Норматов Нодир

Если я когда-нибудь стану муравьем…

Нодир Норматов

Если я когда-нибудь стану муравьем…

(рассказ)

Как я сюда попал? Да знаете, говорят, что я отравился. Чем отравился, как это случилось — я и сам не понимаю. Но ничего, у нас тут в реанимации довольно уютно. Меня зовут Шералибай…Откровенно говоря, по гостям я не очень люблю ходить, натура у меня такая. А в тот день выпил я всего-то пиалушку кислого молока да съел сухой лепешки кусок. Может быть, это случилось потому, что искал я тогда райскую травку, а попробовал вместо нее что-то другое, совсем уж неизвестное?

Не знаете райскую травку? Я тоже раньше не слыхал. В наших местах много таких растений, о которых никто еще не слыхал. Да и откуда узнаешь? Пока ты в гостях, тебя только и откармливают, — когда там интересоваться разными травками? Да нет, конечно, в гостях в общем неплохо, но понимаете, почему-то всегда так получается, туда, куда ты хочешь пойти — не приглашают, а куда у тебя и ноги не идут — там должен сидеть. И внимательно слушать все, что тебе говорят, а интересно тебе или нет — это уж дело десятое.

Поэтому я уж как приезжаю в свой кишлак, стараюсь сам обежать поскорее всех своих родственников, чтобы им потом не пришлось меня приглашать. Некоторые обижаются, так прямо и говорят:

«Шералибай, дорогой, зачем же ты так? Нам ведь тоже хочется посидеть, отдохнуть… по поводу того, что ты приехал!»

Вот как! Не я им, значит, нужен, а повод… Ну, все это в общем ерунда. А потом я обхожу свои тайные любимые места, за кишлаком. Хрустальные родники Даур-кургана, старинную крепость… У нас ведь вода — это и счастье, и радость, и жизнь, и свет.

И вот однажды, когда я шел в ту сторону, чтобы сократить путь, проходил я мимо кладбища. Кладбища у нас устраивают на холмах. Место было такое заброшенное… Все оно заросло дикими травами, старые могилы просели, да и новые выглядели не лучше.

Прежде чем свернуть к кладбищу, спустился я к роднику у тропинки. Трава возле него была сочная и зеленая. Я зачерпнул воды и напился, а когда поднял голову, на берегу ручейка в глаза мне бросилась диковинная голубоватая травка. «Что-то похожее на кинзу», — подумал я, сорвал стебелек и поднялся на холм, где было кладбище.

В побуревшей траве холма, как змеиный след, тянулась муравьиная дорога. Муравьи шли по ней бесконечным караваном. Прямо как мы, когда выезжаем на уборку хлопка! Только движение тут было не одностороннее, муравьи торопились и туда и обратно.

Их было так много, что я невольно подумал: тут ведь и электронная машина не успела бы сосчитать! И как-то незаметно для себя куснул кончик стебелька, который держал в руке.

Вдруг в ушах у меня зазвенело, кровь ударила в голову, а какая-то необыкновенная сила так пригнула меня к земле, что я от неожиданности зашатался.

Когда я пришел в себя, то увидел, что сижу возле муравьиной дороги и удивляюсь, что она так вытоптана. Но самое интересное — я начал различать сначала какой-то писк, а потом тоненькие нежные голоса. Обрывки разговоров. Это было похоже на еле слышный телефонный разговор, когда испорчена линия.

Что такое?

Я огляделся, но никого не увидел.

О, аллах! Неужели это разговаривают муравьи?

Я чувствовал себя как во сне. А во сне, сами знаете, чего только не бывает! Можно и полетать, и со зверями поговорить.

Но тут я явно был свидетелем таких странных сцен: муравьи говорили друг другу:

«Привет!»

«Будь здоров!»

«Ну ладно, я побежал!»

