

– Да ты не дрейфь, – сказал Корженецкий, мягко, но с профессиональной цепкостью вовлекая его обратно под высокие своды главного корпуса.

– Да я и не дрейфлю, – уверил его Моисей. – Просто времени жаль, работы полно…

– Вот что, Мойша, – проговорил Корж, внезапно ослабляя хватку. – Ты вторгся на его территорию. Тебе здесь кое-что позволили. Ты обязан мне за формальное гостеприимство, я обязан Лаврентьичу. Так что будь любезен, прояви уважение.

– Ты настучал? – спросил Сайкин враждебно.

– Нет, – убедительно возразил Корженецкий. – Я думаю, что Зинуля.

– Зинуля, – раздумчиво повторил Моисей. – Зенобия Трихомонадовна… Отчего я и не доверяю женщинам.

– Да ладно, – пробормотал Корж, несколько потерявшись.

– Ну веди, – сказал Сайкин с легкой иронией.

По пути через этажи, так и просилось на язык – «уровни», обустроенные с совершенно уже диким авангардистским беспутством (гигантские люстры, в аллегорической форме представлявшие собой Большой Взрыв; фрактальные инсталляции в наполненных прозрачным гелем колоннах, поддерживавших высокие своды; плазменные панели от пола до потолка с мультимедийными, в звуке, цвете и едва ли не запахе, отчетами о проделанной работе; портреты учредителя и благодетеля как отдельно, так и в сочетаниях со знаковыми персонами по действующего премьер-министра включительно, но для чего-то стилизованные под ломоносовскую мозаику), доктор Корженецкий успевал смущенно вворачивать бессвязные фразы инструктирующего свойства: «Ты только того… без интеллигентского своего хамства… без цинизма… ну, ты понимаешь… солидный все-таки человек… что я тебе, как маленькому… меценат, спонсор, депутат…», пытался одернуть на Моисее курточку, словом – разнообразно терял лицо. Перед громадной, в полтора человечьих роста, морозно-серой бронированной дверью остановился и даже слегка попятился. «Стучись», – сказал он шепотом. Немного ошалевший от увиденного и пережитого Сайкин поднес было кулак в двери, но она распахнулась сама собой, упреждая его намерения. Навстречу Моисею шагнул немолодой, что называется – лощеный персонаж, седоватый, в светлом костюме, в темно-красном административном галстуке, судя по ухваткам – референт с бонусным функционалом телохранителя. «Моисей Аронович, – произнес он утвердительно. – Весьма признательны, что сочли возможным… Прошу следовать…» Бронированная дверь закрылась, отсекая их от доктора Корженецкого, зато отворилась дверь другая, из пошловатого темного дуба. Референт замер на пороге со словами: «Доставлен по вашему распоряжению», после чего отшагнул назад в предбанник и заперся там.

«Это я-то доставлен?!» – подумал Моисей с нервическим юмором, но на устное выражение протестов времени не оставалось, потому что огромный, похожий на борца-сумоиста на излете карьеры, человек за соразмерным ему по габаритам столом поднял бритую, в форме почти идеального шара, голову и кивком указал на пустое кресло.

Затем повисла долгая пауза, на протяжении которой Сайкин блуждающим взором исследовал интерьеры офиса, который по старинке хотелось назвать кабинетом, временами, как бы украдкой, задерживаясь на его обитателе, а тот в свою очередь свинцовыми глазами изучал самого Сайкина.

* * *

Тихон Лаврентьевич Калачов желал бы позиционировать себя в общественном мнении как наследника стародавних купеческих традиций, добросовестного предпринимателя, доброхота и филантропа. Но для всех жителей славного города Мухосранска, застигнутых ветрами перемен, он был и оставался бандитом, по бандитскому фарту увернувшимся от 163-й статьи, депутатство его проходило по разряду обычных по нынешним временам электоральных курьезов, реальной пользы от «Калачовки» населению было немного, а над неуклюжими апелляциями к историческим корням в форме беспорядочного употребления в названиях калачовских фирм старорежимных ятей и твердых знаков народ не чинясь потешался. Одет господин Калачов был неброско, но со вкусом, и вряд ли самолично участвовал в подборе гардероба: темно-синий костюм классического покроя, белая сорочка с пуговками на концах воротничка, галстук того же темно-красного цвета, но иного оттенка, который можно было с некоторыми основаниями назвать «президентским». Все перечисленное сидело на Калачове, как мешок на огородном пугале.

Когда пауза рисковала затянуться до комичного состояния, господин Калачов ее нарушил.

– Как это работает? – спросил он сиплым тенором.

– Простите, что? – опешил Моисей, который ожидал любого вопроса, но только не заданного по существу.

– Ну, это… – Калачов пощелкал толстыми пальцами. – Твоя тельняшка.

Сайкин конфузливо хмыкнул, но немигающий взгляд бизнесмена к веселью не располагал.

– Это такой материал, – сказал Моисей. – Мы называем его умбрик.

– Это по-каковски?

– Латынь, многозначный термин. Теневой, иллюзорный, защищающий, экранирующий… зонтик.

– Продолжай.

– Он состоит из мелких емкостей, как пчелиные соты… видели когда-нибудь?

– Ты мне порожняк не гони, – холодно прервал его Калачов. – Говори как есть, я пойму. Я, чтоб ты знал, политех оканчивал.

Моисей с трудом сдержался, чтобы не брякнуть: «Кто бы мог подумать!» Не вникая в подробности, не растекаясь мыслию по древу, он изложил свое представление об умбрике: вторичный контур информационного метаболизма, компенсация нейронодефицита и утраченных синаптических связей при помощи индуцирования латентных нейронных связей, стимуляция отвечающих за долгосрочную память нейросетей. И напоследок – только что, буквально на лету пришедшее в голову новое, что при его тривиальности удивительно, определение: «третий мозг».

– Запатентовано? – спросил Калачов.

– Сам материал защищен авторскими правами. Его свойства, ввиду неоднозначности толкований…

– Могу помочь.

– Этим займутся иные структуры.

Калачов понимающе покивал.

– Что там, в этих твоих… гм… сотах?

– Неорганический коллоид. Гель.

– Кремний?

– Нет, – уверенно ответил Сайкин.

– Что-то засекреченное? – усмехнулся Калачов. – Инопланетное?

– Н-нет, – проронил Моисей уже без прежней твердости в голосе.

Он вдруг ощутил, что и сам не до конца уверен в рациональной природе умбрического геля.

– Этот ваш материал, – сказал Калачов. – Он возвращает память кому угодно?

– Ничего никому он не возвращает. Это не медицинская процедура, и гель – не лекарство. Мы сами не до конца понимаем, только экспериментируем и высказываем предположения. Умбрик включается в нервную систему человека на энергетическом уровне и эксплозивно расширяет ее. Отчего у мозга… не хочу его одушевлять, но так проще до понимания… возникает приятная иллюзия информационной эйфории. Мозг внезапно испытывает небывалую когнитивную легкость, расторможенность, богатство новых возможностей. Представьте, что вы очень долго ютились в двухкомнатной хрущобе…

– Не вопрос, – хмыкнул Калачов.

– И вдруг рушится глухая стена, а за ней обнаруживается двухсотметровый лофт с евроотделкой, с верандой и окнами в два человеческих роста. И это всё – ваше.

– Можно спятить.

– Нейросети на такое реагируют несколько иначе. Они взрывают внутренние ментальные барьеры, запускают восстановление данных из резервных копий… да там много чего происходит.

– Может быть, вы все не так понимаете? Этот ваш умбрик не «третий мозг», а враг у ворот. И в мозгу происходит тотальная мобилизация перед лицом угрозы.

– Не думаю.

– А надо бы думать, – сказал Калачов с сарказмом. – Ученые… доценты с кандидатами. Хотя какая разница, если эффект один и тот же?

Сайкин промолчал, ожидая развития этой феерической беседы, возможно даже – в том ключе, что ранее был описан доктором Корженецким: «Утырок… ушлепок…» Но господин Калачов снова сделал непредвиденный ход.

– Сколько? – спросил он, уставясь в столешницу между растопыренных пятерней.

– Что сколько? – осторожно переспросил Моисей.

