Виктория Волгина

В чужом пиру

(Московские были)

Все события этого повествования вымышлены, все имена есть плод воображения автора, любое совпадение с действительностью прошу считать случайностью.

Постсоветским женщинам с любовью посвящается

«Малое стадо»

Что за резон, что за веселье

В чужом пиру искать похмелье?

Из записей Леры весной 2005 года: «Что-то сломалось в обычном течении моей жизни за последние годы. Что-то в ней не так, какая-то во всём неправильность. Мой мир как бы раскололся, исчезла целостная картина, остались только отдельные фрагменты. Жизнь как-то прокручивается, но меня почти не касается. Почему? Что со мной происходит? Понимаю, что имеет место кризисный возраст, ну ещё муки нереализованных возможностей, ну финансовая безнадёга… Но не это ощущаю главной неправильностью. Так что?»

Понимание пришло к ней позже: на самом деле истинной, глубинной причиной её мучительного состояния, этой неправильностью было то, что жизнь зазияла пробелами, прострелами и пустотами, в ней начали вдруг образовываться пресловутые чёрные дыры, куда безнадёжно и безвозвратно стали уходить люди, некогда составлявшие её цельный мир.

В том мире была мать, одно существование которой уже делает человека любимым; была сестра – единокровная, единоутробная, единомысленная – другой такой не будет; была подруга Милка, с которой держались вместе со студенческой скамьи, крепко спаянные прошлым.

Мать унесла с собой ту любовь, без которой каждый на этом свете остаётся сиротой; сестра – второе Лерино «я» – её непохожую копию; Милка – молодость и беспечность. Вдруг как-то не с кем стало поделиться сокровенным: «А знаешь…», «А что я тебе расскажу-у…» Стало почти некому задать тот самый вопрос: «А помнишь?..» Ужас этих потерь был загнан на самое дно подсознания и лежал там тяжёлым камнем.

Самое удивительное, что два года спустя после написания этих строк, Лера в телевизионной передаче услышала от старой писательницы слова о пустотах и чёрных дырах в определённый период её жизни. Поразительно, как совершенно разные люди в разное время могли одинаково ощущать и выразить эти ощущения одинаковыми словами! Психологи потом объяснили, что это называется «находиться в одном качественном потоке».

Бреши образовывались и от другого рода потерь. Были и ныне здравствующие приятельницы, которых Лера сама вычеркнула из своей жизни. Когда-то ей казалось, что это её лучшие друзья, и она очень искренне к ним относилась. Но в какие-то моменты выявилось такое непонимание ими самой Лериной сущности, что даже просто поддерживать отношения оказалось невозможным. Выявилось, что каждая держала за пазухой свой камешек и вела придирчивый счёт сделанному для Леры и не сделанному Лерой для них. И всё сразу было кончено. Их потерю Лера тоже очень остро почувствовала, потому что привыкла доверяться тем, бывшим.

Правда, среди пробелов оставались поддерживающие её существование крохотные островки – островки дружбы и доверия. Те истинные зёрна, что отделились от плевел. Но их катастрофически не хватало. Давно уже Лера с одной из островитянок ищут когда-то им очень близкий и дорогой, затерявшийся в океане жизни и времени остров. Пока напрасно – исчезнувшая Атлантида молчит.

От неё остались лишь письма, пахнущие дружбой, да фотографии двадцатилетней давности. «Дорогая Атлантида, – летит в эфир их зов, – где ты? Была ли ты? Или ты всё же миф?»

Подступившее в результате потерь чувство вселенского сиротства заставило Леру задуматься, как, кем и чем заполнить душевный вакуум.

Духовные и информационные дыры успешно соседствовали с банальными и тривиальными, но погибельными пустотами в бюджете. Позади остались чёрные девяностые, в паучьих сетях которых Лера одиноко билась вместе с несовершеннолетней дочерью. Работала тогда в школе, и без того мизерную зарплату учителям не выплачивали по два-три месяца, а полагающиеся за методлитературу деньги выдавали мешками краснодарского риса. Лера продавала его всему подъезду.

Помнит она, как потихоньку, собравшись вместе, плакали в уголках школы безмужние училки, чьи дети падали в голодные обмороки в общественном транспорте.

Через год арестовали заврайоно.

Помнит она, как однажды, отдав дочери в школу последнюю мелочь, сама поехала на работу без гроша в кошельке. Зав. школьной столовой кормила таких безденежных в долг. До школы – пять остановок. Примерно на третьей в троллейбус впрыгнули контролёры, три здоровых мужика бандитского вида. Да это, наверное, и были бандиты, судя по их лексикону и повадкам. Они тогда, по слухам, с липовыми удостоверениями и таким образом «зарабатывали». Наглая рожа нависла над Лерой:

– Плати штраф! Ах, у тебя нет денег?! А ну открой кошелёк, может, там у тебя миллионы?! – издевалась рожа. – Куда едешь, где ты работаешь? Хо, в школе! Смотрите, – торжественно, на весь троллейбус возгласила рожа, – учительница!! Да чему же ты можешь научить детей?! Обманывать?!

Мордовороты взяли Леру в кольцо и вывели через две остановки от школы. Лера стояла, зажатая между ними. Переглянувшись с двумя подельниками, главный скомандовал:

– А ну чеши отсюда! Марш!

И Лера помаршировала, две остановки. когда пришла объясняться к директору из-за опоздания, то молча разрыдалась. Директор также молча опустил глаза.

Помнит, как не выдали отпускные деньги в то лето, когда дочь поступала в институт. как, встав в четыре часа утра, собирала бутылки, чтобы потом сдать их, и на вырученную мелочь дочь смогла бы доехать до института на вступительные экзамены. Рацион их в то лето – одна картофелина в день на каждую. картошка покупалась на жалкую пенсию, которую дочь получала за отца.

Помнит, как ушла из школы прямо на улицу, разносила почту, убиралась в офисах – там платили живые деньги. Тогда же занялась частной деятельностью – гувернёрством. Это был уже конец девяностых. стало полегче. Попутно, через знакомых, устроилась работать «подснежником» в одну руководящую структуру. Платили мало, но был неполный рабочий день и запись в трудовой книжке. До двух часов – «подснежничество», с двух до восьми – ученики, после – корректорская работа на дому. всех этих денег хватало, чтобы не голодать и не холодать. Доработалась до гипертонического криза. Нет, не скопила Лера к новому веку капитал, не разбогатела… Это тоже толкало её изменить жизнь.

Была ещё причина бегства из настоящего. Работая «подснежником», Лера так окунулась в ложь и фальшь отношений, так испачкала душу, что ей грозили неминуемые болезни и бог весть ещё что. Надо было спасаться.

И вот постепенно, исподволь, ещё тихо-тихо в Лерино сознание стал проникать чеховский мотив. от месяца к месяцу он креп, и уже, как вместе взятые сёстры, она стала мысленно твердить: «В Москву!!» может быть, новые лица, события, судьбы восстановят разбитую мозаику её жизни, заполнят пустыни, может быть, спасительно пополнится бюджет, может быть, очистится душа от фарисейской скверны…

Тогда была извлечена из прошлого, из далёкой юности, удалая и бесшабашная Динка, любительница и прожигательница всего на свете – художница. Когда-то жизнь свела их в одной школе, в одном классе затянутого паутиной городка Энска, куда родители привезли Леру в трёхлетнем возрасте. Когда-то они составляли неразлучный школьный дуэт в прямом и переносном смысле. Лера вела первую партию, Динка – вторую, в терцию. Лера потом благополучно спаслась из городишка в областном центре, Динка, отучившись в художественном, вернулась в пенаты и впоследствии стала дизайнером. По работе Динка часто ездила в Москву и была в ней как рыба в воде. А для Леры Москва была неизвестной планетой. Она даже за колбасой в былые времена не ездила в столицу.

И вот списались, созвонились и вместе, единодушно, на этот раз в унисон, вместе запели чеховскую песню.

Оказалось, что за то время, которое Лера не общалась с Динкой, старая подруга перенесла тяжелейшую операцию, еле выкарабкалась на этот свет, проявив недюжинную силу духа. Будучи одиноким человеком, Дина осталась без средств к существованию. До пенсии по возрасту ещё не дотянула, а третья группа инвалидности, которую ей дали, практически ничего к средствам не добавляла, да и её сняли через год. Продуктами помогали родственники из деревни и бывший муж. Гордая Динка ничего ни у кого не просила, всем говорила, что ей необходима растительная диета, и питалась салатом из одуванчиков, корнями каких-то растений и молоком. Тем не менее выкарабкалась вместе с Луизой Хей, но в полной нищете. Беспросветность была во всём, и Динка, по Энской традиции, поехала в Москву работать. Выдержала два года и сбежала, оставив там нажитые на одуванчиках килограммы. Полгода она уже дома, и Лерино предложение снова поехать в столицу её обрадовало – пусть небольшие, но деньги.

Лера, с рекомендациями и почётными грамотами, дёшево продавать себя не собиралась, она знала, что труд опытной гувернантки оплачивается в Москве хорошо.

Добыв в Интернете телефоны каких-то московских агентств, Лера с Динкой их все обзвонили, везде услышали: «Приезжайте, мы вас любим!» и стали собираться в дорогу.

Этот путь в неизвестное всё же немного страшил осторожную и абсолютно неавантюрную Леру, тем более что Динка, как нарочно, принялась рассказывать страшилки из её жизни в Москве. Будто хозяева увозили её для испытания на какую-то дачу, где по периметру двора были вырыты какие-то ямы, что подвергалась она гипнозу и психолингвистическому зомбированию… Лера все эти байки приписала живому воображению художницы, но стало тревожно. И тогда она прибегла к давно забытому, но испытанному средству.

В их семье хранилось старинное, 1800 года издания, Евангелие, и бабушка научила внучек пытать судьбу, наугад открывая страницу. С душевным трепетом открыла Лера Евангелие и прочла: «Не бойся, малое стадо…» Поражённая таким точным и однозначным ответом, Лера отмела все страхи, сомнения и успокоилась от удивительного ощущения: будто сам Всевышний отечески погладил её по голове. Не страшило даже то, что ехали практически в никуда, не имея ни адреса, где остановиться, ни телефона, с кем созвониться. А в карманах лежало по тысяче рублей. Но ведь недаром Он шепнул: «Не бойся…». В последний момент на вокзал Динке принесли один московский номер телефона. С ним и тронулось «малое стадо». Дочь была оставлена на божью волю.

На этом местное время в нашем повествовании заканчивается и начинается время московское.

* * *

Ранним утром вышли Лера с Динкой на московский перрон под бравурную музыку марша «А я иду, шагаю по Москве».

– Шагаю-то, шагаю, но вот куда? – подумала вслух Лера.

– Определим где-то вещи и побежим сразу по агентствам, – сказала многоопытная Динка.

Здесь она была коренником, а Лера пристяжной. И Динка потащила её в какую-то гостиницу, где жить было очень дорого, а вот вещи оставить на хранение – сущий пустяк. И день понёсся от агентства к агентству. И разные, очень разные это были агентства. И разные в них были люди. В одном полусонные девицы никак не могли найти нужные анкеты и сказали им, как незабвенной Фросе: «Приходите завтра»; в другом Лерин город назвали Мухосранск – как потом поняла Лера, это обычное для москвичей название любого города, кроме Москвы; в третьем молодая, энергичная, коротко стриженная битый час внушала им, что они – прислуга, и пусть засунут свои амбиции куда подальше. В четвёртом молодая женщина – менеджер, не сказав с Лерой и двух слов, не видя документов и не имея о ней представления, поразила Леру, когда изрекла:

– Вы у нас Скорпион.

– Но как?.. – покачнулась на стуле Лера.

– Я это почувствовала, – был ответ.

В дальнейшем Лера убедилась в неколебимой вере москвичей в астрологию, парапсихологию и всевозможную магию.

В одном агентства были похожи: в каждом Лера с Динкой оставляли по сто рублей за анкету. Таким образом избавившись к вечеру от семисот рублей, полуживые, они наконец подумали о ночлеге. Динка достала заветный номер и из последнего агентства позвонила. Женский голос ответил и рассказал, как добраться по адресу. У названного метро дождались Лера с Динкой нужный автобус и в тяжёлой борьбе преодолели турникет.

В Лерином городе турникетов в автобусах не было, поэтому она храбро заскочила первая, а Динка с деньгами осталась в конце очереди. Очередь стала напирать и плющить Леру о турникет. Лера пыталась через всю очередь дотянуться до Динки, но не была булгаковской Геллой, и рука её до Динки так и не доросла. Пришлось Лере со своими восьмьюдесятью пятью килограммами проползать под турникетом к вящему веселью молодой части пассажиров. Отдышавшись, Лера и Динка спросили у водителя, где им нужно выходить, на что тот ответил:

– Не знаю.

Удивившись, путешественницы стали спрашивать у пассажиров, причём Динка говорила, что выходить им надо через три остановки. Пассажиры отвечали, что через три остановки такого адреса нет. За окнами вечерело, на улицах зажглись фонари. В панике Лера стала опять пытать водителя, но тот уже вообще превратился в глухонемого.

– В кустах ночевать будем, – прошептала Лере на ухо лукавая Динка.

Забоявшись такого оборота событий, Лера стала громко взывать к состраданию москвичей. Народ безмолвствовал… И вдруг тишину разрезал мощный шаляпинский бас:

– Бандеровский недобиток!

Повернувшись, изумлённые Лера с Динкой увидели на одном из передних сидений тщедушного маленького человека с кейсом на коленях. Мощный голос принадлежал ему и обращён был к водителю. Узрев союзника, Лера с Динкой сели рядом с мужчинкой.

– Чернобыльский мутант! – выдал новое обвинение бас.

Услышав про мутанта, Лера с Динкой мелко затряслись и стали сползать с кресел. Продолжая обличать «бандеровца», мужчина сказал своим подзащитным, что он давно этого «гада» знает, и что тот нарочно, «проклятый блакитник», не говорит приезжим русским людям их остановки.

– Вы наша последняя надежда, – сказали «Шаляпину» смиренные подруги. Тогда он поведал, что их остановка на краю света, что дальше только лес и волки, и он сам имеет несчастье там жить. Окончательно приникшие к нему попутчицы стали нервно ждать конца пути и предложили было ему стать их Сусаниным, на что оперный голос резонно пробасил:

– Ну нет, Сусанина постигла плохая участь!

Когда они наконец вышли на своей остановке, «Шаляпин» быстренько свернул куда-то в сторону, а Лера с Динкой прямо перед собой, через дорогу, увидели дом с ярко освещённым номером 3. Каким образом в Динкином сознании перепутались номер дома и третья остановка от метро, неизвестно, но хорошо уже было и то, что они вообще добрались. Сумасшедшее путешествие длиною в день окончилось. На московской окраине тихо лежала ночь. Они перешли дорогу и вошли в тёмный спящий двор, окружённый громадами домов спального района. И неожиданно очутились в оазисе, где пахло мокрой землёй, осенними цветами и умиротворением. Лера с Динкой сразу поняли, что они на земле обетованной, что здесь их приютят и обогреют. Совсем по-деревенски копошилась в газоне какая-то женщина.

– Кого вы ищете? – спросила она. – Ах, Катю.

И опять, как в деревне, закричала, подняв голову вверх:

– Катя, Катя, к тебе приехали!

На пятом этаже распахнулось окно:

– Пусть заходят.

– Понятно, – сказала женщина в газоне, оказавшаяся консьержкой, и открыла Лере и Динке дверь подъезда. Так ступили они на Катину территорию.

* * *

Тот, кто сказал: «Не бойся…», слов на ветер никогда не бросал. И послал двум чужачкам в Москве ангела-хранителя в образе простой русской женщины Кати. Она и впрямь была ангельской породы: кроткое лицо и абсолютно незащищённая от мира душа, что вызывало в Лере чувство страха за неё. Но, может быть, напрасное – покровитель её был всемогущ.

Она родилась в тенётном городке Лериной – Динкиной юности и прожила там бессчастную жизнь с пьющим и злым мастеровым мужем. Горькая Катина жизнь была подробно рассказана писателем с аналогичной фамилией ещё в начале двадцатого века. «Вот ведь какая штука, – думала Лера, – века уходят вместе с идеологией, но не переводятся почему-то на Руси злые мастеровые мужики, пьющие и бьющие, равно как и кроткие женщины, их жёны – „битые, мятые, клятые“».

Всю замужнюю свою жизнь проходила Катя, обвязанная платком по самые глаза, потому что её семейное счастье было, как говорится, на лице. На вопросы любопытных она отвечала, что больна. «Сука» – самое ласковое Петькино слово для Кати. Не нравилась еда – тарелка на пол или в окно, кулак по столу:

– Ушибу!

А уж когда случалась зарплата, то хоть святых выноси! И попробуй откажи в ночных утехах такому.

– Убил бы, – говорила Катя.

За жизнью родителей поневоле следили глаза подрастающего сына. И его будущая жизнь будет копией с жизни родителей, но в ещё худшем варианте.

– Зверь, – скажет потом о сыне сама Катя.

Но наказал-таки Бог Катиного мужа, видно, наступил предел Его терпению: разбил Петьку паралич. И семь долгих лет выносила Катя из-под него судно. Не ропща тянула она лямку, сводила концы с концами, живя только огородом, – работать не могла: кто же будет Петьку обихаживать? Ещё спасала жена брата, работавшая в ресторане, сумками носила еду для неё. Выросший сын кричал:

– Выбрось его на улицу или отрави! Надоели его стоны и дерьмо!

– Сынок, – плакала Катя. – Это же отец.

– Ты всё забыла? Ты забыла?!

Нет, не забыла, но знала твёрдо, что лежачего не бьют, и что убогого обижать грех. И жалела беспомощного уходящего Петьку. А он под конец жизни даже научился человеческие слова ей говорить.

И наступит день, когда сын, успевший обзавестись собственной семьёй, выгонит мать с параличным отцом прямо на улицу. Кате какое-то время спустя купит комнату в общежитии племянник, живущий в Москве. Там, в общежитии, и умрёт наконец параличный, развязав Кате руки. Полученная свобода открыла ей нерадостную картину: в городке полный разграй и раздрай, работать негде, жить не на что. Население исчезло. Оно, как большая стая, поднялось и перелетело в сытую Москву. Пришла и Кате мысль о Москве: надо зарабатывать, не век же ей жить в общежитии. Ко всему прочему, не было уже сил смотреть на зверства сына, забивавшего жену на глазах у ребёнка. Не раз спасала Катя сноху с внучкой, прятала у себя среди ночи, но ведь на всю жизнь не спрячешь… Тут приехала из Москвы жена брата, спасавшая их когда-то от голода, и собрала Катю с собой.

– Поживёшь пока у племянника, – сказала она.

И, обмирая от страха, Катя поехала в Москву. Родственница нашла ей работу – ухаживать за лежачим больным. Но Катя уже была в этом деле профессором, да и больной был человек интеллигентный, Катю не материл. Ухаживала она за ним, как за мужем, в обиду опекунше не давала, близко к сердцу принимая страдания больного. Хозяйка, падчерица больного, известная дама из мира искусства, платила ей мало, «для вашего региона достаточно», и частенько, под злую руку, обижала безответную Катю и отчима. И опять немало слёз было пролито. Но через год больной умер, и мадам сама нашла Кате работу няни у своих знакомых, дав ей блестящую аттестацию.

И Катя попала в мир новых для неё отношений. Её теперешние хозяева, интеллигенты профессорско-академических корней, хотели влить в свою слишком очищенную среду человека из народа, простую няню Арину Родионовну. Опытным научно-исследовательским глазом они сразу определили, какой «некупленный клад» эта женщина, к тому же не привыкла к хорошему и много не запросит. И Катина судьба на годы вперёд была предрешена.

Застенчивая Катя стеснялась жить в семье и хотела сбежать сиделкой к одинокой старушке. Тогда хозяева выделили ей однокомнатную квартиру в их же доме. И Катя при жизни попала в рай. Подумать только, совсем одна, совсем отдельно – хоть пой, хоть голой ходи! Новые молодые хозяева были пылко и трогательно влюблены друг в друга. Не читавшая Шекспира Катя, не зная другого сравнения, называла их, тридцатилетних, «Ромео и Джульетта». Свою любовь эта пара распространяла на весь окружающий мир. Краешком, отголоском эта любовь касалась и Кати.

– Тётя Катя, мы тебя любим! – стала слышать она каждое утро и каждый вечер. Может быть, и не стопроцентно искренние, слова эти тоже сделали своё дело. Катя стала расправляться и преображаться.

Когда через год она приехала в свой городок, эту новую Катю не узнали. В светлых бриджиках и светлых сабо, в лёгкой маечке, с лёгким каштановым каре на голове и улыбкой – такой её никто даже представить не мог. Но уже такой увидели Лера с Динкой, когда она открыла им дверь квартиры.

Открыла Катя дверь и засмеялась. Лера с Динкой переглянулись: что смешного? Но Катя объяснила:

– Мне позвонили и сказали, что приедут на несколько дней две девочки. Но что-то уж слишком вы взрослые девочки!

Засмеялись и взрослые девочки. И сразу с Катей стало легко и просто.

Соискательный марафон

Они, наивные, и вправду думали побыть у Кати несколько дней, а там на работу. Но на три долгих месяца задержалась Лера у Кати. И Катя сполна проявила свою ангельскую сущность. Денег за проживание не требовала.

– Заработаешь и отдашь! – успокаивала она Леру.

Поддерживала Леру морально, когда та падала духом:

– Лера, не переживай, найдёшь работу, все находят, и ты найдёшь.

И не оставляла материально: давала деньги в долг.

Лерино соискание затянулось из-за её неопытности. Она хотела устроиться домашним учителем с проживанием и не рассматривала другие заказы. В конце концов в агентствах её убедили, что это нереально. Реально – няней. Тогда Лера смирилась и стала искать заказы на нянь к детям четырёх-пяти лет, но тоже с проживанием. Заказов с проживанием намного меньше, чем без, примерно десять к одному, да и то в основном к грудным детям, что Лера категорически отвергала. В общем, она ограничила себя многими рамками.

Москва быстро преобразила Леру: сбросила лишние килограммы, стёрла с губ яркую помаду, стянула юбки, платье и засунула в брюки. Это через пять лет Москва вспомнит о том, что она женщина, вновь наденет юбки и сарафаны, но в 2005 она была сплошь мужеподобной. Закончив преобразование, Москва дала Лере сильный пинок: «Вперёд! Быстрей! Успей!» На этом ускорении Лера и носилась по агентствам.

На предлагаемые в агентствах пятьсот долларов Лера идти не хотела, а хитрые менеджеры, видя новичка, больше не предлагали.

– Вы поработайте пока за эти деньги, покажите себя, ведь Москва вас не знает. А на Рублёвку вы всё равно не попадёте, – говорила в одном агентстве бывалая тётка и предлагала за пятьсот долларов идти на троих детей. А Лера не любила, когда её принимали за дурочку.

– У меня уже нет времени показывать себя, – говорила она, имея в виду свой возраст, и отказывалась от нахальных предложений. Она решила терпеливо ждать своего часа.

Так пролетел месяц. Водоворот агентств, соискателей и работодателей всё больше засасывал подруг. Много чего они узнали, услышали и увидели за это время. Например, что нянь могут выбирать по весу. Для одной работодательницы главным было, чтобы няня весила именно пятьдесят четыре килограмма, ни больше и не меньше, а все остальные нянины достоинства были дополнением. Для другой – чтобы няня была длинноволосая блондинка. Третья искала няню, одетую не хуже неё. Почти все требовали нянь без золотых зубов.

– Скоро, наверное, будут открывать няням рты и, как у лошадей, проверять зубы, – предположила Лера. Настроение портилось, а соискание продолжалось.

И был однажды такой случай. Катя, видя их страдания, дала новый телефон агентства. Подруги позвонили, ответил мужчина (?!), предложил свидание у метро. Наши соискательницы согласились и поехали. Их встретил обаятельный блондин лет сорока, представившийся Константином, и повёз куда-то на метро. Всю дорогу он говорил о детях, о родителях, о нелёгкой работе агентства. Когда они наконец вышли из метро, Константин привёл подруг в странно пустынное помещение с огромным портретом неизвестной женщины на стене. Как водится, он взял с Леры и Динки по сто рублей за анкету и стал очень красноречиво рассказывать о каких-то собраниях агентства под водительством женщины на портрете, совал им какие-то стихи странно жуткого содержания. Динка начала толкать Леру под столом ногами и говорить:

– Нам очень некогда!

Мужчина нехотя умолк, насовал в руки пачки новых стихотворений и обещал обязательно позвонить. Выйдя на улицу, Динка первым делом швырнула свои и Лерины пачки в мусорницу и сказала:

– Психолингвистическое зомбирование!

Лера на нервной почве так стала хохотать, что на неё оглядывались. Отсмеявшись, она сказала:

– Хорошо, хоть живыми выбрались, только и потеряли, что двести рублей.

Придя домой, спросили Катю, откуда у неё этот телефон.

– А в газете нашла, – простодушно ответила Катя. Два дня потом звонил и убивался Константин – скорее всего сектант – что птички упорхнули.

Был ещё странный случай с Лериным устройством. В одном агентстве ей предложили работу с частыми выездами из Москвы и хорошей оплатой. Лера поинтересовалась, как частыми и почему выездами?

– Такая работа у родителей, у них постоянные командировки в другие города, – ответили ей. Лера согласилась пройти собеседование. Менеджер повезла соискательниц на какое-то предприятие, где собеседование проводил посредник. Даже не родители. И тут выяснилось, что нужно не часто выезжать из Москвы, а совсем из неё уезжать… в Сургут. На весь срок договора. Сильно озадаченная, Лера обещала подумать. Но на следующий день вдруг позвонили из агентства и взволнованно сказали:

– Ни в коем случае не отвечайте на звонки тех людей! Это аферисты!

От чего Бог спас Леру, она так и не узнала.

Был ещё один эпизод Лериного устройства на работу. В одном из агентств Лере предложили работу в загородном доме с девочкой пяти лет. Она поехала на следующий же день.

Шагая по лесной тропинке к посёлку, Лера увидела идущую навстречу женщину. Женщина изо всех сил махала ей обеими руками. «Сумасшедшая», – струхнула Лера. Но странная женщина приблизилась, и выяснилось, что это няня, и шла она из той семьи, куда направлялась Лера. «Вы, наверное, к Вике?» «Да», – удивилась её прозорливости Лера. Женщина вздохнула: «Из нашего агентства все уже перебывали здесь. Эта история длится второй год. Всё никак не могут на ком-то остановиться». Она внимательно посмотрела на Леру: «Ну, что ни делается – делается к лучшему. Удачи вам». И пошла дальше тропинке. Лера озадаченно смотрела ей вслед.

Посёлок оказался симпатичным, и симпатичные люди встретили Леру. «В этом доме живёт любовь», – думала она, проработав в нём положенные три дня. Ей было приятно слышать шутливые имена, которыми называли друг друга родители Вики. Видеть их сидящими за столом поздним вечером и мирно беседующими. «Согласие и лад», – определила Лера атмосферу семьи.

«Атмосфера возникла не сама по себе, – рассказывала мама Вики. – Я первые несколько лет сидела дома с дочкой. Но стала замечать невнимание мужа, его отдаление от семьи, поздние приходы. И хотя сама я из мира искусства, решила уйти в бизнес мужа, стать деловой женщиной. А дочке взять няню. Теперь у нас с мужем общие интересы, нам есть о чем поговорить, и иногда я даю мужу повод поревновать меня». Она смеётся. Потом грустнеет. «А вот с дочкой беда, она ни с кем не хочет быть, кроме меня».

Девочка Лере понравилась. Вика сразу вовлекла её в игру, и все три пробных дня промелькнули в играх. Игры были в сказки, а Лера и Вика в них – персонажами. А на прогулках Лера рассказывала Вике разные истории из книг, которые Вика ещё не знала. Мама не могла нарадоваться их дружбе. Трудности начались, когда Лера стала настаивать на занятиях. Трудиться Вика не хотела. Дальше – больше. Выяснилось, что Вика почти совсем не спит по ночам. Перед сном Лера рассказывала ей сказку, потом включала магнитофон, где были записаны мультики, и Вика на какое-то время засыпала под них. Поздно ночью вдруг оживала радионяня. «Лера, Лера», – неслось из аппарата. Сонная Лера приходила к Вике и сидела рядом, пока та не заснёт. Не успев как следует заснуть, Лера вновь поднималась от сигнала радионяни. Однажды мама, услышав бесконечные Лерины хождения, сама пошла к Вике, и Лера услышала три крепких шлепка. После этого наступила тишина.

Две свои недели Лера провела с головной болью.

Однажды Вика сказала: «Няня, ты знаешь, а я очень хитрая». И искоса взглянула на Леру. «Да? – удивилась та. – В чём же твоя хитрость?» Но Вика только улыбнулась. В чём же была её хитрость, выяснилось позже.

Вика настолько привыкла к разнообразию нянь, менявшихся через три пробных дня, что ей уже казалось ненормальным быть постоянно с одной няней. Даже с которой дружила и с упоением играла. Через первые три дня Лериной работы она спросила маму:

– А завтра у меня будет какая няня?

Мама ответила, что теперь всегда будет Лера. Лера не особенно обратила на это внимание. Через следующие три дня последовал тот же вопрос. Через неделю вопрос опять прозвучал. Получив всё тот же ответ, видя безнадёжность положения, ребёнок применил свою «хитрость». Под конец второй недели Вика сказала маме, что Лера называла её плохими словами. Мама знала, что это не так, дом прослушивался и просматривался. «Дочка, это не так. У меня есть маленький телевизор, в котором я вижу и слышу всё, что происходит дома. Я знаю, что няня не говорила тебе плохих слов. Да вот и Оксана (домработница) никогда не слышала от няни плохих слов». Но Вика уже «закусила удила». «Мама, верь мне, а не им», – яростно кричала она. Мама поняла, что Вика уже ни за что не откажется от своих слов. Она закрыла тему и спустилась с Лерой в кухню. «Лера Викторовна, не обращайте на неё внимания. Она же ещё глупенькая». Лера, уязвлённая до глубины души предательством маленького человека, к которому успела привязаться, после бессонных ночей, перегладив гору одежды (полагалось раз в неделю), была не в состоянии контролировать себя. Она молчала, комок в горле перекрыл дыхание, слёзы беззвучно капали в Викину манную кашу.

Наверное, она повела себя непрофессионально, наверное, можно было сгладить и обыграть ситуацию, но Лера за всю свою жизнь так и не научилась переносить предательство.

Утром мама холодно сказала Лере, что они с мужем советовались всю ночь и решили отдать дочку в детский сад.

Эти симпатичные Лере люди, ни разу не обидевшие её, относившиеся к ней с уважением, и расстались с ней хорошо: оплатили обе недели и папа поблагодарил Леру за работу. Но мама Леру игнорировала и, позвонив в агентство, чтобы объяснить причину неподписания договора с ней, сказала, что девочка жаловалась на няню.