Кто торопился направо — тащил с собой сухие травинки, букашек, семечки. А те, кто налево, — видимо, бежали на работу. И никто не нарушал правила движения, никто никому не мешал. И что интересно — тот, кто бежал без груза, здоровался первым! Когда я все это осознал, у меня невольно вырвалось: «Ничего себе!»

— Чем же это ты так восхищаешься, уважаемый человек? — вдруг услышал я тоненький голос где-то совсем близко.

Я оторопел. Это мне?! И стал искать того, кто это произнес.

— Да вот я, тут, возле твоей ноги. Осторожно только… — отозвался голос.

Я пригнулся и увидел рыжего муравья.

— Что тебя удивляет? Что ты стал нас понимать? — Кажется, муравей был очень доволен. — Хочешь, я объясню тебе, отчего это случилось? Помнишь голубоватую травку, которую ты сорвал возле родника? Кто-то из наших видел это. Ну вот, а заглядевшись на муравьиную дорогу, ты попробовал ее. Теперь ты будешь и слышать и понимать нас до заката солнца. Так скажи все-таки, почему же ты произнес: «Ничего себе!»? Что тебя так удивило?

Я не мог вымолвить ни слова.

Наконец, сглотнув комок в горле, попробовал ответить:

— Конечно, удивительно. Такая узенькая дорожка, движение двустороннее, а никто ни с кем не сталкивается.

— Это потому, что ты сравнил наше движение с дорожным движением у людей. У вас и дороги широкие, и знаки стоят, а все равно вы сталкиваетесь, верно?

— Откуда это тебе известно? — разинул рот я.

— Ну как же мне не знать… Все, кого ты тут видишь, — мы же не просто муравьи. Мы ведем свое происхождение от человеческого рода.

Это уже был какой-то бредовый сон.

— Да неужели? Может, нас из одной глины лепили?

Рыжий муравей ничего мне не ответил. И вдруг остановил худого поджарого муравья, который старательно тащил какую-то травинку.

— Уважаемый Предводитель, разрешите мне до заката солнца кое-что объяснить этому человеку.

Поджарый муравей выпустил травинку и быстро ответил:

— Разрешаю тебе, мудрец. Такая встреча не часто случается. Не скрывай ничего. Что есть, то и говори. Кому еще и сказать, как не человеку.

Он произнес это, взвалил на себя травинку и пустился в путь.

Как странно. Я, конечно, не думал, что их предводитель будет сидеть в мягком кресле, но, по крайней мере, полагал я, он должен находиться где-то в центре муравейника и хотя бы считать, кто сколько былинок притащил.

И снова заговорил рыжий мудрец:

— Ты не поверил мне… Но все-таки выслушай меня, может быть, я сумею тебе объяснить. Дело в том (возможно, ты это и раньше подозревал), что мы — создания разума. Мы произошли из той части разума, которой люди при жизни не пользовались, из их нераскрытых возможностей. Теперь эти люди умерли, ушли из жизни. А мы существуем дальше. Когда мы были людьми, мы вечно вредили друг другу, завидовали, ошибались — ну, в общем, жили как все. А теперь, когда мы стали муравьями, у нас появилась возможность жить иначе. Теперь мы живем по другим законам.

— А почему же ты тогда не говоришь на человеческом языке? — спросил я его.

— Человеческий язык — это условность. Язык любого живого существа — это язык сердца. И все языки основаны на чувствах. Главное — понимать суть. Человек тоже недалек от языка сердца. Но он так озабочен! И давно уже верит не своему сердцу, а звукам, которые он слышит.

— И чем же это мы, люди так озабочены, по-твоему? — спросил я.

— Ну, допустим, всякой официальщиной, формальностями, канцелярщиной. Или я не прав?

Я не знал, что ответить, и пожал плечами.

— И вот что особенно печально: если вовремя не разбудить, не использовать спящие зоны разума, они потом не восстанавливаются.