– Сколько будет стоить твое изделие, если я захочу его купить?

– Оно не продается.

– Ты не понял. Продается всё. Назови любую цену, удиви меня. А я удивлю тебя.

– Это вы не поняли. Умбрик выдается моей лаборатории под строгую отчетность. Я не могу им торговать, как помидорами.

– Не вижу логики. Ты уже протащил его на мою территорию. Испытал на моих стариках. Я могу просто содрать тельняшку с Капитана, или как там его нынче… с дяди Степы Караваева, а тебя вышвырнуть за ворота и никогда не пускать, и ты ничего не докажешь. А начнешь батон крошить, могу подать на тебя в суд. Ты прикинь, сколько на тебя статей повесят мои адвокаты.

Калачов остановился, чтобы перевести дух, и с некоторым удивлением обнаружил, что этот утырок в кресле напротив не выглядит напуганным. Больше походило на то, что он получает удовольствие от высказанных в его адрес угроз, и только деликатность удерживает его от солнечной улыбки на наглой роже.

– Я хочу, чтобы все было честно, – продолжал Калачов, резко сбросив давление в котле. – Деньги. Тебе лично, в руки. Много денег. Что у тебя там, лаборатория в подвале в «Говяжьем ряду»? Кто его держит – эти дрочилы, Онанькин и… кто второй? Отдельно стоящее здание. Трехэтажное, с нуля, в любом районе города.

– Зачем это вам? – негромко спросил Сайкин, хотя почти уже был уверен в ответе.

– Моя мать, – сказал бизнесмен и депутат Калачов.

– Кто бы мог подумать… – все же не сдержался Моисей.

– Следи за базаром, – нахмурился Калачов.

– Извините, иногда я бываю излишне циничен. Наука – дело бесстыдное. Теперь по порядку. Содрать с дяди Степы тельняшку вы не сможете по двум причинам. Причина первая: вы ни за что не оденете свою матушку в одежды, снятые с безвестного бомжа, хотя бы и даже многократно и чисто вымытого. Причина вторая: я уже избавил Капитана от тельняшки из умбрика. Она ему теперь ни к чему. Вторичный контур удален, эффект сохранился. Любопытно будет понаблюдать за его устойчивостью, оценить ригидность восстановленных когнитивных функций… но вы, кажется, решили отказать мне от дома. Что ж, на «Калачовке» свет клином не сошелся… Кстати, браслет с Ариадны я тоже снял.

– Ты еще и Ариадну подпряг, – мрачно констатировал Калачов.

– Капитану я презентовал настоящую флотскую тельняшку, Ариадне – браслет из тайского серебра. Кажется, оба остались вполне довольны… Да, вы можете подать на меня в суд. И даже выиграть дело – на своей территории. В первом же суде более высокой инстанции я отыграюсь по всем позициям. Не стану объяснять, как это случится, вы просто должны мне поверить, потому что не вы первый. И еще: у тех структур, к которым я вынужден буду обратиться за защитой, есть неприятная привычка. Они всегда возбуждают встречные иски о недостоверной диффамации. И, что особенно отвратительно, всегда выигрывают.

– Ты мне угрожаешь?

– Я на вашей территории. Всего лишь пытаюсь защищаться от ваших угроз.

– Ладно, продолжай.

– О материальных стимулах. Я люблю деньги. Точнее, любил когда-то. Но сейчас у меня просто нет времени их тратить. У меня работы выше головы, что я стану делать с большими деньгами?!

– Вложишь в акции. На старость.

– Трудно объяснить… Мне это неинтересно. Ненужные хлопоты, лишний головняк. Мои наниматели избавили меня от необходимости думать о деньгах. По вашим меркам это смешные суммы, но больше мне не надо.

– Лабораторный корпус, – напомнил Калачов с усмешкой.

– Я циник, – повторил Сайкин. – А вы считаете себя вечным? Что будет с вами завтра?

– Откуда мне знать…

– Как только вас не станет… мало ли как обернется: уедете из города, из страны… в тот же день у меня начнется морока с теми, кто захочет отжать ваше замечательное трехэтажное здание. Не факт, что у них получится, но нервы они мне и моим людям вымотают. Здание – не подвал, который никому не нужен, кроме нас. Это другой уровень притязаний. Да мы и занять-то его толком не сумеем! Следовательно, придется сдавать в аренду, раздувать штат. В гробу я видал этот геморрой.

– Продуманный, – заметил Калачов не то с осуждением, не то уважительно.

– И последний вопрос, – сказал Сайкин. – Зачем вам это?

– Зачем? – переспросил Калачов. – Зачем… Не понимаешь или прикидываешься? Ты знаешь, каково это, когда мать не узнает родного сына? Глядит на него, как на пустое место, как на камень? И сама как камень… то ли жива, то ли уже нет. Каково это, когда пацанам не говорят, что у них есть живая прабабушка? А она ведь еще не старая, восемьдесят девять… Приходишь к ней, рассказываешь о том, что творится в семье, кто женился, кто родился… а она молчит. И глядит сквозь тебя, как будто тебя и нет вовсе.

– И что вы предъявите своей маме, если вдруг к ней вернется память?

– Да всё! – воскликнул Калачов. – Всё! Я ее заберу отсюда. К себе домой. Чтобы дожила сколько там ей осталось… человеком дожила, а не растением, среди родных людей…

– И вы перескажете ей всю свою жизнь?

– А что моя жизнь? Все так живут…

Сайкин молчал.

– Она, может быть, и не спросит.

Сайкин молчал.

– Первую мою жену мама очень любила. Не часто такое встретишь, верно? Не как дочь свою, а как птенца под крылом. Оберегала от всего… даже от меня. Мы разбежались, когда мама уже болела. Нехорошо разбежались, грязно. Сам, конечно, виноват… Так случилось, нужно было выбирать. Интересы дела… Про отца она тоже не знает. Отец… нехорошо умер. Без меня, один. Я ничем не мог ему помочь, меня тогда в стране не было…

– Так я пойду? – спросил Моисей.

– Не пойдешь, – сказал Калачов зловеще. – Дернешь отсюда во весь опор. Пока я в лирическом настроении. Думаешь, я твоей крыши испугался? Не такие меня пугали…

– Удачи вам во всех ваших начинаниях, – промолвил Сайкин.

Когда он был уже в дверях, Калачов снова заговорил:

– Извини. Ты сам виноват. Не люблю, когда меня не боятся. Ладно, проехали. У тебя своя правда, у меня своя. И у мамы своя правда, только она не говорит про нее. Вход тебе сюда свободный, я Корженецкому поручу, он синий пропуск оформит, чтобы в любое время суток… А я думать буду, зачем это мне. Ну, то, о чем ты спрашивал. Если вдруг надумаю… не обессудь, братан: подгоню тебе столько бабла, сколько ты в жизни не видывал. И поглядим, как ты станешь отказываться.

* * *

Коньяк из фляжки иссяк с удивительной скоростью, хватило его на час времени, три тоста и три круга без тостов, просто по ходу дела. Поссорившись с внутренней жабой, доктор Корженецкий вскрыл тайный сейф и откуда-то из сокровеннейшего закутка вытянул литровую емкость кашасы.

– Что еще за хрень? – усомнился было Моисей, с недоверием изучая рюмку с напитком на просвет.

– Тростниковая самогонка, – отмахнулся Корж. – Тебе какая разница? Наливают – пей…

– А закуски хватит? – строго осведомился Сайкин, оглядывая небогатый стол.

– Распоряжусь, еще принесут.

Они пили в каком-то техническом помещении, едва ли не чуланчике, только что швабры с ведрами по углам не торчали. На квадратном журнальном столике располагались упомянутая уже бутыль кашасы, блюдце с сервелатом, блюдце с нарезанными ломтями черного хлеба, плоская салатница с мелкими помидорами-черри, маринованными огурцами-недомерками и вазочка, подозрительно смахивавшая на пепельницу, с мелко порубленным лимоном. Все стены были глухими, если не считать лохматой от паутины вентиляционной решетки под самыми сводами. Две смежных стены выкрашены были масляной краской омерзительного зеленого цвета, а третья от пола до потолка занята была стеллажом с тесно вбитыми пыльными бумагами. Заветный сейф таился в самом низу стеллажа, за горкой патриархальных дерматиновых папок.