* * *

Осень тем временем спешила к холодам, и сезон торговли живым товаром достиг апогея. Вот когда Лера, скитаясь по агентствам, увидела, как отдельные малые стада, кочующие с чахлых своих пастбищ на жирные московские нивы, сливаются в одно огромное, разноплеменное, разнокалиберное и разновозрастное стадо. Потом-то Лера уже знала, что многим, очень многим овечкам из этого стада достанутся в Москве лишь полынь-трава да разрыв-трава…

За соискательный период Лера успела попасть в одном из агентств на телесъёмку. Как потом оказалось, снимались кадры для будущего сериала о «злых нянях» «Чужие в доме». Познакомившись за это время в агентствах со многими прекрасными, образованными женщинами, Лера была твёрдо убеждена, что из сотни, может быть, и найдётся одна паршивая овца, да и ту из жадности, по дешёвке работодатели взяли где-нибудь на Курском вокзале. А хорошее, как известно, стоит дорого. Лера до сих пор считает, что все эти истории – простое сведение счётов.

Когда ей случалось видеть в мыльных фильмах типа «Никогда, никому и ничего» и «Всегда, всем и всё», что няня встала на равную ногу с хозяйкой да ещё командовала ею, Лера сардонически смеялась. К тому времени она не понаслышке знала, что нужно пройти жесточайший отбор из десяти-пятнадцати человек, из которых, как правило, выберут трёх на пробные дни, и в этот свой пробный день ты должна вывернуться наизнанку, вылезти из кожи, чтобы понравиться ребёнку, маме, папе и челяди – стать лучшей из трёх. А потом умудриться как-то прижиться на возможно долгий срок, засунув чувство собственного достоинства кое-куда, как советовала короткостриженная в агентстве в начале Лериного пути.

«Им, этим женщинам, – записывает Лера, – оставившим дома, мужей, детей, внуков, совершенно бесправным, на московские гроши содержащим семьи в своих безработных энсках, я посвящаю строки, которые можно отнести ко всем российским женщинам всех времён»:

Любовью всё любимое укрыв,

Отечества бессменные мессии,

Мильоны хрупких плеч соединив,

Обыденно вы держите Россию.

Кариатиды нынешнего дня,

Держитесь, милые, крепитесь,

От всех напастей белый свет храня,

Себя, самих себя поберегите…

* * *

Одновременно с соискательными треволнениями возникло ещё одно. Леру сильно стала беспокоить Динка, которая начала нести околесицу. Лера помнила её удалой и бесшабашной, но трезвомыслящей и адекватной. Однако происходило странное. Придя как-то домой после очередных соискательных гонок, Динка показала Лере царапину на щиколотке.

– Видишь, – сказала она, – это берут кровь на анализы и проводят опыты.

Лера так и села.

– Кто берёт?!

«Зачем у них брать кому-то кровь, да ещё таким мудрёным способом – из щиколотки?!» – подумала Лера.

– ЦРУ, – ответила Динка. – Ты, Лера, новичок в Москве, а я за два предыдущих года кое-что узнала.

– Но Дина, – не сдавалась Лера, – это же ты сама поцарапалась где-то. Ведь у меня нет таких царапин.

– Ты не знаешь Москвы. У меня все те два года были такие же царапины, я же тебе рассказывала, что со мною проделывали.

В другой раз они стояли на платформе станции метро, ожидая поезда.

– Видишь тех двух мужиков? – спросила Динка.

– Вижу, – ответила Лера. – Они ждут поезд.

– Нас пасут, – многозначительно сказала Динка.

Лера удивлённо на неё взглянула, но ничего не сказала.

«Может, это переодетые милиционеры, – подумала она. Может, в Москве такая бдительность из-за угрозы терроризма». Но ЦРУ, да ещё кровь из щиколотки… Нет, это бред. Опровергать Динкины слова Лера не стала и диагноз ещё не поставила.

Вскоре им пришлось расстаться. У Динки не выдержали слабые нервы, и она согласилась на первую попавшуюся работу сиделки с маленькой оплатой. В течение всего месяца её работы у «старухи» Динка регулярно звонила Кате и Лере, дрожащим голосом рассказывая о безобразиях своей подопечной. Старая безобразница называла образованную Динку деревенской девкой, говорила ей, признанной в кругу друзей кулинарке, что она готовит бурду, прятала от чистюли Динки половые тряпки и однажды пыталась вывернуть ей руку. Лера теперь уже не знала, где правда в её словах, а где больная фантазия. Под конец месяца Динка «выяснила», что бабка – ведьма, высасывает у неё энергию и наслала на неё порчу в виде какого-то грибка или чесотки.

– Надо спасаться, – шептала она в трубку. – Завтра я уезжаю.

– Дина, я приеду тебя проводить, – сказала Лера, – тем более, у тебя завтра день рождения.

– Не надо меня провожать, – стала почему-то отбиваться Динка.

Но Лера настояла на своём, и Динка нехотя назвала номер поезда и время отправления. Договорились встретиться в определённое время в определённом месте вокзала. Полтора часа промёрзла Лера на перроне, уже через полчаса должно быть отправление, а Динки нигде нет. И вдруг минут за двадцать до отправления поезда она увидела, как Динка появилась на перроне. Лера бросилась к ней:

– Дина, где же ты была?

– В зале ожидания, – ответила Динка и заторопилась к поезду. – Иди домой, Лера, не заходи со мной в вагон.

Обиженная Лера в недоумении остановилась. Динка быстро впрыгнула в поезд, махнула Лере рукой и скрылась. Видимо, почувствовала, что Лера тоже высасывала у неё энергию. И тогда Лера поставила диагноз: шиза. Что повлияло за два предыдущих года работы в Москве на Динкину ранимую психику – неизвестно. Но то, что у Динки шизофрения с манией преследования, Лера была уже уверена.

* * *

Запахло ранней зимой, а Лера всё ещё была безработной.

– У вас типаж не тот, – сказала Лере уже известная читателю хитрая тётка, предлагавшая Лере работу с тремя детьми за 500 долларов. – Люди в основном ищут простых женщин с добрым лицом и уютной фигурой. А вы слишком академичны.

«Это смотря кто ищет», – думала Лера. Чтобы Лера от неё отстала, тётка дала ей огромную простыню с адресами и телефонами всех агентств Москвы. И Лера нашла там одно, о котором много хорошего слышала в разных агентствах от совершенно разных людей. Слышать-то слышала, но почему-то, бродя по замкнутому кругу мелких агентств, берущих по сто рублей чаевых, ни разу не свернула в сторону того, солидного. Теперь же, найдя его название в простыне, обрадовалась и решила на следующий день поехать туда. И поехала. И не разочаровалась. Действительно, всё солидно, действительно, во всём порядок, и типаж её там пришёлся как нельзя кстати.

– Нам нужны люди с вашим опытом, – сказала ей девочка-психолог на собеседовании. Посмотрев Лерины документы, психолог разрешила ей не ждать положенных три дня проверки, а сразу записываться на понравившуюся вакансию. Лере понравились три предложения, и она записалась на все три. Первый заказ был на мальчика двух с половиной лет, собеседование через три дня. Так Лера встретилась с Полиной и её маленьким сыном.

Высокая и надменная молодая девушка спросила Леру, согласна ли она оставаться надолго с мальчиком одна, так как сама часто уезжает.

– Ну что же, – ответила Лера, – это будет мой мальчик.

Из их беседы Лера узнала, что отец с семьёй не живёт, но принимает активное участие в воспитании сына – берёт его на выходные и в различные поездки. Позже она узнала и многое другое, частью рассказанное самой Полиной, частью – её матерью и домработницей.

Дева полусвета и Маленький Принц

Во времена Лескова Полину называли бы дамой полусвета. Но по прошествии веков понятия сместились, произошло взаимопроникновение сфер, и сейчас весь «свет» сплошь состоит из полусвета, даже не подозревая о том.

Полина родилась в одном из окраинных районов Москвы. Отец Полины, тридцатилетний жизнелюб и женолюб, исчез из жизни своей девятнадцатилетней жены с её беременностью. Молоденькая жена много пережила, одна заботясь о дочери. Может быть, поэтому Полина росла трудным ребёнком, превратившимся в трудного подростка. В школе трудное поведение детей красиво называют «девиантным». Но со школой быстро было покончено.

Апельсиновый «ирокез», сигарета, рваные джинсы – такова она к пятнадцати годам. Бедной матери много пришлось помучиться с ней. Строптивый, неуправляемый, эгоцентричный нрав дал о себе знать очень рано, и в пятнадцать лет Полина ушла из дома. К мальчику. Учиться дальше не стала – зачем? По Москве вовсю шагали – шумели девяностые, и в их потоке неслась она… Куда – не знала, главное – было весело, бесшабашно, бездумно. Но однажды мальчик сказал жестокие слова:

– Вот так всю жизнь будешь носки стирать.

Полина была самолюбива и потому задумалась. Действительно, чем заниматься с малым образованием и большой ленью? Ответ подсказал рост (к шестнадцати годам она вымахала под сто восемьдесят), и мудрые немолодые мужчины, к одному из которых она однажды ушла от жестокого по молодости мальчика. Солидные мужчины были неясны, терпеливы и, главное, с хорошими возможностями. Они и благословили Полину на подиум – чуть подправив личико, закинули в кипящий котёл модельного бизнеса.

И Полина зашагала по подиуму, запестрела в глянцевых журналах и рекламе, запутешествовала в эскорте богатых мужчин. Большие, очень большие деньги зашелестели в её руках… На своей первой машине она незамедлительно поехала к мальчику, сказавшему жестокие слова.

– Ну и кто из нас кто? – был её немой вопрос. Тогда же Полина поклялась, что больше никогда не спустится в метро, ведь «звезды» не ездят в общественном транспорте.

В это счастливое время её почтил вниманием известный олигарх, с которым она провела время на южных островах.

Это оставалось её гордостью на многие годы. Из самых-самых он предпочёл её! Было отчего впасть в эйфорию. Жизнь закручивалась стремительной спиралью: – вверх, вверх, вверх… При её красоте и молодости она будет богата, любима, знаменита!

Мужской хоровод не прерывался вокруг неё, но планка Полины была высока. И вот час пробил – один из хоровода встал перед ней, как знак препинания судьбы: известен, молод, красив, богат. От того, насколько правильно Полина распорядится этим знаком, зависел тот или иной оборот её жизни. Проверочное предложение «Казнить нельзя помиловать» стало тестом на жизненную грамотность Полины. Казнят или помилуют?

А он сделал предложение, от которого девушка не смогла отказаться: совместная жизнь. Не веря своему счастью, Полина переезжает к нему. Вот она, удача, держи её крепко-крепко, Полина!

Но довольно скоро стало ясно, что эта гурия имеет оборотную сторону фурии. Всё чаще и чаще показывалась оборотная сторона. Пылающий страстью возлюбленный поначалу не замечал неприятных выходок своей гурии.

– У нас был бешеный секс, – вспоминала Полина, – он очень меня любил.

И идиллия длилась. Полгода. Тут выяснилось, что Полина беременна. Тут же было получено добро на рождение ребёнка. Он был чадолюбив, её мужчина, и с радостью принял известие. Но далеко не радостным оказалось их дальнейшее сожительство.

Спровоцированный беременностью буйный дух вырвался на свободу, и обратно загнать его было уже невозможно. Доставалось всем – возлюбленному, прислуге… Возлюбленный стал пропадать из дома. Так продолжалось вплоть до рождения ребёнка. Казалось, материнство должно было усмирить мятежный дух, но не в случае с Полиной. Скандалы и истерики возобновились с возросшей силой. Подпорченная родами фигурка, необходимость постоянно находиться при грудном ребёнке – всё это угнетающе действовало на психику Полины. Её сжигала ревность к более молодым, свободным, с неиспорченными фигурами, которые крутились возле него на светских тусовках.

Приходя домой, отец ребёнка прятался от Полины на разных этажах дома, но скандалы настигали его везде. Полина имела ещё очень маленький жизненный опыт, чтобы знать: самый влюблённый мужчина не будет долго терпеть неудобства и дискомфорт. Тем более такой мужчина, как её избранник. Слишком малообразованной в грамматике жизни оказалась Полина, чтобы правильно расположить судьбоносный знак препинания. И приказ прозвучал: «Казнить, нельзя помиловать!» В один непрекрасный день её с ребёнком посадили в машину и отвезли к матери. Рухнул мир, сгорели мосты… Прожив какое-то время у матери, Полина съехала от неё на квартиру. В этой квартире посыпались на Полину несчастья: угнали машину, обокрали её, обокрали и подожгли саму квартиру. Видно, так бушевал и метался её совсем обезумевший дух, всё вокруг разрушая, что привлёк подобное.

Отец ребёнка вовсе не собирался отказываться от своих обязанностей. Он дал Полине хорошее содержание и построил сыну большую квартиру в элитном доме, куда Полина и переселилась. Искусав себе все локти, Полина пыталась вернуть возлюбленного. Но опять не знала, что нельзя возвращаться на пепелище. «Даже если пепелище выглядит вполне…» – предостерегал её поэт. Только невозможно было смириться с потерей того, в ком, как в одном флаконе, было всё: богатство, молодость, красота. Именно так потом скажет Лере Полина и на помощь призовёт магию.

Восточного происхождения ворожея быстро прибрала к рукам жаждущую Полину и убедила её, что бывший возлюбленный обязательно к ней вернётся. Ворожея наделала магических амулетов для Полины и ребёнка и велела никогда их не снимать. Возымев над Полиной неограниченную власть, хитрая Кассандра выкачивала из неё немалые деньги. Полина звонила ей каждый день и получала необходимую порцию сладкой отравы. Хотя Полине было известно, что бывший возлюбленный живёт уже с другой и что у него есть новый ребёнок от той женщины, она ничему и никому не верила, кроме своей Туси – Кассандры.

– Туся сказала, что у него нет новых детей, – говорила Лере Полина, – всё это сплетни, там только дети его родственников.

Ещё Туся внушала ей, что надо уметь ждать и полагаться на магическую силу (чем дольше ожидание, тем толще Тусин кошелёк).

Отсрочка на неопределённый срок желанного воссоединения не способствовала улучшению настроения и поведения Полины. Няня Александра, москвичка зрелого возраста и хорошего образования, плакала от неё в три ручья, но продержалась около двух лет: не было возможности жить дома, да и хорошую работу при полной занятости быстро не найдёшь.

Какое-то время спустя у Полины, к счастью домашних, появляется молодой любовник. Александра с Людмилой, домработницей, молились на него: Полина теперь редко бывала дома и стала заметно тише. Было видно, что молодой человек ей нравится, и она даже не прочь связать с ним жизнь. Но интеллигентный мальчик из небедной семьи не собирался связывать свою жизнь с подиумными девочками, да ещё детными и со скандальным прошлым. И опять получился афронт. Жизнь в доме снова стала невыносимой.

Александра к тому времени подыскала себе новую работу, и тогда они вдвоём с Людмилой придумали легенду о вернувшемся через двадцать лет блудном муже Александры, который должен увезти её на Украину. Александра ушла без предупреждения, как утонула – просто после выходного не вышла на работу. А потом по телефону была рассказана легенда. Полина в легенду свято поверила, она вселяла надежду на возвращение её блудного возлюбленного, обещанное Тусей. После Александры сменились за короткий срок ещё две няни, когда наконец в доме Полины появилась Лера.

Какова будет жизнь у Полины, Лера поняла сразу. И опять вспомнила ту, коротко стриженную, внушавшую им с Динкой, что они прислуга. Отношение было именно такое. Надо было видеть и слышать Полину, когда она говорила Лере при гостях: «Няня, уведите ребёнка». Так в старых фильмах говорили барыни тучным крестьянским няням. Называть Леру по имени-отчеству Полина не хотела, Лера – нижестоящая, по имени – это было слишком даже для Полины. Так под именем «няня» и прожила Лера у Полины отпущенный ей срок.

Пришлось и Лере на своей шкуре испытать буйный дух Полины и жестокий прессинг её отношения. Замечания и нарекания в крепких выражениях так и сыпались на Лерину голову. Всё происходило по поговорке «Недовернёшься – бита и перевернёшься – бита». Капли воды на керамогранитном полу кухни, не из той муки испечённые блины, не по её вкусу одетый ребёнок, не так расставленная посуда, не тем боком стоящий шампунь – придиркам не было конца. Причём сегодня она требовала, чтобы ребёнок ел только из этой тарелки, а завтра оказывалось, что нужно есть совсем из другой. Не выдержав, Лера спросила Полину:

– Я вас не устраиваю как няня?

Полина удивилась:

– Почему? Устраиваете.

И действительно, в агентстве она хвалила Леру. Просто таковы были её твёрдо усвоенные методы общения с нижестоящими.

Большие скандалы сопровождались бросанием предметов и ненормативной лексикой. На полном серьёзе Полина кричала Лере:

– Я вас накажу!

Сильно доставалось тогда и ребёнку, который каменел в страхе. Леру ему на помощь мама не допускала. А если ребёнок тянул к Лере руки – била по рукам.

– А вы не вмешивайтесь не в своё дело! – кричала она Лере.

В такие минуты Лера думала, что сын для Полины – только обеспеченное настоящее и будущее. И по большому счёту была права. Полина не раз говорила Лере, как завидуют ей многие подруги из-за того, что она успела родить ребёнка от богатого человека. Все они мечтали подцепить богатенького на крючок отцовства, но не успели до двадцати лет, а теперь, двадцатидвухлетние, они для богатеньких стары, и родить им не от кого. Современный отхожий промысел удавался не всем…

Не было ничего удивительного в том, что мальчик предпочитал общество няни, а не мамы. Но и это бесило Полину:

– Не мама помощница у няни, а няня помощница у мамы! – пыталась объяснить она ребёнку положение вещей.

– Смотрите, не балуйте мне его, – приказывала Полина Лере. – Чтобы никаких ласк и сюсюканий. Это будущий мужчина. А то набалуете – что я потом с ним делать буду?

Лера не сюсюкалась. Но утром, встав с постелей, они с Принцем крепко-крепко обнимались и замирали на минуту. Это был их утренний привет друг другу.

Случалось и такое. Как всегда ночью, часа в три, придя домой, Полина вдруг начала трясти спящую Леру за плечо.

– Что такое? – не понимала спросонок Лера.

– Где обёрточная бумага? – вопросила Полина.

Лера оберточной бумаги вообще не касалась, но полчаса сладкого сна было отнято на поиски. Нашла бумагу Полина в ящике для обуви, куда, наверное, сама и положила. Заснуть после этого Лера уже не могла. А впереди её ждал бесконечный день с готовками, прогулками, уборкой, стиркой, глажкой, с закупкой продуктов, играми, чтением, купанием… Утром она спросила Полину:

– Надеюсь, сегодня ночью вы меня не разбудите?

– Нет, – улыбнувшись, ответила Полина.

* * *

– Почему у ребёнка на коленях царапины и синяки? – пытала Полина Леру.

– Он очень быстро бегает и часто падает.

– Он что – инвалид?

Ну что могла ответить Лера? Не умеют ещё маленькие дети владеть телом, пусть ей укажут того, кто рос без синяков на коленках. Только Полине ничего было невозможно доказать. Из-за каждой царапины возникали скандалы.

Лерин график работы был тяжёлым – двенадцать суток через трое, хотя Лере говорили, что она будет работать четыре дня в неделю. Как спасения ждала Лера выходные. С их наступлением она хорошо понимала состояние заключенного, бежавшего из тюрьмы. Где-то там, в подсознании, живёт мысль о неизбежном возвращении, но сейчас!.. В душе бурлит ликование, начинают со всей остротой проявляться краски, звуки, запахи, лица – начинает проявляться жизнь! «Свободна! Свободна!» – птицей из клетки рвётся крик.

И вот по дороге домой, к Кате, непьющая Лера покупала бутылку сухого красного вина, придя, выпивала её всю, чтобы даже намёк на существование Полины исчез из сознания, и на сутки засыпала. Утром следующего дня она была готова к продолжению жизни. Подышав оставшиеся два дня Катиным теплом, она, сжав зубы, снова возвращалась в свою тюрьму. Так, как птица Феникс, оживая на три дня и на двенадцать обращаясь в пепел, жила Лера у Полины.

И только общение с ребёнком скрашивало Лерину жизнь. Это существо своей открытостью, пытливостью, тонким душевным устройством напоминало Лере Маленького Принца. По существу он и был её Маленьким Принцем, которому она открывала Большой мир. «Няня, а сто, а кто, а почему, а зачем?..» Он вдумчиво осмысливал ответы. Когда бабушка спрашивала Принца, откуда он знает такие непростые вещи, он отвечал: «Моя Лера рассказала». Принц давал ей передышку, он вызвал у Леры целительный смех.

Утро. Принц сидит на горшке.

– Няня, моти, халетовая плитка!

– Не халетовая, а фи-о-ле-то-ва-я, повтори.

После минутного раздумья:

– Фи-ха-ле-то-ва-я.

Не фихалетовая, а фи-о-ле-то-ва-я. Повтори.

Весь напрягшись и покраснев от натуги, он выпаливает: Хи-фалетовая!

Лера падает с табуретки.

Они выходят гулять и уже издалека слышат рёв Толика, соседского мальчика.

– Что это ещё за вопли? – вслух думает Лера. И уже видит Принца, размахивающего пальцем перед носом рёвы и грозно спрашивающего:

– Это сто ее сё за вопли?!

Из всех её многочисленных питомцев он был, пожалуй, единственным, наделённым редким даром так понимать и чувствовать красоту. Он плохо ел, но если перед ним ставился новый изящный бокал, он в восхищении открывал рот, и уже можно было туда класть всё, что угодно. Увидев в газоне красивый цветок, он застывал:

– Няня, моти…

А если Лера показывала ему какую-то картину – пейзаж или натюрморт – радостно смеялся. И утешить его всегда можно было красивой вещью.

Принц был очень чутким. Однажды на Лериных глазах он в пух и прах разбил радионяню, приговаривая при этом:

– Горькая это работа!

Со всей очевидностью, это были слова Александры. Наверное, заспалась однажды несчастная Александра, не услышала сигналов радионяни и получила нагоняй от Полины по первое число. Всё поняв сердцем, кроха Принц отомстил, как ему казалось, источнику няниных слёз.

Этот ребёнок обладал редким обаянием. Удивительно, как к нему относились совершенно незнакомые люди. Если навстречу шёл пожилой мужчина, то обязательно гладил его по голове и заговаривал с ним. Если сам Принц с интересом за кем-то наблюдал, то этот человек обязательно подходил и давал ему конфету. Его из массы детей выделяли женщины разного возраста…

Однажды, под Новый год, Лера подошла с ним к ёлочному базарчику, где в центре стояла разукрашенная ёлка, и дети восхищённо глазели на неё. Принц тоже восхитился. Он застыл, открыв рот, и не мигая, смотрел на блестящего бегемотика у верхушки ёлки. И именно ему из множества детей кавказский человек снял с ёлки и подарил игрушку. «Видимо, это небесная компенсация Принцу за фактическое сиротство», – пришла к мысли Лера.

Она в общем-то заменяла ему и мать, и отца. Мать он видел очень мало и панически боялся. Отца любил, тосковал по нему, но тоже видел мало. Настоящим праздником была для него поездка к отцу. Но зато потом, по приезде домой, разыгрывались такие тяжёлые сцены, что Лера заболевала. Принц кричал, цеплялся руками за дверцы машины, его отрывали от них, он кидался на землю. К матери не шёл, и Галя, вторая няня, за руку подводила его к Лере. Лера подхватывала его на руки, давала какую-нибудь машинку, специально купленную ею заранее, и Принц утихал. Эти сцены повторялись каждый раз по его приезде. Полина от стыда вообще перестала выходить встречать сына, отправляя Леру, к которой Принц кидался.

– Няня, я не люблю маму, – часто говорил он Лере.

– Я не люблю тебя! – уже открыто кричал он Полине в очередной свой приезд от отца. У Леры сжималось сердце, когда вечером, по возвращении домой, мальчик тревожно спрашивал:

– Няня, а моя мама дома?..

Он боялся услышать утвердительный ответ. Иногда ранним утром, часов в шесть, у Принца случались истерики. Он бился в кроватке, кричал, Лера брала его на руки, укачивала, но не всегда могла успокоить. Тогда она будила Полину, и та как-то успокаивала его. Эта драма маленького человека дополнительно отравляла Лере жизнь у Полины.

* * *

Вносили хоть какое-то разнообразие в Лерину жизнь гости Полины. Приходил некий Саша, вдвое старше Полины, но с молодыми, весёлыми глазами. Он на полном серьёзе хотел доказать свою причастность к семье Романовых и получить их «замороженные деньги» – те, что не достались лжеанастасии. Он писал книгу и по ней сценарий ещё заковыристее «Матрицы», собираясь ставить по нему фильм с Полиной в главной роли. При всём явном авантюризме это был интересный и обаятельный человек. Он делал Полине дорогие подарки, любил возиться с Принцем, и Принц тоже к нему тянулся. Однажды мальчик сильно рассмешил Леру, сказав со вздохом:

– Хоть бы в душе помыться с маминым дьюгом (другом).

– Да, – расхохотавшись, ответила Лера.

Полина играла с Сашей, как кошка с мышью, на что-то его раскручивая. В конце концов она «дожала» поклонника: он подарил ей свой BMW. Полина утверждала, что из чисто дружеских побуждений. Сам же Саша после дара ходил пешком, а, может быть, даже и босиком. Такое предположение нечаянно высказал однажды Принц, услышав поутру Сашин голос в комнате мамы, но не увидев его обуви в коридоре:

– Няня, а сто, мамин дьюг босиком ходит?

– Да, – улыбнулась Лера, – он готовится стать вторым Львом Толстым!

Приходили подруги, говорившие на сленге и ненормативе. Полина внешне очень выгодно отличалась от них – стройна, тонка, стильна – сразу становилось ясно, что Полина – столичная штучка, а они – провинциалки. И становилось понятным, почему именно её выбрал в эскорт олигарх. Родись Полина немой – судьба жены олигарха была бы ей обеспечена.

Частенько приезжала одна экзальтированная особа, «мисска» России какого-то года ростом по пояс Полине, но силиконовые груди её выпирали горами. Была она всегда в подпитии, в этом же состоянии лихо водила автомобиль. Жила она на содержании у какого-то магната, который, видимо, и сделал её «мисской», имела от него детей, которыми совершенно не интересовалась и не занималась. Зато частенько занималась сексом с подчинёнными своего покровителя, иногда прямо в автомобиле у ворот дома, отчего у местных рабочих таджиков волосы стояли дыбом. Об этом зачастую шушукались Полина с подружками. История этой девицы заканчивается печально: магнат наконец узнал о её изменах и бросил на произвол судьбы. Дети какое-то время жили у няни, пока отец не соизволил их забрать. «Мисска» же окончательно спилась, и след её затерялся.

Как-то смягчало Лерину жизнь и общение с нянями их дома. Вспоминает она яркую москвичку Галю, профессорскую жену, которую маленький питомец звал «Гага», скромную светловолосую белоруску Лену при двух детях, двоюродных братьях, ведущих между собой смертельную войну, высокую худую Свету, чей подопечный обожал тайком собирать окурки и съедать их. Не успела проститься с ними Лера – лето, все на дачах. Где вы теперь, подруги дней суровых? Лера не забыла вашего поддерживающего присутствия.

Поддержкой была и дружба с Людой, домработницей. Образованная, симпатичная, моложавая Люда была 65-летней пенсионеркой. Родившись в Москве и прожив в ней до замужества, Люда переехала в Ховрино, где муж получил квартиру. И не жалела об этом вплоть до пенсии. На пенсии же поняла, насколько лучше быть москвичкой – на Подмосковье не распространялись пенсионные доплаты. С обычной пенсией пришлось убираться в трёх домах, чтобы иметь «хлеб с маслом». С ней Лера тоже не успела проститься.

* * *

В начале весны в доме случилось событие. ОН пришёл. Тот, кого постоянно ждали. То ли подействовали Тусины пассы, то ли скука одолела. Правда, пришёл очень поздно, ночью и провёл с Полиной несколько времени в постели… Вся семья жила потом в напряжённом ожидании дальнейшего. А дальнейшего не последовало. Совсем. Как будто и не было ночного визита. Шли дни за днями, и ничего не менялось. Этот случайный залёт совсем подорвал психику Полины. Лере с Принцем пришлось расплачиваться за визит блудного отца.

Однажды вечером плохо евший Принц изъявил желание есть сам. Безмерно обрадованная Лера не дышала рядом. Ел он, конечно, неаккуратно, и крошки сыпались на пол. В это время, как назло, в квартиру вошли Полина и Саша. Увидев крошки на полу, Полина озверела:

– Что это за хлев?!

Она побежала за пылесосом и швырнула его к ногам Леры:

– Немедленно пропылесосить всю кухню!

Последовало кидание разных предметов в разные места, пыль полетела столбом от разъярённой Полины. Потрясённый Саша только вскрикивал:

– Ты что, ты что?!

Случись эта сцена в позапрошлом веке, Полина надавала бы Лере пощёчин. Аппетит у Принца сразу пропал.

– Мыться и спать! – приказала Полина.

После этой издевательской выходки Полины Лера на следующее утро вышла на серьёзный разговор с ней:

– Если вы не будете контролировать свои эмоции, я не смогу работать у вас. Чтобы слушаться, ребёнок должен уважать меня, а вы постоянно унижаете меня при нём и дискредитируете в его глазах.

После этого, по словам Полининой матери, случилось невероятное – Полина нехотя извинилась перед Лерой. И, видимо, намотала на ус её слова – Лера получила двухмесячную передышку. В это двухмесячное затишье Полина снизошла до общения с Лерой. В редкие вечера, когда Полина бывала дома, они вели долгие беседы о жизни, о дальнейшей судьбе самой Полины. В сущности, Полина была очень одинока. Лера помнит, как она взяла билет домой на зимние каникулы прямо на тридцать первое декабря, других уже не было. Лере было всё равно, когда ехать – лишь бы домой. Но Полина просто не отпустила её, сославшись на примету:

– А то так и будете весь год туда-сюда ездить.

И Лера поняла, что ей просто не с кем встретить час наступления Нового года, поднять за него бокал. Они с Полиной весь вечер готовили праздничный стол, за которым сидели вдвоём. Потом, правда, подошла семейная пара из Полининого прошлого, старше её. Они распахнули окна, и Лера впервые встретила Новый год в Москве, под праздничный салют, которым полыхала вся столица. С Полининого двадцатого этажа это хорошо просматривалось. Потом, часам к трём Полина с гостями ушла куда-то на тусовку.

Лера пыталась открыть ей глаза на Кассандру-Тусю, но безуспешно: Полина была под стопудовым гипнотическим воздействием, хотя и знала Тусину историю.