Что я мог ему ответить! Я не мудрец, чтобы решать такие проблемы. Откуда мне все это знать? Да, а откуда он-то все это знает? Может быть, этот муравей ведет свое происхождение от какого-нибудь знаменитого мудреца? Но что-то я не слыхал, чтобы в нашем кишлаке жили когда-нибудь большие философы и мудрецы.

Осторожно я стал расспрашивать:

— Скажи мне, а откуда у тебя такие мысли?

— Ну как же. Ведь в этой земле похоронены люди, которые когда-то сочиняли великие книги. Да и потом, мы всегда стараемся делиться тем, что знаем.

— А зачем вам это нужно?

— Чтобы понять свои ошибки и заблуждения. И рассказать потом таким, как ты, тем кто отведал однажды райской травки.

— И часто к вам приходят те, кто ее попробовал?

— Нет, — грустно ответил муравей. — Ты знаешь, не часто. Проходят долгие годы, но редко кому удается напасть на эту травку. И то, придя сюда, некоторые верят нам, а некоторые — нет. Но все равно мы стараемся рассказать то, что знаем.

— Скажи мне, пожалуйста, а давно в последний раз был у вас человек, который попробовал райскую травку?

Муравей задумался.

— В прошлом году приходил тут один…Муминбек Отчаянный.

Я вспомнил этого человека. Муминбек был сумасшедший. И я сказал об этом муравью.

— Почему ты так считаешь? Ведь стоит тебе сказать людям, что ты понял муравьиный язык, и тебя тоже станут считать помешанным.

И вдруг я припомнил, что Муминбек никому не давал убивать насекомых. «Они — тоже божьи создания! Не смейте их трогать!» — говорил он. И тогда я почему-то вдруг поверил муравью, понял его правоту. О чем бы еще спросить его? Появилось ощущение, что сейчас мне приоткроется завеса над чем-то необыкновенным.

— А скажи мне, как же все-таки выглядит тот, другой мир?

— Но никакого другого мира нет.

— Может быть, и ада нет? И рая тоже?

— Конечно, нет. Все это глупости.

— Что же получается? Значит, ты — атеист? Может быть, скажешь, и бога нет?

— Конечно, его нет. Есть мироздание. И нет ничего более непостижимого, чем силы мироздания.

Мы оба замолчали.

— Ну что, — спросил наконец муравей, — так мы и будем играть в вопросы и ответы? Или…

— Что — или? — испугался я. Разговор так увлек меня! А вдруг он теперь убежит, уйдет по своим муравьиным делам.

— Вот что я тебе предложу, — сказал муравей. — Во-первых, если ты хочешь, я могу пригласить тебя к нам. Сегодня у нас как раз торжества — любовные танцы.

— У вас бывают любовные танцы?

— А как же, — ответил он. — Только у нас все это делается без лишних расходов, — добавил он, и мне почудился легкий оттенок презрения в его словах.

— Как это?

— Откровенно говоря, когда мы становимся муравьями, у нас появляется возможность пересмотреть свою прошлую жизнь. И отчасти ее исправить. Ну вот возьми такой факт: человек женится. Если у него много денег, он, что там скрывать, может взять любую красавицу, правда?

— Да, пожалуй, не так уж ты и не прав, — смутился я.

— Ну вот. А теперь признайся: если парень любит девушку, он жениться на ней может. Для него это не проблема, лишь бы захотел. А если девушка любит парня?

— Понятно. Но если девушка выразит свою любовь сама — что же останется от ее обаяния?

— Это с твоей точки зрения! С точки зрения человека, — поправил меня муравей. — Отсюда многие ошибки. Если бы во всем мире выбирали женщины, то род человеческий стал бы куда умнее и здоровее.

— Может быть… — уклонился. — Но что же тогда будет с нашими правами?

— Да нет, я думаю, конечно, что согласия мужчины все-таки будут спрашивать.

— Ты что, в прошлой жизни был женщиной? — попытался я его поймать и засмеялся.