– Это что? – спросил Моисей, тыча в бумаги неверным пальцем. – Личные дела прежних хозяев усадьбы, которых вы в ходе отчуждения собственности пустили в расход?

– Не болтай ерунды, прежние хозяева сбрызнули в Париж в начале прошлого века… Это бухгалтерская отчетность Лаврентьича по его закрытым фирмам.

– Секретная?

– Не без того.

– А ничего, что мы тут бухаем?

– Это тоже секрет.

– Что будет, если нас застукают?

– Закопают на заднем дворе. Тебя. Меня по всей видимости депремируют.

– Сочувствую.

– Я тоже. Выпьем?

– Выпьем.

На вкус кашаса показалась той же водкой, только без гадкого химического запаха и желания тут же выплюнуть эту гадость на пол. То есть стремления немедленно заедать и запивать уже выпитое не возникало.

– Вот так люди синяками и становятся, – заметил Моисей. – Буржуй ты, Паша.

– Это ты буржуй, Мойша. Разве могу я, уездный лекарь, позволить себе такое изысканное пойло, как твой коньяк?

– Мне его подарили.

– Так и мне эту самогонку преподнесли. – Корженецкий зачерпнул пластиковой ложечкой сразу несколько лимонных долек и забросил в рот. Испытующе поглядывая на Сайкина слегка помутневшими глазами, спросил: – Так почему ты боссу отказал?

– Как ты узнал?! – поразился тот.

– Он позвонил, пока ты еще по коридору топал.

– Велел гнать взашей?

– Нет, употребить на аллографты.

– На что? – переспросил Сайкин.

– На генетически неидентичные трансплантаты.

– Да что с меня взять?

– С тебя-то? – Корженецкий оценивающе сощурился. – Много чего: роговицу, печень, костный мозг… да и сердчишку применение подыщется.

– На фига ты меня тогда накачиваешь этой своей самогонкой?

– Чтобы сломить твою волю к жизни. Ты ведь еще должен будешь расписаться в соглашении о безвозмездном изъятии биологического материала. Протрезвеешь позже, в каземате. У нас тут, – доктор несколько раз притопнул по бетонному полу, – такие роскошные казематы, фильмы ужасов можно снимать. Так почему же?

Моисей плеснул себе еще порцию и опрокинул в одиночку.

– Возможно, потому, – сказал он, тщательно выговаривая слова, – что не хочу лишать господина Калачова его персонального ада.

– Но это негуманно.

– А кто говорит о гуманизме?

– Ты злой человек, Мойша.

– Я не злой, – усмехнулся тот. – Я просто кошмарный.

– Хотя какой же это ад? – Корж развел руками, желая продемонстрировать богатство интерьеров, но вспомнил, где они находятся, и вялым жестом изобразил нечто вроде символа бесконечности.

– Это ад, – подтвердил Сайкин. – Со всеми удобствами. По последнему слову архитектуры. О медицинской стороне вопроса судить не берусь…

– Уж поверь, тоже неплохо, – ввернул Корж.

– Такой специальный ад по выходным. Когда тут у вас дни посещений?

– Для випов – всегда.

– А для простых смертных?

– По выходным.

– Значит, я угадал. Ты думаешь, это ваши постояльцы в аду? Как бы не так… Беспамятство – это рай, избавление от болезненного контакта с реальностью. Они живут одним днем, одной минутой, и не помнят уже, что было вчера, а что случится завтра, их не заботит и подавно. Им нет дела до роскоши в вип-палатах и убожества в Выгородке. Они, если угодно, выше этого. Выпьем?

– Ну давай, – сказал Корж слегка враждебно.

Они выпили и закусили тем, что под руку попало.

– На чем это я… Так вот: это ад для тех, кто приезжает сюда по выходным или когда дела позволят. Кто пытается найти в родных глазах тень узнавания. А там – пустота. Вот это и есть ад. Кстати, твой босс давно уже понял… Каждый из ваших авторитетных визитеров оставил здесь часть собственного прошлого. Может быть, самые светлые дни своей жизни. Ваши постояльцы – чьи-то родители. Когда-то они вкладывали все свои надежды на лучшее в детей. В нынешних депутатов, бизнесменов, крестных отцов, во всю эту навороченную, увешанную золотом и брюликами гопу. Они не увидели, что получилось из их надежд. Как ты думаешь, они гордились бы своими детьми?

– Ну, не все, я полагаю.

– А я полагаю, они бы их прокляли. Вывели бы во двор, построили в линейку, как школьников, и прокляли бы оптом.

– В чем же тогда ад?

– В душевном разрыве. Тот же Калачов хочет, чтобы его мать снова узнала в нем родного сына. Он хочет вновь ощутить себя маленьким мальчиком, которого любят лишь за то, что он есть, а не за счет на Кайманах. Испытать забытое чувство защищенности… Вдобавок он хочет, чтобы мать видела его успех. А еще он понимает, что гордиться перед собственной матерью ему нечем. Его успех – это не то, что можно предъявить небесному суду. Ведь его мать – наместница небес на земле. Как, впрочем, и все родители. Эти ваши випы должны быть благодарны судьбе, что их некому судить за их дела на этом свете. А в тот свет они стараются не верить.

– Сам додумался?

– Сам. Только что. Под воздействием тростниковой самогонки…

– Тогда выпьем еще.

Они выпили и не глядя закусили.

– Вот тебе еще банальность. Или, если угодно, тривиальность. Или, как это… все время забываю… – Моисей негодующе защелкал пальцами.

– Трюизм, – подсказал доктор.

– Точно! Молодец, всегда выручаешь… Итак, трюизм. Человек не есть то, что он ест. Это глупость. Это корова есть то, что она ест, потому что ей на роду написано стать говядиной. Или свинья… А человек есть то, что он помнит. Человек рождается бессмысленным зверенышем с прекрасной памятью. И запоминая много разных вещей, полезных и не очень, он становится человеком.

– И вправду банально, – согласился Корж. – Всем трюизмам трюизм! Что же, по-твоему, получается? Что все наши постояльцы, от Ариадны по Капитана включительно… хотя Капитана, исходя из рациональных соображений, следует исключить… что все они не люди?

– Конечно, – кивнул Сайкин. – Они божьи одуванчики, ты сам говорил. Или, что ближе к истине, ангелы. Нездешние и безгрешные. В рифму получилось… Поэтому я и не хочу швыряться умбриком налево и направо. Уж во всяком случае, не в «Калачовке». Не желаю лишать их крыльев и нимбов. Это была бы весьма болезненная операция.

– Глупости! – воскликнул доктор Корженецкий.

– А ты уже придумал, как обойтись с обитателями Выгородки, если вдруг все они станут обычными стариками? – язвительно вопросил Моисей. – Ты же сам говорил: никому они не нужны, божьи-то одуванчики!

– Распределить по домам престарелых, – не замешкался доктор.

– Угу, – сказал Сайкин. – Воротить в ад.

– Не такой уж там и ад, – сказал Корженецкий неуверенно.

– Умный ты человек, Паша, – заметил Моисей. – Но такой дурак, прости мою душу грешную… Зачем я тебе все объясняю? Ты же все должен понимать лучше моего. И про душевный разрыв. И про рай беспамятства. И про невозможность всеобщего счастья. Или ты уже… это самое… по ту сторону от добра?

– Пошел ты, – огрызнулся доктор. – Тебе налили? Вот и пей.

– А я и пью, – пожал плечами Сайкин.

Они выпили, стараясь не встречаться взглядами.

– Рай беспамятства, – вдруг хмыкнул Корж. – По ту сторону… А сам-то ты по какую из сторон? Зачем ты вернул память Капитану? Тебе всего лишь был нужен подопытный материал?

– Нужен, – подтвердил Сайкин. – Я всем так сразу и говорю: я циник. Я использовал и тебя, и твоего босса, и Капитана. Да ты сам же меня к нему привел, разве нет? Ты думаешь, можно продвинуть исследование одними опытами на крысах и свинках? Черта с два, рано или поздно придется пробовать и на людях. Мы и пробовали на себе…

– И ты тоже?