Туся, приехав в Москву зарабатывать деньги, влюбилась в соседа по лестничной площадке. Кажется, он тоже не остался равнодушным, и, кажется, там была Тусина беременность с последующим выкидышем. Тусин треугольник приносит ей только горе, и она не в силах разрубить свой собственный Гордиев узел. Но даже это не являлось аргументом для Полины.

Тогда же Лера советовала Полине заняться какой-нибудь деятельностью: открыть модельный бизнес, пробиться на телевидение или кино – чтобы быть независимой, чтобы строить своё будущее самостоятельно. Лера-то понимала, как эфемерно благополучие Полины, и ей было жаль эту незадачливую деваху.

Именно в это время Полина принесла в дом книгу Олеси Николаевой «Мене, текел, фарес», за что Лера благодарна Полине. Уложив ребёнка спать, переделав к одиннадцати вечера кучу дел, Лера сворачивалась калачиком где-нибудь на полу в гостиной (мебели тогда у Полины не было никакой) и шёпотом хохотала над злоключениями священника-француза, по зову сердца приехавшего работать в российскую глубинку. Душа получала дополнительный отдых. Лера была почти счастлива, и жизнь у Полины уже не казалась такой тяжкой. «Ты взвешен на весах и найден слишком лёгким…» Если верить, что нет ничего случайного, то Полине в руки не зря попала книга с таким названием. Вдруг прочитает и задумается? «Но мы часто не замечаем знаки судьбы…»

Обустраивая квартиру, Полина стала пополнять её аксессуарами. Однажды привезли и водрузили над её широчайшей итальянской кроватью почти такую же широчайшую картину, от которой Лера несколько опешила. В розово-красных тонах там были изображены обнажённые мужчина и женщина «в позе № 69», как обозначила Полина. Следующую картину того же содержания Полина повесила в простенке коридора. Следующим аксессуаром, помещённым у её изголовья, был огромный, фарфоровый или керамический, фаллос.

– Да, я молода и люблю секс, – отвечала Полина на укоризненные Лерины взгляды.

Тем временем наступило лето, шёл девятый месяц Лериной работы. Это лето стало настоящим испытанием для Леры. Хитроумная Полина, чтобы сэкономить на Лере, стала отдавать ребёнка отцу то на неделю, то на две, не оплачивая эти вынужденные Лерины простои. Хотя по условиям договора должна была оплачивать пятьдесят процентов. Делая невинное лицо, она говорила:

– Но при чём же здесь я, это желание отца.

Позже, из разговора Полины с подругой, Лера узнала, что Полина это свободное время проводила с любовником за границей. Да, появился наконец достойный претендент на её любовь, не на руку, так как был женат – богатый и солидный. Здесь и показала Полина Саше язык:

– Я же говорила, что нужно уметь ждать, а не размениваться по мелочам.

В данном случае мелочью был босой пешеход Саша.

Прожив почти всё лето без денег, возмущённая Лера приняла решение уйти от Полины до окончания срока договора. Тогда и произошёл скандал с сакраментальным Полининым криком:

– Мне трудно жить с чужим человеком в доме!

Лера, уже созревшая для ухода, не придумывая легенду, прямо сказала:

– Давайте расстанемся.

– Хорошо, – закричала Полина, – давайте расстанемся! Вы ищете себе работу, а я буду искать няню!

Но, видимо, разговор всерьёз не приняла. Когда же Лера недели через две сказала, что нашла другую работу и через несколько дней уйдёт, Полина взвилась до потолка. Она позвонила в агентство, конечно же сказала, что сама предложила Лере уйти и попыталась опорочить её. Но в агентстве знали Полину, знали ситуацию и приняли сторону Леры. И Полина вынуждена была отпустить няню, пригрозив судом за проведённую Принцем фломастерную полоску на диване, не дав расчёта и рекомендаций. Вот когда Лера поняла, зачем Александре нужна была легенда.

И примерно в это время Принц, всё предчувствуя чуткой душой, сказал Лере слова, которые она никогда не забудет:

– Я тебя никому не отдам, – сказал этот маленький мужчина. – Ты моя любимая, ты моя красавица!

Ни один взрослый за всю её жизнь не сказал Лере таких слов. Сказал бы – осталась бы с ним навсегда. Но с этим, маленьким, не смогла остаться…

В одно самое раннее утро, пока Принц ещё спал, собрав всю себя в кулак и скрепя сердце, Лера, сказав Полине «До свидания», захлопнула за собой дверь. И за дверью осталась навсегда для неё неизвестная жизнь и судьба Полины с её надеждами на светлое будущее с отцом Принца. И остался Маленький Принц, без Леры.

Она потом, беспокоясь о Принце, несколько раз звонила в агентство узнать, подобрали ли ему няню.

– Не беспокойтесь, Лера Викторовна, – сказали ей. – Мы нашли Полине очень хорошего человека!

Но человек этот через неделю сбежал. Потом была найдена женщина, которая, по словам менеджера, умела абстрагироваться.

– Интересно, – думала Лера, – как это у неё получалось?

* * *

Дальнейшие события Лериной жизни начали развиваться совершенно не по её сценарию. Родители, с кем была предварительная договорённость, жили постоянно на Кипре и в Москву прилетели только на три дня, чтобы подыскать няню. Но именно эти три дня Полина со скандалами удерживала Леру, грозя всеми карами земными. Когда же Лера позвонила тем людям через три дня, оказалось, что за это время нашлась Лере замена и семья уже на Кипре. Лера осталась при пиковом интересе.

А сценарий событий продолжал развиваться непредсказуемо. Кате, у которой Лера уже год жила на выходных, дали на лето отпуск, и она собиралась уезжать, в квартире в её отсутствие поселялись родственники хозяев. Лере грозила безработица и бомжевание. Но Катя опять выполнила своё предназначение и не бросила Леру на произвол судьбы. Она села за телефон. Стая, некогда вылетевшая из Катиных мест, широко расселилась в Москве. Но между всеми существовала постоянная связь, звонили друг другу даже те, кто в городке не был знаком. Здесь, на чужбине, они ощутили себя родными по крови и тесно сплотились в клан земляков. Все всегда были в курсе дел всех и, по возможности, помогали друг другу. Все они работали в Москве сиделками, сами называя себя «жопомойками». Они сыграют в Лериной московской жизни немаловажную роль.

«Жопомойки» и нелегалы

Разные судьбы были у «жопомоек», по разным причинам они покидали Энск, но одно было общим: свои проблемы они в Энске решить не могли. Чаще всего это были кредитные долги.

Пришедший в запустение городок выталкивал их из семей на чужбину.

Про Таню Лере рассказала Катя, вернее, про финал её жизни.

Лера в юности знала Таню, они жили неподалёку и даже частенько вместе проводили время. Она была стройной, миловидной, белокожей и кареглазой. Но уж верно родилась под несчастливой звездой. Всю жизнь её жестоко притеснял отец-солдафон, потом она по его образу и подобию нашла мужа, тоже солдафона, год промаялась с ним и развелась, не решившись от этой ехидны родить. Позже влюбилась в красивого парня. Тот умудрился погибнуть, утонув на её глазах.

Годам к тридцати она сошлась с белобрысым верзилой, родила от него дочь, но тот так и не женился на ней и ребёнка не признал. Отец-солдафон выгнал «непутёвую» дочь из дома, и она скиталась по квартирам, в страшной нужде воспитывая дочь. Дедушка и бабушка со стороны отца (тоже солдафон и жена солдафона) внучку не признали и никогда ничем не помогли. Потом как мать-одиночка Таня получила всё-таки комнату в коммуналке. К этому времени её невозможно было узнать. Ещё совсем молодая женщина выглядела почти старухой. Каким-то образом окончив бухгалтерские курсы, по чьей-то милости устроилась работать в ресторан и вздохнула свободней – теперь хоть голодать не будут. Дочка между тем выросла, вышла замуж и ушла жить в семью мужа. Тане стало легче. Она смогла обменять комнату на квартиру. Но судьба не дала ей большой передышки.

Уже шли девяностые, в ресторане, как и везде, начался развал. Зав. производством взяла огромный кредит, вынудив Таню и ещё одну сотрудницу выступить поручителями. Выступили. А зав. производством вскоре бесследно исчезла вместе с деньгами. Таня продала квартиру, заплатив часть кредита, и уехала в Москву, в сиделки. Который год она кочует от одной умершей к другой умирающей, за гроши. Сердобольная коллега по ресторану, работавшая няней, пыталась устроить няней и Таню (больше платят), но беззубую Таню в няньки не берут, а вставить зубы не на что. Очень уж кусаются нынче зубы! Сколько ещё у неё достанет сил работать и что она скопит? Сейчас ей уже шестьдесят, и она бомж.

Есть история Нади, которую она сама рассказала Лере. Надя попалась в лапы аферистки и выступила поручителем. Но квартиру не продала, смогла противостоять обстоятельствам, хотя тоже уехала в Москву. Два года подряд работала она вместе с таджиками дворником, спала в подъездах, и кормили её жильцы, ставя остатки еды на подоконники. Всё, что получала, каждую копейку, Надя отправляла в банк на погашение долга и через два года выплатила всё. За это время почернела кожей, сама стала похожа на таджичку и приобрела большие странности в характере. После ушла в «жопомойки».

Первый её хозяин исчез на целый месяц, закрыв Надю в квартире с парализованной матерью и оставив только забитый едой холодильник. Надя решила, что её взяли в рабство, и пыталась робко кричать у дверей «караул!» Но очень боялась московской милиции, рыдала и чуть совсем не сошла с ума. Она знать не знала, когда её освободят и освободят ли вообще. Просто заперли её без объяснения – и всё. Но через месяц хозяин, слава Богу, появился и объяснил, что от них убегали все сиделки, а ему срочно нужно было уехать. Надя тоже сразу убежала, без расчёта. Она и по сей день работает в Москве в той же должности.

Галина в Энске работала небольшим начальником и вынуждена была уехать в сиделки из-за дочери. Дочь занялась бизнесом, набрала больших кредитов и пошла в гору, но «прогорела». Она с мужем уехала в Москву вскоре после матери. Всё, что Галина зарабатывает, отправляется на погашение долга, кормят её дочь с зятем. Свой номер телефона Галина не даёт даже подругам по цеху, боясь рассекретить детей-подпольщиков. Спасает их от тюрьмы.

С Мариной, тридцатипятилетней женщиной, которая приезжала из Энска на временную замену, Лера познакомилась у Кати. Марина рано осталась сиротой. Её родители-пьяницы скоропостижно умерли, чем-то отравившись. До взрослого возраста довела её тётка. Об образовании речь не шла – надо зарабатывать на жизнь. Стала работать, неплохо зарабатывать, нашёлся жених. Замужество, ребёнок – всё как у всех. Но муж оказался потомственным алкоголиком, и она прожила с ним всего несколько лет. Потом одна, без какой-либо помощи воспитывала дочь.

Примерно лет через пять познакомилась с мужчиной, разведённым и бездетным. Поженились. Второй муж был очень деятельным, «рукастым» – хорошим механиком. Он организовал свой автосервис, и в 90-е годы семья жила безбедно. Марина родила ему сына. Счастливая жизнь насчитывает примерно двенадцать лет.

Потом счастье рухнуло – мужа увела молоденькая беженка то ли из Азии, то ли с Кавказа. Марина боролась как могла – била соперницу, старалась получше накормить и напоить мужа. Но напрасно – муж ушёл к беженке и унёс с собой материальное благополучие. Марина как бы второй раз осиротела. Старшей дочери, оканчивающей отличницей школу, надо поступать в институт. У сына начался самый нехороший подростковый возраст. А в городе работы нет. Как содержать детей? От этих мыслей раскалывалась голова, начинались истерики, и однажды дочь вызвала «скорую». Марину отвезли в местную психиатричку.

Когда вышла из больницы, решила ехать на заработки в Москву. Иначе не выжить. Она могла положиться на старшую умницу-дочку, уже поступившую в институт на заочное, и оставить сына на неё. Но надолго оставлять боялась, поэтому ездить решила на замены. Но даже за те месяцы, что не была дома, сын стал отбиваться от рук. Учителя буквально набрасывались на Марину, когда она приходила в школу. Марина только опускала голову, не ездить – значит умереть с голоду. Помощи сироте ниоткуда никакой. Бывший муж под влиянием новой молоденькой жены интереса к сыну не проявлял. Так и ездит Марина туда-сюда и обратно, не видя конца своим путешествиям.

Лиду Лера знает с детства, когда-то были соседями. Ей сейчас шестьдесят два года. В Москве она уже лет десять. Уезжать ей некуда. Не найдя в Энске подходящей кандидатуры в мужья, она в тридцать лет родила себе сына. Безумно его любя, положила на него жизнь, дала образование, женила, купила в кредит квартиру и уехала в Москву зарабатывать для него деньги. Сын решил «расширяться» и уговорил мать продать её квартиру, мол, «потом приедешь жить к нам, будешь внуков нянчить». Лида продала квартиру, отдала сыну деньги, сын «расширился», но «потом» так и не наступает. Время идёт, внуки выросли, нянчить некого, сын женился вторично, его молодой жене Лида не нужна. Все Энские знают Лидину историю и перешёптываются, что Лидке «светит» богадельня.

С Зоей через других энских Лера также познакомилась в Москве. Та ухаживает за дедом. Каждый раз, ровно в одиннадцать часов ночи, тишину дома будят разливы баяна и голос деда:

– Зоя, идём петь!

И Зоя до часу ночи поёт с ним, иначе впереди ждёт кошмар. Иногда дед кричит ночью:

– Зоя, иди скорей, я тебе что-то покажу!

Зоя прибегает и видит обнажённые гениталии деда.

– Петрович, – укоризненно качает она головой. – Как тебе не стыдно.

В общем, весёлая у неё жизнь.

Есть ещё три истории женщин, у которых Лера после Кати жила в разное время, – Ольги, Лили и Нины. Но о них будет рассказано подробно в отдельных главах. Жила она у них потому, что многие «жопомойки», если позволяли условия, делали свой маленький бизнес – пускали на квартиру. Пускали, конечно, только энских, «своих». Или же «своим» нужно было пожить, пока они не найдут работу, или же им нужно было время для закупки товара, или же, как в случае с Лерой, приходить на выходные дни. Разумеется, это был нелегальный бизнес. Нелегалки платили им – кто больше, кто меньше, тем самым хоть как-то компенсируя грошовые заработки. Хорошо, если квартиры были двухкомнатные, но зачастую нелегалки ютились где-нибудь на кухне.

Одна шустрая молодая энская особа, ухаживающая за одиноким парализованным мужчиной, семья которого погибла в автокатастрофе, совершенно бесконтрольная (племянник – опекун ждал только смерти дяди), перетащила в двухкомнатную московскую квартиру мужа, дочь, да ещё пускала жиличек.

Бывает у «жопомоек» ещё попутный «бизнес»: присматривать за соседским ребёнком, приносить соседской старушке продукты, убираться у соседей или в близлежащей организации, иногда заниматься распространением косметики или биодобавок. Им приходится нелегко. Мало платят, не дают выходных дней, а часто и часов. Редко встречаются добрые и покладистые старички. В основном они капризны, жадны (считают, что сиделки объедают и обворовывают их), презирают и третируют провинциалок, вымещая на них все старческие страхи, обиды, злость, накопившиеся за жизнь. Если женщина мягкая и слабохарактерная – превращают её жизнь в ад. Если же она с характером – начинается борьба «кто кого». Ольгу, о которой будет рассказано подробно, вторая её бабка испытывала тем, что среди ночи сползала с кровати и падала на пол, истошно крича. Испуганная Ольга кое-как, напрягшись, затаскивала её на постель. В результате «сорвала» спину и потом мучилась болями. Но однажды, потеряв терпение, она сказала бабке:

– Поднимать не буду, лежи всю ночь на полу.

И не подняла. Только из жалости накрыла одеялом. Пролежав ночь на полу, бабка перестала падать. А предыдущая её опекаемая, женщина после инсульта, по ночам ходила мыться и всё время заливала соседей. Ольга совсем не спала, караулила час купания. Только когда она однажды привязала Прасковью к кровати, та перестала бегать.

К одной из «жопомоек», пускавшей нелегалов, и отправила Катя приунывшую Леру. Некая Лиля, бывший бухгалтер на Катиной фабрике, сдавала раскладушку на кухне за цену, вдвое превышавшую Катину. Но Лере выбирать не приходилось. Катя дала ей адрес и, собрав вещи, Лера отправилась к неизвестной Лиле. У Кати она опасалась только консьержек, хозяева при Лере никогда не заходили к Кате. Сейчас же она шла в квартиру, куда частенько наведывались родственники старушки. На душе было тяжело.

Рыжая бестия и обыкновенные приключения Леры

Действительность превзошла тревожные ожидания Леры. После прелестной, чистенькой Катиной квартирки она оказалась в неопрятном, с тяжёлым запахом лежачего больного помещении.

– Лиля, – представилась «хозяйка», протянув Лере пухлую рыжую руку. Рыжей и пухлой она была вся, сверху донизу. Но самым выдающимся по пухлости местом был зад, метра в два.

В собственно комнате лежала неходячая и невменяемая больная девяноста лет, кричавшая зычным голосом с небольшими перерывами:

– Аллё!

На что Лилька отвечала грозным:

– Молчать!

Сама она спала в кухоньке на диванчике, а Лера должна была спать там на раскладушке, выставлявшейся на ночь. Пережив первоначальный шок, Лера подумала:

– Ну что ж, хоть какая-то крыша над головой.

И стала настраиваться на раскладушечную жизнь. Позже она узнала, что ей ещё повезло. Оказывается, незадолго до Леры на этой раскладушке спали по двое, и с каждой Лилька брала отдельную плату. Как вдвоём можно поместиться на раскладушке – вообразить было трудно, если только жилички не были дистрофичками. Пространства вообще не хватало: и без того скудное, оно почти всё было занято Лилькиным задом. Так что Лере частенько приходилось изображать из себя бесплотный дух, зависая где-нибудь в уголке.

Вечерами Лилька кое-что рассказывала о себе. По её словам, она имела «тёмное» происхождение. Она сама не знала свою истинную национальность и кто её настоящий отец. Лилькину мать, как и многих во время войны, угнали в немецкий плен. Она трудилась там в фермерских хозяйствах. Когда вернулась, вскоре вышла замуж за калеку – мужчину без руки. Тот, кого Лилька считала и называла отцом, всю жизнь сомневался, что Лилька его дочь. По его подсчётам, она слишком рано появилась на свет. «Слушай, Лер, – говорила Лилька, – а может и правда, что мой отец немец. Я не похожа ни на мать, ни на отца, да и рыжих в их родах никогда не было».

Но как бы то ни было, родители всю жизнь прожили вместе вплоть до смерти матери. Вот тут-то и началось. Вот тут-то и всплыло Лилькино происхождение. При разделе наследства отец и родная Лилькина сестра на суде стали доказывать, что Лилька им не родная. Лилька пролила несчитано слёз и перенесла несколько сердечных приступов. С сестрой они стали врагами и больше не общались.

Лера теперь уже не помнит, как и что доказали Лилькины родные, но спорная квартира отошла её сестре. А Лилька так надеялась, что они её поделят, и свою часть она отдаст разведённой дочери с внучкой. Сын, военный, хорошо устроен в жизни, а вот дочка…

И на яростном настрое, под испуганные протесты дочери Лилька берёт огромный кредит и покупает двухкомнатную квартиру. «Мама сказала», – таков Лилькин всегдашний ответ на протесты детей.

Дочь переселяется в новую квартиру, а Лилька, несмотря на возраст – ей уже исполнилось 60, – уезжает в Москву зарабатывать на оплату кредита.

Получая как сиделка мало, предприимчивая Лилька компенсировала это побочными заработками: сдавала раскладушку одной или двум землячкам; провожала в школу и встречала соседскую девочку; раз в неделю, заперев больную на ключ, возила на другой конец Москвы продукты парализованной женщине. К тому же по старушкиному удостоверению бесплатно обедала в столовой, принося что-то и домой. К тому же завела в соседях старичка-любовника, к которому по выходным ходила выпить и поужинать. Такая многообразная деятельность позволила ей через два года выплатить кредит за двухкомнатную квартиру по ценам её городка.

Она постоянно держала руку на пульсе жизни своих земляков. А вдруг что-нибудь выгодное подвернётся? Телефон в её кухне раскалялся.

– Алё, Клава, привет! Что случилось? Умерла бабушка?! ну Царство ей небесное. Клава, внимательно всё осмотри, прежде чем звонить хозяевам. Что?! Спирт?! Клава, я немедленно выезжаю!

Лилька в момент одевается, закрывает Леру со старушкой на ключ и на три часа исчезает. Возвращается с большой хозяйственной сумкой, которую ставит за оконную штору.

Лилькина хозяйка, старушкина дочь, почему-то всегда приходила поздно вечером, и Лере приходилось в это время или где-то гулять (а место было глухое), или сидеть во дворе часов до одиннадцати, скрашивая досуг местных пьяниц.

Лилька отличалась беспечностью и мало заботилась о своих жиличках. Лера однажды, безрезультатно прозвонив у подъезда, два часа просидела во дворе на скамейке под дождём, благо, что всегда носила с собой зонтик. В конце концов с кем-то из жильцов вошла в подъезд и ещё час сидела на подоконнике, ожидая прихода Лильки. Так и не дождавшись, она наобум пошла и позвонила в дверь квартиры. И дверь открылась!

– А я у соседки-армяночки болтала, – невинно объяснила Лилька, хотя время прихода Леры прекрасно знала.

Лилька ругательски ругала своих землячек:

– Вот суки какие энские бабы, – жаловалась она Лере. – Я им здесь даю приют, а они обо мне сплетни распускают по всему городу, будто я пью и бабушку суррогатом кормлю!

Сплетни эти были чистой правдой, да вдобавок ещё Лилька была страшная неряха, о чём тоже шептались жилички.

– Больше не буду брать на замену энских, лучше чужих возьму из агентства! – клялась она Лере.

Лера примерно раза два в неделю ездила в агентство на собеседования. Но поначалу безрезультатно – то Лера не подходила, то Леру не устраивали условия. Однажды в агентстве разговорилась с седой пожилой дамой, посетовала на безденежье.

– А вы попробуйте себя на съёмках «Судов», – посоветовала дама. – Там платят деньги. Я уже снялась в одном фильме, играла директора школы. Сейчас опять хожу на репетицию.

Лера заинтересовалась и взяла адрес, решив в ближайшие дни съездить по нему, благо времени свободного было много. Поехала на следующий же день. Найдя нужное здание и войдя в него, Лера обнаружила там множество людей – мужчин и женщин разных возрастов и национальностей. Кто-то ей сказал, что нужно заполнить анкету, потом с этой анкетой куда-то идти, где тебя будут экзаменовать: дадут какую-либо роль и её придётся тут же сыграть. И всё. Если ты там понравишься, то тебя внесут в банк данных и при необходимости вызовут. Но Лере не пришлось это проходить. Когда она в коридоре заполняла анкету, к ней подошла девушка и спросила, не хочет ли она сняться в их программе.

– Хочу, – сказала Лера.

Девушка попросила подождать и ушла. Минут через пятнадцать она вернулась и принесла сценарий, где Лере отводилась роль вдовы убитого бизнесмена. Девушка сказала, что репетиция будет завтра в одиннадцать часов, и ушла. Довольная таким оборотом дела, Лера отправилась «домой» учить роль.

Войдя в квартиру, Лера увидела, что на кухоньке вместе с Лилькой сидит незнакомая тётка во фланелевом халате из семидесятых годов прошлого века.

– Это Верка, – сказала Лилька. – Она здесь переночует, а завтра уйдёт на работу, её уже ждут.

Верка пришибленно сидела на стуле.

– Ну что, Лера, – сказала Лилька, – надо собрать обедать и отметить встречу. Лети, Лера, в магазин.

Лера уже поняла, что без магазина не обойтись, и «полетела». Принеся скромную четвертушку и кое-что из еды, Лера выложила всё на стол. Лильке скромный объём пития не понравился. Накрыв на стол, сели обедать. Под четвертушку завязался оживлённый разговор с воспоминаниями детства и юности. Четвертушка быстро опустела, и Лера уже подумывала спать. Но тут она увидела палец-сосиску, который был направлен за оконную штору. Сразу поняв, в чём дело, Лера робко сказала:

– Лиля, а может, не надо?

– Туда! – сказал грозный бас, и «сосиска» опять ткнула за штору. Подневольная Лера со вздохом полезла за штору и с ужасом нащупала двухлитровую бутыль.

От преставленной Клавдииной старушки, – поняла Лера.

Дальше всё вспоминается с трудом. Помнит Лера, как в голос вдруг заревела фланелевая Верка и стала рассказывать историю об измене мужа с двадцатилетней девицей, которой от него нужны были только деньги, как муж привёл эту девицу в дом и предлагал жить втроём, как отправил её в Москву зарабатывать эти самые деньги.

– Руки на себя наложу, – ревела Верка, – как подумаю, что они там, в моей кровати…

Тут Лилька скомандовала:

– Спать!

Лера уже было подумала, что придётся спать вдвоём на раскладушке, но Лилька заявила:

– Я буду спать с бабушкой.

И ушла в комнатушку спать с параличной. Лера тут же упала на диванчик, а Верке пришлось вытаскивать себе раскладушку.

Разбудил Леру в девять утра звонок.

«Будильник», – подскочила Лера. Ей надо было ехать к одиннадцати часам на репетицию. Однако это звонил телефон. Вскочив, Лера обнаружила уже одетую Верку, которая почти бегом тащила свою сумку к выходу.

– К Лиле в десять часов придёт хозяйка, – шепнула Верка и опрометью выскочила за дверь. Лера ничего не поняла. Она знала, что хозяйка должна прийти в десять часов вечера.

– Лиля, что, хозяйка передумала и придёт сейчас? – спросила Лера.

– Ничего не передумала, придёт скоро, в десять часов. Но ты ещё успеешь выпить чаю.

За чаем Лилька задумчиво сказала:

– Метро закрывается в час…

Не интересуясь темой закрытия метро, Лера пила чай.

– Ты что же, там и ночевать останешься? – опять задумчиво спросила Лилька.

– Где?

– Там, на репетиции.

– Зачем, я домой приеду, – сказала ничего не понимающая Лера.

– Метро закрывается в час, – опять повторила Лилька. – Когда же ты успеешь вернуться?

Тут только у Леры мелькнула догадка.

– Лиля, ты думаешь, сколько сейчас времени? – спросила она.

– А что тут думать, вот они часы, десятый час уже.

– Утра или вечера? – уже предчувствуя ответ, спросила Лера.

– Конечно, вечера, сейчас хозяйка придёт, она уже звонила.

Лера без слов упала на диван. Лилька так ей и не поверила, что сейчас утро, звонила какой-то знакомой. Когда та подтвердила, что утро, Лилька всплеснула руками:

– Твою мать! Верку голодной отправила! – и опять задумчиво констатировала. – Да, спирт был лишним…

Когда Лера приехала на репетицию, вся съёмочная группа была уже в сборе. Их провели в зал, где Лера узнала, что на каждую роль уже приглашено по три претендента. Сидели. Ждали режиссёра. Очень долго. Наконец появился высокий худой мужчина мефистофельского вида с резкими, нервными движениями. Посадив всех претендентов полукругом, захватив в руку подбородок, он начал расхаживать пред будущими актёрами, пронзая их взглядом. Затем стал объяснять, что играть ничего не надо, надо просто каждому быть собой. По сценарию обвиняемому грозил немалый срок тюрьмы. Вдруг, резко повернувшись к одному из претендентов на эту роль, режиссёр спросил:

– Вы сидели в тюрьме?

От неожиданности вопроса тот улыбнулся и сказал:

– Конечно, нет.

Улыбнулась и Лера, сидевшая рядом с ним, улыбнулись многие. Реакция режиссёра было также неожиданной:

– Кто смеётся?! Кто из вас смеялся?! Вы?! – взгляд его почему-то упёрся в одну Леру.

– Вам смешно?! А знаете вы, что на Сахалине заключенные едят крыс? Что, уже не смешно? – пытал он Леру, хотя она и не думала смеяться.

«О, – пришла к Лере догадка, – так вот отчего ты такой худой и нервный». И ещё она поняла, что участвовать в съёмках ей не придётся. Так оборвалась Лерина карьера самодеятельной актрисы. Был у Леры похожий случай в жизни. По работе она приватно встречалась с богатым человеком, бизнесменом, депутатом областной думы, надеясь получить спонсорскую помощь детям. Поговорив с Лерой минут пять, он, как и режиссёр, вдруг спросил:

– Вы сидели в тюрьме?

И так же улыбнувшись от нелепости вопроса, она ответила:

– Слава богу, нет.

– А я сидел, – сказал строго депутат, – и горжусь этим.

Законопослушная Лера потеряла дар речи. Конечно, спонсорскую помощь дети не получили. Видимо, в обоих случаях надо было говорить:

– Не сидела, но очень об этом сожалею.

* * *

Время шло, Лера бездействовала, Лилька же, наоборот, вела бурную деятельность. Однажды, закрыв Леру с больной на большой ключ, Лилька отправилась закупать и отвозить продукты той парализованной женщине, что жила на другом конце Москвы. Ушла и пропала. Только ближе к вечеру наконец открылась дверь. Странной походкой вошла Лилька.

– Лиля, что случилось, где ты была?

Лилька без слов спустила брюки, и Лера увидела ободранную в кровь левую половину зада.

– Что случилось, Лиля?

Оказывается, с Лилькой случилась страшная история.

Как обычно, купила Лилька продукты и обязательную бутылочку водки для парализованной. Как обычно, угостилась вместе с хозяйкой и отправилась домой. Спустившись в метро, Лилька увидела, что электричка полна и вот-вот тронется. И увидела она также, как молодые люди бегут и запрыгивают в поезд. Стадное чувство и некоторая эйфория от угощения заставила Лильку тоже разбежаться и прыгнуть. Двери захлопнулись, но они не были готовы к задам таких размеров. В результате чего передняя часть Лильки оказалась в вагоне, а задняя – снаружи. Машинист заметил необыкновенную выпуклость и открыл двери. Зад перетянул, Лилька потеряла равновесие и выпала на перрон, при этом нога её и часть зада провалилась между перроном и электричкой. Электричка тронулась, Лильку потащило за ней. Крик в поезде и на перроне услышал машинист и дал тормоз. Лильку с трудом вытащили из-под состава, вызвали врача и потерпевшую отправили в медпункт, где обработали раны.

Ещё не оправившаяся от шока, тихая Лилька молча проследовала к оконной шторе. Руки её тряслись, но «лекарство» она не пролила.