— Да ну, что за глупости? — возмутился муравей. — Я был мужчиной. Таким и остался. Ну ладно, а предложение мое ты обдумал?

— Да я бы с удовольствием… Но… как же я попаду в муравейник? Ты же видишь, я какой?

— Тело останется здесь. Я притронусь к тебе, и твоя суть, душа твоя пойдет со мной.

Я струсил. Мне не хотелось оставлять свое тело. Что мне там делать, если мое тело останется без хозяина? Я как-то привык к нему за двадцать восемь лет, и наяву ни разу еще его не оставлял, по-моему. Как это я его оставлю?

Муравей, кажется, понял, что со мной происходит, и вздохнул:

— Все-таки человек — это только человек. Боишься, да? Ладно. Тогда я могу предложить тебе вот что: расскажи мне о себе все. Все, что у тебя на душе, даже то, что ты сам от себя прячешь. Говори все — может быть, я смогу тебе помочь.

Я ждал от него чего-то необычного, но такого предложения, признаться, не ждал.

С тех пор как я стал работать в газете, я все время выслушивал чужие откровения. Но кто выслушает меня? Одна только белая бумага, которая, конечно, терпит все, но ни посочувствовать, ни посоветовать не может.

А если получалось так, что находился человек, который меня выслушивал, то он обычно считал: «Ну что ж, он журналист, мало ли что выдумывает!» И после того как один прямо так мне и заявил, я вообще перестал говорить с людьми о себе.

И вдруг такая удивительная возможность!

Не долго думая, я стал рассказывать о себе.

Говоря о себе, мы чаще всего как-то незаметно любые события и факты оборачиваем в свою пользу. Обычная человеческая слабость, стремление к самоутверждению, что ли. Но в разговоре с муравьем мне почему-то этого не понадобилось.

Немного послушав меня, он сказал:

— Брось ты мне излагать свою биографию. Мне интересна история твоей души. Вот о чем стоит говорить…

— Ну, это труднее… — ответил я. — Я уж и не знаю… Ты же все-таки муравей!

— Ну что ж. Если не хочешь — не говори.

Не хочешь! Как никогда в жизни, я хотел говорить! И кому, кроме этого муравья, я мог бы рассказать о своей душе? Ведь чувства свои я всегда скрываю. Только изредка, если выпью, вдруг начинаю выставлять их напоказ, как женщина свои украшения. И бедные мои подавленные чувства с нетерпением ждут — когда же я выпущу их на свободу? Ну-ну, заглянуть, что ли, что там у меня завалялось, в сокровищнице моей души? А… вот что…

«Я — есть! Я — существую!» — самое первое чувство человека. Открытие самого себя. Оно мелькает и скачет, как солнечный зайчик. Как трудно его изловить!

Когда родилось это чувство, мне было четыре года. Тогда я, конечно, не знал, сколько мне лет. Как сейчас вижу — праздник, той у нас во дворе. На всю жизнь врезалась в мою память эта картина. Позже я узнал, что той этот был в честь обрезания моих братьев. Старшему тогда исполнилось восемь лет, а среднему — шесть. Значит, мне как раз и было четыре года. В тот день я без конца повторял строчки, которым меня кто-то научил:

«В честь того, что ты мужчиной стал,

Посадил я орех в саду…»

Откуда у меня в руках появилась глубокая глиняная чашка с горячей шурпой? Не помню. Шурпу эту я должен был куда-то нести. И только я сделал первый шаг, как налетел на того, кто сидел на ковре, и шурпа вылилась ему на плечо. Человек вскочил, схватившись за обожженное плечо, но вдруг задержался на месте, наклонился ко мне и сказал: «Да ничего, ничего…Не плачь». На глазах у него самого блестели слезы, а улыбка была вымученная. До сих пор я не могу забыть его лица: он прощал меня сквозь слезы. Это был мой двоюродный брат.

Прошли годы. И однажды я напомнил ему об этом. Он показал мне следы ожога на своем плече. Мне стало не по себе. В смущении я смотрел ему в глаза и вдруг увидел в них то же самое выражение, что и тогда.