– Нет, я в контрольной группе… У меня лаборант ходит с браслетом из умбрика, без явного эффекта… память, правда, обострилась, ну так он и прежде амнезией не страдал, и вспоминает в основном всякую ерунду… – Сайкин подумал, стоит ли рассказать про Женевьеву, и решил, что это лишнее. – Но знаешь что? Это мог быть и не Капитан, а кто угодно. Я бы выдумал причину, и мы перешли бы в другую палату. Дело в том, что он сам хотел вспомнить себя.

– С чего ты взял?

– Он нас слышал, Не просто слышал, а вслушивался. Он хотел вернуться, Паша. Тот же Кактус – не хотел. Капитан хотел, он пытался до нас достучаться сквозь стену беспамятства и не мог. Зачем – это другой вопрос, не ко мне, а уже к нему. Из его рассказа не слишком ясно… Я со своим умбриком всего лишь обрушил эту чертову стену.

– Обрушил, – повторил Корженецкий. – Допустим. А что дальше?

– Не мне решать.

– А кому?

– Надеюсь, что тебе и таким, как ты. Ты врач?

– Врач! – с гордостью подтвердил Корж.

– Вот и пользуй страждущих. Наше дело – дать тебе процедуру… Выпьем?

– Еще и как выпьем, – пробормотал доктор Корженецкий.

Он уже был хорош. А может быть, просто удручен.

– Что было бы, – с нетрезвым упорством задавал Корженецкий один и тот же вопрос, меняя порядок слов и жонглируя смыслами, – если бы никто… вообще никто… ни взглядом, ни жестом не намекнул тебе на желание вернуть себе память? Что бы ты тогда стал делать? Вот мне интересно…

– Я циник, – отвечал ему Моисей Сайкин со столь же нетрезвой убедительностью, подкрепляя свои речи жестикуляцией, раскованной много более обычного. – Циник!.. Но не сволочь. Осуся… ошущя… чувс-т-вствуешь разницу, милый ты мой Паша?

– Н-нет! – решительно возражал тот, столь энергично мотая головой, что отдача едва не сносила его со стула. – Не чувсв… чусв-тв… не ошуся… осущ-щ-ща… не вижу никакой разницы!

– А она есть, – объявил Моисей. – Есть! Циник – это мироощущение. А сволочь – призвание. Мое призвание – наука, мне некогда быть сволочью. Прости, если разо…чаро…варо… огорчил. Выпьем за науку!

– За науку, продажную девку империализма! – с готовностью подхватил доктор Корженецкий, тщательно и практически безошибочно артикулируя.

– А также за ее приспешников! – обрадовался Моисей. – За апологетов и клевретов!

И они выпили.

* * *

Расставались друзья в ту пору, когда автобусы уже не курсировали и надежда оставалась лишь на такси. Корженецкий ехать отказался: «Я на дежурстве, на боевом посту, мое место среди моих подопечных…», после чего попытался лечь прямо на полу в архиве, где и происходил междусобойчик. «Твое место в буфете! – пытался привести его в сознание Моисей. – Из тебя нынче дежурный, как из рыбы веник… или зонтик… господи, что я несу?!» Переплетясь конечностями, они вывалились в полутемный коридор и побрели куда глаза глядели, следовательно – в никуда. «Ничего! – оправдывался Корж. – Ни-ч-чего… я так постоянно дежурю… чтобы примирить себя с действительностью…» Они завернули за поворот, где было совсем темно. «О! – воскликнул доктор. – Мне сюда». Уверенным пинком он распахнул невидимую во мраке дверь, за которой обнаружилась свободная палата с незастланными койками, и рухнул как колода на ту, что оказалась ближе. «А мне куда?» – спросил Моисей потерянно. «Прямо… – отозвался Корж потусторонним голосом. – Не сворачивая». И сразу же захрапел.

Сайкин прикинул, не будет ли разумнее занять пустующее ложе и провести остаток ночи если не в комфорте, то хотя бы в некоторой определенности. По всем признакам из всего пространства возможных решений это было самое разумное, но кто нынче способен был следовать доводам здравого смысла? Подавляя в себе громадное желание спеть нечто духоподъемное, если не «Gaudeamus», то хотя бы «Поднимем бокалы, содвинем их разом», Моисей воротился во мрак коридора и сразу же оказался лицом к лицу с чудовищем. В самом деле, кого еще можно повстречать в темном коридоре богадельни посреди ночи?.. Чудовище, как ему и полагалось, нависало над оцепеневшим Сайкиным, будто франкенштейнов монстр, в пляшущих отсветах факела лик его был смутен, изборожден застарелыми шрамами, иными словами – попросту ужасен и выражал намерение тотчас же, не сходя с места, сожрать заблудшую жертву целиком. Тем более что в актуальном своем состоянии жертва была выпивкой и закуской в одном флаконе. «Ты кто?» – вопросило чудовище хриплым басом. От него исходил ядовитый чесночно-спиртовой выхлоп. Сайкин замычал что-то плаксивое, среднее между своим именем и сакраментальным призыванием мамы. «Ты как здесь оказался?» – настаивал монстр. Моисей не измыслил ничего лучшего, как потыкать дрожащей конечностью в направлении палаты с бесчувственным доктором Корженецким. Чудовище с досадливым рыком обогнуло его и распахнуло дверь, посветивши внутрь. Моисей предпринял квелую попытку улизнуть в никуда, но чудовище не глядя сцапало его за рукав. Время остановилось, застыло и сердце Моисеево. «Умаялся, сердешный, – промолвил монстр с неожиданной нежностью. – Пить любит, а не умеет. В этом деле тоже навык требуется, упражнение…» Затем он переместил свой взор на Сайкина. Жуткие черты зверской физиономии разгладились, возвращая ей все признаки обычного человеческого лица, хотя и с излишней брутальностью. «Пойдемте, провожу вас», – пророкотал монстр. Факел в его лапе обернулся банальным фонариком, а тяжелые одежды замогильного покроя – униформой охранника с нагрудной эмблемой «Цербер-Плюс» (все охранные фирмы, с которыми жизнь сводила Сайкина, отчего-то именовались «Церберами», хотя ничем весомым в караульном деле сей мифологический персонаж себя не зарекомендовал: был Гераклом за шкирку извлечен из Аида пред светлы очи царя Еврисфея, где тотчас же наблевал, о прочих же физиологических реакциях античная мифология целомудренно умалчивала; падок был на лепешки со снотворным, что позволяло всем желающим шастать из мира живых в царство мертвых и обратно как им заблагорассудится). «Вызвать вам такси?» – предупредительно осведомился охранник, поддерживая Сайкина под локоток. «Благодарю, я сам», – пытался отвечать тот, но из горла вырвалось лишь какое-то комичное попискивание, так что пришлось ограничиться отрицательным вращением головы.

Очень скоро охранник вывел Моисея на крыльцо главного корпуса, еще раз корректно уточнил его дальнейшие намерения, после чего с неожиданной выспренностью возгласил: «Всего вам наилучшего, будем рады вас видеть при иных, более подобающих обстоятельствах…» и заперся изнутри.

Потоптавшись на ступеньках в ночной прохладе, Сайкин нашарил в кармане куртки смартфон и вызвал такси. Диспетчер ни единым звуком не выразил удивления, словно забирать поздних посетителей из «Калачовки» было обычным эпизодом. Моисей не успел ни продрогнуть, ни заскучать, как по ту сторону ограды, возле тускло подсвеченной будки пропускного пункта обозначил свое присутствие зажженными фарами таксомотор. В Мухосранске всё близко… Спустя минуту он уже сидел в подпрыгивавшей на рытвинах кабине, молча уставясь в непроглядную темень. Водитель тоже молчал, за что Моисей был ему невыразимо благодарен.

Но это была всего лишь временная передышка.

Расплатившись и отпустив машину, уже стоя возле двери подъезда, Сайкин услышал знакомый голос, что донесся со стороны детской площадки:

– Сигаретки не найдется?

* * *

Моисей Сайкин чувствовал себя уставшим, злым и безнадежно пьяным. Меньше всего сейчас ему хотелось бы заниматься выяснением отношений с девицей, которая годилась ему в дочери.