Вскоре подоспел очередной Лилькин отпуск, и она засобиралась домой. Леру опять ждали квартирные испытания. Но Катя с Лилькой объединили усилия и договорились с Ольгой, той самой «жопомойкой», у которой бабка любила падать по ночам – они все вместе когда-то работали. Лера знала Ольгу по юности, они были ровесницами и одно время даже приятельствовали. Поэтому уход от Лильки её совсем не огорчил. Лилька же сдержала слово и на замену в этот раз взяла не энских, а какую-то женщину из агентства, молдаванку, тем самым совершив роковую ошибку.

Ольга потом рассказала Лере (ей звонила и жаловалась Лиля), что эта новенькая пришла в ужас от Лилькиного бардака и, не откладывая в долгий ящик, навела блеск и пригласила хозяйку. Та, увидев, как может сиять квартира, позвонила Лильке в Энск и сказала, что увольняет её. Лилька лишилась тёплого места и получила хороший урок: лучше держаться злоязычных, но своих. Та, что подсидела Лильку, осталась на её месте, но ненадолго: старушка через месяц умерла. Раскаявшаяся хозяйка пригласила Лильку на похороны и примирилась с ней. Ведь как бы Лилька ни работала, а три года при ней старушка была жива. Через Ольгу Лера узнала и о дальнейшей судьбе Лильки.

В агентстве, куда частенько носила подарки, Лилька вскоре нашла работу. Её очередной больной была опять же парализованная женщина, бывшая жена красавца-чиновника очень высокого ранга. Паралич у подопечной наступил после родов в совсем молодом возрасте, красавец с ней сразу развёлся, а сына отправил за кордон, где его растили и учили. Родная мать сына никогда не видела, только на фотографиях. Несчастная двадцать лет пролежала в параличе и умерла на Лилькиных руках через полгода после её прихода. По словам Лильки, умирающая не отрывала взгляда от фотографии сына. Он её хоронить не приезжал… Родственники было хотели похоронить усопшую в золотых украшениях, что были на ней, но, верная себе, Лилька сказала, что покойница завещала золото ей (видимо, мимически, ведь речь была тоже парализована).

Таким образом пополнился Лилькин золотой запас. После похорон Лилька опять уехала домой.

А Лера тем временем приживалась в далёком районе у Ольги, история которой ещё впереди, и, будучи свободной, осмысливала свои впечатления от Москвы и вела дневниковые записи. Так появилась лирическая и где-то пафосная глава «Воспоминание о Москве».

Воспоминание о Москве

(Из записей Леры)

– Москва, ты воспета поэтами. А я только пожимала плечами. Для меня этот звук ничего не значил. Ну не слилось, не отозвалось – что же тут поделаешь? Да и чем этот город мог быть для провинциалки? Чужой, настырно врывавшийся в сознание через радио и телевизор, где пафосные голоса жизнерадостно провозглашали:

– Дорогая моя столица! Кипучая, могучая… Москва моя, ты самая любимая!

А мне не нравится, когда что-то навязывают, тем более – любовь. Любовь, считаю я, должна зарождаться в тишине сердца…

И лишь попав на московские улицы, поняла, как сильно ошибалась. Ступив на них, я попала в детство. Как же я забыла?

– «У нас на Якиманке вхожу я в каждый дом», – вспомнилось мне. Якиманка, Божедомка, Ордынка и непонятная волшебная Маросейка – в детстве я жила на этих улицах вместе с московскими девочками и Агнией Барто. Вместе с ними собирала железный лом, прыгала через скакалку:

– «Я и прямо, я и боком, с поворотом и прискоком…» Вместе с ними чертила классики на потрескавшихся тротуарах старых улиц. Эти улицы дышали историей, но для меня сегодняшней они дышали детством – далёким счастьем с мамой, отцом, сёстрами и бабушками. Из-под пыльного пласта времени воздух детства пахнул на меня так свежо и тревожаще, что перевернулась душа…

Ужасное разочарование испытала я, когда прочла табличку на Маросейке. Оказывается, на ней жили украинцы, недаром вокруг Хохловы переулки. Была она, видимо, Малороссейкой, да со временем один слог потерялся и получилась Маросейка. А мне-то в детстве казалось, что на этой улице моросит какой-то необыкновенный дождь серебряными, золотыми, разноцветными нитями.

А ещё я в детстве хорошо помню Моховую и Малую Бронную, где не спят и ждут никогда не вернувшихся детей. Как хотелось мне тогда заглянуть в эти неспящие окна с воспалёнными лампами…

А юность моя, оказывается, помнит Арбат, на котором я прежде не бывала. Но она помнит, что в одном из арбатских переулков стоял старый дом, из окна которого, оседлав кухонную щетку, навсегда улетела в ночь таинственная красавица, а за нею следом глупая домработница на борове…

Она, моя юность, помнит и любит Арбат ещё потому, что там жил знаменитый незнакомец, певец и гражданин этой улицы. Неизвестным образом целиком забирал он моё сердце, когда я слышала негромкое:

– Ты течёшь, как река, странное название…

Попав в Москву, я пошла к нему на свидание. Через много лет, но оно состоялось, когда я увидела сутулую бронзовую фигуру поэта на воспетой им улице… И с тех пор я лелею мечту идиотки: вместе с уличными музыкантами спеть возле него песенку об Арбате.

А ещё со мной что-то происходило, когда я видела Кремлёвские стены и башни, они действовали на меня необъяснимо. Никогда я не была ура-патриоткой и к существованию Кремля относилась без пиетета. Но возле него я чувствовала себя могучей, возле него возникало ощущение покоя. Я долго не понимала, откуда это берётся, не из-за высоты же стен и башен? Но потом, кажется, додумалась: наверное, это генная память, наверное, прав был Карл Юнг с его коллективным бессознательным. Иначе откуда чему взяться? Это стучала в моё сердце, как пепел Клааса, память далёких моих предков, для которых Кремль был реальной защитой и крепостью.

А может, это прорывалась память давно покойного моего отца, нищего крестьянского сына тульской губернии, на заре советской власти ушедшего пешком, как Ломоносов, за образованием в Москву? Учась, он жил тем, что на рассвете собирал на близлежащем рынке оброненные покупателями монетки, а вечером разгружал вагоны на товарной Москве. Он вынес всё, и Москва вывела его в люди, дала ему, вечно голодному, вместе с образованием кусок хлеба. Наверное, не раз смотрел он на звёзды кремлёвских башен, и были они для него и надеждой, и защитой, и счастливым будущим… Всю жизнь не прерывалась его связь с этим городом: по работе он бывал в Москве каждый месяц. И ни у кого из подружек не было таких игрушек, как у меня с сёстрами. Потому что – из Москвы!

А может, всплывала более поздняя память моего дяди, мальчика-сироты, сына репрессированного отца – моего деда? Дядю тоже Москва приютила и дала образование. Наверное, и он с надеждой смотрел на свет кремлёвских звёзд.

Или это говорила во мне память его сына, моего двоюродного брата, учившегося в Москве в шестидесятых и ставшего москвичом? И ему, студенту, а потом и профессору, о чём-то шептали башни Кремля? Родственные связи с братом утрачены, но вот пришло время, и Москва напомнила о них.

Позже, после нескольких лет проживания в ней, Москва подарила мне ещё один привет из прошлого. Именно в ней нашлась Атлантида, так страстно искомая мной и подругой-островитянкой. Когда я услышала по телефону совершенно не изменённый временем и по-прежнему дорогой голос, то поняла, что Москва для меня – город, где осуществляется связь времён. Она – мостик из прошлого в настоящее и будущее. И возник экспромт:

Москва, ты, как Арбат, течёшь из детства,

И именем не менее странна.

Москва, и вот уже очнулось сердце

От памяти беспамятного сна,

И перекинут мост между мирами,

И прошлое с реальностью сошлось,

И будущее где-то здесь, меж нами,

Ещё незримо, тихо родилось.

* * *

Прошло три недели Лериной безработицы. Финансы её пели романсы. У Ольги она уже жила в долг. На четвёртой неделе состоялось собеседование, положившее конец Лериным мытарствам.

От отчаяния Лера записалась на вакансию к двум детям – близнецам трёх лет (оплата была хорошей). К счастью, родители потом решили, что няня нужна одному мальчику. Пришедшие на собеседование две женщины – молодая, синеглазая, роскошная, с весёлым и энергичным лицом, и пожилая, интеллигентного вида – произвели на Леру приятное впечатление. Как оказалось потом, Лера на них – тоже. И вот совершенно неожиданно Лере открылся путь на Рублёвку, заказанный ей когда-то бывалой тёткой из первых её московских агентств. Синеглазая была мамой ребёнка, пожилая – её свекровью. Они отобрали Леру и ещё двух женщин на пробные дни.

Лере после ледяного Полининого дома их дом показался приютом тепла. Всё ей понравилось: простая демократичная хозяйка, интеллигентного вида хозяин, скромная старшая дочь, улыбчивая горничная, хорошенькие маленькие дети. Здесь было домовито и хозяйственно. И Лера постаралась, чтобы выбрали её. Так и случилось. Вскоре новая хозяйка Жанна рассказала Лере свою историю. Частью она дополнена матерью Жанны, частью – Ларисой, горничной.

Рублёвка-лайф: короли и Золушки

Жила-была в одном городке ближнего зарубежья девица – краса по имени Жанна. Такая, словно вышла из былины: золотая коса до пояса, кожа белее снега, очи синее неба. И фигурою роскошна. Росла она вольно, родительскими строгостями необременённая. Семья её была по-своему замечательная. Родители были людьми увлечёнными: отец увлекался веселящими напитками и местными красавицами, мать – профессиональной слежкой за мужем днём, а ночью перестановкой и реконструкцией мебели.

Этим своим хобби мама частенько повергала в шок домашних и гостей.

Однажды отец захотел ночью в известное место, а выйти из комнаты не смог. Тщетно пытался он найти выход – везде была стена. Отчаявшись, замурованный начал громко выражаться. Оказалось, что жена в очередной раз решила переставить мебель и так увлеклась, что шкафом закрыла дверной проём. В другой раз пригласила она гостей и решила поразить их чем-то оригинальным. В журнале увидела интересный стол на низких ножках. Увидено – сделано. Была взята пила и длинные ножки обеденного стола укоротились вполовину. Но ножки стульев не укоротились. Когда гости сели за красиво сервированный стол, им пришлось очень сильно наклоняться за едой. В результате чего стулья выскакивали из-под них, и гости ногами вперёд въезжали под стол.

Увлечённые родители не заметили, как местный Соловей-разбойник, Одихмантьев сын, соблазнил их дочь, и в пятнадцать лет она оказалась беременной. Молодых поженили, в шестнадцать Жанна родила дочь Ангелину. Молодой муж оказался «мерзавцем» и «подонком», семью никак материально не поддерживал, но продолжал соблазнять других красавиц. Пришлось Жанне самой зарабатывать на жизнь. С подругой в одном пустующем доме они открыли шинок и торговлю самопальной водкой. Тем и жили какое-то время. Но дело это было опасное. Да и не собиралась Жанна всю жизнь прозябать в этом местечке. Планы у неё были далеко идущие. Грех не использовать богом данную внешность. Когда дочке исполнилось два года, а самой Жанне восемнадцать лет, она развелась с горе-мужем и поехала завоёвывать Москву. Держитесь, московские мужички! Яркая её красота ещё никого не оставляла равнодушным. Ангелина была покинута на родителей до лучших времён. Времена эти наступили через пятнадцать лет.

И вот Москва. Где устроиться в Москве девушке без образования, связей и знакомств? И Жанна устроилась на работу в парикмахерскую по наращиванию волос. Немало лысых и солидных пленилось юной густоволосой красой, но у Жанны было ещё время, она могла выбирать. Немало и бедных подмосковных парней сохло по ней, но зачем они ей, безлошадные? Только трудно в одиночку плыть в океане московской жизни, таки пришлось принять ухаживания лысого и солидного. Всё помощь и поддержка. Но любовь? Как жить совсем без любви хорошенькой и молоденькой? Поэтому были попутные романы. Немало их было за десять лет жизни в Москве, пока не случился, казалось, совсем незначительный эпизод.

Её подругу решили познакомить с одним москвичом, женатым, но в браке несчастливым. Подруга взяла Жанну с собой в компанию. Здесь произошло непредвиденное. Долговязый, нескладный и неказистый, чернявый этот москвич вместо подруги запал на весёлую, острую на язык красотку Жанну. Ей-то он был совсем не нужен. Стоило только поглядеть на его протёртые чуть не до дыр вельветовые брюки с пузырями на коленях, на странную кофточку и холщовую сумку… Нет, не герой романа. Но долговязый присох, прилип, как банный лист. Он всюду ходил за ней, и она от нечего делать и за неимением лучшего встречалась с ним. Платонически. Иметь более тесные отношения она не собиралась.

Так продолжалось четыре месяца. На их исходе Жанна поневоле многое узнала о Борисе. Оказалось, что этот бомжеватого вида парень – богатый наследник, да и сейчас имеет немало. Тогда и произошёл доступ к телу. Он переехал жить к ней на съёмную квартиру. Был он типичным папиным сынком, лелеемым и оберегаемым поздним ребёнком. Это сделало его пофигистом по жизни. Папа «поступил» его в институт, и он получил диплом, который никогда не пригодился – Борис почти совсем не работал. Женившись впервые, он повесил папе на шею и молодую жену. Папина шея многое могла выдержать, возможности были большие. Жанна, конечно, увидела и поняла, что Борис всегда останется большим ребёнком, но при таких родителях он её вполне устраивал. Какая разница, чьи деньги будут поступать в их бюджет? Страсть неожиданно захватила и её. Да и как ей было не полюбить? Здесь соединились любовь с интересом. В общем, союз состоялся. Через какое-то время он пошёл к ясене и сказал, что уходит от неё к другой женщине. Жена в ответ – что она беременна. Ему было безразлично.

Но совсем не безразличным это оказалось его родителям. Им шёл седьмой десяток, а внуков до сей поры не предвиделось. Сноха самозабвенно гуляла от их отпрыска, и как протекала его жизнь в браке, имела туманное представление. Но опасность всё-таки почувствовала и оставаться ни с чем не захотела. Беременностью, а впоследствии и рождением сына, она обеспечила себя на всю жизнь.

Услышав неожиданную и радостную весть, родители Бориса пошли на него фронтом. Были забыты похождения снохи, её безразличие к их сыну. Это всё мелкие штрихи перед тем огромным, что должно было случиться. Неужели они наконец увидят своего внука? Нужно, просто необходимо, чтобы сын вернулся к жене. Но своенравный отпрыск возвращаться в лоно семьи не собирался. Для него теперь семьёй и всем на свете была она, златовласая Жанна.

Тогда блудный сын и муж подвергся отлучению и бойкоту. Не помогло. Затем ему всем семейным кланом стали открывать глаза на Жанну. Кто она такая? Приезжая из невесть какой семьи, без образования, да ещё со взрослой дочерью. Кого он вводит в их круг? Но упрямый Борис никого не слушал. Он любил, был любим, а остальное для него не существовало.

Отставная жена была взята в дом свёкра и свекрови, где и протекла её беременность. Над ней дышали, с неё сдували пылинки. можно только догадываться, что чувствовала в это время Жанна. И можно было свихнуться, когда новоявленного папашу стали поздравлять с рождением сына. Звонили его родители, сестра, экс-жена, её родители… Отщепенцы держали оборону.

Так продолжалось довольно долго, пока не были расставлены все точки над «i», пока для всех не стало ясно, что Борис к жене не вернётся. Невестке в виде компенсации была куплена новая квартира, машина, дача, наняты няня и домработница. Первому любимому внуку созданы все условия для счастливого детства.

В это время Жанна лихорадочно пыталась забеременеть, но ничего не получалось, следовали выкидыш за выкидышем. Они тогда с Борисом много путешествовали по миру, ведь при любых условиях, несмотря ни на что, в содержании Борису родители отказать не могли. Правда, полностью игнорировали его подругу. Если звонили, то даже не здоровались с Жанной и никак не обращались к ней, только говорили:

– Позовите Борю.

В разговоре с Борисом и знакомыми мать называла Жанну «девушка». Она могла так говорить, поскольку Борис всё ещё не был разведён. Абсолютно не разбиравшийся в каких-либо житейских вопросах, испытывая ужас перед инстанциями и бумажными делами, Борис разводом совершенно не занимался. Собственный покой был для него превыше всего. Даже ради Жанны он не мог им поступиться. Родителям и его соломенной вдове это было на руку.

Борис оформил развод только через четыре года, когда у них с Жанной родились близнецы – Коля и Ксюша. Тогда произошло подневольное примирение родителей Бориса с Жанной. Этих новых детей ждали с нетерпением все: Жанна с Борисом, его родители, её родители. Тем более что выяснилось – будет ещё мальчик, наследник.

Родители смилостивились – «нечего жить по квартирам» – и отправили их жить, как они выразились, «на дачу». На Рублёвку. Жанну дезориентировало слово «дача», и она испытала шок, когда попала в рублёвский дом.

– Боря, – сказала она, – я выросла в хрущёвке. Я не смогу здесь жить.

Смогла. К хорошему привыкаешь быстро. Привыкла к тому, что не надо работать и думать о хлебе насущном – деньги падали на голову сами собой; к тому, что по дому делать тоже ничего не надо – есть домработница; к тому, что можно не заниматься детьми – есть няни, и много ещё к чему. Научилась лихо водить автомобиль, о чём раньше могла только мечтать. В общем, вошла в образ рублёвской обитательницы.

За время беременности, родов и послеродового периода Жанне пришлось пережить очень сложные моменты, моменты испытания их союза с Борисом на прочность. Когда в права вступила повседневность и обыденность, Жанна увидела друга жизни без прикрас. Не привыкший себя ничем обременять, Борис, как только Жанна оказалась в совсем неинтересном положении, стала полнеть, капризничать и приобретать «нетоварный» вид, постепенно начал отдаляться от дома и от неё. Беременной женщине требовалось внимание, забота, душевная отдача, а ничего такого Борис делать не умел и не привык. Любовь, секс – это приятно, но когда начинают беспокоить и чего-то хотеть кроме…

Жанна понимала, что его не исправишь. Но обида за себя, непрочность положения сожительницы, страх потерять блага жизни делали её не просто капризной – истеричной. У неё есть уже один ребёнок, будет ещё два, а он до сих пор не в разводе и этим не занимается. А вдруг он уйдёт к жене? Или найдёт другую – молодую, свободную? И останется она одна с двумя детьми на съёмной квартире с зарплатой парикмахера. Страшно даже подумать… И Жанна пыталась контролировать Бориса, постоянно звонила ему на мобильный, что, конечно, не улучшало его настроения. Стало доходить до скандалов:

– Ты истеричка, как твоя мама, – кричал Борис, – ты вся в неё!

Жанна только рыдала. Так продолжалось два года. Из-за перипетий беременности мальчик родился слабым и нервным. Дочка – большой крикуньей. Да и как было не кричать, когда она насильно, до срока появилась на свет. Не выдержав психологически сложной беременности, Жанна вызвала семимесячные роды. Девочка кричала, не переставая, день и ночь. Мальчик, который с полугода был отдан на пестование горничной Ларисе, украинке, от крика сестры весь съёживался, дёргался, не спал, не ел. Это были весёлые деньки! Если бы не Лариса, Жанне бы грозила психушка. История Ларисы просится на отдельный драматический сюжет.

* * *

Плотная, ядрёная, с крепкими белыми зубами, певунья и плясунья, тридцатитрёхлетней приехала она с мужем из разорённой Украины в Москву, оставив сына двенадцати лет на попечение матери. Сначала торговали овощами на улице, потом их взяли в этот дом на Рублёвке семейной парой: горничной и садовником. Первое время там никто не жил, только по выходным приезжали хозяин с хозяйкой. Лариса с мужем и сторожили дом и обихаживали его. Затем в доме поселился хозяйский сын с подругой. Лариса прикипела сердцем и к дому, и к молодым хозяевам, позже – к их детям. Восемь лет проработала она в этом доме, получала гроши, совмещая работу горничной и няни. На ней держался весь дом. Как оплатить жильё, вызвать слесаря, сантехника, электрика, другие службы, знала только Лариса. Лариса вывезла на себе беременность и истерики Жанны, обоих детей с их капризами и болезнями. До двух с половиной лет нянчила мальчика, потом до четырёх лет – девочку. И сама тоже чуть не сошла с ума, когда мальчику взяли образованную няню. Потеряла аппетит, сон и обоняние – так переживала отлучение от ребёнка. В итоге с ней обошлись как с ненужной вещью…

* * *

Сменившая Ларису образованная Лерина предшественница, тридцатилетняя Надежда, смогла продержаться год и вовремя убраться, не успев сойти с ума. Приняв малыша двух с половиной лет, она оставила его в три с половиной года уже невыносимым с помощью родительского «воспитания». До этого она уже год отработала в одной семье и постаралась сделать так, чтобы хозяева не продлили с ней контракт – видимо, и там «хорошо» работалось.

– Скатертью дорога, – сказали ей, – без няни не останемся, вас целая армия.

– Но ведь и вас целая армия, – ответила Надежда.

Жанна только потом поняла свой промах с молодой няней: следящая за своей фигурой изящная Надежда была воплощённой укоризной её дебелости. И Борис частенько бросал вороватые взгляды на тонкую няню, да и няня частенько кокетничала с ним. Жанна психовала и срывалась на Надежду. Последнюю ждали немалые испытания.

Жанна находилась в тот период в истерическом состоянии по поводу выпускного старшей дочери, а Борис не собирался ехать с ней на её родину, не хотел демонстрировать жизненный успех Жанны. Но что же подумают соседи, если она приедет одна? И Жанна искала малейшую зацепку, чтобы не ехать вообще. Случай подвернулся: при вечернем купании Коля упал в ванне, скользнув по краю и испустив дикий крик. На крик тут же прибежали Жанна с Ларисой (Борис отсутствовал). Прозвучал не менее дикий крик Жанны:

– А-а-а-а! Он сломал позвоночник!!

Тут же об этом с рыданиями сообщили по телефону Борису, но сочувствия не последовало. Он отреагировал по-своему:

– Почему у вас всегда что-то случается с детьми?! Лучше следите за ними!

Тут же было сообщено о случившемся рублёвским бабушке и дедушке и вызвали «скорую». А Лариса увидела, как Надежда, белее мела, сползает по стене. С прибытием врачей выяснилось, что никакого перелома и даже простой травмы нет, но Жанна упорно отказывалась ехать на выпускной Ангелины под предлогом Колиной травмы. Всё-таки ехать пришлось, без Бориса.

Коля запомнил переполох со своей спиной и потом не раз, желая разжалобить мать, говорил ей, что упал в ванне и сильно зашиб спину. Такой эпизод с падением в ванне и зашибленной спиной он выдал однажды в Лерину бытность. Жанна пришла в ужас, но ничего не увидела на его спине и успокоилась. Всё же Леру утром спросила, не падал ли Коля в ванне.

– Конечно, нет, – улыбнулась Лера.

После происшествия с падением рублёвская бабушка перестала замечать Надежду и обходила её, как пустое место. За спиной Надежды они с Жанной стали шушукаться:

– Нам такие припадочные не нужны. Да у неё и мать ненормальная, это у них наследственное.

К концу года Надежда не чаяла, как вырваться из «сумасшедшего дома», и они с Ларисой придумали легенду об устройстве Надеждиной личной жизни. Так она сумела сохранить лицо и ушла с миром.

– Никогда, – клятвенно сказала она Ларисе, – никогда больше я не пойду в няньки. С меня хватит.

И устроилась работать где-то в офисе, благо образование было высшее, и возраст ещё позволял.

* * *

К моменту появления Леры в доме был относительный мир: дети подросли, Жанна стала заштампованной женой, особо истерить не было причин. Правда, от прежней фигурки мало что осталось, и кудри поредели, но прочное положение всё компенсировало.

Роль Золушки теперь выполняла семнадцатилетняя Ангелина, окончившая школу и воссоединившаяся наконец с матерью.

На Лериных глазах произошёл этот печальный обратный процесс превращения вольной принцессы в Золушку. Лере в первый день знакомства с Ангелиной понравилась её скромность.

– Хорошая у вас девочка, – сказала она Жанне.

– Потому и хорошая, что давлю её, не даю ей хвост поднимать. А не нравится – будьте добры назад, в Тмутаракань! – ответила Жанна.

– Как мне жаль Ангелку, – грустно говорила Лере зарубежная бабушка. Лера только потом поняла её опасения, поняла, какую роль теперь будет исполнять девушка.

В детстве и ранней юности Ангелина была любима теми, кто её окружал. Бабушка и дедушка, жалели и лелеяли брошенную внучку. Её любила и опекала тётя, младшая сестра Жанны, живущая с родителями. Её любили подруги и друзья за весёлый и добродушный нрав. Её любили учителя в школе, потому что хорошо и усердно училась. При маминой материальной поддержке она могла поступить в любой вуз дома, но ей хотелось больше всего на свете быть рядом с матерью, чьей близостью и любовью была обделена. И она уехала в Москву.

Жанна всё рассчитала: дети маленькие, работы по дому много – а тут дополнительные руки. И в первый год приезда она не дала Ангелине сделать самостоятельную попытку поступления в институт. Ангелина нянчила, убирала, готовила и попутно ходила на подготовительные курсы. Тогда и случались с новыми детьми неприятные истории: то, гуляя с Ангелиной, её младшая сестрёнка падала с качелей – да так, что чуть не погибала; то, купаясь в ванной под присмотром Ангелины, падал младший брат и о край ванны разбивал лицо и ломал нос… Разгневанные Жанна и Борис обвиняли Ангелину в злом умысле. Ангелина упорно отмалчивалась. А Лера думала, что Ангелина такой же ребёнок, как и младшие, и ей тяжело видеть истерическую любовь матери к ним. К ней отношение было прямо противоположным. Кто знает, на что могла толкнуть девушку ревность и можно ли за это осуждать её? А Жанна вела себя точно как сказочная мачеха.

Ангелина была всегда виновата: не так оделась: «Ты что, клоун?», что-то недоварила или переварила: «Где у тебя руки?», что-то недоубирала: «Что ты там бурчишь? Недовольна? Пожалуйте за кордон!» Отчим Борис выглядел на этом фоне очень прилично. Он был мягок с Ангелиной, добродушно-равнодушен и необязательно-заботлив. Возил в кино, на концерты, в кафе, никогда не повышал голос. На контрасте отношений матери и отчима Ангелина стала испытывать к Борису непонятное, благодарное чувство. Но ей уже шёл восемнадцатый год, и благодарное чувство стало перерастать в другое, ею ещё не осознанное.

По приезде Ангелина была пышкой – любвеобильная бабушка закармливала внучку. Жанна сразу посадила дочь на диету – зазорно рублёвской девушке иметь такой вес. За два месяца диета и труд сделали своё дело. Ангелина похудела вдвое, и обнаружилось, что у неё красивая фигура. В ней не было материнской красоты, но была молодость и стать. Борису нравилось её восхищённое благоговение, и он старался соответствовать.

– Как мне нравится Боря, – говорила Ангелина Ларисе, которой поверяла тайны, – какой он добрый и благородный.

В другой раз она говорила:

– Может быть, мама найдёт себе другого, более богатого мужчину и уйдёт к нему, а я останусь с Борей и детьми, мы будем жить семьёй.

Лариса только диву давалась таким мыслям девочки. Ангелина научилась огрызаться матери и за глаза звала её «мамашкой». У неё начинали бушевать гормоны, она металась в поисках совета, приходила по ночам к Лере. Но Лера, умотавшись за день, была не в силах вести ночные разговоры. Лариса просто уходила от разговоров на опасные темы. К единственному человеку, который должен был её выслушать и дать совет, к матери – она не подошла. Кончилось всё грустно. Когда под Новый год Ангелина ехала в поезде к бабушке, она отдалась проводнику и получила наконец сексуальную свободу.

Мать узнала о её поступке через полгода от своей сестры, которой Ангелина открылась. Жанна была в ужасе. А Лера думала, что враждебное отношение Жанны к старшей дочери было продиктовано ей подсознанием, которое никогда не ошибается…

* * *

Когда Лера приступила к работе, по Рублёвке торжественным маршем проходила роскошная многоцветная осень, и этот заключительный парад природы поневоле настраивал на мажорный лад. Думалось, что всё мрачное и тяжёлое осталось позади.

В её памяти жива картина: они гуляют с Колей по берегу озера, золотые деревья сыплют и сыплют на них листья, а они протягивают к ним руки и кричат нараспев:

– Чур, – мои – деньги – все – до – копейки!

После холодного одиночества у Полины Лера с радостью окунулась в многолюдное тепло рублёвского дома. Однако она попала из огня да в полымя: Лера ещё не знала, что очень скоро это тепло обернётся адским пеклом. Только прожив и проработав в этом доме месяца два, она поняла, куда попала. В семье никто не работал. Взрослые сиднем сидели дома и в шесть пар глаз следили за нянями. При малейшем шуме и детском крике (а дети часто кричали нарочно, чтобы привлечь внимание родителей), тут же выскакивали трое, а то и четверо, с квадратными глазами:

– Что случилось?!

Дети в этом доме не знали слов «нет» и «нельзя», няни ничего не должны были запрещать им, а только «объяснять и уговаривать». Лера всегда старалась быть с ребёнком на дружеской, а не менторской ноге, но и становиться «дурочкой при мальчике» не желала.

Она хорошо помнит один момент. Коля утром не хочет есть кашу и начинает вопить во всё горло в надежде, что услышат родители. Они, конечно, просыпаются. Прибегает перепуганная и недовольная Жанна:

– Что случилось?

Коля продолжает вопить.

– Он не хочет есть кашу, – говорит Лера.

– Ну так кормите его! – возмущается Жанна.

– Пусть читает мне! – вопит Коля.

– Как же я буду одновременно читать и кормить? – недоумевает Лера.

– А вот так: в одной руке у вас ложка, в другой книжка, когда несёте ложку к его рту, книжку закрываете полотенцем, – поучает Жанна.

Коля от удовольствия начинает подпрыгивать на стуле. Лера пытается действовать по Жанниной методе, но фокус не очень получается – мешает подпрыгивающий Коля и внутренний протест против идиотизма ситуации. Недокормив, она кладёт ложку, встаёт и молча выходит – пусть это проделывает умница Жанна.

Ещё случай. Коля, не слушая Леру, шарит по кухонным шкафам, хватает зубную нить. Лера не разрешает её брать. Коля, как всегда, тут же начинает вопить что есть силы, поджидая родительского залёта в кухню. Сейчас же прилетает Жанна с круглыми от ужаса глазами. Поняв ситуацию, снисходительно улыбается:

– Да дайте вы ему эту нить, пусть поиграется.

Это «играется», как всегда, коробит Леру, но она молчит – здесь все так говорят. Получив добро, Коля идёт в игровую и тут же начинает разматывать и развешивать нить по всей комнате. Вбегают Жанна и Борис:

– Что это такое? Зачем вы ему разрешили?!