До сих пор в моем сердце живет благодарность за его великодушие. И озаряет всю мою жизнь.

Потом, когда я мысленно выхожу из его дома и прохожу через сад, это прекрасное чувство вдруг исчезает. А сердце наполняет ненависть. И я возвращаюсь в свои восемь лет. И невольно ощущаю на губах вкус граната. Вот он я, восьмилетний, перелезаю через глиняный дувал и попадаю в сад. Срываю крупные гранаты и прячу их за пазуху один за другим.

«Быстрее, быстрее, бежим!» — шепчет мне в ухо мой дружок. И внезапный громовой голос сверху: «Стой». Мой дружок тут же исчезает за дувалом, а я каменею на месте.

Чьи-то руки клещами хватают меня за горло. В глазах темнеет, и я начинаю задыхаться. Волосатая страшная лапа вытаскивает у меня из-за пазухи гранаты. Кто-то усатый, с выпученными злобными глазами хохочет мне в лицо. Это сторож колхозного сада — Гани-ака. Он подводит меня к высокому дереву и, показывая на небольшой холмик, говорит: «Вот, видишь? На этом месте я зарезал одного человека и закопал его. А теперь зарежу тебя!» И вытаскивает нож. Нож сверкает на солнце, я перестаю дышать и больше уже ничего не помню. Через сутки открыл я глаза. Лежу в своей постели и никак не могу поверить, что я еще жив. Трогаю руки, голову, ноги — жив!

«Зачем же ты туда полез, дитя мое? — горестно спрашивает меня моя мать. — Ведь в нашем саду сколько хочешь гранатов!»

«Ребенок есть ребенок, — заступается за меня моя бабушка. — В доме бедному ребенку делать нечего, а надо бы побольше его делом занимать!»

«Но ведь он дитя! Разве можно было его так пугать? Да будь он трижды проклят, этот старый дурак, Гани!» — возмущается мама.

Я пролежал в постели несколько дней. Не мог встать. Потом все-таки встал. Но с тех пор отчетливо помню, впервые в жизни родилось у меня в душе чувство ненависти. Прошли годы. И даже если какой-нибудь человек вызывает у меня ненависть, я сразу вижу в нем Гани-ака. И, вспоминая о нем, я всегда пытаюсь понять: откуда в этом человеке было столько жестокости?

В прошлом году Гани-ака умер. Я проходил мимо его ворот с одним другом, и тот мне сказал:

— Давай зайдем, надо бы выразить соболезнование его жене.

С трудом я согласился. Жену его я представлял себе такой же злой и хмурой женщиной. Но на самом деле она оказалась печальной, мягкой, с нежным взглядом. Неожиданно для себя я смутился. Но отношение мое к Гани-ака не изменилось. Наоборот, мне почему-то стало обидно, что у него была такая нежная и хорошая жена.

Рассказывая об этом муравью, я спросил, не знает ли он чего-нибудь о человеке по имени Гани-ака? Его ведь тоже недавно похоронили на этом кладбище.

— Да, я его знаю, — спокойно ответил муравей. — Видишь ли, его прадед три столетия тому назад был палачом.

— Ах вот как?!

— Да, — ответил муравей. — Сам понимаешь, наследственность. Но, между прочим, должен тебе сказать, что тот самый Предводитель, который разрешил мне поговорить с тобой — он ведь и есть Гани-ака.

Я открыл рот, но сказать ничего не сумел. А потом мне стало обидно: как же это так, такой злодей стал у них Предводителем? И тут пробился…

— Да нет, — сказал муравей, хотя я ничего не произнес вслух, — у нас предводителем становится как раз тот, кто очень много работает. Ведь грехов у него было знаешь сколько? Вот теперь, став муравьем, он и старается искупить их и бегает больше всех.

— Но ведь ты сам сказал — наследственность. Куда от нее денешься? Неужели, став муравьем, он изменился?