– Это становится похожим на пароль, – сказал он сердито. – Поднимешься?

– Ни за что, – ответила Женевьева.

– Так и будем перекрикиваться через весь двор?

– Нет. Садись рядышком, на этой карусельке всем хватит места.

Пожав плечами, Моисей двинулся на голос сквозь темноту, плотную, как желе. Свободное металлическое креслице с поручнями из полудюймовых прутьев показалось ему сырым и неприятно холодным.

– Кажется, мы распростились еще в прошлый раз, – промолвил он неприступно. – Тебя снова выгнали из дому?

– Ты спятил, – откликнулась Женевьева. Ее профиль на фоне серой стены дома казался плоским, будто вырезанным из черной бумаги. – Еще только одиннадцать вечера, детское время!

– Неужели? – сдержанно удивился Моисей. – Я полагал, что уже глубокая ночь. Кажется, в какой-то момент я потерял контроль над временем.

– Если только над временем, – сказала Женевьева, – то ты легко отделался.

– Не умничай, – сказал Моисей. – Я слишком пьян, чтобы вести беседы на отвлеченные темы.

– Я теперь хорошая, – похвасталась Женевьева. – Я теперь пай-девочка, няша. Сижу дома, читаю книжки. Осенью, наверное, буду поступать в институт. А до той поры устроюсь на работу. Например, детским аниматором в парк имени Бессчастного. Я ведь веселая, заводная.

– Никогда бы не подумал, – ввернул Сайкин только затем, чтобы хоть что-то сказать.

– А знаешь, зачем я пришла? – спросила Женевьева.

– Знаю. Стрельнуть сигаретку.

– Нет. Сказать, что я тебя ненавижу.

– Всего-то? Ты не поверишь, но я не бумажка в пять евро, чтобы меня любили. Я циник и мизантроп. Меня не обязательно любить, в этом я нуждаюсь меньше всего. Ненавидишь? И на здоровье. Ты в хорошей компании.

– Не хочешь знать, за что?

– Не хочу. Хотя дай угадаю. После того, как ты провела ночь в майке из умбрика и болезненно поумнела, ты потеряла свое место в привычном для себя мире. Ты выломилась из наезженной колеи, обнаружив себя посреди невспаханного поля, на бездорожье. Тебе стало не о чем бухать, курить и дико гоготать со своими сверстниками в подворотнях. И это наполняет твою душу растерянностью и тревогой. Обычное дело.

– Думаешь, пройдет?

– Думаю, нет. Ты обречена, девочка. Мои соболезнования. А теперь можно я пойду спать?

– Я об этом не просила.

– Ты сама влезла в ту серую майку, а потом еще и украла ее.

– Нет. Все было не так. Это ты все подстроил таким образом, чтобы я оказалась у тебя дома. Чтобы увидела серую майку, напялила ее на себя и не захотела с ней расстаться. Ты поставил на мне эксперимент. Использовал меня как морскую свинку.

– Не преувеличивай градуса моего цинизма. Хотя… цепь событий складывалась очень удачно, грех было не воспользоваться.

– Уж лучше бы ты меня попросту трахнул тогда и выгнал на улицу.

– Ну, извини, не сложилось… тогда.

– Фигня все это, – вдруг сказала Женевьева ясным голосом. – Все не так. Мне нравится быть умной.

– Ты не умная, детка. Ты всего лишь памятливая. Ощущаешь разницу? Мало помнить, мало копить информацию, нужно научиться распоряжаться своими накоплениями…

– Я научусь. Это я тебе обещаю. Я хочу быть умной. Кто знает, однажды я могу стать такой умной, что встречу тебя на каком-нибудь форуме или что там у вас, ботаников, еще случается… на симпозиуме. Вскружу тебе голову, затащу в постель и заставлю на себе жениться. Какие твои годы… мне всегда нравились взрослые мужчины. Только раньше я называла их – папики. Папики такие глупые, такие податливые… И когда ты станешь моим папиком, я с тобой за все поквитаюсь.

– Нет логики. Тебе нравится твое новое состояние. Ты видишь ослепительные перспективы. За что же со мной квитаться?

– За память, – сказала Женевьева, надвигаясь. – За все то, что я хотела забыть, вычеркнуть из памяти навечно и никогда о том не думать. А ты со своим проклятым изобретением все это мне вернул. На кой хрен мне все это снова? Почему я должна переживать это так, как будто все случилось только вчера?!

– Не понимаю. Что с тобой могло быть такого, о чем ты постаралась забыть?

– Не постаралась. Не постаралась, а забыла. И жила так, как ни в чем не бывало. Ты думаешь, только у тебя есть жизнь, только у тебя есть прошлое? Девчонка, личинка, что у нее-то может быть за душой… А прошлое есть у всех. Даже у личинки вроде меня. Темное, омерзительное, подлое прошлое. Я почти вылечилась от всего этого… Рассказать? Рассказать?!

– Не надо, – сказал Моисей. – Оставь это себе.

– Ненавижу, – сказала Женевьева. – Ненавижу тебя. Будь проклят и гори в аду, Моисей Сайкин.

– Ну, извини, – повторил тот непослушными губами, и вдруг обнаружил, что обращается сам к себе.

* * *

Вот уже почти неделю Моисей не отлучался из дому. Несколько раз ответив на встревоженные звонки лаборантов, пресек все контакты свирепым: «Отвалите все, у меня инсайт!» Выходил только за продуктами до ближайшей лавки и только по вечерам, чтобы не отвлекаться на сомнительные красоты ночного Мухосранска и обмены ненужными приветствиями с соседями по двору. А затем вновь приникал к клавиатуре и пытался собрать воедино все новые идеи. Идей было много и по большей части они противоречили друг дружке. Необходимо было как-то привести их к единому знаменателю, потому что он должен был существовать и существовал непременно, скрытный и неуловимый.

Умбрик никого не делал умным. Он всего лишь оживлял память. Известно, что мозг не забывает ничего, а прячет подальше, на черный день и про запас. Где все и пропадает невостребованным из-за технической недоступности и перегруженности новыми впечатлениями. И «третьим мозгом» назвать этот дополнительный информационный контур было чересчур смело. Умбрик не предоставлял новых механизмов для утилизации информационных потоков, не управлял когнитивными процессами. Все, что он делал, так это расширял оперативный простор. Точнее, пространство когнитивных функций. В это пространство – Моисей от балды назвал его «экзокортекс» – и перемещались подавленные нейрофибриллярными клубками воспоминания. В силу своей виртуальности экзокортекс не был отягощен издержками и болячками физиологической природы. Синаптические передачи в экзокортексе происходили, не встречая препятствий органического свойства. В конце концов, умбрический гель был неорганическим соединением, следовательно – проходящим сквозь его ячейки виртуальным нервным импульсам бляшки из вырожденных белков не грозили… Протез для памяти? Нет, не так: скорее, костыль, даже тросточка. На время, пока поврежденный орган не восстановится. Самое любопытное заключалось в том, что экзокортекс in statu naturali[9] можно было удалить… забрать у Капитана фальшивую тельняшку, содрать лягушечью кожу с Женевьевы… но созданное им когнитивное пространство сохранялось. Отчего это происходило? По каким физическим законам? Где таилось это мистическое пространство? То ли в резервных модулях неокортекса, в стороне от деградировавших участков… То ли вовне, в энергетическом поле, в какой-нибудь, черт ее знает, ауре, существование которой всякий ответственный исследователь должен был последовательно и решительно отвергать, оставляя эту чушь на откуп экстрасенсам, ясновидцам и прочей шантрапе… Моисей этого пока не понимал и мучился непониманием, как зубной болью. Высказанные Корженецким, а затем и Калачовым намеки на инопланетную природу умбрика, столь естественные для профанов, но неприемлемые для погруженного в тему специалиста, открывались ему в новом свете, сколь внезапно, столь и отвратительно.