У Леры опускаются руки. Этот случай напоминает Лере другой, рассказанный одной из рублёвских нянь. Папаша даёт полуторагодовалому ребёнку играть мелкий жемчуг или бисер и говорит няне:

– Проследите, чтобы ребёнок не проглотил.

Ситуация другая. Вечер. Лера приготовила Коле ужин и думает, что бы съесть самой. Решает – яичницу, это единственное, что можно приготовить быстро. Коля ест в своём кресле со столиком. Напротив, за большим обеденным столом, компания из папы, мамы и их друга пьёт пиво. Коля съедает свой ужин, вылезает из-за столика и подбегает к Лере:

– Хочу яичницу.

Он знает, что сейчас он король и это его время.

– Ты уже поел, а я ещё ничего не ела, – пытается «вразумить» его Лера.

– Нет, хочу! – кричит Коля и, не обращая внимания на Леру, выхватывает у неё кусок чуть не изо рта. Компания улыбается – какой ловкий ребёнок!

Лера молча отбирает у Коли свой кусок и съедает его. Недовольная реплика Жанны:

– Можно было бы не отбирать у ребёнка.

Желая утешить его, Борис привлекает Колю к разлитию пива… Отец подводит сына к невысокому бочонку с краном и учит его открывать и закрывать кран, наливать пиво и разносить кружки компании. Коля утешается и исправно работает разносчиком. Сейчас время вечернего купания и сна, но родители не думают об этом – ребёнок увлечён, нянька подождёт.

Пора утренней прогулки. Ксюша с Ларисой уже оделись и ушли на улицу. Коля увлечённо катает машинки и не обращает внимания на Лерины уговоры, он знает – папа и мама в кухне, их слышат, его «защитят». Когда папы с мамой нет поблизости, Лере удаётся уговорить Колю идти гулять. А сейчас Лера потеет – зима, она заранее оделась во всё тёплое для прогулки. Она уже вся мокрая, но Коля её не «замечает». Проходит полчаса в уговорах. Тогда Лера произносит:

– Коля, если ты сейчас не пойдёшь одеваться, то я разденусь, и мы никуда не пойдём.

Поскольку Коля молчит, Лера уходит раздеваться.

– Лера, идём гулять! – тут же кричит Коля.

– Я тебе не девочка на побегушках, – отвечает твёрдо Лера.

Раздаётся вопль. Тут же появляется Жанна:

– Как же ребёнок будет без свежего воздуха?

Лера также твёрдо молчит. Жанна, кипя, бросает на стол книги:

– Идите тогда в зимний сад заниматься, – бурчит она мрачно и негодующе.

И Лера с Колей занимаются в часы утренней прогулки. Лера понимала, что этим людям не воспитатель нужен, а именно «дурочка при мальчике», но чувство собственного достоинства, засунутое по совету кое-куда, давало о себе знать и оттуда. «Непонятно, – думала Лера, – почему они тогда ищут образованных нянь?! Ведь у образованных людей нельзя не предполагать этого чувства».

Лера не могла сказать, что Жанна и Борис открыто унижали её и третировали, как Полина. Здесь было другое. Унижала Леру её полная беспомощность в стремлении воспитывать Колю там, где весь семейный уклад и настрой был против. Здесь держались принципа, высказанного однажды Жанной:

– Кто музыку платит, тот девушку и танцует.

Здесь унижение не облекалось в слова.

Однажды утром, как частенько случалось, Лера не нашла Колю в постели. «Удрал к родителям», – поняла она. Подошла к их спальне и постучалась…

– Принесите сюда Колины вещи, – подала голос Жанна.

Ничего не подозревающая Лера с вещами заходит в спальню и видит совершенно голого Бориса на постели. Жанна прикрывается простынёй. Коля лежит между ними. Ошалевшая Лера бросает Жанне вещи и опрометью выскакивает из спальни. «Что это было?» – пульсирует в голове. И тут она вспоминает из литературы, как римские матроны ходили голыми перед рабами, не считая их за людей. Кровь бросается ей в лицо.

Порой Лера начинала ощущать себя пленницей сумасшедшего дома. «Как же мне здесь доработать год и остаться в живых?» – с ужасом думала она. Чтобы спастись, по утрам стала пить сразу несколько успокаивающих таблеток. Это позволяло как-то продержаться день.

А по ночам за неимением другого она читала и перечитывала залежавшегося на книжной полке Бориса «Алхимика» Коэльо. То время, от двенадцати до часа ночи, что она выделила себе для чтения, Лера всеми порами впитывала веру в себя и мудрое спокойствие героя, преодолевающего непреодолимое и неуклонно идущего по предназначенному пути. Вместе с транквилизаторами это помогало.

И погода сильно испытывала психику. Она устанавливалась точно в соответствии с Лериными переживаниями. После роскошной осени неожиданно, в ноябре, наступил краткий период сказочной красоты зимы, когда и весь посёлок казался совершенно сказочным. Крупный медленный снег кружил день и ночь над ним, засыпая ели, дворцы, усадьбы и дороги. Щедрая природа добавляла и добавляла к рукотворной красоте посёлка свои волшебные штрихи… Но скоро сказка сменилась мрачной, дождливой, бесснежной порой на три долгих зимних месяца. Мрак день за днём висел над головой, грязь день за днём хлюпала под ногами. И Лера всерьёз задумывалась о феномене взаимовлияния человека и природы, сомневаясь в первопричине: небеса сеют мрак в душе или душа отражает свой собственный мрак в небеса? Всю эту тёмную пору, крепко подорвавшую психическое здоровье обитателей дома, вынесла на себе Лера, каким-то чудом выжив и не сойдя с ума. Только в марте, перед самым её увольнением, солнце пробилось сквозь тучи…

Ощущение пребывания в сумасшедшем доме добавляли зарубежные родственники, приезжавшие погостить. Довелось-таки Лере познакомиться с чудо-родителями Жанны. Их увлечения на Рублёвке распределялись так: отец налегал на чай с коньяком и хвастал перед местными рабочими своей шикарной жизнью, а мать отлавливала слушателей для подробных рассказов о своей жизни с мужем, в том числе и сексуальной.

Вечер. В столовой почти вся семья и челядь. Размягчённый и расслабленный очередной порцией чая с коньяком, где количество чая было уже символическим, дедушка мечтательно говорит:

– Эх, Жанка, вот если бы Ангелинка всем давала, как ты…

Немая сцена. Жанна кидает мрачный взгляд на отца:

– Ну, напился…

Лера, уложив ребёнка спать, озираясь, спускается в цоколь гладить бельё. Но мать Жанны, наторевшая в выслеживании мужа, все-таки настигает Леру в гладильной. Тот час, что Лера гладит, проходит под эмоциональные жалобы бабушки на мужа. Шестидесятилетний супруг почему-то не хочет вести с ней бурную сексуальную жизнь, унижает и обижает её как женщину. Лера спасается от бабушки в душевой. Когда она в первом часу ночи поднимается по лестнице, ей встречается Жанна и испуганно спрашивает:

– Где же вы были?

– Гладила и мылась в душе.

– Ох, а я уже думала, что вас мама поймала…

Домочадцы уже научились спасаться бегством от многоречивой и чересчур откровенной дамы. Но новички, вроде Леры, попадались. Мама однажды часа два рассказывала восемнадцатилетнему сыну горничной Ларисы о своей сексуальной жизни с мужем. Словесное недержание изливалось на любого зазевавшегося.

Сопровождая как-то на прогулку Леру с Колей, бабушка стала жаловаться на опущение органов, потом сказала:

– Конечно, какое тут будет здоровье, таскаешь-таскаешь эту мебель…

Лера ей посочувствовала, решив про себя, что мать Жанны всю жизнь работала на мебельной фабрике. Пришлось ей потом удивиться, узнав, что мама никогда не работала, и это хобби довело её до такого состояния.

Погостив с месяц (естественно, за счёт рублёвских хозяев), родители потом неделю собирались в дорогу. За эту неделю дом претерпевал как бы очередное мамаево нашествие: сметалось всё, что можно было смести. Гора из шестнадцати чемоданов высилась в коридоре.

– Эти вещи мы привезли с собой, – объясняла Лере бабушка.

Лера только глаза опускала. Более нелепого объяснения она никогда не слышала. Странные путешествия вещей повторялось с каждым приездом. На помощь срочно вызывался из-за кордона племянник, и себе чемодана два набиравший, после чего кавалькада из четырёх машин (одна была Ларисиного мужа) отправлялась на вокзал. Там, после боя с проводницей, не пропускавшей пассажиров с таким багажом, родители отбывали. Им даже в голову не приходила та простая мысль, что они ставят под удар дочь и её благополучие. Владельцам рублёвского дома никак не могли нравиться истребительные набеги. Пока гостили приезжие, они не появлялись в доме. Борис так вообще исчезал и материализовался только с отъездом родителей жены. Жанна выражала опасение, что однажды муж вообще не сможет материализоваться.

Потом наезжала другая бригада (выражение Жанны) – сестра с мужем и дочерью. Терпение рублёвских владельцев к тому времени уже было сильно истощено. И однажды разразился сильный скандал. Муж сестры, простой работяга, подвыпив, вступил в спор с хозяином дома, рублёвским дедушкой. Уже одно это вызвало гнев хозяина. Но когда этот работяга сунулся ещё с какой-то критикой в адрес рублёвского клана, плотину прорвало:

– Ты кто такой?! Ты знаешь, что на Рублёвке живут только олигархи?! Вон отсюда, шваль, и чтоб ноги твоей здесь больше не было!

Но потерявший рулевое управление неугодный родственник и не думал выметаться Он буянил и хамил. Тогда старый олигарх призвал на помощь молодого племянника. Парней еле растащили. Бедной Жанне пришлось срочно эвакуировать зятя в московскую квартиру. После скандала он в доме не показывался. Приезжала только сестра с дочерью.

Через месяц-полтора передышки появлялись опять родители. Отдыхали, ели – пили, много фотографировались на фоне рублёвских усадеб и наиболее живописных мест, чтоб на родине было чем похвастаться соседям.

– Жаль, что мой папа не дожил до этого времени, – сказала как-то Лере Жаннина мать, – вот бы он порадовался на Жанку, как она живёт с мамками да няньками, с прислугой…

К концу проживания гостей опять начиналось тайное опустошение рублёвских закромов.

Однажды совершенно случайно семейства олигархов и простолюдинов пересеклись. Москвичи и закордонцы вечером оказались за одним столом, и подвыпившая мама Жанны искренне сказала:

– Почаще приезжайте к нам.

Повисло молчание, после которого рублёвский дедушка встал, вышел в соседнюю комнату и там дал волю гневу:

– Она меня приглашает в мой собственный дом. Меня!! До каких пор!..

Жанна опять не знала, куда глаза девать. Сильно потом досталось маме от неё. Вообще относительно мамы и Ангелины Жанны держалась одной политики. Точно так же, как Ангелину, она унижала и открыто третировала мать, частенько срываясь при «общении» с ней на ненормативную лексику.

Жанна и Борис тоже были чудо-родителями. Но на несколько иной манер. Борис целые дни безвылазно проводил за компьютерными играми. Дети ходили вокруг него хороводом, залезали чуть ли не на голову – он ничего вокруг не замечал. Дети могли кричать ему в уши – он их не слышал. Лера вначале, по наивности, думала, что Борис за компьютером занят важным делом. Это в её глазах ещё как-то объясняло игнорирование внешнего мира. Она была поражена, когда увидела, чем на самом деле занят тридцатипятилетний многодетный отец с утра до ночи. Правда, изредка он приходил в себя и рассеянно целовал детей в макушки. Этим и ограничивалось всё его воспитание. Детей невозможно было увести от него. Лера мучилась уговорами, нервничала. Борис ухом не вёл и пальцем не шевелил, чтобы помочь. Дети вовсю пользовались «отсутствием» папы: не шли обедать, ужинать, мыть руки, прятались за папу и под папу. Чтобы сын от него отстал, Борис дал ему однажды играть старинный кинжал из ценной коллекции его отца с наставлением:

– Только не поломай.

Коля, конечно, его поломал, и Лера спрятала поломанную вещь в шкаф. О кинжале папа потом никогда не вспомнил.

Жанна тоже воспитывала своеобразно. Младшую девочку не замечала вовсе, а сына, спустившись из спальни к обеду, заключала в объятия:

– Какая толстая жопка, какой пузень, какие ляхи!

Следовали поцелуи во все места, после чего ребёнок отдавался няне. Такой приступ неясности мог напасть на неё во время обеда, ужина, занятий – и всё тогда у нянь шло насмарку. Ребёнок не хотел есть, не хотел заниматься, а бедная няня должна была выпрыгивать из себя, чтобы уговорить его на что-то.

Воспитание чудо-родителей приносило свои плоды. Когда Лера однажды усомнилась, даст ли мама Коле какую-то вещь, ребёнок, не задумываясь, ответил:

– Даст, я на неё как наору!

Привыкнув всё брать горлом, дети насмерть бились друг с другом за обладание игрушкой, крик и визг борьбы стоял, пока их не растаскивали:

– Не вмешивайся! – кричал Лере Коля, когда она пыталась навести порядок.

– Я твой воспитатель и буду вмешиваться, – твёрдо говорила Лера.

На улице дети были притчей во языцех.

– О, цыганята пришли, – говорили о них няни. Повесив сумки со своими игрушками на плечи, дети целеустремлённо выпрашивали чужие и боролись за них между собой. Это вызывало восхищённый смех Жанны.

Лере стыдно было подходить с Колей к другим ребятам.

– Дай печенье, пряник, лопату, машинку, – то и дело слышалось от Коли. Он мог час канючить чужую игрушку, крепко прижав к телу сумку со своими.

– Эти в жизни не пропадут, – говорили о детях няни, – из горла что хочешь у кого хочешь вырвут.

Чужие дети не любили играть с Колей именно потому, что он не умел общаться и делиться. Здесь, на улице, где не было всевидящего ока «защитников», Лера пыталась учить и воспитывать Колю:

– Стыдно, имея своё, выпрашивать чужое, ты не нищий. А если просишь, то отдавай взамен, – внушала она Коле и почти внушила – ребёнок стал реже выпрашивать и старался делать обмен. Лера радовалась – хоть что-то удалось привить. Но чудо-родители почему-то все воспитательные меры воспринимали как посягательство на ребёнка и всеми силами стремились уберечь и защитить детей от нянь, как от врагов.

Избалованные близнецы Коля и Ксюша были хорошенькими, умненькими детьми. В те редкие дни, когда дома не было родителей, они из маленьких монстров превращались в забавных малышей.

Ксюша, большая проказница, хулиганит и не слушается. Лера ей говорит:

– Не будешь слушаться, строгий старший брат тебя накажет.

Тотчас раздаётся Колин голос:

– Ксюша, встань сейчас же в угол!

Ксюша, конечно, не встаёт, и Коля сам её туда заталкивает. Через секунду Ксюша, хихикнув, выбегает из угла и стремглав несётся по коридору. Коля гонится за ней и кричит Лерину фразу:

– Ксюша, я что тебе, девочка на побегушках?!

Коля не слушается Ларису и мусорит в кухне. Лариса возмущена:

– Я не буду идти у тебя на поводу, как твои папа и мама!

Коля столбенеет, от негодования у него дрожат губы и голос. Он вытягивает вперёд руку, как трибун:

– Лариса, вы что, с ума сошли?! Вы соображаете, что говорите? Чтобы мои папа и мама ходили на поводке?!..

Сцена другая. Лера и Лариса с детьми гуляют на улице. К ним подходит одна из нянь с девочкой около двух лет, Машей:

– Попросите Машу сказать слово «изюм», – смеётся няня, – у неё так интересно получается «Эзё-ё-м», – с прононсом.

Машу спрашивают, она именно так и говорит. Все смеются. Тут раздаётся Колин крик:

– И я, и я спрошу. Дайте мне спросить! – и, подскочив к Маше, – Маша, скажи «капуста»! – Теперь уже общий хохот всех присутствующих нянь.

К слову, о рублёвских нянях. Надо сказать, некоторые поселковые няни остались для Леры загадкой. Вернее, не они, а то, каким образом они попадали в няни. Существовала сплочённая группа нянь человек из четырёх, которые постоянно были навеселе. Выйдя гулять вечером с детьми, они бросали клич:

– Дети, все идём в хижину!

Хижина находилась на другом берегу озера. Дети, рискуя свалиться в воду, бегали по самому краю берега, пока няни угощались якобы чаем из термоса. Потом, видимо, чем-то там заедали – запах от них был специфический. Однажды даже днём так угостились в гараже, что одна из них зигзагами еле добралась до дома. Она же однажды на снежной горке чуть не оторвала Коле рукав и не свернула нос, тыча ему в лицо пьяным кулаком. Лера еле отбила у неё ребёнка. Видела ли эта няня в тот вечер своего подопечного – Лера сомневалась. Коля потом резюмировал:

– Разве можно таких нянь допускать к детям?

Эти няни были россиянками. Но в большинстве своём – приезжие из Украины, реже – из Молдавии. Если одна из них уезжала домой, то тут же на смену приезжала другая. Позже Лера разобралась, как они попадали в няни. Оказывается, в посёлке осуществлялся «круговорот веществ». Эти няни были когда-то домработницами, потом в семьях нарождались дети, и домработницы переходили в разряд нянь, приобретая более высокий статус при прежней зарплате. Иногда домработница переходила няней в другую семью по рекомендации кого-то из обслуги за хороший подарок.

Образование нянь было сомнительным. Среди многих процветали подсиживание, сплетни, интриги. Подруга могла «настучать» на подругу её хозяевам. Сменные няни подсиживали одна другую. Лера только глаза таращила от таких нравов и гадала, кто от кого заражается – няни от хозяев или хозяева от нянь? Но как бы то ни было, зараза поразила и тех и других. «Да, – думала Лера, – здесь могут быть иллюстрации к сериальным страшилкам о нянях».

Кстати, о «страшилках». Здесь случались истории и похлеще сериальных.

В близлежащем доме однажды вечером загремели выстрелы.

– Бандитский налёт! – испугались жители посёлка. И не угадали. Это жена стреляла в мужа. Муж что-то там не оформил на жену, и она решила его убить. К счастью, попала не в сердце, а в ногу.

А в доме напротив каждые выходные дни наблюдалась одна и та же картина: ночью муж избивал жену до полусмерти, за волосы вытаскивал в ночной сорочке на улицу, бросал в сугроб и уходил. Примерно через час выходил, подбирал и заносил в дом. Жена была на редкость живучей и регулярно позволяла картине повторяться.

Ещё в одном близлежащем доме няни на протяжении всей жизни трёхлетнего ребёнка менялись через несколько дней. С ними никто уже не стремился знакомиться – они мелькали, как кадры в калейдоскопе. Даже самые кроткие и молчаливые исчезали через день-второй бесследно. Что там происходило за дверьми дома, что проделывали с нянями – никому не известно.

Правда, один случай просочился. Няне было категорически запрещено повышать голос на ребёнка. Няня, будучи громогласной, честно старалась говорить тихо. Подкравшись однажды к дверям детской, мама услышала громкий голос няни, за что-то пеняющей мальчику. Аки лев, прыгнула мама в комнату, схватила няню, стащила её по лестнице в гараж, заперла там и вызвала поселковую охрану. Няню под конвоем с вещами выдворили из посёлка. О расчёте не могло быть и речи.

– Я вношу тебя в чёрный список, дрянь! Скажи спасибо, что не посадила! – кричала вслед ей мама. Испуганная на всю жизнь, няня, по слухам, устроилась работать в магазине.

* * *

Совершая каждые выходные поездки туда и обратно, Лера видела разные проявления рублёвской мании величия. Однажды утром, после выходных возвращаясь на работу, Лера наблюдала такую сцену. Подошедший автобус не мог припарковаться к остановке, так как там стоял дорогой автомобиль и уезжать не думал, несмотря на сигналы автобуса. В машине оживлённо разговаривали двое молодых людей. Очередь с неодобрением и нетерпением смотрела на них. Затем один молодой человек вышел и при открытой дверце также оживлённо, но неторопливо продолжал разговаривать с сидящим в машине. Стоявшая впереди Леры женщина в чёрном громко сказала:

– Двинуть бы как следует обоим!

Очередь одобрительно закивала. Молодые люди поговорили ещё какое-то время под кипение очереди, и иномарка наконец уехала, а вышедший из неё парень сел вместе со всеми в автобус. Женщина в чёрном, севшая рядом с Лерой, опять сказала:

– Наглец, пороть их надо!

Парень, услышал это, подскочил:

– Ты кого это хочешь пороть? Меня?! Да ты знаешь, кто мой отец?! Да ты знаешь, кто я?!

Женщина спокойно повернулась к нему:

– Ну и кто ты?

– Да я тебя, да ты!.. – кричал парень, порываясь к женщине в чёрном.

– Заткнись, – всё так же спокойно сказала чёрная женщина. – Я вот сейчас нажму кнопку…

Парня удерживал сидевший с ним пожилой мужчина:

– Молчи, знай, с кем связываться.

Женщина вышла в Усово.

* * *

В доме Лериного обитания был культ еды и пития. Потому как по зарубежной линии отсутствием аппетита никто не страдал, Ангелина с самого утра что-то варила, парила, жарила и лепила. В трёхлитровую суповую кастрюлю закладывалось три килограмма мяса. Жанне говорили, что для детей это вредно.

– Зато вкусно, – отвечала та.

Лера была отстранена от приготовления обедов за то, что однажды сварила суп из одного килограмма мяса.

– Вы не умеете готовить, – сказала Жанна.

На раздаточном столе стояли весы, и няни должны были перед каждым кормлением детей взвешивать еду, чтобы, не дай Бог, дети недополучили нужного количества граммов и калорий. Но Жанна боялась напрасно. Лера впервые видела трёхлетних детей, съедавших столько мяса, и вообще столько съедавших. Девочка могла съесть на ужин семь огромных домашних пельменей, да ещё отнять у мамы пирог с мясом. Окрестные няни хохотали, когда слышали, что Лера с Ларисой всю пищу взвешивают на весах. Кажется, такое было только в этом доме. Оба холодильника были забиты продуктами, но обслуга часто не знала, что можно там брать, а что – нет. Поэтому происходили недоразумения. Как-то Лера не знала, что ей съесть на обед, и взяла в холодильнике мясо. Как оказалось, она взяла не то мясо.

– Почему вы не открыли другой холодильник и не взяли там что-то себе? – возмущалась Жанна.

А Лера не могла ей объяснить – до Жанны просто не доходило – что она никогда даже не открывала другой холодильник и не имела представления, что там лежит. Она не была любопытной, да и мучительно стеснялась брать что-то не своё. Жанне эти «интеллигентские» штучки были непонятны. Так Лера и осталась в её глазах странной особой, которая, впрочем, много дала её ребёнку в плане общего развития. Именно это она напишет потом в рекомендательном письме.

Съестное изобилие надо было как-то реализовывать, поэтому частенько приглашались гости. Вечером Жанна кого-то зазывает:

– У нас такая закусь – пальчики оближешь! А водочка – у-у-у… – заманивает она, прищёлкивая языком и закатывая глаза. Под утро гости и хозяева, напировавшись, ложатся спать. Днём встают, опухшие и отекшие, пить пиво.

– Ох, – стонет Жанна, – на кого я похожа…

Друзья-гости были специфические. Была подруга Жанны, которая украла в доме большую сумму денег, свалила на Ларису и потом долго угрожала «разобраться» с ними за клевету.

В этом доме не ходили к гадалкам, зато свято верили филиппинским хилерам. Время от времени всем взрослым составом семейства ездили лечить оптом все болезни.

* * *

Приближался день рождения Жанны. Лера с Колей долго трудились над подарком. Лера ещё и по ночам над ним работала, в результате получился красивый букет. Но оказалось, что здесь было принято дарить дорогие нерукотворные подарки. Малоопытная Лера с этим столкнулась впервые. Если бы они жили в городе, она бы от себя купила Жанне букет живых цветов и посчитала бы это вполне достаточным знаком внимания.

– Как мы можем делать дорогие подарки людям, с которыми у нас несопоставимые доходы? – говорила она Ларисе.

Но здесь думали по-другому. У Жанны был недоуменный взгляд, когда они с Колей вручали ей свой рукотворный подарок. Ларису попросту ограбила Ангелина, дав задание купить вазу, понравившуюся матери. Лариса впала в транс от цены вазы. Лера, в свою очередь, впала в транс от таких нравов. Она до сих пор думает, что именно прокол с подарком послужил одной из причин их расставания, а не желание обучать Колю английскому языку.

Имелась, правда, ещё причина, о которой Лера никогда никому не говорила. Причина была неявная, но очень важная. Всеобщий кормилец дедушка в начале Лериной работы стал уделять ей внимание и вести с ней разговоры. Бабушка поджала губы и перестала Леру замечать, даже не здоровалась. Так она ставила людей на место. Завзятый бабник, дедушка до старости имел молодых любовниц. Бабушка беспокоилась не зря. Расставаться с дедушкиными деньгами она не хотела и всю жизнь терпела его пренебрежение. Лера была немолода и разговаривала она с дедушкой из вежливости, но это для бабушки ничего не значило. И она, имея большое влияние на во всём зависящую от неё Жанну, стала точить её как ряса железо, постепенно настраивая против Леры, искать и находить у няни недостатки. Лера уже и так старалась с их приездом куда-нибудь прятаться, но бабушка не могла простить ей дедушкиного интереса. Поэтому расстались с Лерой подло. Намеренно подло. Две недели Жанна тайно готовила Колю в английский садик, возила на анализы, а Лере было об этом сказано только в день увольнения. Без предварительного предупреждения, без видимых предпосылок, чтобы убить наповал. От такого предательства Лера, действительно, еле оправилась. Зато бабушка, специально приехав вечером, смеялась и веселилась.

Лера помнит, как Коля, раздетый, выбежал во двор на снег провожать её мартовским утром. Он никак не хотел идти в дом и всё держал Леру за руку. После её отъезда он сразу заболел, чего при Лере ни разу не случалось. О нём не подумал никто… Жанна дала Лере отступные деньги, хорошее рекомендательное письмо и:

– Простите меня, ради бога.

«Бог и вас пусть простит», – подумала Лера.

Спасительное подсознание постаралось отключить Леру от картинок прощания, оставив в памяти одну, пронзительно-красивую, последнего вечера: мартовское высокое, прозрачное, сине-лазурное небо, тёмная стрела гигантской ели, устремлённая в него, и у её вершины, справа и чуть ниже, – одинокая яркая звезда…

Под марш Мендельсона

После «изгнания из Рублёвского рая» Лера два месяца сидела без работы, живя у Ольги.

Ольге, как старой знакомой Леры, неудобно было брать с неё деньги. Поэтому Лера почти месяц подполья дарила какие-нибудь вещи, в основном посуду. Но потом сказала:

– Баста, бери деньги и всё!

Лера ведь уже прекрасно знала финансовое положение «жопомоек» и их подработки нелегалами. Бабка тогда была ещё лежачая – перелом шейки бедра, но с прекрасным девяностолетним слухом и зрением. Ольга в течение месяца скрывала Леру от неё. Закрыв дверь в бабкину комнату, она впускала и выпускала Леру, говоря бабке, что она выносит мусор (дверь-то хлопала), выходит к соседям и т. д. Но потом решительная Ольга вышла на разговор с бабкиным сыном и сказала, что ей необходимо общение, иначе она сойдёт с ума в четырёх стенах. Поэтому на выходные дни будет приходить двоюродная сестра. Сын, который платил Ольге мало, не давал ей выходные дни и часы, согласился. И Лера легально прожила три года своих выходных, с небольшими перерывами, с Ольгой и бабкой, до самой бабкиной смерти.

Бабка Евдокия (царство ей небесное), из раскулаченных тамбовских крестьян, была страшно вредной, жадной и деспотичной. И на редкость живучей. Она быстро поднялась и стала буквально бегать на ходунках по всей квартире, засовывать свой нос во все углы и щели. Она сразу смикитила, что Лера никакая не сестра, и всячески старалась ущемить её: не мойся в ванной – продавишь, не готовь на плите – разоришь, не говори по телефону, не лей воду, не гладь и т. д. Ольга в обиду Леру не давала и давила бабку матом, тем самым затыкая вредный старушечий рот. Бабка всю жизнь всеми командовала – от мужей и любовников до детей и внуков. Первое время между ней и Ольгой шла борьба не на жизнь, а на смерть – кто кого подомнёт. Победила молодость. Этому несказанно удивились и обрадовались многочисленные родственники бабки. Когда Ольга уезжала, они, устав от Евдокииных капризов, пугали её:

– Вот погоди, скоро Ольга приедет!..

На поминках одна из снох сказала:

– Конечно, мама была нелёгкой, но нашёлся человек, который свернул её в бараний рог!

Ольга, хотя и забивала бабку матом, ухаживала за ней отменно. Сама чистюля, она не выносила беспорядка и грязи вокруг. Вставала рано. Готовила бабке завтрак, а заодно и обед, стирала, мыла полы, мыла и кормила пробудившуюся Евдокию. Бабка у неё сидела, как наливное яблочко: румяная, чистая, и всё вокруг неё было чисто. Лера ни разу не ощутила специфического запаха больного человека. Да, свой хлеб Ольга отрабатывала честно. Она вообще отличалась патологической честностью.

Приходит Лера однажды и видит Ольгу красной, с вытаращенными глазами. «Представляешь, Евдокия заснула после завтрака, а я стала вытряхивать грязный пододеяльник. И как оттуда посыпались деньги! Я стала считать, но вижу – много. Я быстрей звонить Лене, снохе, – приезжай, Лена, скорее, я у Евдокии деньги нашла!» «Ну и где же эти деньги?» – спросила Лера. «Так Лена увезла, сто тысяч оказалось!» Рыжая Лилька назвала после этого Ольгу дурой, а сноха с сыном вскоре поменяли старую машину на новую.

Лера знала примерную канву её жизни и понимала, что работа «жопомойкой» для неё – падение с большой высоты. Именно так сказал Ольге бесцеремонный знакомый, побывав у неё:

– Как низко вы пали.

На что находчивая Ольга ответила:

– Жизнь заставит и сопливого целовать.

Лера помнит юную Ольгу милой и скромной тайной красавицей. Тайной, потому что она не знала тогда о своей красоте, забитая обстановкой, в которой росла. Да и красота её не приобрела ещё тогда законченности, будущей чёткости, в ней всё как бы просилось в завтрашний день. Она была тёмной шатенкой со светлыми глазами.

Не одарённая способностями и большим умом, но имея малый, практический, Ольга обладала семейной чертой – характером. Красота в сочетании с характером вознесли её на должностные высоты в родном городишке. Не имея образования, работала судебным исполнителем, заведовала отделом кадров на фабрике, затем общим отделом в местной администрации, затем – районным загсом. Пятнадцать лет, вплоть до пенсии, пробыла она на этой должности, и все пятнадцать лет блистала под марш Мендельсона на торжественных регистрациях, сама краше всех невест. В пятьдесят была настолько хороша, что имела тридцатипятилетнего любовника. Правда, эти годы она пребывала блондинкой. Те, кто не знал её в молодости, считали этот окрас натуральным – белая кожа и светлые глаза способствовали тому. Мужья подруг, толпившиеся вокруг неё, отвечали ревнивым жёнам:

– Ну кто же не любит блондинок!