— Но, понимаешь, как бы это тебе объяснить… Я же говорил — мы возникаем из нераскрытых возможностей человека, из самых лучших, самых добрых его побуждений. Так что ты его ни в чем таком не подозревай, пожалуйста. Лучше рассказывай дальше.

— Хорошо, — уверенно ответил я и задумался.

— Да тебе не обязательно говорить, ты думай! Просто думай. Вспоминай. И я узнаю, что происходит в твоей душе. Вот я только слегка прикоснусь к тебе — и мне все будет понятно.

Какое-то удивительное спокойствие охватило меня. Я обнял руками колени и склонил голову. И обрывки воспоминаний понеслись передо мной.

Многое можно вспомнить. Но бывают события, которые могут возникнуть как на экране, даже в цвете, будто кто-то показывает тебе кино. Может быть, когда-нибудь все, что есть у тебя на душе, можно будет записать на магнитную ленту. Но пока приходится обходиться без этого. Я закрыл глаза и начал смотреть кино своего детства.

Маленький глинобитный домик. Прихожая и спальня. Не знаю почему, но я уверен до сих пор, что этот домик красивее, теплее и просторнее всего, что я знаю и видел. Жило в нем восемь душ. И нам не было тесно! Теперь я удивляюсь: прошли годы, у меня у самого семья в пять человек, мы живем в трехкомнатной квартире с ванной и телефоном, но еле-еле мы в ней как-то размещаемся! В чем дело? Может быть, муравей объяснит эту загадку?

— Ты оторвался от земли, — тихо говорит мне друг-муравей. — А кто не чувствует земли — тому и в небе покажется тесно.

«Пожалуй, он прав, — думаю я. — Вот вчера моя дочка нарисовала на обоях солнце. И сколько жена ее ругала! А я в этом возрасте? Мне тоже было шесть лет. Я выцарапал на стене нашего дома свое имя — этому меня научили старшие братья. Когда это увидела моя мать, она улыбнулась и сказала мне: «Мальчик мой, а ведь стенка-то живая! И как же ей, наверно, больно!» И я, маленький совсем человек, от этих слов опомнился, и в душе моей родилось чувство жалости. Даже теперь, когда я вижу исцарапанные, изрезанные стены, душа моя сжимается. Как мне хочется, чтобы такое же чувство появилось и у моих детей! Но такие чувства не возникают сами по себе. Для этого нужно уметь любить все сущее, весь мир. А если человек не понимает, что это такое, надо разбудить его. Вот какие мысли мучают меня по ночам. Я уверен: если у человека нет милосердия, он способен на любое преступление.

А мир… мироздание. С какого времени я начал его осознавать? Не помню. Нет, пожалуй помню. Только один день. Пленительный, длинный и волшебный день моей жизни, когда я был так безмятежно счастлив.

…Берег горной реки. Рядом — желтая степь. Мальчику одиннадцать лет. У него черные глаза и побуревшие, выгоревшие на солнце волосы. Он косит горную полынь «дикий веник». Чуть поодаль бродит ишак, маленький, длинноухий, с круглыми детскими глазами.

На загривке у ишака ранка, стертое место, куда чаще всего тыкают острой погонялкой. На эту ранку без конца нападают оводы. Ишак прядает ушами, вздрагивает. Оводы не отстают. Тогда он вдруг падает на спину и катается по земле. Мальчику жалко ишака. Он собирает в большую охапку скошенную полынь, устраивает ее на спине ишака. Пора ехать. Он садится позади охапки. Горький и теплый запах полыни ласкает ноздри, чувствуется еще острее. Будто снова слышит он над ухом мягкий голос матери: «Веники-то уж давно не годятся. А завхоз такой скряга — новых не дает. Тут бы и железные веники стерлись».