Так вот, память. Сайкину очень понравился трюизм «Человек есть то, что он помнит», авторство которого установить он не сумел (впрочем, не сильно и старался). Он употребил его в своих тезисах несколько раз в форме, не предполагавшей ссылок на первоисточник, и со вкусом развил, хотя не сказал ничего нового. Человеческая память не теряет ничего и никогда? Это общеизвестно. Всякое событие, случившееся с человеком на протяжении его жизни, фиксируется и сохраняется во всей воспринимаемой органами чувств полноте. Мы помним не только образы, но и запахи, звуки, касания и ожоги, вообще всё, и возвращать, актуализировать эти воспоминания посредством ветвистых ассоциативных цепей.

И аромат воспоминаний,

Как запах тлеющих цветов,

Меня пьянит.[10]

Аромат, говорите… ну-ну. Как насчет «когнитивной чесотки» или «синдрома застрявшей песни»? Когда в мозгу всплывает одно и то же слово, утратившее от многократного повторения всякий смысл, или часами крутится старая запиленная пластинка, а игла никак не может соскочить с одной и той же музыкальной фразы? Те еще шуточки нейронных цепей! Но кто сказал, что актуализация накопленного фонда ощущений и образов пройдет безболезненно? Дева Женевьева убедилась в ошибочности такого предположения на собственном опыте, хотя и против воли. Что ж, имело место стечение обстоятельств с нулевой суммой: кому-то достался дополнительный экспериментальный материал, а кому-то – восстановленный уровень интеллекта в комплекте с ожившими скелетами в детском шкафчике.

Воспоминаньем детства я ношу в себе картинку,

Как фото старое в затертом портмоне,

Такое пожелтевшее, поблекшее, но кинуть

Его я не могу, хоть и не нравится то фото вовсе мне…[11]

В примечаниях к тексту Моисей записывал собственные мысли на тему основного сюжета. Делал это в произвольной форме, тем языком, которым не положено излагать научные идеи, а более пристало сочинять бессвязные тексты в стиле «поток сознания». Но поскольку не только жизнь, но и сознание Сайкина представляли собой вполне упорядоченные процессы, то и упомянутый поток более походил на городскую речку, заключенную в бетонные оковы для придания ей ландшафтной благопристойности. «Умбрик, откуда ты взялся на нашу голову? – писал Моисей. – Что ты такое – дар небес или адское искушение? Любое изобретение несет в себе черты того и другого, но тебя никто не изобретал специально. Тебя не предсказывали футурологи, тебя не предрекали лжепророки, еще пару лет назад о тебе не знала ни одна собака в ученом мире. И вот ты есть, и что прикажешь с тобой делать?» Или еще: «Что если все не так? Не восстановление памяти, а ее сшивание, да не суровыми нитками, а хорошим кетгутом? Отторжение клипового мышления, губительного для интеллекта, и восстановление мышления базового, сущностного, аналитико-синтетического? В подтверждение имеем эффект Женевьевы. Фигово, что это слабо объясняет феномен Капитана… Думаем, старик, думаем». И снова: «Тебя не было, но вот ты появился, и с тобой приходится считаться. Человечество достигло того уровня, когда делает открытия за пределами собственного понимания. Хотел бы я знать, какое открытие последует за тобой: Может быть, «ведьмин студень»?» Ну, и так далее в том же смятенном, несколько нервическом духе. В конце концов, главное достоинство примечаний заключается в том, что их легко можно удалить без ущерба для основного текста.

Между тем, пока Моисей занимался сочинительством, укрывшись в свой квартире, как улитка в раковине, вокруг него, в связи с ним или, напротив, вне видимой связи происходили разнообразные события.

Лаборант Блинов, оказавшись предоставлен самому себе и, не воспринимая вялые потуги Лавашова на руководство исследовательским процессом всерьез, перестал появляться в лаборатории, поскольку ушел в запой. В простой, русский, беспричинный запой. Никто по этому поводу не сокрушался, обычное дело. Ну, как ушел, так и вышел, дольше чем на три дня бунтарские порывы Блинова никогда не простирались. Алкоголь был качественный, черти с инопланетянами и мальчиками кровавыми не являлись, а без визитеров пьянство в одну харю скоро надоедало. Уже к обеду очередного понедельника Блинов сконденсировался из теней и шорохов на рабочем месте, притихший, благоуханный и взлохмаченный противу обыкновенного.

У смежников в Выхухоленске умбрик внезапно манифестировал эффект, который обозначили непонятным термином «теплая сверхпроводимость». Моисея пригласили на конференцию, но он отфутболил ангажемент лаборанту Лавашову. Тот двинулся в неблизкий путь с большой неохотой, взявши с Блинова кровавые клятвы не шалберничать в отсутствие социально ответственных сотрудников. «По-твоему, я кто, законченный чудозвон? – мрачно осведомился тот и, опасаясь получить утвердительный ответ, упредил события: – Это риторический вопрос, умник».

А спустя неделю после начала Моисеева затворничества умер Капитан.

* * *

– Как это случилось? – спросил Моисей.

Они с доктором Корженецким сидели на скамейке в одной из дальних аллей «Калачовки», подальше от сторонних глаз. Между ними, словно меч между рыцарем и девственницей, стояла фляжка из нержавейки, с водкой, уже наполовину пустая, а в руках у каждого зажат был пластиковый стаканчик. Все по-простому.

– Халатность персонала, – сказал Корженецкий. – Виновник уже наказан.

– Закопан на заднем дворе? – с горькой иронией уточнил Сайкин.

– Лаврентьич велел и для тебя там местечко припасти, – серьезно кивнул Корж. – Вот сейчас помянем Капитана…

– Не смешно, Паша.

– Я ему так и сказал. Он пораскинул умишком и согласился. Так что живи пока.

– Ты долго будешь кота тянуть?

– Одна сестричка, – без большой охоты пояснил Корженецкий, – любительница сериалов про столичную жизнь… вечером оставила пульт от телевизора в зоне отдыха на диване. Большой такой диван, в форме подковы, ты помнишь. Ящик-то она выключила, пульт положила рядом, и он закатился в щель между спинкой и сиденьем. Эта халда заболталась по смартфону, обо всем забыла и ушла по своим делам. А у Капитана бессонница. Днем он дворничал полегоньку с метлой, столярам помогал, а по ночам взял привычку слоняться по корпусам. К нему уже привыкать начали: есть у нас, дескать, собственное привидение, все как в лучших замках Британии… Присел он на тот диванчик и случайно нашарил пульт. Уж как он с ним управился, не знаю… мои старики, к примеру, с дистанционкой так и не подружились, а твои как? – Не дождавшись ответа, доктор продолжил: – Сериал давно закончился, и шел какой-то ночной эфир, с приглашенными политиками. Ну, ты понимаешь… сопли, вопли, слюни… всех порвем, кругом враги… У нас на эти каналы абсолютное табу. Только мультики и птички с рыбками. Никакой политики, никаких сериалов. Даже для персонала. Фанатка-ценительница, мать ее… Старик такого, наверное, и не видел никогда. Выпьем?

– Выпьем, – сказал Сайкин.

– Ну, сестричка вернулась, увидела такое дело, ох-ах, пульт отобрала… Капитан посидел еще немного, потом сказал негромко: «С-суки…» и ушел к себе в палату. Там его утром и нашли.

– Причина смерти?

– Сердце. Слабое, изношенное, нелеченое. Человеку почти девяносто было, что ты хочешь…

– Хочу, чтобы он был жив, – пробормотал Сайкин.

– Не получится, Мойша.

– Судмедэкспертиза будет?

– У нас все случаи смерти по умолчанию – от естественных причин. Вот разве что кого-нибудь из персонала кондратий хватит на боевом посту. Я в числе первых кандидатов, но пока бог бережет.

– Есть какая-то связь с моими исследованиями?

– Разумеется. Прямая. Ты же вернул ему дееспособность.

– Думаешь, не надо было?

– Тонкий вопрос, этический. А то и философский. Не для нас с тобой. Мое дело – за стариками присматривать, твое – науку двигать. Я раздолбай, ты циник, нам ли вершить людские судьбы? – Корженецкий разлил содержимое фляги по стаканчикам. – Мои одуванчики обычно облетают тихо. Живут как во сне, так же, во сне, и уходят. Капитану в каком-то смысле повезло. Он еще успел напоследок указать сукам их место. Но ушел с разбитым сердцем. Черт его знает, как правильно… Выпьем?