Но вот ей стукнуло пятьдесят пять, и её попросили с госдолжности. В подчинение она идти не хотела, а найти вообще какую-либо работу в городке было нереально. Зарплата у неё была небольшая, соответственно и пенсия вышла – кот наплакал. Да ещё две взрослые разведённые дочери с тремя внуками крепко сидели на шее. Тогда и перед ней замаячила Москва.

Полная картина её жизни вырисовывается такая.

Родилась она в семье учительницы и пьюще-бьющего мастерового отца – городишко был урожайный на таких мужиков. Сколько себя помнит – дралась с ним, защищая мать. Лютый отец однажды так ударил защитницу головой о печку, что повредил что-то в подкорке, и она всю жизнь мучилась ужасными головными болями. А в день своей свадьбы чуть не задушила его, когда он стал избивать мать.

Когда ей исполнилось восемнадцать лет, мать родила ещё дочку. Трое детей – существовал ещё младший брат – и пьющий отец создали абсолютно нищенскую обстановку. Ей, девушке на выданье, не в чем было выйти на улицу, как говорится, «ни скинуть, ни надеть». Несмотря на это, парни вились возле неё. Взрослый сын директора завода, куда она пришла работать после школы, красивый парень, увешал всю свою комнату её фотографиями, где она сияла голливудской улыбкой. Но безрассудная Оля отказала ему, не любя блондинов. А он так и остался всю жизнь холостяком.

Тётка её, большая шишка из областного центра, просила мать отдать ей Олю, чтобы устроить её в жизни. Но мать не согласилась – некому было нянчить годовалую дочь. Так жизнь в первый, но далеко не последний раз поманила её большими горизонтами, но показала фигу. Вскоре на её заводе был объявлен набор на Ленинградский «Красный треугольник». Девятнадцатилетняя Оля впервые показала характер, вопреки воле матери решив уехать в Ленинград. Она была не одинока – много молодых девчонок уехало по набору из рутинного городишки. Девчонки понимали – это шанс, который упустить нельзя. Ведь одновременно с работой им давали бесплатное образование в вечернем вузе. Почти никто из них не вернулся – выучились, повыходили замуж, обустроились в Ленинграде и пригородах. Самая страшненькая из них стала известной ленинградской манекенщицей.

Но иначе вышло с Олей. Как потом оказалось, она не сошлась характером… с климатом. Бесконечные гнойные ангины, фарингиты, больницы, врачи, которые советовали уехать… Но это в будущем. А поначалу всё было интересным, новым и много курьёзов случалось с юной провинциалкой.

Никогда в жизни не видевшая метро, она сильно его побаивалась. Дома ей говорили, что съезжая на эскалаторе, в конце нужно высоко поднимать ногу, чтобы не упасть. И вот едет она на эскалаторе и с ужасом видит, что её руку на перилах накрыла чёрная рука. Также никогда в жизни не видевшая чернокожих, она со страха впала в ступор. Но сообразила, что близок конец пути и нужно высоко поднимать ногу. Поднятая и согнутая в колене нога дала сильный пинок африканцу под зад. Он упал, она – на него, а едущие сзади или перепрыгивали через них, если могли, или валились в кучу-малу. Куча сбитых валялась у подножья эскалатора, куча служащих валялась от хохота. А весёлый негр, лёжа в самом низу пирамиды из груды тел, всё пытался назначить ей свидание.

Однажды, кого-то поджидая, Оля гордо встала на месте, облюбованном питерскими проститутками. Ела мороженное и удивлялась, какие наглые мужчины в Ленинграде. Один мужик вообще чуть не затащил её в машину. Она отбивалась и звала милицию. Сцену наблюдала пожилая ленинградка и спросила:

– Девочка, ты откуда?

– Из Энска, – гордо ответила Оля, не сомневаясь, что весь мир знает её городишко.

– А где это? – удивилась женщина. А Оля удивилась ещё больше географическому невежеству ленинградки.

– Так ты приехала зарабатывать деньги, – упрекнула женщина.

– А чем плох мой заработок?! – возмутилась Оля.

– Отпороть бы тебя да отправить к родителям!

Оля было гневно открыла рот, но вдруг увидела вокруг подозрительно раскрашенных девиц, до неё что-то дошло, и она кинулась прочь.

Как-то поздним вечером шла Оля с занятий в компании подруг. А ночи были белые, а красота вокруг призрачная, невиданная… Замечталась Оля и отстала от подружек. У резной ограды газона увидела парня необычного вида в шляпе, с длинными волосами, в длинном плаще. Рука его была в непрерывном движении гитариста. Особо его не разглядывая, Оля подумала: «Как красиво – белая ночь, парень с гитарой…» Когда пришли в общежитие, подружки спросили:

– Ты кого-нибудь видела у газона?

– Да, парень играл на гитаре.

Подружки так и упали:

– Олька онаниста перепутала с гитаристом!

Долго они потом рассказывали эту историю. Хохотало всё общежитие.

Обыденность была совсем не смешной. Жила на крошечную зарплату, что-то уходило на ручки-тетрадки, да ещё матери умудрялась высылать толику. Подружкам, наоборот, из дома присылали.

Работала тяжело, у станков, производство вредное, не всё у неё получалось – хрупкой девочке трудно было справиться с этим чудовищем-станком. И крыла её матом женщина-мастер за невыполнение нормы. После такой работы, не успев поесть, бежали девчонки учиться.

– Там, на заводе я и научилась ругаться матом. Женщины из бригады посоветовали в ответ послать мастера.

Оля долго стеснялась, плакала от обиды, но больше терпеть не могла и однажды послала. Этим заслужила уважение мастера, та перешла от матерного языка на материнский тон.

При любой возможности старалась Оля съездить домой, а в дороге много знакомилась. Однажды познакомилась с немцем и японцем. Вместе сфотографировались на память. И тот и другой потом присылали ей приглашения и посылки с подарками, содержимое которых воровали на Энской почте.

А потом пошли больницы, ангины, фарингиты. И был вообще фантастический, вернее, мистический случай. Она металась в жару на больничной койке и теряла сознание. Неожиданно на неё подул прохладный ветерок, она очнулась и увидела над собой Богородицу, машущую на неё своим покрывалом. «Как хорошо», – подумала Оля, и в ту же секунду гной хлынул у неё из горла. С тех пор Ольга считает себя обязанной жизнью Богородице: не очнись она от прохладного веяния – гной хлынул бы внутрь. Много позже, в зрелом возрасте, она узнала, что у них с Богородицей одна дата рождения – 21 сентября.

– Ну, Оля, тебе в жизни бояться нечего при такой покровительнице, – сказала Лера, выслушав историю со спасением.

Так промучилась Ольга в Ленинграде два года. Врачи, жалея хорошенькую девчонку, говорили:

– Уезжай, тебе здесь не климатит.

Да ещё случилась несчастная любовь… Обидно бросать учёбу, но всё-таки не выдержала и уехала. Ещё одну фигу показала ей судьба. Но, может быть, она направляла Ольгу на предназначенную стезю?

Приехала домой – там всё та же картина: пьянство отца, издевательство над матерью, нищета. Работать пошла опять на тот же завод, от которого уехала по набору. Огляделась вокруг – ухажёры частью разъехались, частью женились. Но нашлись люди. Однажды к ней подошёл Стаc Уласевич. Его история известна всему городку.

Красивый черноглазый парень характер имел буйный и неуравновешенный. Лет в семнадцать он участвовал в какой-то драке, кто-то из противников выстрелил, и пуля рикошетом выбила ему глаз. Милиция так и не нашла преступника. Стасу трудно было смириться с увечьем, он нашёл предполагаемого обидчика и ударил того ножом. К счастью для Стаса, тот выжил, а Стаc получил свой первый срок. К моменту приезда Оли он уже вышел из тюрьмы. Девушки сторонились одноглазого зека, но Оля задумалась: семья Стаса зажиточная, состоятельная, он – единственный сын… Так что же лучше – быть нежелательной взрослой жиличкой у звероподобного отца или замужней самостоятельной женщиной в богатой семье? Оля выбрала второе.

Характера будущего мужа не боялась – у самой характер имелся, да большой опыт борьбы с отцом был. Тогда и случилось, что Оля чуть не задушила родителя. В день свадьбы в белом платье невесты зашла она к матери и увидела, что отец избивает её. В глазах у Оли потемнело и, не помня себя, она пантерой прыгнула на спину отцу, свалила и вцепилась ему в горло. Если бы мать не оттащила её, день свадьбы мог бы стать днём траура. С тех пор она боялась приступов ярости и контролировала себя.

Девочки того времени, особенно в глухой провинции, воспитывались строго, со многими табу и замуж старались выйти девственницами. У многих это был единственный капитал, единственное приданное. У Оли – тоже. Она вышла замуж девственницей, чем несказанно удивила мужа:

– Ну ты и подарок мне сделала!

Он был с ней неясен и мягок, никогда не повысил голоса, ни разу не назвал даже дурой, во всём помогал. По словам Ольги, они очень хорошо прожили первые десять лет, хотя и здесь ей пришлось вести войну с деспотом-свёкром. Отхлестав его однажды мокрым бельём, Оля до самой смерти свёкра не разговаривала с ним. Ненависть была обоюдной. За эти годы Стаc опять умудрился попасть в тюрьму – где-то снова подрался, и ему припечатали рецидив. На протяжении года Оля ездила к нему с передачками и немало абортов поделала от каждого посещения.

Десять лет спустя мать Стаса вдруг решила подарить сыну машину. Тогда и кончилась их с Олей хорошая жизнь. Она называла машину «блядовозкой», так как её одноглазый супруг вдруг приобрёл популярность у женского населения городка. Когда Оле уже стали говорить знакомые гаишники, что муж возит женщин, Оля негромко сказала:

– Ты первый начал. Не удивляйся, если тебе обо мне тоже начнут говорить.

На что обнаглевший муж ответил нецензурно и стихотворно:

– … не лужа, хватит и для мужа.

Олю эти слова глубоко потрясли и фактически поставили точку в этом браке.

Она опять огляделась и увидела совсем не маленького человека, добивавшегося её внимания. Началась её двойная жизнь. Свекровь узнала о её любовнике и стала жаловаться знакомым:

– Такая-сякая, с голой жопой к нам пришла, обули-одели, и вот благодарность.

Но Оле никогда ничего не говорила, всегда во всём помогала и обожала внучек. Ольга до сих пор отзывается о свекрови как о благороднейшем человеке.

Любовник протолкнул Олю заведовать кадрами на мебельной фабрике, и началось её восхождение по карьерной лестнице. Освободилась должность заведующей общим отделом городской администрации, и Оля перешла работать туда. Пришлось поступить в заочный техникум – должность обязывала. Муж тем временем ушёл в бессрочный запой и снова загремел в тюрьму. Травма черепа, алкоголь и три тюремных срока сделали из него психически больного человека. Приходит однажды Оля с работы и видит: по всему огороду, раздавив помидоры и другие овощи, разложены куски фанеры. Муж гордо объяснил, что по чертежам делает из этих кусков автомобиль:

– Знаешь, как мы с тобой на нём гонять будем! – хвастался он.

Жить с ним в одном доме становилось опасно. Когда однажды мимо Ольгиной головы просвистел топор, она решилась на развод. Да и сам муж сказал ей:

– Давай разойдёмся, я за себя не отвечаю – могу убить.

Встал квартирный вопрос – Оле с детьми идти было некуда. Тогда свекровь со свёкром каким-то образом исхитрились получить квартиру и ушли жить туда с сыном, а Оля с дочерьми осталась в доме. Используя служебное положение, сделала в доме все удобства.

Несколько лет бегала зав. общим отделом по коридорам администрации, украшая их личиком и девичьей фигуркой. Ровно столько, сколько мог вытерпеть запавший на неё глава администрации. Оля не давалась ему, и когда подвернулся случай уволить заведующую загсом, он сказал Оле:

– Уходи в загс, видеть тебя больше не могу!

Она, устав от него ускользать, согласилась.

Городишко не видел более красивой заведующей. Уже называли её Энской Мерилин Монро.

Время шло, незаметно подросли дочери и, шестнадцатилетними выскочили замуж за непутёвых парней. Ольгины протесты не были услышаны дочерьми, и её борьба с противоположным полом продлилась уже в семьях дочерей. Забот прибавилось: Ольга разрывалась между работой, внуками, разбирательствами с зятьями. С работы она бежала в садик за детьми, брала к себе, кормила, потом разводила по домам, ругала дочерей, била зятьёв. А ночью шла сторожить детский сад, где ещё и полы мыла, чтобы дочери и внуки не нуждались материально. Личная жизнь как будто отступила на второй план. Но уже близился её звёздный женский час.

Бегая утром на работу, сорокашестилетняя Ольга стала замечать на себе взгляды молодого военного. И однажды он пришёл к ней в загс и прямо предложил ей любовь. Ольга навела справки и узнала: тридцать один год, женат, имеет девятилетнего сына. Конечно, хотелось перспективных отношений, но устоять под напором молодой страсти не нашлось сил. Эта бурная страсть закружила и околдовала её надолго.

– Я ощущала себя молодой, любимой, желанной и купалась в этом море чувств, – рассказывала она Лере.

Головой понимала, что ворует его у другой, но, боже мой, как хотелось счастья! А потом безумная мысль закралась в мозг и там поселилась: «Почему нет? С женой он несчастлив, а любовь разрушит все преграды».

Он её не разочаровывал – дневал и ночевал у неё – Ольга к тому времени имела свою квартиру.

Вдруг в самый разгар отношений, как снег на голову, приходит вызов из Америки, присылаются деньги на дорогу.

Здесь своя предыстория. В ленинградскую молодость Оля подружилась с русской девушкой из Прибалтики. Ездила к ней в гости, познакомилась с отцом и братьями, которым очень понравилась. Семья была богатая, братья подруги занимались подпольным бизнесом – имели свой кирпичный завод. Когда в начале восьмидесятых их разоблачили и им грозила подрасстрельная статья, старший, Артур, скрылся с матерью в глубинке, у Оли. Оля спрятала мать в деревне у родственников, а от Артура приняла запечатанный пакет, который годы хранила на работе в своём сейфе. Семье подруги потом удалось выехать в Америку. В начале девяностых появился Артур и забрал пакет с миллионом долларов, очень удивившись, что Оля в тяжёлые годы ни разу не заглянула в него и даже не знает, что в нём.

Вызов и деньги на дорогу были его благодарностью с припиской:

– Оля, приезжай, мы устроим здесь твою судьбу.

Артур к тому времени стал богатым американцем.

Возлюбленный упал на колени:

– Умоляю, не уезжай, я без тебя умру!

Ещё раз жизнь поставила её перед выбором, и на этот раз Ольга сама показала фигу широким горизонтам. Артуровы билетные деньги разошлись по дочерям и внукам. Американец обиделся и больше не давал о себе знать. А у Ольги начался заключительный этап шестилетней любовной истории. Принеся в жертву любви широкие международные горизонты, она надеялась взамен получить нечто большее – стать женой любимого. И с присущими ей лобовой прямотой и напором взялась за осуществление мечты.

Любимый соглашался с ней и обещал, но всё тянул и тянул с переездом. Наконец однажды перевёз чемодан, но сам так и не переселился.

– Прости, не могу, – сказал он. – Жена валялась в ногах и обещала покончить с собой.

Ольга швырнула в него чемоданом, потребовала забыть к ней дорогу и отдать ключи. Могла бы и побить – отцовская ярость частенько выходила наружу. Но ограничилась словами:

– Лети, – грубо сказала она, – и перо тебе в жопу!

Казалось, кончилась жизнь. Похудела вдвое, померкла, перестала общаться со знакомыми, впала с страшную депрессию. Бывший любовник звонил, говорил, что любит по-прежнему, предлагал ничего не менять в отношениях. Но сильно развившийся комплекс Мерилин Монро на давал ей смириться с положением любовницы, недостойной стать его женой.

Спустя время всё же встретилась с ним, но в одну и ту же воду не удалось войти, нет. Боль потери она до сих пор носит в сердце и не может завести другого мужчину, потому что всех сравнивает с ним. Сравнение всегда в его пользу, никто не может соперничать с молодым красавцем. Лере кажется, что один из мотивов её приезда в Москву – бегство от муки желания видеть его.

Ольга знает, что после неё были и по сей день бывают у него молоденькие любовницы. И видеть его ни к чему. Хватает её на три месяца, потом она срочно ищет замену и на неделю-две уезжает домой, встречается с ним, получает раны, разочаровывается и возвращается потухшая. Он звонит, поздравляет с праздниками, надежда вновь оживает и через три месяца всё повторяется вновь. И когда отзвучит в её душе этот затянувшийся любовный марш – никому не известно.

* * *

Сейчас в Ольге ничего скромного и тайного не осталось – промелькнувшая жизнь всех переоформила. Сейчас всё стало очень чётким, явным, напористым и горластым. Красивая, самоуверенная провинциалка была перед Лерой.

– Любого убью за своих детей и внуков! Со мной не связывайся – дерьмом закидаю! – услышала Лера от современной Ольги. Нелегко и несладко порой приходилось Лере, горластость частенько обрушивалась и на неё. Но она с самого начала построила с Ольгой отношения на воспоминаниях и одинаковом подневольном положении. Этой тактики и придерживалась.

Вечерами, в Лерины выходные, они много вспоминали, делились обидами и переживаниями сегодняшнего дня. Там, на кухне, Лера однажды сказала Ольге о мучительном ощущении себя травой перекати-поле, которую ветер оторвал от корней и несёт всё дальше, а бедное растение не знает, когда и где остановится.

– Ты словно прочитала мои мысли, – сказала Ольга, – просто я не находила слов.

Теперь, живя в Москве, Ольга помогает дочерям и внукам, сама получая гроши. Старшая дочь живёт в большом дорогом южном городе. Там она спаслась у тётки, Ольгиной сестры, от мужа-бандита. Ольга ночью, тайком, отправила дочь со своей матерью на поезде, за которым подоспевший бандит бежал с пистолетом в руке.

Тогда, в начале девяностых, среди шестнадцатилетних глупеньких красивых девочек была мода выходить замуж за бандитов. Лера знает тому немало примеров. Бандит тогда был окружён романтикой невиданной доселе красивой жизни с мешками денег, иномарками, коттеджами, ресторанами, деликатесами, шмотками… Молодые глупенькие головы кружились.

В семье Лериных дальних родственников обе красивые девочки, поочерёдно, в шестнадцать лет вышли замуж за бандитов. В итоге старшая красавица дочка, прожив с бандитом два года, потом десять лет ждала его из тюрьмы, храня суровую верность. Свадьбу они, под слёзы её родителей, сыграли уже в тюрьме. Десять лет спустя, уже выйдя из глупого возраста, она не смогла прожить с ним и года. В результате осталась бездетной, ожесточённой и разочарованной. Живёт с родителями и мечтает уехать за границу. Она – родительская боль.

Младшая хорошенькая их дочка повторила судьбу старшей с небольшой разницей. Мужа в тюрьму не сажали, но после десяти лет красивой жизни он при странных обстоятельствах погиб в автокатастрофе, и она осталась молодой вдовой с двумя детьми. Она – тоже родительская боль.

Ольгина красивая девочка лишилась мужа благодаря стараниям матери. Этот бритоголовый бугай стал поднимать руку на дочку, и Ольга стала видеть её личико в синяках и кровоподтёках. Обладая обширными связями, Ольга начала угрожать бугаю тюрьмой или расправой. Тот на какое-то время утихал, потом опять появлялись синяки и кровоподтёки. Тогда Ольга приняла решение и разорвала этот союз, отправив дочку к богатой сестре – это была та самая девочка, которая родилась на Ольгино восемнадцатилетие. Фамильная черта – характер, ум и хорошее образование сделали из неё успешную бизнес-леди.

Сейчас, по прошествии времени, Ольгина дочка сама удивляется своей глупости и не желает даже слышать о бывшем муже. А тот, задолжав в городке каким-то авторитетам большие деньги, скрылся в безразмерной, всех вмещающей Москве, живёт инкогнито и работает где-то на заводе. Алименты не платит – исполнительный лист его не находит. Бандитское время ушло, оставив разбитые женские судьбы.

– Ох, Инке нечем платить за квартиру. У Инки нет зимних сапог! Ох, Никите (старшему внуку) надо оплатить гимназию! – всё это стала слышать Лера, приходя к Ольге на выходные. Когда нужды старшей дочери оплачивались, начинались переживания по поводу младшей дочери и её детей. Младшая живёт в городишке, тоже разведена. И всем внукам надо покупать одежду и оплачивать телефоны. Крутясь-вертясь, беря зарплату авансом, занимая и получая что-то от Леры, Ольга таким образом как-то держит дочерей на плаву. Лера просто физически ощущала, как она разрывается на пять частей.

– Оля, – говорила ей Лера, – остановись, тебя так надолго не хватит. Что же будет тогда с твоими детьми?

Но она по-другому жить не умеет.

– Они мои дети, – отвечает, – мне их жаль.

Лера, поневоле закрученная в торнадо бесконечных Ольгиных проблем, так иногда от этого уставала, что выходные не приносили ей отдыха.

* * *

Бабка Евдокия умерла в мае на девяносто третьем году жизни, Ольга закрыла ей глаза и сделала всё остальное, что полагается в таких случаях. Эта её работа закончилась. Родственники тепло с ней попрощались. Было сказано много слов благодарности, и материально не обидели. Было сказано и то, что им очень понравилась Ольгина «сестра».

Лере было приятно. За три года жизни у Евдокии ей приходилось часто общаться с её родственниками, они приглашали её на застолье в праздники, для них она была уже продолжением Ольги.

Лера расстроилась: и бабку жалко, несмотря на всю вредность, и заканчивалось опять её легальное положение.

Ольга уже созванивалась с одной женщиной, Лера её немного знала через Ольгу. Женщину звали Ниной, она была не против подработать и согласилась приютить Леру. Начинался ещё один этап Лериной нелегальной жизни.

Вдруг из небытия возникла Динка. Посидев дома без денег, она вынуждена была опять приехать и устроиться на работу. По той же энской цепочке нашла Леру, позвонила, и они договорились встретиться на Чистопрудном бульваре.

Лера пришла вовремя, но Динка пришла раньше и прогуливалась по аллее. Обнялись и сели на скамейку:

– Видишь, девица прогуливается? – спросила Динка.

– Да, тоже ждёт кого-то.

– Меня пасёт, – сказала Динка знакомую фразу. Девица, как на грех, встала рядом с ними и стала что-то читать на стенде. Динка красноречиво взглянула на Леру.

– А когда из дома выходила, то два амбала пасли, – продолжала в своем репертуаре Динка.

«Недолго она опять проработает, – думала Лера. – Ей серьёзно надо лечиться. Но как об этом скажешь? Будет кровная обида и разрыв отношений».

При следующей их встрече за Динкой «вела наблюдение» молодая чета корейцев с детской коляской.

«Кобыла» и «кощи-мощи»

У Нининой старушки, куда Лера переселилась после смерти Ольгиной Евдокии, квартира была однокомнатная. Лере пришлось ютиться в маленькой кухоньке на коротком деревянном топчане, от которого утром болели бока. Плохо было и то, что Нина вставала в пять-шесть часов утра, заходила в кухню, готовила еду для старушки и собачки (она привезла с собой из дома собаку) и шла с собачкой гулять. Вечером ложилась спать с петухами. Физически у неё Лера не отдыхала. И спокойной жизни не было. Каждую среду и воскресенье приходил старушкин сын, и Лера с утра пребывала в беспокойстве – ей же нужно было исчезнуть к его приходу. А когда он придёт – никому не известно. Лера уходила гулять и иногда гуляла полдня, пока приходил-уходил хозяин. От усталости, уныния спасали смешные случаи. Рядом с домом Нининой старушки пролегал проспект Мира, он и был местом Лериных «прогулок». Гуляла она однажды и захотела пить. Смотрит – киоск. Денег она с собой не взяла и решила на залежавшуюся в кошельке мелочь купить маленькую бутылочку «колы». Подошла к киоску, выгребла целую горсть мелочи и стала отсчитывать тридцать пять рублей. Вдруг слева раздался голос:

– Дама, я только освободился, дайте рубль.

Лера, не глядя:

– Не мешайте, сама на бутылку «колы» набираю.

И продолжала считать. Сразу же раздался возмущённый голос за спиной:

– Женщина, да купите вы у меня какую-нибудь хрень за три рубля!

Тут уж Лера оглянулась и увидела синюю рожу.

– Отстаньте, нет у меня, – отбилась она от рожи, продолжая считать. Немедленно справа прозвучал хриплый женский голос:

– Да так вашу мать, дайте хоть рубль!

«Окружают», – мелькнуло в голове, в то время, как киоскёрша кричала бомжам:

– Отойдите от покупательницы!

Продолжая считать, Лера невольно краем уха слышала, как киоскёрша говорит бомжу, первому попросившему у Леры рубль:

– Эти тебе не компания. Посмотри, какой ты видный мужик, помоешься, поброешься…

– Побреешься, – неожиданно поправил её бомж.

Тут Лера невольно взглянула на него: чистый, не синий, не опухший, глаз ироничный.

– Да, – уловив этот взгляд, усмехнулся бомж, – я москвич, у меня здесь дочь, но мне стыдно к ней идти. Освободился – запил, документы украли, вот – бомжую.

– На Речном вокзале за тысячу рублей можно сделать паспорт, – поучала его киоскёрша. – Разгрузи что-нибудь, и ты с документом. Жалко тебя, такой мужик пропадает.

Дальше Лера не слышала, у неё не хватало десяти копеек до тридцати пяти рублей.

– Не хватает, – машинально сказала она вслух. Тут бомж-москвич осведомился:

– А сколько вам не хватает?

– Да десяти копеек, – в досаде сказала Лера.

– Так я вам дам, – проговорил бомж-москвич и протянул Лере недостающую монетку. И Лера взяла! И купила «колу». Когда отходила от киоска, за спиной трио бомжей весело вопрошало:

– Может, вам ещё надо сколько-нибудь?!

Лера, давясь от смеха, убегала от киоска. У киоска надрывались от смеха бомжи.

Вернувшись к Нине, Лера рассказала случай.

– Да, – сказала не лишённая остроумия Нина, – это называется «пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

* * *

Нина тоже страдала от непредсказуемых приходов хозяина. Она не боялась, что хозяин в чём-то её уличит. Нина было из той же породы чистюль, что и Ольга. В квартире всё блестело, старушка лежала в белоснежном белье (машинки не было, стирала всё руками), всё было сварено ещё с утра. Но кому приятно быть в ожидании весь день? Соседки ахали:

– Какой сын, ходит к матери аж два раза в неделю, другие месяцами не навещают!

Но всё было просто: он Нине денег в руки не давал, сам покупал где-то подешевле необходимое количество продуктов и два раза в неделю приносил. Нина сидела полуголодная и зачастую питалась из своих заработанных денег. Хотя хозяин должен был обеспечивать Нину питанием. Правда, трудно было вообразить, что их старушка вообще чем-либо питается – там тело не угадывалось совсем. Но Нина говорила, да и Лера сама видела, что бабулька ела прилично. Это был случай, когда «не в коня корм».

Нина часто называла бабушку Клару «кощи-мощи, собачьи выжарки». Лере же она казалась сущностью из тонкого мира, бестелесным духом, когда видела её и слышала почти беззвучный шелест голоса.

Лера как сейчас видит это почти отсутствующее тело со стоящими дыбом седыми кудрями и безумным библейским лицом. Она была непробиваемо глуха, и Нина, уставая от её безумных действий, отводила душу, всячески понося Клару и называя её тогда кобылой. Это очень смешило Леру, потому что на кобылу в этой парочке больше всего походила сама Нина.

Диалоги их строились в том же безумном духе. Столько «фольклорных» выражений Лера давно не слышала.

Утро. Клара поела и зашелестела.

Шелест голоса: Уберите собаку, она меня съест (собачка размером с кошку).

Нина: Кобыла ты, что там у тебя есть?

Шелест: И тебя съест.

Нина: Я не мясо, чтобы меня есть, а человек!

Шелест: Я тяжело больна.

Нина: Чем, чем ты больна?

Шелест: Платок на голове.

Нина: Эх ты, кобыла, я же тебе голову помыла.

Шелест: Вокруг летают пчёлы.

Нина: Это в твоей башке летают пчёлы.

Время обеда. Клара уже проголодалась.

Шелест: Есть хочу!

Нина: Открой рот, я вскочу!

Шелест (не хочет доедать): Хватит.

Нина: Никто тебя не схватит! Открывай рот, говори «куряга».

Шелест: Чертовка, ведьма! (Показывает язык и подмигивает левым глазом).

Нина: Язык-то у тебя с лопату, что нос, что язык!

Шелест: Нос тебе откушу, дырка будет.

Нина: Это у тебя в … дырка.

Шелест: Ладно.

Нина: Ладно у попа в кадиле.

Вечер. Клара в постели.

Шелест: Что мне делать?

Нина: Смолить и к стенке становить (или: Снять штаны и бегать).

Нина: Идёмте в туалет.

Шелест: В чём дело? Куда вы меня ведёте? Я не в форме!

Нина: Эх ты, привидение в штанах!

Нина: Идёмте обедать.

Шелест: Ох!

Нина: Не вздыхай глубоко, не отдадим далеко!

Бабка ложится на Нинину кровать.

Нина: Кто разрешил?

Шелест: А здесь не написано!

Нина: Идёмте!

Шелест: Куда?

Нина: Жопой резать провода!

Шелест: Надо собираться.

Нина: Собирайся. Сумку на кунку – и вперёд!

* * *

Нина приехала в Москву на заработки, чтобы оплачивать обучение дочери. Родила она поздно, в тридцать восемь лет от сожителя-алкоголика, не жила с ним и дочь тянула одна с помощью родственников. Дочка закончила техникум в Энске и уехала в Питер продолжать образование. Конечно, она работала, но нужно было жить и оплачивать квартиру, на оплату учёбы денег не хватало. Нина должна была, хочешь – не хочешь, три года работать «жопомойкой».

Сейчас шёл третий год её работы, без выходных и отпусков. Усталость и раздражение от безумной Клары, которая ночами не давала спать, хлопая в ладоши или двигая туда-сюда кресло, Нина изливала в забористых ругательствах или телефонных жалобах соратницам. Ещё живя у Ольги, Лера слышала однажды, как Нина жаловалась той по телефону:

– Эта кобыла опять спать не давала, расковыряла себе всё лицо и жопу. Видеть её не могу! Вот даже Чипсик (собачка) заснул сейчас и лапкой закрылся от этой дуры.