Медленно тронулся ишак. Не доходя до арыка, он остановился. На берегу лежит куча кизяка. Ишак так долго обследует и нюхает ее, что мальчик теряет терпение. Голыми пятками он бьет по упругим бокам, но ишак не двигается с места.

С возмущением мальчик размахивается погонялкой и тычет в самую ранку на загривке. Ишак взвивается на дыбы, как арабский скакун, и, рванувшись вперед, прыгает через арык. Мальчик, потеряв равновесие, соскальзывает в песок. И хотя ему не больно, он плачет. От того, что ишак его сбросил. Вставать ему не хочется. Он долго рассматривает муравейник в траве, откуда-то сверху прямо на него пикирует жук и гудит рассерженно. Вокруг тишина, если не замечать стрекотания цикады, которую слышно с другого берега арыка. Вот уж и совсем не больно. Теперь он лежит на спине. Небо чистое, солнце скоро сядет. А в последних лучах его парят два ястреба. Он следит за их полетом. Они летят в сторону Черных гор. Потом поворачивают к Белым горам и тихо растворяются в синеве.

Зачарованно заглядевшись на горы, он встает с места. Оказывается, там, где солнце всходит, — Белые горы, а где заходит — Черные.

С того дня он начинает думать и о солнце, и о горах, и обо всем, что видит вокруг. И всю жизнь с удовольствием вспоминает запах полыни, горький, теплый запах полыни, нагретый за день песок. Этот мальчик — я. Но, к сожалению, это все уже прошло, давным-давно это все позади.

— Не печалься, — тихонько говорит мне муравей. — Когда ты тоже станешь муравьем, ты обязательно вернешься к тем дням и душа твоя сольется с мирозданием. Ладно. Лучше ты расскажи мне, что тебя волнует сегодня. Об этом расскажи. Так мало уже осталось до захода солнца.

— Ну что ж тебе рассказать? Что ты, золотая рыбка, что ли? Ты ведь не можешь исполнить мои желания… Понимаешь, я не привык делиться горем. Поэтому и друзья и враги считают меня скрытным.

— И все-таки, попробуй рассказать мне о своем горе, — мягко, но настойчиво попросил муравей.

— Ну, если уж говорить правду… меня мучает ответственность за свои слова. До сих пор мне стыдно, что восемь лет тому назад я написал лживые хвалебные слова про одного человека для того, чтобы мне дали отдельную квартиру. Хотя она и так полагалась мне по очереди. Понимаешь, я назвал его «глубокоуважаемый», хотя прекрасно знал, что никто его не уважает. Теперь это слово «глубокоуважаемый» берет меня по ночам за горло и душит: «Как мог ты предать меня? Отдал этому подлецу… Почему ты так обесценил меня?» Я просыпаюсь и думаю: откуда во мне это свойство — предавать самого себя? Этот сон повторяется уже восемь лет. Скажи, когда-нибудь я избавлюсь от него?

— Нет, это у тебя никогда не пройдет. Мудрые люди считали, что уценить слово, сделать его фальшивым — тяжелейшее преступление. Ну ладно. Я еще поговорю об этом, когда мы все соберемся, — может быть, и удастся как-то оправдать тебя.

— Знаешь, ведь не только слова на меня обижались, чувства тоже. Однажды в чужом городе, где никогда не бывал раньше, встретил я красавицу. Она была прекрасна, как… ну, не знаю… как сверкающая луна! Интересно, что я сразу узнал ее! Хотя никогда, ни разу в жизни не встречал ее раньше. Мне показалось, что я знал ее всегда. Может быть, тысячу лет. Я узнал ее по глазам. И глаза ее рассказали мне все. Все, что было между нами тысячу лет назад. И ты знаешь, что самое поразительное: она тоже узнала меня!

Мы разговаривали без слов.

И вдруг я опомнился. Ведь у меня жена, дети. Как я могу позволить себе чувствовать все это, то, что сейчас безмолвно происходит между нами. И я устыдился. А может быть, побоялся, что я, такой сильный, такой самостоятельный, навсегда попаду в плен к этой родной мне душе.