– Выпьем, – сказал Сайкин.

Корженецкий поболтал емкостью, проверяя, не осталось ли еще, и с видимым сожалением завинтил пробку.

– Теперь совсем все, – сказал он. – Да, вот еще что: Тихон Лаврентьевич велел передать, что претензий выдвигать не станет, но от дома тебе отказано. Пропуск сдашь охраннику. Пойдем, провожу.

Медленно, волоча ноги, они побрели по влажным от прошедшего дождика плитам в сторону центральной аллеи. Разговаривать совершенно не хотелось, настроение было пасмурным, как весь этот день, и душу наполняла пустота такая же серая и холодная, как небо над головой.

На ближней к главному корпусу скамье под фонарным столбом с завитушками сидела народная артистка Ариадна. Дива была наглухо упакована в гигантский махровый халат, зеленый с золотым шитьем, так что наружу торчала только седая голова на тонкой морщинистой шее, на голове не без кокетства водружена была маленькая фетровая шляпка эпохи кубофутуризма, вполне возможно – с тех времен и дошедшая, а поверх халата наброшена была камуфляжная фуфайка. Вокруг Ариадны тесным кружком скучились охранники (тот, что с пропускного пункта, и поделился с ней теплом своих одежд), доктора в бежевых комбинезонах, случайно прибившийся почетный гость в черном костюме и черном лоснящемся плаще, и даже несколько постояльцев в пальтецах и шлепанцах. Все хранили завороженное молчание, между тем как Ариадна звучным, слегка дребезжащим на верхах голосом декламировала:

Я ведаю, что боги превращали

Людей в предметы, не убив сознанья.

Чтоб вечно жили дивные печали,

Ты превращен в мое воспоминанье[12].

– Это коротенькое, – произнесла она, словно бы извиняясь. – А вот есть еще один прекрасный стих, я его очень люблю, но он довольно долгий, если вы не утомлены, друзья мои…

Аудитория невнятным гулом и деликатной жестикуляцией обозначила свою реакцию: нет, нимало не утомлены. Завидев доктора Корженецкого в компании с Моисеем, Ариадна адресовала им одну ослепительную улыбку на двоих.

– Не беспокойтесь, голубчик Павел Семенович, я совершенно благополучна, как видите – утеплена, и на мне резиновые боты, – сообщила она жизнерадостно. – К тому же внимание публики всегда согревает.

– И все же уповаю на ваше благоразумие, голубушка Ариадна Аристарховна, – с напускной строгостью отвечал Корженецкий.

– Не могу отказать себе в удовольствии, – томно вздохнула дива. – Погоды… свежий воздух… доброжелательные слушатели… Я уж, грешным делом, подумываю вернуться на сцену. Володенька Зельдин, кажется, еще лицедействует? Я могла бы играть его внебрачную дочь, мы составили бы прекрасный комический дуэт!

«Ну? – спросил Моисей одними глазами. – Что теперь имеешь возразить?»

«Это ничего не значит, – взглядом же откликнулся Корженецкий. – Ровным счетом ничего».

Ариадна скользнула по застывшему в неловкой позе Моисею синим равнодушным взглядом, явно не припоминая, где могла прежде видеть эту странную креатуру (связь с браслетом из тайского серебра, что обретался на ее запястье, очевидно, канула в прежнее беспамятное небытие), затем состроила на сморщенном лице мимолетную гримаску из разряда «Высечь бы тебя, братец».

– На чем бишь я… – произнесла она, артистическим жестом поднося прозрачную ладошку к глазам. –

Мне летние просто невнятны улыбки,

И тайны в зиме не найду.

Но я наблюдала почти без ошибки

Три осени в каждом году[13].

Поеживаясь от холода, а может быть – от покидавшего организм хмелька, доктор Корженецкий присоединился к слушателям, а Моисей тихонько отдалился. Удивительно: день уже не казался ему таким безнадежно пасмурным. Отчего бы?

* * *

Сентябрь в Мухосранске – время синоптической непредсказуемости. Старожилы помнят еще безмерно затянувшийся ко всеобщему недоумению осенний пляжный сезон. Но обычно сентябрь – это холода, дожди, мокрая скользкая листва под ногами, возиться с которой дворникам лень. Дворники как никто знают, что совсем скоро, уже в октябре, ляжет первый снег. Он, правда, сойдет, превратив городские улицы в деревенское месиво и бездорожье, но и это свинство затянется ненадолго. Потому что второй снег ляжет основательно и не сойдет уже до середины марта, а то и до первых чисел апреля.

Моисей Сайкин не спеша двигался по усыпанной в три слоя желтыми листьями узенькой аллее, которую кому-то в прошлом веке взбрело на ум назвать проспектом Просвещения. Аллея начиналась сразу от железнодорожного вокзала, по обе стороны лежал диковатый неухоженный лесопарк, и только в самом конце пешехода встречал студенческий городок политехнического института, с учебными корпусами и общежитиями, одинаково приземистыми и бесцветными.

Но если здания были обреченно серыми, то утро по неисповедимым резонам высших сил нынче выдалось солнечное. Прохладный воздух казался хрустальным, чистенькое синее небо внушало беспочвенные ожидания, в обнажившихся кронах деревьев плясала светомузыка.

Новое студенчество – небритые юнцы с чудовищными стрижками, длинноногие девицы в вампирском макияже, все без гендерных различий в татуировках и с металлическими побрякушками в самых неожиданных местах – обтекало его стайками и порознь, не принимая за своего, отторгая как инородное тело. Их разговоры были непонятны, интересы чужды, будущее туманно. Когда-то Моисей по незрелости немного печалился о том, что никогда ему не воротиться уже ни в те года, ни в те места, что почерпнутое из литературы весьма отвлеченное понятие «конфликт поколений» вдруг наполнилось безрадостным содержанием, но затем успокоился и счел, что ему и в своем поколении неплохо, а эти дивовидные существа, не сказать чтобы совсем уж инопланетяне, но с явными признаками чужеродности, пусть живут как хотят и выкручиваются как могут со всеми приобретенными эволюционными болячками вроде клипового мышления, функциональной неграмотности и прочего дерьма.

На лавочке перед техническим корпусом, в тени памятника Ломоносову, раздирающему пасть Лавуазье, как и всегда в одно и то же время, сидел старый дворник в брезентовой робе и мешковатых джинсах отечественного покроя. Лицо его, неподвижное, загорелое на свободных от седой щетины участках, напоминало языческую маску. Из-под утратившей всякие формы истрепанной бейсболки торчали седые космы. Пробегавшие мимо студентики приветствовали его возгласами: «Нахимычу респект!» Дворник, казавшийся глубоко погруженным в какие-то свои архиважные размышления, отвечал рассеянными кивками.

Моисей, чтобы не уделать брюки, пристроился на краешке лавки.

– Привет, отец, – сказал он.

Дворник Нахимыч кивнул, не поворачивая головы.

– Как спина? – спросил Моисей.

– Побаливает, – невнятно откликнулся дворник.

– Я же приносил тебе мазь, – сказал Сайкин с укоризной.

– Не помню, – промолвил дворник, всем своим видом демонстрируя нежелание поддерживать беседу.

Моисей тяжко вздохнул. Он ненавидел эту обязательную часть свидания за ее предсказуемость и безысходность.

– Я хочу, – произнес он раздельно, – чтобы ты перебрался из своей конуры в мой дом. Я хочу, чтобы ты был рядом. Хочу за тобой присматривать, заботиться о тебе.

Дворник покосился на него в некотором смятении.

– Я вас не знаю, – сказал он усталым голосом. – Не могу принять помощь от незнакомых людей. Это унизительно.

– Ты мой отец, – сказал Моисей. – Я твой сын. Что унизительного в том, что сын хочет заботиться об отце?

– Не помню, – проронил старик. – У меня нет никого. Я один. Я должен быть здесь. Я здесь живу.

Все как обычно. Никаких отклонений от раз и навсегда прописанного сценария. С того самого дня, как Моисей Сайкин вернулся из заграничной стажировки и узнал, что его отец, профессор политехнического института, в одночасье потерял память, утратил собственную личность, но по злой насмешке природы сохранил единственную связь с реальностью через формулу: его место здесь, среди серых институтских корпусов, и нигде больше.