Услышав про собачку, Ольга сказала Лере:

– Всё, Нинка тронулась, – вместо «тронулась» она употребила другое, более крепкое выражение.

Лера и сама готова была «тронуться» от топчанной жизни, «гуляний» по проспекту Мира и безумных диалогов. Да и просто находиться рядом с Ниной становилось невозможно – она тоже была на грани безумия. Лера уже боялась ей и слово сказать.

По счастью, Нине кто-то из энских нашёл работу с зарплатой намного выше нынешней. Нина поступила хитро. Сыну Клары она не сказала, что уходит на другую работу. Она якобы уезжает на время домой и потом вернётся… И Нина вызвала из Энска свою знакомую. И появилась Шура.

К ней Лера, можно сказать, сама напросилась. Нина из непонятного чувства – скорее всего, вредности – не хотела Лере помочь и рекомендовать её Шуре, которую Лера не знала. Лера сама позвонила по номеру и та ответила:

– Да, конечно, приходите, пожалуйста.

Вторую Катю узнала в ней Лера, только более тонкую, образованную. По редкой самобытности, русской бабьей сердечности они были почти близнецами. Как же хорошо с ней стало Лере! Старушка у Шуры стала не «кобылой», а «киской» и «зайкой». Закончились Лерины прогулки по проспекту Мира – Шура переговорила с сыном Клары, и он разрешил приходить на выходные Шуриной «родственнице»:

– Да ради бога, пусть приходит, если это вас не будет затруднять.

В облике Шуры ключевым определением было «мягкий». Голос, выражение лица, глаз, характер – всё в ней было мягким и очень женственным. Синеглазая и темноволосая, она, наверное, была очень хороша в молодости. Только это не принесло ей счастья. Жизнь сломалась в тот момент, когда разошлась с любящим, но нелюбимым мужем, встретив мужчину по имени Аполлон, на десять лет старше себя. Естественно, он был любимцем женщин и сердцеедом, хотя и имел малый рост.

– Я в корень пошёл, – хвастал Аполлон.

Должности он всегда занимал хорошие и деньги имел соответственные, только Шуре они не доставались. Тридцать три года они, как пушкинские старики, прожили вместе и также к старости оказались у разбитого корыта – полностью разбились их отношения.

В молодости страстная Шурина любовь прощала Аполлону измены, прикладывание к рюмке и стакану, и даже рукоприкладство. И то, что содержала семью исключительно сама. Но сейчас, на склоне лет, он ей стал противен. Да ещё винила его в том, что сын её, выросший в атмосфере пьянства отчима, сам стал пьяницей. Шурин отъезд в Москву был бегством от них – мужа и сына пьяниц.

– Я не живу, а существую, – говорила она Лере. – Мне незачем жить. Почему так получается: всё, что я люблю, погибает?

Лера не могла ответить на этот вопрос.

Четыре месяца проработала Шура, и шестнадцать своих выходных провела с нею Лера.

Но тут Нина решила вернуться назад. Привыкнув помыкать глухой и безумной Кларой, чувствовать себя полной хозяйкой, она и на новом месте повела себя аналогично. Когда новая её подопечная, высокообразованная и острослышащая престарелая дама что-то попросила Нину приготовить, то услышала негромкое:

– А хрен не хочешь?

Изумлённая дама назвала Нину хамкой и указала ей на дверь.

– Освобождай место! – приказала вконец озлобившаяся Нина Шуре. – И Лерка пусть убирается – мне никто не нужен.

И Шура стала обзванивать энских, чтобы пристроить Леру. И на месяц пристроила. Женщину звали Тоней.

Тоня встретила Леру гостеприимно, такой и оставалась весь месяц. Сама Тоня когда-то осталась тридцатилетней вдовой с маленьким ребёнком, но через год вышла замуж за вдовца с двумя детьми, всех любила, всем дала высшее образование и теперь помесячно ездила в Москву, так как муж с места не трогается, а на своём заводе почти ничего не получает.

Она ухаживала за восьмидесятилетней женщиной, красавицей и в старости.

У Хельги была совершенно необычная история жизни. По национальности финка, она родилась в Америке, куда эмигрировали родители, потом разразившийся Великий кризис заставил их уехать из Америки в Карелию, потом Хельга каким-то образом попала в Москву, стала работать в органах переводчицей и вышла замуж за испанца. Родила двух дочерей, одна из которых вышла замуж за грузина, а вторая – за еврея и уехала в Израиль. Вот такой интернационал. Хельга получает испанскую пенсию и сама оплачивает себе сиделку.

Тоня через месяц уезжала и стала пристраивать Леру дальше.

А Лера дивилась невидимым нитям, связывающим человека с теми местами, где он вырастал. Разве могла она предположить когда-нибудь, что через целую жизнь, на чужой стороне городок далёкого детства подставит ей своё полузабытое плечо?

Это плечо было мягким и тёплым – Катиным и Шуриным, жёстким – Ольгиным и Нининым, равнодушным – Лилькиным, но вместе они составляли опору, дававшую Лере возможность держаться.

Видно, не стёрся Лерин босоногий след на той земле. Видно, хранится там, в каких-то неведомых, таинственных запасниках образ худенькой мечтательной девочки.

* * *

Пострублёвский период затянулся. Была весна, время глухое и безнадёжное. А если и находились варианты, то не совпадали интересы Леры и её и работодателей. Но однажды она решила посмотреть на положение дел под другим углом зрения и увидела предложение, которое раньше не брала в расчёт: требовалась няня на три летних месяца – жить с четырёхлетней девочкой на даче в Подмосковье. Леру это в общем-то устраивало, так как осень она планировала провести дома. И она записалась на собеседование. Конкуренток, в связи с сезоном, было немного, всего четыре. В их числе симпатичная женщина лет сорока, с которой Лера разговорилась. Женщина была из Нальчика, русская, в Москве искала работу впервые и третий месяц не могла найти. Она совершенно отчаялась и говорила Лере:

– Вот увидите, и сейчас будет то же самое: со мной даже не станут разговаривать.

Лера знала, как много зависит от настроя, и старалась внушить ей изменить образ мыслей. В дальнейшем всё оказалось так, как предсказала сама себе эта женщина, с ней даже не стали беседовать: «Нет опыта работы».

Тоша, Женя и Подмосковье

Пришедшая собеседовать с ними тонкая стильная блондинка с ошеломительной улыбкой, музыкальным голосом и плавной, красивой речью очень располагала к себе.

Симпатия была взаимной. И мама пригласила Леру домой, как, впрочем, и двух других претенденток, исключив только ту, что сама себя заранее исключила. Это не был пробный день, а знакомство с ребёнком и папой, с вытекающим отсюда решением принятия или непринятия няни. Лера была на очереди первой.

Придя в назначенный час, Лера нажала кнопку домофона и услышала детский голос:

– Я слушаю.

– Женя, – спросила Лера, – а где мама с папой?

– Их нет дома, – ответил детский голос.

Лера была озадачена.

– А ты знаешь, что к тебе должна прийти няня?

– Знаю, – сказала девочка, – я вам сейчас открою.

И открыла. Смущённая Лера переступила порог и увидела платиновые кудри и лукавые голубые глаза.

– Проходите, меня зовут Женя, мне шесть лет, я вас буду чаем угощать.

Сведения о возрасте явно не совпадали с Лериными. В ещё большем смущении и недоумении Лера прошла в гостиную, и Женя действительно принесла ей чай с печеньем. «Вот так ситуация», – думала Лера, прихлёбывая из чашки.

– Но где же всё-таки мама с папой? – опять спросила она Женю.

– Они на работе, – ответил ребёнок.

Лера занервничала:

– Когда же они придут?

– Они в командировке! – закручивала девочка. – Вы будете со мной ночевать.

«Ну и дела», – растерялась Лера. Она не была готова к такому повороту событий.

Вдруг раздались голоса и в гостиную вошли мама и высокий красивый молодой мужчина. Оказывается, они курили на лоджии. При виде Леры они опешили:

– Как вы здесь оказались?

– Да вот, Женя пустила и говорит, что вы в командировке, а я буду с ней ночевать.

Родители расхохотались:

– Что же вы обо всём этом подумали?

Смеялась и Лера:

– Подумала, что это испытательный момент.

– Да, шоковая терапия! – продолжали смеяться родители.

Обстановка как-то сразу создалась непринуждённая. Папа недолго побеседовал с Лерой, с одобрением отметив её правильную, грамотную речь.

– Приятно слышать такую речь, – сказал папа.

Потом Лера немного позанималась с Женей, поиграла, и её отпустили. Спонтанность и непринуждённость общения, явный интерес к ней девочки и родителей оставили у Леры надежду на возвращение. Через неделю менеджер позвонила Лере и сказала, что семья выбрала её.

– Очень приятное впечатление от Леры Викторовны, – сказала мама в агентстве. – С двумя другими нянями Женя просто не захотела общаться.

А созвонившись с Лерой, Женина мама, замявшись, попросила фотографию.

– Это нужно мне, – неловко объяснила она.

Лера не удивилась, она поняла, для чего маме фотография. Няни часто проходили отбор ещё и у экстрасенсов. Лера не боялась заключения экстрасенсов, её уже проверяли у той девочки, с которой она вначале проработала две недели. «Хорошая аура», – сказали о ней.

Лера понимала опасения родителей – ведь они доверяли практически незнакомому человеку самое дорогое. А Женя должна была находиться с Лерой вдвоём круглосуточно, по неделям, за исключением выходных. Видимо, и здесь был положительный отзыв, так как мама засобиралась в дорогу, и в конце мая они выехали на дачу.

Женина семья уже не первый год снимала под дачу дом у людей, постоянно живших в деревне. На огромном участке стояло два двухэтажных дома. В том, что побольше, жили хозяева, жильцы размещались в доме поменьше. Всю первую неделю мама жила с дочерью и няней, приглядываясь к ней, показывая хозяйство, объясняя, как и что делать. По чётким объяснениям и указаниям, самой речи и умению держаться Лера поняла, что у мамы немалый опыт руководящей работы.

Вечерами, уложив Женю спать, Лера и мама подолгу беседовали, им было легко общаться. Мама рассказала Лере историю своей жизни.

Её назвали Антониной при рождении в честь какой-то родственницы. Несовременное своё имя она терпеть не могла, но для всех она была Тошей, и это звучало мило. Тоша родилась в московской семье учёных. Родилась для поправки здоровья матери. Учёная дама к тридцати годам стала плохо себя чувствовать, и друзья посоветовали ей родить, чтобы оздоровиться.

– И, представьте, помогло, – рассказывала она потом знакомым.

Поскольку у учёной мамы было железное устремление в академики, и карьера не терпела простоя, девочку отдали на воспитание бабушке и дедушке. Миссия дочери выполнена – мать получила здоровье и силы становиться академиком. Бабушка и дедушка любви для внучки не жалели, но бабушка болела, что-то с головой, она могла закапать внучке в нос йод вместо капель от насморка. Слава богу, что за семь лет, которые Тоша прожила у них, сожженный нос был единственной травмой. По достижении школьного возраста дочери мать забрала Тошу к себе. Её дочь должна ходить в лучшую школу и показывать лучшие результаты. До сих пор Тоша с ужасом вспоминает школьные годы – малейшие промахи в учёбе выливались в скандалы с наказаниями. Дрожа и трепеща, возвращалась Тоша из школы домой, ей хотелось исчезнуть из этого мира, не жить.

Отец – профессор, полностью подмятый железной пятой жены, в доме был чисто декоративным украшением.

Но и это украшение вскоре надоело будущему академику, и она выгнала мужа из дома, запретив видеться с дочерью под страхом парткома, месткома и др. Безвольный профессор огородами пробирался к школе и таким образом виделся с дочерью. Но его застигли за этим недозволенным занятием, были предприняты жёсткие меры, и Тоша навсегда рассталась с отцом. По имеющимся у неё сведениям, он вскоре вновь женился, завёл сына и на дочь больше не посягал.

Учёная дама довольно быстро нашла ему замену, и у Тоши появился отчим, тоже профессор. Цепкой рукой он был уведён из семьи с двумя детьми и не сильно отличался по духу от первого мужа. Вскоре в новой семье родилась дочь, Тошина сестра, и Тоша постепенно вместе с ней стала называть отчима папой.

Шло время, девочки, как бы то ни было, росли, и вот старшая закончила школу и поступила в институт. Тогда мама, уже академик, сказала:

– Я тебя вырастила, дала образование, а теперь ты должна самостоятельно зарабатывать деньги на жизнь.

Пришлось Тоше первые годы учёбы мыть институтские коридоры, затем, когда появилась практика в языке, заниматься репетиторством. К тому времени младшая дочь подросла настолько, что стало возможным отправить её на учёбу и проживание в Англию.

Уже наступили девяностые, и академик очень успешно занялась бизнесом. На подхвате у неё был муж, бесплатно, за обеды трудившийся на благо семьи.

Тоша между тем, плывя по воле волн и достигнув девятнадцати лет, познакомилась с красивым мужчиной старше себя на двенадцать лет, влюбилась и вышла замуж. Мама брак не одобрила: муж не бог весть кто, семья бедная и не именитая. Мама неоднократно знакомила дочь с перспективными мужчинами, но дочь не слушалась. Как только Тошин брак свершился, мать тут же обманом выписала её из своей огромной квартиры, дабы ни она, ни её муж и их дети не могли претендовать на её жилплощадь. Тошу прописали у себя небогатые, скромные родители мужа.

В бизнесе у академика всё было прекрасно, она обзавелась связями в правительственных структурах и за сравнительно короткий срок стала очень богатой. Тогда ей и пришла мысль избавиться от ставшего ненужным второго мужа. Ненужным и опасным из-за возможных притязаний на капитал.

Просто так его было не выгнать, муж был прописан, и они прожили вместе достаточно долго. Тогда жена стала делать из него семейного хулигана и изверга. Последовали вызовы милиции, предъявлялись невесть откуда взявшиеся синяки. Запугав милиционеров словом «академик» и обширными связями, жена упекла мужа в КПЗ. Когда отец позвонил Тоше из КПЗ, она просто не поверила и помчалась с мужем в отделение. Увидев пожилого профессора в «обезьяннике» с люмпенами, Тоша расплакалась. Они с мужем вызволили отца из КПЗ и очень жёстко поговорили с матерью. В это время из Англии прилетела уже взрослая сестра Тоши. И они объединили силы против матери. В результате скандалов, переговоров, вмешательства юристов отец не был выгнан прямо на улицу, а перемещён в однокомнатную квартиру, купленную богатой женой.

– Вы все хотите моей смерти! – кричала академик мужу и дочерям. – Вы все хотите мои деньги!! Но ничего у вас не получится, я уже сделала завещание!

И она укатила на жительство в далёкую курортную страну, где имела недвижимость, – только бы не видеть родных-посягателей. Тошу с сестрой её отсутствие никак не ущемляло: они сами уже крепко стояли на ногах.

– Я даже в какой-то мере благодарна ей, – говорит сейчас Тоша, – что она меня, как кутёнка, выбросила в жизнь. Я привыкла ни от кого не зависеть и ни на кого не надеяться. Я самостоятельна и всегда могу заработать деньги.

– Но всё-таки материнской любви не хватало, наверное? – спросила Лера.

– Да, – ответила Тоша, – в детстве. Но сейчас результат перед вами: я успешная деловая женщина и ни о чём не жалею.

Леру немного удивляло, что на неделе Тошин муж не приезжал.

– Из Москвы неудобно по вечерам сюда добираться, – сказала Тоша. – Он приедет на выходные.

Когда они поближе узнали друг друга, Тоша рассказала Лере историю своей семейной жизни. Оказалось, что с мужем они не живут уже год. Лера даже рот открыла – с таким-то мужем не жить! Дальше она удивилась ещё больше. Выяснилось, что самой Тоше тридцать семь лет (!), а мужу, этому молодому красавцу, – сорок восемь. И Женя у них поздний и единственный ребёнок.

– Понимаете, – рассказывала Тоша, – мой муж – прекрасный человек, абсолютно ничего плохого о нём сказать не могу. Всё только положительное. Но я его не люблю. Мы прожили вместе почти двадцать лет без ребёнка – у мужа что-то там было не в порядке. Я постоянно лечилась, мне многие, в том числе врачи, советовали «подсуетиться» и заиметь ребёнка на стороне, но я-то хотела ребёнка от любимого человека. Ведь поначалу, первые десять лет, я его очень любила.

Мы много путешествовали по миру, можно сказать, весь мир объехали. Интересно проводили время с друзьями и коллегами. Я сразу, с самого начала семейной жизни стала зарабатывать больше него. Я честолюбива и, за неимением ребёнка, стала делать карьеру, и весьма успешную. Он же очень инертный, мне приходилось толкать его, чтобы он делал карьеру. И вот когда я уже оставила надежду иметь ребёнка, совершенно неожиданно забеременела. Реакция начальника была такой:

«Ты что, с ума сошла?! Какой ребёнок, когда столько работы? Да я тебя со свету сживу!» – кричал он. Через три месяца после родов я была вынуждена взять няню и выйти на работу.

Тем временем отношения с мужем разладились. Он не только не помогал мне с ребёнком, а стал приходить с работы всё позже и позже. И он не гулял с женщинами. Он действительно был на работе. Он перешёл сорокалетний рубеж, вступил в кризисный возраст, у него началась переоценка ценностей. А мне было не до поисков истины, я одна металась с маленьким ребёнком! Короче говоря, охлаждение было взаимным. Он стал меня раздражать и, не выдержав моих истерик, ушёл жить к матери. Да что там ушёл, я его просто выгнала. До сих пор не пойму, как я могла так поступить – ведь это он купил нашу квартиру. Мне сейчас стыдно за этот поступок.

Однажды, когда Жене исполнилось три года, в командировке я познакомилась с мужчиной. И влюбилась без памяти. Этот человек богат, трижды женат и, как потом оказалось, больной на всю голову. Он наобещал мне с три короба, неземную любовь, развёлся с третьей женой, поселился у меня, ел, пил за мой счёт, а когда я оказалась беременной, радостно сказал: «Рожай, я тебе буду помогать!» И не слова о браке. Такая ситуация мне не понравилась, и я задумалась о перспективе остаться одной с двумя детьми. Я долго мучилась, три месяца истекали, а определённости в отношениях не было. С истерзанной душой я пошла и сделала аборт. Узнав об этом, любимый человек вскричал: «Ты сволочь! Ты хотела только моих денег! Как ты посмела убить моего ребёнка?!»

Я до сих пор не могу прийти в себя от этой истории, и чувства мои к нему ещё не прошли. Он же после аборта не хочет меня знать.

Было видно, что Тоша очень мучается из-за последней истории, что раны ещё живы.

– Но, – говорила Тоша, – есть хорошие прогнозы на будущее. Существует некая Соня, парапсихолог, обладающая ясновидением. Она мне сказала, что через год у меня появится другой мужчина и у меня будут ещё дети.

– Ну значит, не надо отчаиваться, а с оптимизмом смотреть в будущее, – сказала ей Лера.

Вскоре Тоша вышла на работу и уехала в Москву. Свой период работы у неё Лера делит на дачный и постдачный. Постдачный период появился потому, что за лето Женя с Лерой очень сжились, девочка сильно привязалась к Лере, да и сама Тоша, по её словам, «полюбила Леру». Тоша стала усиленно уговаривать Леру остаться и дальше у них, даже шла на вариант с проживанием, хотя до этого няни у них не жили. Лера мучилась, потому что дома осенью назревали проблемы, и ей необходимо было там находиться. В результате сошлись на том, что Лера осенью поработает немного у Тоши, пока не найдётся ей замена.

Итак, Лера с Женей остались вдвоём. Тоша перед Лерой поставила две задачи: воспитательную и образовательную. Воспитательную, потому что избалованная и характерная Женя стала буквально садиться родителям на голову – следовало её укоротить. Образовательная задача подразумевала занятия – Женя должна была за лето научиться прилично читать и писать. Несмотря на сильный и своевольный характер Жени, у Леры с ней не было конфликтов. Девочка была умная и интересная.

Конфликты возникали на почве еды: Тоша настаивала, чтобы Женя съедала всё, что она назначает – Тоша на каждый день расписывала меню. А Женя есть не хотела и часами сидела за столом под Лерины сказки и рассказы. Работа Шехерезадой сильно утомляла Леру, и в конце концов она свела рассказы только к обеду. Женя этим была недовольна и изводила Леру проказами.

Вначале, в мае, когда Лера, Тоша и Женя гуляли околичными тропами, деревенские травы робко дотягивались им до щиколоток. Потом как-то незаметно, ближе к августу, травы вымахали в рост человека, образуя настоящие зелёные коридоры, и уже теперь робко выглядывала из них Лерина голова, а Женю так вообще не было видно. Много прибрежных и лесных тропинок исходили босые Лерины и Женины ноги. Полевые букеты так обильно украшали дачное жилище, что Тоша даже протестовала, опасаясь аллергии. Но что могло с ними случиться в этом оазисе жизни? Они прыгали в ледяную ключевую воду реки, опалялись солнцем и круглые сутки дышали живительным сосновым воздухом.

В дожди надевали сапоги и плащи, брали зонтики и шли собирать грибы – в сосновом пролеске маслят было видимо-невидимо.

Гуляя с Женей по пахучим травяным коридорам, Лера учила девочку отличать одни растения от других, запоминать их названия, рассказывала об их целебных свойствах.

– Ну вы прямо ботаник, – сказала Лере как-то приехавшая Тоша. «За целую жизнь можно стать кем угодно», – подумала Лера.

За деревней был огромный косогор, в июне обильно зараставший земляникой. Земляничные поляны так щедро были рассыпаны по всему косогору, что их давно разведали местные козы и рабочие-таджики, составляя Лере с Женей жестокую конкуренцию. Но именно поэтому козье молоко здесь не воняло, а было душистым и вкусным. К косогору уже подбирались дома нового посёлка, и Лера заранее горевала, что скоро ягодные места исчезнут. Казалось, что ей до того? Ведь она никогда больше сюда не вернётся? А вот было жалко…

Однажды на предлесной тропе Леру с Женей сильно напугала невесть откуда взявшаяся огромная кавказская овчарка, судя по запущенной клочковатой шерсти – бездомная. Они шли, о чем-то беседуя, но что-то заставило Леру оглянуться, и она увидела ровно в полушаге от них собаку. Женя боялась собак панически, даже глупого деревенского щенка Дружка, который, играя, норовил схватить её за пятки. Лера, с детства питавшая к собакам необъяснимую любовь и понимавшая их почти по-собачьи, испугалась не за себя, за Женю. Но увидела весёлые глаза и виляющий хвост.

– Собака не опасная, не бойся, – сказала она Жене. Чтобы собака отстала, они совершали всяческие маневры, но та не отходила и притащилась за ними в деревню. И вот здесь на неё с лаем наскочил глупый маленький Дружок, отчего собака с немыслимой скоростью помчалась прочь из деревни. Дружок гнал её до самой околицы. Деревенская улица хохотала: «Ну прямо слон и моська!»

У хозяина дачи был внук Олежек, первоклассник. Женя с ним своеобразно дружила: то выгоняла, то шла за ним сама. Олежек обижался, но приходил – одному было скучно. Женина тактика сначала озадачивала Леру, но потом она догадалась, в чём дело: Женя была влюблена и вынашивала далеко идущие планы. Олежек, как только начались каникулы, частенько гулял с ними по вечерам. В один такой вечер Женя спросила его:

– Ведь когда мы вырастем, то поженимся?

Олежек замялся, потом неуверенно сказал:

– Нет, наверное.

– Почему?

– Ну, у меня в классе есть другая девочка.

Женя, со знающей улыбкой повернувшись к Лере:

– Это он сейчас так говорит, а потом женится, как миленький.

Она часто высмеивала Олежека и рассказывала про него смешные истории. Во дворе участка был маленький бассейн, в котором давно поселились лягушки. И Женя взахлёб рассказывала Лере, как туда однажды упал Олежек:

– Представляешь, он низко-низко наклонился, чтобы разглядеть лягушек, и вдруг упал туда прямо вперёд головой! Вылез весь мокрый и зелёный! Ха-ха-ха!

Но как-то раз Лера, готовя обед, выпустила Женю во двор поиграть в песочнице. Через какое-то время раздался подозрительный всплеск. Спустя минуту прибежала мокрая и зелёная Женя:

– Я в бассейн упала! У-у-у!

Лера сказала:

– Это тебе урок: хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!

Олежеку в июле исполнялось восемь лет, и Леру с Женей пригласили на день рождения. В беседке накрыли стол, завязался разговор, и совершенно неожиданно (как тесен мир!) выяснилось, что хозяин дачи Николай учился с покойным Лериным мужем в одном учебном заведении. Лера сказала Николаю, что его однокашник давно умер. Последовали вопросы, Лера рассказала, как было дело. Повисла грустная пауза. В полной тишине прозвучал Женин голос:

– Дай бог, чтобы с Олежеком этого не случилось.

Однажды ночью Женя сильно заболела, открылась рвота, поднялась температура. Как потом выяснилось, поджелудочная железа не выдержала долгого употребления жирного козьего молока. Хорошо, что это произошло с пятницы на субботу, и вечером приехал папа.

Они с Лерой всю ночь по очереди носили Женю на руках и вытирали рвоту. В один из таких моментов Женя, и в болезни артистичная, упала на пол и закричала:

– Прощайте, я умираю!

Так домаялись до утра, пока не приехала Тоша, не поставила диагноз и не назначила лечение. Ослабевшая Женя лежала в постели и шептала:

– Я умираю, у меня краб.

Лера ничего не понимала:

– Женя, ну что ты выдумываешь? Какой краб?

Всё поняла Тоша:

– Дочка, – сказала она, – эта болезнь называется по-другому, у тебя её нет и никогда не будет.

Тут и Лера поняла, что Женя имела в виду рак. Время спустя Лера часто смеялась, вспоминая этот Женин «краб».

За лето Женя окрепла, ни разу не болела ОРВИ, чему была подвержена, стала хорошо читать, научилась писать, и Тоша была очень довольна.

– Замечательная няня, – сказала она о Лере в агентстве.

Много поделок появилось за лето, и много прочитано прекрасных детских книг. У Тоши имелись основания быть довольной.

* * *

Три месяца моталась Лера в Подмосковных электричках. В субботу – из дачи в Москву, в воскресенье вечером – из Москвы на дачу. Три месяца перед глазами вместе с поездами мелькали кадры из жизни Москвы и Подмосковья.

Вот вагоны из Москвы, набитые пенсионерами-дачниками. Пенсионеры, как положено, жалуются на жизнь, опасаясь, как бы не сняли с должности Лужкова, а с них бы не сняли доплаты.

Вот вагоны в Москву, набитые теми, кто едет на работу с озабоченными усталыми лицами. И подмосковные пенсионеры, горько сетующие, что не получают доплаты. Здесь же, в духе времени, беззастенчивая девица на весь вагон кричит по телефону о том, что подцепила влиятельного мужика, который может ей устроить «ипотечку» в Москве.

Вот музыканты, бродящие по электричкам в поисках заработка. Если правильно сориентируются, запоют и заиграют нечто, соответствующее контингенту вагона, то окупят сорванные голоса.

Вот череда попрошаек: пьяниц, мнимых калек, юродивых. Эти собирают меньше музыкантов, поскольку уже давно разоблачены.

А вот орава краснорожих, пьяных фанатов «Спартака» возвращается с матча и почему-то целиком набивается в Лерин вагон. Возраст их самый разный – от сорокалетних мужиков до совсем юных мальчишек и девчонок. Но пьяны все одинаково, и бутылки водки продолжают ходить по рукам. Один, двухметровый, с лужёной глоткой и особенно краснорожий – заводила. Он периодически вскакивает с места, взмахивает рукой, и хор соратников орёт речёвки, в основном матерные. Или же мальчишки и девчонки, обнявшись за плечи, прыгают в проходе под рефрен, где шлюхой обзывается певица, жена футболиста. Речёвки становятся всё более матерными, в соответствии с выпитым. Лера долго терпит, но всё-таки не выдерживает:

– Сейчас же прекратите! (Голос тоже имеется!) В вагоне, кроме вас, есть ещё люди и среди них – дети!

Двухметровый свирепо косит глазом на Леру и тут же обкладывает её изощрённым матом. Потом взмахивает рукой, и глупые мальчишки и девчонки подхватывают мат. Двухметровый порывается к Лере, но среди стада находится кто-то разумный – останавливает горлопана. Парень напротив, обычный пассажир, тихо говорит Лере:

– Вам повезло, что «Спартак» сегодня выиграл, а то бы вас просто выкинули из окна. С ними очень опасно связываться.

На остановке в вагон входят два мальчика с гитарами и, правильно сориентировавшись, начинают петь «Катюшу». Вагон с рёвом подхватывает, топает в такт ногами, на мальчиков сыплются деньги. Проносясь мимо остановок, ревущий вагон вызывает изумление людей на платформах.

* * *

Подступившая осень ставит точку на дачной жизни Леры и Жени. Состоялся переезд в Москву. И месяц, на который договаривалась Лера, растянулся на четыре, вплоть до Нового года. Женя отвергала одну няню за другой, не желая расставаться с Лерой. А Лера не могла бросить Женю, так как бросать её было не на кого. Девочка пошла в садик и очень тяжело там адаптировалась. Как все садиковые дети, она сразу начала болеть, и Лера почти все три месяца работала сиделкой при больной Жене. Тем не менее это не повлияло на их занятия. Тоша резюмировала:

– Молодцы! Замечательные успехи!

От однообразия и переутомления Леру спасало то, что Тоша была книгочей и имела библиотеку. Лера ночью упивалась Улицкой, до сих пор считая «Дочь Бухары» маленьким шедевром.

Болезни никак не способствовали укреплению Жениной психики. А тут ещё у Тоши завязался роман. У неё начался, по определению Леры, «розовый период» в прямом – поклонник задаривал её букетами роз – и переносном смысле. Тоша вся светилась. С одной стороны, как будто принимая маминого избранника, Женя начала выкидывать такие коленца, что у Тоши и Леры волосы дыбом вставали. Однажды Тошин друг пригласил её с Женей на дачу к знакомым. Так Женя там никому не давала спать ночью, а утром сказала хозяевам, что они «дураки во всю спину». Тоша готова была сквозь землю провалиться. Они с Лерой по вечерам держали советы, что делать с Женей. Обе понимали, что Женя, необыкновенно привязанная к Тоше, ревнует её, не хочет ни с кем делить и старается выжить претендента на любовь и внимание матери.

Тут ещё в борьбу включился Тошин муж. Он не шёл с Тошей ни на какие соглашения и заявил, что развод она получит только через его труп. А уж если Тоша всё же подаст на развод, то это ей обойдётся очень дорого в прямом смысле. Обстановка в доме стала раскалённой, Тошины нервы натянулись струной. Она стала частенько срываться на Леру и Женю. Тоша была между трёх огней, а Лера между ними всеми. В этой ситуации положительным было лишь то, что у Тоши была взаимная любовь, её избранник имел серьёзные намерения и планировал детей.