И я взнуздал свои чувства.

«Нет, это минутная слабость, — сказал я себе. — Стоп. Назад! Это сейчас пройдет»!

«Ложь! — кричали мне мои чувства. — Ты струсил!»

И до сих пор стыд за это преследует меня. До сих пор, постоянно и неотвязно. И мне нечего себе сказать.

— Знаешь, такое чувство не одного тебя преследует, — заметил муравей.

— Да, и вот что еще… — торопился я. — Наверно, из-за всего этого сердце мое стало каким-то трусливым и неспокойным.

— С виду ты никак не похож на труса. И в душе твоей, по-моему, нет страха.

— Нет, — покачал я головой, — это не так. Недавно один мой знакомый прямо в глаза сказал мне, что я трус. Он сказал это, чтобы поссориться со мной. Но я доказал ему, что я не трус, — знаешь, как я ему вмазал!

Но в тот вечер, вернувшись домой, я вдруг понял, какую глупость сделал. Ведь на самом-то деле я, конечно, трус, я же чувствую постоянный и неотвязный страх в своем сердце.

Скажу тебе причину: дом мой стоит на углу улицы, двор открытый, автострада рядом, и я все время боюсь, что дети мои, играя, попадут под колеса. Прошлым летом единственный мальчик нашей соседки упал в люк и погиб там. Ему было два года. И вот когда я услышал, как рыдала эта женщина, в сердце моем поселился неистребимый страх.

Недавно жена сказала мне удивленно, выключая телевизор: «Оказывается, в мире больше боеприпасов, чем продовольствия». И посмотрела на детей. Теперь я боюсь и за нее. У нее бывают приступы астмы. Ей совсем нельзя волноваться, от волнения она задыхается. Ну что тебе еще сказать, друг ты мой, муравей? Вот солнце уже заходит, время наше кончается.

— Я не знаю, как вылечить тебя от страха. Ожидающий беды уже в беде. Я посоветуюсь. И если мы все вместе найдем выход — я обязательно найду способ сообщить тебе. Прощай, мой дорогой, — сказал он и скрылся.

С тех пор я больше никогда его не встречал.

Каждое лето, когда я приезжаю в родной кишлак, обязательно прохожу мимо кладбища. Ищу райскую травку. Внимательно разглядываю каждого муравья — не тот ли? И вот прошло уже несколько лет, но никто пока ничего мне не сообщал.

И знаете, я уже и не жду. Потому что ведь я тоже когда-нибудь потом в конце концов стану муравьем и тогда мы с ним встретимся.

Но меня волнует другое: когда я уже буду муравьем и вдруг однажды выйду навстречу людям, что я им отвечу на их мучительные вопросы?

Больше всего я думаю теперь об этом.

Вот, пожалуй, и все.

Да, кстати, забыл сказать, ведь иногда такие состояния бывают у каждого, когда не знаешь, наяву ты или во сне… Какая-то жизнь между явью и сном… По-моему, это был тот случай. Но самое главное — во всем этом не было ни слова лжи…

Об авторе

Норматов Нодир родился в 1950 году в селении Пашхурд Сурхандарьинской области.

В 1972 году окончил Ташкентский государственный университет, работал ассистентом режиссера и редактором по диафильмам Республиканской студии документальных фильмов, в журнале «Саодат».

С 1978 по 1982 год заведовал отделом изобразительного искусства в журнале «Совет Узбекистони санъати».

Автор прозаического сборника «Кугитангские рассказы», повести «Сокровище», опубликованной в журнале «Ёшлик».

Переводил произведения писателей братских республик на узбекский язык. Написал сценарии диафильмов «Новый год» и «Джантемир» по мотивам произведений Уйгуна.

Content

Норматов Нодир Если я когда-нибудь стану муравьем…

Нодир Норматов Если я когда-нибудь стану муравьем… (рассказ)

Об авторе