– Хорошо, – сказал Моисей, придвигаясь.

Дворник попытался отдалиться, но было некуда, лавка уже закончилась.

– Это не помощь, – продолжал Моисей. – Это подарок. Ни к чему не обязывающий. К празднику. Какой нынче праздник? День Бородинского сражения?

– Уже прошел, – сказал дворник безучастно, словно прочтя строку из книги, что шелестела страницами в его сознании.

– Неважно, – промолвил Моисей, цепко держа старика за сухую безвольную кисть и торопливо натягивая на запястье браслет из серого материала. – Что у нас там еще… день патриота, день программиста, день пирата, что в общем-то одно и то же… Подарки принимать ты можешь, твое самоуважение от этого не пострадает…

– Напульсник, – вдруг сказал старик, с любопытством поднося браслет к самым глазам. – Раньше так называлось.

– Это и сейчас называется так же, – сказал Моисей.

* * *

Моисей Сайкин, ты мне вовсе не нравишься. Это я, автор, тебе говорю. По мне так ничем ты не отличаешься от того же авторитетного бизнесмена и депутата Калачова, что бы ты о себе ни думал. Несмотря на европейский лоск и элитарные ухватки, ты как был, так и остался плоть от плоти своего родного города, и ты ничем не лучше самого ничтожного из его горожан. Ты холоден, как замороженный минтай, и глух, как дверной плинтус. Ну, там еще много разных сравнительных оборотов, неприятных для твоей самооценки… Не спорю, внутри тебя действительно прячется маленький живой человечек, но чтобы до него достучаться, нужен очень большой кулак. И все же: если тебе удастся то, что ты затеял, равно как и депутату Калачову достанет денег и терпения на все его благие дела, если все вы «часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла»[14], вам спишется очень многое. Не знаю, что там решат наверху, тамошние пути неисповедимы, но я, автор, прослежу за вами здесь.

Вергилин без Кармазина

Вечер. Прохлада. Накрапывает непременный дождик. Тишина – вернее, то состояние, которое принято называть тишиной в городах. То есть отсутствие человеческих голосов и всевозможных звуков, издаваемых транспортными средствами, начиная от сигналов и заканчивая визгом шин при резком торможении. Остальным, что без усилий укладывается в понятие «белый шум», можно пренебречь.

Вергилин сидит на скамье в пустом зале ожидания. Он один во всем здании вокзала. В руках его вчерашняя газета, которую он держит вверх ногами. Все, включая кассира, давно ушли, что неправильно, поскольку ожидается еще один проходящий поезд, последний на сегодня, и существует исчезающе малая вероятность, что из городской мглы внезапно вырвется ошалевший от спешки и предчувствия свободы потенциальный пассажир, которому совершенно немотивированно захочется взять билет и унестись отсюда прочь, куда угодно, только бы подальше от суеты, от забот, от самого себя. Но никто не верит в это чудо – ни кассир, ни обитатели славного города Мухосранска с неугасшими еще страстями к перемене мест, ни тем более Вергилин.

Он ждет. Он все время кого-то ждет. Кого именно – тайна сия велика есть, сторонним людям знать не дано, а сам он ни за что не сознается.

За те годы, что он ждет, на перрон ступили личности весьма примечательные, просто примечательные и непримечательные вовсе, числом не более десятка. Со всеми он провел долгие часы в прогулках и беседах о материях и предметах окружающей реальности. И всем без изъятий надоел хуже горькой редьки. Но ни один не высказал ему в лицо ни слабейшего упрека. Верно, потому что воспринимали Вергилинскую ничем не выдающуюся персону в качестве души этого города.

Они и сами не подозревали, насколько были близки к истине.

Хотя Вергилин никакая не душа, а обычный горожанин, с постоянной пропиской, трудовой книжкой и страховым свидетельством пенсионного фонда. В это трудно поверить, но у него есть семья. И он действительно путеводитель на общественных началах.

Экспансивный, вспыхивающий по поводу и без такового начинающий поэт Пукшин читал ему поэмы под сенью ротонды в парке культуры и отдыха имени Бессчастного.

Отставной майор-десантник Худой, что недавно воротился из горячей точки, делился с ним замыслами фронтовых записок и пытливо интересовался, как тут насчет питейных заведений и женщин облегченного поведения.

Колумнист Бодролюбов пытался заразить его фрондерским нигилизмом и ухитрился за один день посетить и охаять все театральные учреждения города. Справедливости ради нужно заметить, что коли начать с утреннего спектакля в театре юного зрителя, в обед посетить филармонию, а ввечеру поспеть в драму и комедию, то останется еще время на какой-нибудь растленный ночной клуб вроде «Шары-Залей» или «Конь в Пальто».

Прибывшие в разное время, но сходные между собой, как разлученные в детстве близнецы, незадавшиеся литераторы Недостоевский, Удостоевский и Стоудоевский плакались ему в жилетку о несовершенствах мира и процентах за ипотеку.

Все они ушли.

Не умерли, а просто ушли. Растворились в Мухосранске, подобно кускам пиленого рафинада в стакане кипятка. Разумеется, физически они продолжают существовать где-то и как-то, но отныне у каждого из них своя отдельная мухосранская жизнь.

Вергилин ждет.

Проходящий фирменный поезд причаливает к перрону. В зашторенных окошках вагонов теплится свет. Проводники, зевая, спускаются на влажный асфальт и тут же подымаются обратно, в тепло и уют.

Нынче никто не прибыл. Не вошел в зал и не застыл озираясь, в поисках моральной поддержки и указующего перста. Как, впрочем, и утром.

Вергилин не выглядит разочарованным. Он умеет ждать. И довольствоваться малым.

Он знает, что буквально через полчаса прискачет на всех парах электричка, из которой посыплются дачники пенсионного возраста, какие-нибудь студенты, ну, и Кармазин, отвыступавшийся перед читателями, полный свежих впечатлений разного свойства. «А, это вы, – скажет он немного раздраженно. – Неужели меня дожидались?» – «Не вас, – ответит Вергилин. – Но днесь уж видно не дождусь». – «Днесь!» – фыркнет Кармазин насмешливо, и его настроение сразу же исправится. Затем он процитирует какого-нибудь классика: «Где колыбель его была, там днесь его могила…» – «Откуда это?» – «Из Жуковского, кажется». Затем они покинут вокзал и спустятся в город, и польется обычная беседа ни о чем и обо всем, и опустится вечер, и город поглотит их.

Сноски

1

Н. В. Гоголь. Заколдованное место.

2

«Вот прекрасная смерть» (франц).

3

А. С. Пушкин. Элегия.

4

Н. В. Гоголь. Заколдованное место.

5

Михаил Успенский. IQ для хомяка и суслика.

6

Отсылка к известному стихотворению А. С. Пушкина.

7

Вынужденно, по необходимости (лат.).

8

Ж. Л. Кювье. Рассуждение о переворотах на поверхности земного шара и об изменениях, какие они произвели в животном царстве. Пер. с франц. А. Е. Жуковского.

9

В натуральном виде (лат.).

10

Максимилиан Волошин. Письмо.

11

Эдвард Хирш. Спина моего отца. Пер. с англ. А. Головко.

12

Анна Ахматова. «Как белый камень в глубине колодца».

13

Анна Ахматова. Три осени.

14

Иоганн Вольфганг Гёте. Фауст. Пер. Б. Пастернака.

Content

Евгений Филенко
Мухосранские хроники (сборник)

Кармазин и Вергилин

Исход

Прогулки с Вергилиным

Этимовирус

Прогулки с Вергилиным

Языковой барьер

Прогулки с Вергилиным

Звездное эхо

Прогулки с Вергилиным

Сеча при Кудыкиной горе

Прогулки с Вергилиным

Роман века

Прогулки с Вергилиным

Дочь морского бога

Прогулки с Вергилиным

Пашквиль

Прогулки с Вергилиным

Пролетая над рекой Гадюшкой

Кармазин без Вергилина

Лягушечья кожа

Вергилин без Кармазина

Сноски