В таком составе Лера их и оставила, распрощавшись со всеми четырьмя персонажами семейной драмы. В её отсутствие, на длинных январских каникулах, Тоша подыскала-таки новую няню, и Жене ничего не оставалось, как принять её.

* * *

Приезд домой был радостью, но недолгой. Предстоящая свобода пугала. Да и проблемы, которые Лера хотела решить, уже не решались – опоздала. Только прожив дома некоторое время, отоспавшись и отдохнув, Лера ощутила, как крепка петля лассо, затянутая на её шее Москвой. Оказалось невозможным жить на жалкую пенсию и работать так же, как в Москве, получая за это в десять раз меньше. Лера пережила настоящую ломку, бедствуя, но не придя ещё к мысли опять оставить дом. Проплакав и проболев всю весну, в мае вдруг махнула рукой: «Устроюсь работать в Москве на лето, как с Женей!» И позвонила опять в своё агентство.

Ей ответили, что есть один заказ на три летних месяца к мальчику шести лет. Но жить эти три месяца нужно в Италии. И собеседование – через день. Сломя голову помчалась Лера за билетами на поезд. Кое-как, на полке у самого туалета, добралась до Москвы. Бегом, опаздывая, понеслась на собеседование.

Мама беседовала с претендентками в холле дома. Видимо, претенденток оказалось много – мама предложила собеседование через неделю. А Лере в то время негде было жить в Москве, и она уехала домой. Через неделю снова двинулась в Москву.

На встрече мама, извинившись, сказала, что за эту неделю они уже подобрали кандидатуру няни. Увидев расстроенное лицо, мама успокоила: «Не переживайте, мы вам оплатим ваши затраты». И Лере оплатили дорогу за первый и второй приезд, да ещё три пробных дня, которые она не проходила.

Кому бы потом Лера ни рассказывала об этой истории, все всплёскивали руками, особенно няни.

Случай был редчайший, а, может быть, и единственный в своём роде, когда работодатели позаботились о незнакомом нижестоящем человеке. Случай нежлобства, случай человеческой порядочности.

Вскоре ей опять предложили летнюю работу, она нашлась в Зеленограде. Нужно было за три месяца «подтянуть» большого мальчика по русскому языку, и заодно стать временной няней малышу. Большому мальчику, Матвею, было десять лет, маленькому, Ване, два с половиной года. Ваня был забавный, умный и проказливый. У него начался самый интересный период, который Чуковский назвал от 3 до 5. Все Ванины «перлы» Лера записывала и отдавала маме в архив:

Липа – это липкое дерево.

В Иране живут Иры…

Я нашёл друзей, теперь ищу ещё одного друзёнка!

Дай мне кучкосвал (самосвал).

Это подосиновик, а это подосина.

Надо вытрясти из половика эту мокрость!

Ночью и денью.

Не ходи в лес подобру-поздорову!

Я умею ходить на передних руках!

Не боюсь комаров – этих летучих зверей!

Ваня, не лезь в холодильник, там только продукты. – Я тоже продукт!

Смотри, вертихвостка! (Трясогузка).

Я человек, поэтому могу пылесосить!

Я так ударился рукавом!

Волк, иди сюда вон!

Я выпил целую охапку воды!

Лордик (собака) съел человеческую селёдку под шубой!

Лордик, замолчи, ты что, по-русски не понимаешь?

* * *

Матвей, милый, непосредственный мальчик, к сожалению, оказался не очень способным, и Лере пришлось попотеть, «подтягивая» его по языку. Семья была прекрасно обеспечена: квартира в Москве, дом в престижном Подмосковье, дом за границей, у мамы и папы по две дорогие машины. Матвей не был сыном маминого мужа Сергея и однажды сказал:

– Как бы я хотел, чтобы моим папой был не Сергей, а дядя Миша.

Кто такой дядя Миша, и почему он мог бы стать маминым мужем, Лера тогда не знала. В хитросплетениях этих межсемейных связей она путалась всё лето.

По выходным муж Ирины исчезал, но появлялся пожилой дядька, живший в доме на правах хозяина, обожавший Ваню и очень друживший с Матвеем. С началом новой недели появлялся муж, но исчезал дядька. Иногда ситуация менялась: на выходных муж был дома, но куда-то улетала мама. Прояснила всё однажды разболтавшаяся домработница: дядька, он же дядя Миша, – Ванин отец, он жил за границей, был богат и содержал всё семейство и прислугу. Лере показалось это невероятным. Как муж терпит дядьку, а дядька – мужа? Но всё оказалось правдой. Однажды случилось так, что никого дома, кроме Леры и дядьки, не оказалось, и подвыпивший дядя Миша разоткровенничался:

– Это моя женщина, с кем бы она там ни жила, и сын мой, я провёл генетическую экспертизу. Мой брак с женой был бездетным, и вдруг в пятьдесят лет у меня появился сын, наследник! Это такое счастье! Я теперь только этим и живу. Развёлся с женой, предлагал Иринке оформить брак, да она не захотела, нашла этого дурачка, да хрен с ним, всё равно здесь всё моё – и Ира, и Ваня, и Матвейка, и квартиры и дома… Хоть этот дурачок и считается официально её мужем и отцом Вани.

Лера была шокирована. Оказывается, все в семье всё знали, но всех это устраивало. Причём Лера видела и знала, что Ирина искренне любит мужа. А вот кого или что любил молодой муж? Лере не по себе было жить среди таких двусмысленных отношений, делать вид, что она ничего не замечает, хотя ей платили хорошо и относились нормально. Но так уж получается, что человек, живя в семье, невольно включается в неё, входит в её поле. А поле здесь было для Леры неуютным. Она успела полюбить Ваню и Матвея, но ушла с облегчением. Ей под конец даже стало казаться, что у Ирины стал косить глаз, совсем как у одной булгаковской девицы, чьи глаза косили от постоянного вранья. А может, Лере не показалось, а так и было на самом деле.

* * *

Лера опять уехала домой. Там, дома и пришла к трудному решению ещё год работать в Москве. Все её чувства кричали, вопили против, но призрак безденежья победил.

И вот перекошенная и перекорёженная Лерина сущность вместе с ней в сентябре вновь отправилась в Москву.

Приехала всё к той же Кате, первой своей московской квартирной «хозяйке», которая через неделю собиралась домой. Она пускала квартирантку, тоже энскую, согласилась взять Леру, пока жиличка дома на сессии. И Лера как бы вернулась в прошлое, к началу, к милой её сердцу Кате.

У Кати ничего не изменилось, был тот же уют и покой, только её сноха, жена брата, теперь жила с ней и разбавляла общество. Сама же Катя изменилась – опять вернулась к шишке в причёске, исчезла весёлость, усталость глядела из глаз. Теперь, приходя с работы, Катя сразу ложилась и уже не вставала до утра. Постель её была весь день разобрана. Катя тоже недавно приехала из дома, где жила всё лето, и опять терзалась мыслями о сыне. Сын всё пил и зверствовал и теперь уже заранее планировал очередное издевательство, составляя чертежи.

– Как это? – не поняла Лера.

– А так, – горько отвечала Катя, – чертит чертёж или составляет схему, где, когда и как будет расправляться с женой.

– Катя, он болен, – в ужасе сказала Лера, – его надо лечить!

– Как же его насильно лечить? – стонала Катя. – Разве он согласится?

«Действительно, – думала Лера, – кроткая Катя в Москве, запуганная до смерти жена не пикнет… А развязка может быть страшной».

Лера помнит, как плакала Катя в тот первый год, что жила у неё, – ведь там, дома, без неё родился внук, и она даже его не видела.

– Лера, – прижимала она руки к груди, – ведь маленький-то, маленький растёт без меня и не знает, кому сказать «баба». Машеньку-то я вынянчила, а у этого даже первого слова не услышу. Да за что же душа моя так разрывается, за какие грехи?!

За прошедшие пять лет внук вырос, и Катя наконец-то услышала его слова:

– Баба д-у-р-а! Заткнись!

Катя копирует внука очень смешно, и Лера смеётся, хотя понятно, какой это смех…

Лера уже ходила в несколько агентств, но возраст стал настоящим камнем преткновения. Сначала она искала вахтовый метод: неделя через неделю или через две. Но такая работа попадалась крайне редко. Потом Лера смирилась и готова была идти на пять суток с двумя выходными.

Однажды позвонили из её родного агентства, был рублёвский заказ. Отчаявшаяся мама была готова на любой возраст няни. Лера зареклась связываться с Рублёвкой. И график работы её совсем не устраивал – двое суток через двое, но на пробные дни она согласилась – деньги нужны. Няня требовалась четырёхлетней девочке, для которой никак не могли найти вторую сменную няню. Вернее, девочка никак не могла выбрать себе няню. По знаку зодиака она была Скорпион, и у неё были странной, недетской красоты глаза: таинственные, пронзительные, глаза истинного Скорпиона, видящие насквозь и самую суть вещей. Леру она сразу пронзила и поняла, что новая няня (тоже Скорпион) не будет при ней дурочкой, и с ней придётся считаться. А уж этого она никак не хотела – главенствовать во всём должна она. Двадцатисемилетняя мама и пятидесятишестилетний папа были, видимо, с ней во всём согласны. Поэтому Лера, подружившись со всеми нянями и пожелав им всяческого терпения, получив хороший расчёт, с облегчением уехала. Она ужасалась мысли, что могла там остаться: мраморные лестницы, мраморный холод холлов, ходячая мраморная статуя мамы…

* * *

Несколько дней спустя Леру настигла ужасная весть. Позвонила одна из «жопомоек». «Лера, – кричала она в трубку, – Эмка погибла!» «Эмка?» – не сразу дошло до Леры. «Ты что, не помнишь Эмку?» Лера-то как раз помнила Эмку очень хорошо, знала всю её бурную жизнь – они были однокурсницами.

Эмка не так давно приехала в Москву и работала сиделкой. Лера успела побывать у неё. «Как, как она могла погибнуть?!» – тоже кричала в трубку. «Сгорела! Её бабка курила ночью, уронила сигарету, начался пожар. Эмка спросонья кое-как вытащила бабку на площадку, потом кинулась за документами и деньгами. А пожар охватил уже всю комнату, выбраться она не смогла!» У Леры трубка выпала из рук.

Она вспомнила их последнюю встречу.

Эмка

Эмка через сарафанное энское радио узнала Лерин телефон и пригласила её к себе.

Позвонив у двери, Лера услышала сиплый бас: «Открыто!» Она вошла и увидела Эмку на кухне. Та сидела, склонившись, подперев щёку рукой. В другой руке – сигарета.

Седые кудри вместе с дымом клубились вокруг лица. Лера стояла и смотрела на Эмку.

Она ли это, франтиха и щеголиха, всё с иголочки и белоснежное, маникюр-педикюр?

Она ли это, аккуратистка и чистюля, склонилась, неухоженная, за неприбранным столом?

Она ли это, всегда в окружении, всегда в гуще и в центре, сидит сейчас так одиноко?

Эмкино лицо, серое и одутловатое, вытянутой формы, с толстыми обвисшими губами и выпирающими зубами сильно напоминает морду старой лошади, отскакавшей своё. А ведь как когда-то била копытом эта кобылка, какие искры высекала вокруг себя!

Множество печатей слишком явно просматриваются на Эмкином лице: и печать зелёного змия, и печать разгула, и печать самого мощного из дурманов, от которого нет спасенья… Многоголовой была гидра, некогда возобладавшая над Эмкой и приведшая её к сегодняшнему дню.

Сейчас, на кухне, позу роденовского шедевра Эмка приняла случайно. Она не думает. Она не умеет думать.

Не мысли, а импульсы всегда правили ею: импульс – действие, импульс – действие. И ещё в голове щёлкало: выгодно-невыгодно, дорого-недорого, сексуально-несексуально.

Девочку назвала Эммой мама-продавщица. Красивое заграничное имя должно было всем говорить, что девочка особенная, из интеллигентной семьи и жизнь её будет особенная, праздничная.

И хотя природа, невзирая на имя, пожалела для Эмки серого вещества и красоты, она же от щедрот своих наделила её другими, не менее ценными качествами. Она дала ей железную хватку, необычайную увёртливость и пронырливость, умение убедительно врать и блефовать. Да ещё подкинула способность заводить нужные знакомства, находить полезных людей. Здесь Эмке не было равных.

Все эти качества, соединившись, со временем трансформировались в один, но яркий криминальный талант.

Одарила природа Эмку и ещё двумя фишками, которые проявятся позже в Эмке-женщине.

Лера впервые увидела Эмку на первом курсе. Эмка в буквальном смысле блистала: золотые зубы, золотые серёжки, цепочки. В те времена это было в диковинку – сверстницы золото не носили, выглядели скромно. На длинной нескладной фигуре Эмки модное платьице, открывающее кривые худые ноги. Но счастливой Эмке неведомы комплексы. Ноги-то её в дорогих туфельках на шпильке, поди, купи такие! Мамой уже намечен перспективный жених, а пока она гуляет, меняя любовников. Вот сейчас-то и проявились две фишки, два подарка судьбы бестолковой дурнушке Эмке. Каким-то чудом на её толстых губах стала расцветать прелестная, кроткая и одновременно лукавая улыбка. Оловянные глаза тут же вспыхивали и становились ярко-зелёными крыжовинами. Эффект получался поразительный. Однажды подсмотрев это удивительное явление, Лера, зная, что Эмка по знаку зодиака Рыба, написала ей в день рождения:

Зодиакальному условью

Ты изменила не шутя,

Ты родилась не с рыбьей кровью,

Стихии вольное дитя.

Улыбкой кроткой и лукавой

Пленяешь бедные сердца,

Дано зачем-то это право

Тебе по милости Творца.

Что ж, злата рыбка, улыбайся,

Пусть шепчет о тебе молва,

Ты плюй на все и улыбайся —

С улыбкой ты всегда права!

Вторым даром судьбы был обнаружившийся в Эмке-женщине редкий, прямо-таки африканский темперамент, невесть каким знойным восточным ветром надутый. Даже кавказцы прищёлкивали языками и качали головами – вот это женщина!

В отношениях с мужчинами для Эмки не было табу. «Знаешь, какая я хулиганка, – говорила она Лере, – и что я могу вытворять!»

Но вот на втором курсе мать сказала: «Эмма, ты должна выйти замуж за Вадима».

Эмкина мать и Вадимова дружили, поэтому Эмка хорошо знала Вадима. Для неё он был слишком пресным, слишком правильным и сексуально непривлекательным. Вадим учился на последнем курсе. Комсорг, серьёзный, педантичный, красивый – готовый партийный лидер. Эмка пробовала роптать. Мать прикинула: «Выйдешь за Вадима – получишь квартиру и морской круиз в подарок. А не выйдешь – лишу наследства». Поскольку у Эмки имелся ещё старший брат, в её голове защёлкало: выгодно-невыгодно. Решила – выгодно – и согласилась на брак с Вадимом.

Опасалась Эмка не зря, любовником Вадим оказался никудышным. «Засыпает во время секса», – жаловалась она подружкам. И уже по курсу стелился шёпот: «Эмка идёт на первое в замужестве свидание».

Родился Славик, и впервые женские инстинкты на какое-то время побеждены в Эмке материнскими. Славик у неё самый чистый, самый толстощёкий, самый нарядный. Его тоже ждёт прекрасное будущее. Вадим, с его задатками лидера и связями Эмкиной матери, стал быстро делать партийную карьеру.

«Купился Эмкин муж на жизненные блага», – сплетничали однокурсницы. Но Лера думала: «А может, Вадим, увидев ту самую улыбку, потерял голову?» Улыбкой же Эмка умела пользоваться виртуозно. Когда она впервые пришла к Вадиму на работу, его обсмеяли коллеги: «Где ты себе такую жену откопал?» Эмка плевала на любые мнения относительно себя. «Вадим любит меня», – сказала она самой себе и окружающим и снова пустилась в любовные приключения. Тихая семейная жизнь – не её стихия. Как всё-таки правильно она выбрала мужа! Вадим таскал Славика в зубах и ухаживал за ним не хуже любой женщины. Эмкины руки были развязаны…

В свадебном круизе, устроенном всемогущей матерью, Эмка сразу же завязала полезные знакомства. Оказался там один видный москвич, которому Эмка не уставала улыбаться кротко-лукаво и сиять глазами-ягодами. Не раз потом она, лёгкая и беспечная, летала к нему в Москву. Тогда этот город был её праздником. Новый любовник обладал широкими связями и позже частенько выручал и даже спасал Эмку. Через него Эмка впервые уехала за границу.

Пробыв несколько лет примерной матерью и хозяйкой, она взбрыкнула от однообразия и ускакала в Германию работать при посольстве. Два года отдыхала от жёстких Вадимовых рамок, втихую крутя роман с переводчиком. За Славика не беспокоилась – Вадим был лучшей матерью из всех отцов.

Прискакав из Германии к Славиковым школьным годам, устроилась работать в школу завучем. Не быть начальником Эмка просто не могла. В ход шли мамины связи и собственные, уже приобретенные за несколько лет. В работе ничего не смыслила, но плевала на подчинённых, крутивших пальцами у виска за её спиной.

Школа представляла собой обширное поле для её коллекции нужных людей. Туда заносило многих высокопоставленных родителей. А именами и фамилиями Эмка умела жонглировать профессионально. Да и Вадим занимал уже очень ответственный пост, ни сном ни духом не ведая, как Эмка напропалую использует его фамилию. На всякий пожарный она обзавелась ещё пожилым любовником из высоких сфер. Кто теперь посмеет лишить её начальственной должности?

Проходит ещё два года, и она опять в Москве, у старого друга. На этот раз он направляет Эмкину рысь в Чехословакию. Ещё год отдыхает она от гнёта мужа-педанта. За этот год муж успевает построить просторную кооперативную квартиру. Да, очень удачно Эмка в своё время подружилась с Москвой…

И думала ли она когда-нибудь приехать в Москву не на праздник, не весёлой желанной гостьей, но на тяжёлый труд прислуги?

«Садись, Лера, – поднимает от стола голову Эмка и достаёт шкалик. – Давай вспомним прошлое». «Значит, – понимает Лера, – Эмка сейчас предавалась воспоминаниям».

Эмка наливает в рюмки: «Я хотела устроиться няней или гувернанткой, долго искала работу, но меня почему-то так и не взяли, пришлось идти в сиделки». Лера понимает, почему Эмку не взяли в няни. Печати многоголовой гидры на её лице отпугивали родителей, а сиделка, да ещё и малооплачиваемая, сойдёт и с таким лицом. «Да ещё две недели испытательного срока прошла, ну меня на хозяйстве не поймаешь!» Лера знала – это было правдой, и этим Эмка обязана Вадиму. За двадцать лет совместной жизни с Эмкой он сотворил из разгульной девицы прекрасный экземпляр хозяйки. Эта своеобразная Галатея и вкусно готовила, и блюла чистоту, и со скоростью ракеты наводила порядок.

«Да, получаю мало, и выходных у меня нет, только дышу воздухом, когда в магазины за продуктами выхожу». Для Леры ничего нового в этом нет. Насмотрелась.

– Расскажи о «своей» бабушке, – просит Лера за рюмкой.

– Бабке 90 лет, она бывшая актриса, – Эмка криво улыбается. – Как умоется с утра, так просит дать ей пудру, румяна и помаду. Накрасится и сидит, как мумия, смотреть страшно. Любовники до сих пор звонят: позовите Настеньку! Видно, якшалась с молодыми, старые уже давно поумирали. А как начнёт рассказывать про свои любовные похождения… – Эмка хватается за голову. А Лера про себя смеётся: Эмка и сама могла бы многое порассказать бывшей актрисе о своих приключениях.

В это время из комнаты слышится скрипучий голос: «Эмма, Эмма». «Вот, блин, – ругается Эмка, – поговорить не даёт». Она идёт к старушке. «Вы опять обосрались?» слышит Лера и падает головой на стол. «Сколько раз я вам буду надевать памперсы, а вы их снимать?» «Нет, ты подумай, – кричит она Лере, – боится ходить в памперсы, не верит, что они не протекают. Снимет их и нагадит на постель! Вот паразитка!» Эмка вытаскивает из-под бабки простыню, кидает в ванну. «Меняй за ней каждый раз! Вот не дам курить, проси не проси! И зачем только дочь разрешает? И без тебя есть кому!» «Жалеет её, – объясняет она Лере, – говорит, пусть хоть эта радость останется у неё. А она ночью потихоньку курит, если не спрячу сигареты. Вот подпалит дом, тогда её дочка узнает!» Эмка наливает воды в тазик и идёт мыть Анастасию. После всех процедур вновь возвращается к Лере. Наполнив ещё раз рюмки, говорит: «Лера, а помнишь Мишу?» И глаза её опять заволакивает пелена воспоминаний. Лера знает, что она видит сейчас высокого, могучего парня, нового учителя физкультуры. Эмка впервые заметила его на школьной линейке, и сразу глаза её загорелись зелёным светом. А затем на лице появилась та самая улыбка. Михаил сражён. И с первой же школьной вечеринки Эмка увела его на конспиративную квартиру. У Эмки их много – в школе масса одиноких училок, всегда ей чем-то обязанных. Она любит делать маленькое добро, собирая потом нужную ей дань.

Разгорается столь бурный роман, что они уже не могут жить врозь и объединяются. Оба оставляют семьи, снимают квартиру, и полгода пролетают как один день. Эмка на пятом месяце беременности. За Славика не беспокоится, он при отце. Вадим проверяет уроки, ходит на родительские собрания, водит сына в спортивные секции.

И вдруг всё рушится. Однажды является жена Михаила с ребёнком и уводит его от рыдающей Эмки. «Миша так плакал, уходя», – будет потом рассказывать Эмка. Но что же делать с беременностью? Соседка-гинеколог делает ей пятимесячный аборт. «Это была девочка», – горько плачет Эмка у своей двоюродной сестры. Знакомые ужасаются – что же будет теперь с Эмкой? Эмка не ужасается. Она возвращается в лоно семьи. «Как они мне были рады», – рассказывает она тогда Лере.

Эмка выливает остатки водки в рюмки, она уже заметно захмелела, ей сейчас мало надо. На глазах появляются слёзы. «Ты знаешь, Славик ведь тоже в Москве. Он здесь женился, и у меня есть внучка. Но эта проститутка запрещает мне даже видеться с ней. „Такую бабушку моя дочь не должна видеть“, – передразнивает Эмка сноху, – я, видите ли, рожей не вышла». Лера молчит, но думает: «Такая рожа кого хочешь напугает».

«Эх, никакой жизни нет, света белого не вижу, сижу в этих стенах, как в тюрьме», – кричит Эмка и осекается. Слово «тюрьма» под запретом, его произносить нельзя, иначе вынырнет самое ужасное воспоминание. Эмка в испуге трясёт головой, отгоняя страшные картины. Но они уже всплыли и бороться с ними пьяненькая Эмка не в силах.

«Здравствуйте, Эмма Витальевна!» – слышит она молодой голос. «Ростик! Откуда ты взялся, к кому пришёл?» Ростик – выпускник школы шестилетней давности. Но Эмка узнаёт его сразу – уж очень хорош. «Да вот, пацан один мне здесь нужен», – отвечает Ростик, прохаживаясь возле учительской. Он улыбается, и многоопытная Эмка замечает нечто в его глазах. Ростик был хулиганом и бездельником, с трудом закончил школу, и учителя перекрестились. Но Эмка в своё время многое ему прощала, неравнодушная к мужской красоте.

На следующий день он вновь появился возле учительской. «Ты опять здесь?» – «удивилась» Эмка. «Да вот, дела». На него глянули две зелёные крыжовины. И Ростик стал появляться каждый день, а Эмка подыскивала конспиративную квартиру. Их первое свидание состоялось. «Что это, Эмма Витальевна, Медведев к вам зачастил?» – любопытствовали коллеги. «Я ему подыскиваю работу», – не моргнув глазом, врала Эмка.

Она действительно пыталась устроить Ростика на работу. Ростик смеялся: «И не надейся». У него была своя работа. Годы шли девяностые, и Ростик с компанией друзей занимался рэкетом. Эмку нимало не трогала моральная сторона его работы, но вот денег он с неё почему-то имел мало. Он не просил деньги у Эмки, он просто ей говорил: «Мне нужно…» И называл сумму. Эмка понимала: нет денег – нет Ростика. А расстаться с ним она уже не могла. Ростик, чтобы как-то сделать возможным секс с немолодой и страшненькой Эмкой, стал приобщать её к тому, чему сам был уже давно подвержен: он наркоманил уже не один год.

Познав, какой невероятный, какой космический секс получается под кайфом, Эмка готова была на всё для Ростика. Она теперь хорошо понимала, почему ему всегда не хватало денег. И в ней начал мощно разворачиваться дремавший доныне криминальный талант. В ход был пущен весь арсенал: пленительная улыбка, убедительное враньё, жонглёрство громкими именами и фамилиями. И, конечно, бульдожья хватка. Она стала взимать пока небольшую плату с облагодетельствованных училок, беря деньги якобы в долг.

Когда перестало хватать этого подспорья, начались более крупные аферы.

Одной, по её мнению, наивной учительнице, не имеющей высшего образования, она пообещала устройство в вуз. Сумму назвала разумную (другой у жертвы просто не было) и вдобавок попросила «поносить» антикварные серёжки жертвы. Та ей всё отдала и стала готовиться к экзаменам. К тому же у жертвы пустовала квартира, сама она с семьёй жила у матери. Вскоре туда был водворён Ростик сотоварищи, бесплатно. Учительница, хоть и доверчивая, оказалась далеко не простушкой и с характером. Как-то заподозрив неладное, она пошла к Эмке домой, где её встретил Вадим. «Она что, брала у вас деньги?» – сразу спросил он. «Мне вас жаль, деньги она не отдаст и ничем вам не поможет», – сочувственно сказал слишком хорошо знавший жену Вадим.

У жертвы оказался скрытый скандальный нрав, она стала угрожать Эмке разоблачением в прессе, для выдворения Ростика вызвала ОМОН и «выбила» у него серёжки.

Как раз в это время Эмка «облагодетельствовала» однокурсницу Милку, устроив работать в свою школу. С Милкой они были одного поля ягоды и вместе стали пускаться в приключения, в результате которых у Милки стали пропадать деньги. «Эмка, ты взяла деньги?» – пытала Милка. Эмка глядела оловянными глазами.

Настало время, когда с коллег уже нечего было взять.

«Ну ты, старая калоша, – кричал Ростик в ярости, – доставай где хочешь деньги, мне нужна доза!» Эмка, и сама уже впавшая в зависимость, стала обирать родственников своих коллег, придумывая всё новые и новые аферы. Кому-то обещала квартиру, кому-то престижную работу, кому-то устройство за границу… С родителей нерадивых учеников брала деньги за перевод в следующий класс и хорошие оценки, с родителей выпускников – за отличный аттестат и устройство в вуз.

И однажды звериным инстинктом Эмка почувствовала, что вокруг неё сгущаются тучи. Как-то вечером её подстерег детина и, приставив кулачище к носу, рыкнул: «Не отдашь, сука, деньги – урою и тебя, и твоего сына!» «Что делать, что делать?!» – шептала Эмка, убегая от детины. А потом в голове щёлкнуло: «Заграница!» Бежать! Добыв деньги на билеты в Москву и подарки нужным людям, она скачет к другу-благодетелю. Но вид у Эмки уже сильно подпорчен гидрой, поэтому новые галопы по Европам не удаются. Удаётся только Индонезия. Эмка и тому рада, лишь бы ускользнуть от опасности. О том, что в опасности остается Славик, она забывает.

Многочисленные обманутые, узнав, что Эмка исчезла и деньги их накрылись медным тазом, начали сбиваться в кучу: «Посадить аферистку!» И они стали готовить материалы для суда. Эмке позвонит и скажет об этом Славик. За самим Славиком и за квартирой установлена слежка. Ростик с исчезновением Эмки тоже исчезает.

Эмка в жаркой Индонезии. Но ни стройные пальмы, ни яркие цветы не радуют её. Она в чужой стране, а гидра требует своё. Где взять? Да и работать нужно, вести уроки. Доведённая до отчаяния, она идёт к врачу. Врач понимает всё сразу. В этой стране под гидрой ходят многие. Он пишет Эмке на рецепте сумму. Эмка никнет головой. Теперь половина её зарплаты уходит на дозы, половина отсылается Ростику. На автомате Эмка ведёт уроки. В конце года её вызывает консул: «Эмма Витальевна, вы не можете у нас работать два года, мы оформляем документы на ваш выезд в Россию». Эмке страшно возвращаться, но неизбежное происходит, и вот она дома.

Славик сообщает ей, что Вадим с ней развёлся и ушёл жить к новой жене. Эмка её знает, она постарше Вадима, и Эмка ехидно называет новую жену «старуха Изергиль». Она не может поверить, что столько вытерпевший Вадим ушёл от неё. Она звонит бывшему мужу, плачет и умоляет вернуться. Но поезд ушёл.

Вскоре Ростик по-хозяйски развалился на её диване, и Эмка опять пришпорила и погнала жизнь: пьянки с Ростиковыми друзьями, наркотические шабаши… На время она забывает об опасности, но та быстро напоминает о себе. Однажды поздно вечером являются делегаты и предъявляют требования.

На следующий день Эмка с Ростиком скрываются в съёмной квартире. Никто не знает, где они.

Но вот как-то вечером толстая Эмка объявляется у Леры. Лера глазам не верит и от внезапного явления и от объёмов всегда худой Эмки.

«Лера, – говорит Эмка, – я беременна, я хочу родить Ростику ребёнка». У Леры глаза вылезают на лоб. «Ты с ума сошла?» – только и может сказать она. «Лера, я всегда знала, что могу рассчитывать только на тебя, что только ты мне поможешь вырастить ребёнка», – неясно поёт Эмка, глядя на Леру светлыми крыжовинами. У Леры голова идёт кругом. Она понимает, что с Эмки станется повесить на неё младенца и благополучно забыть о нём.

«Эмма, – деликатно говорит она, – подумай, сколько тебе лет. Ведь тебе уже сорок пять!» Лера не умеет сказать Эмке прямо: наркоманам нельзя иметь детей, Ростик сразу её бросит, сама Эмка не работает и безжалостно впутывает её, Леру, в такие истории. В какой-то степени Эмка понимает всё это, но желание удержать Ростика неодолимо. Лерина отповедь мало что меняет в её планах.

«Ты чё, офонарела?! – орёт Ростик после её признания. – Какой ребёнок, тебе пора на пенсию!» «Я не старуха, – рыдает Эмка, – я ещё могу иметь детей». «Дура долбанная, рожай, если хочешь, а меня больше не увидишь! Собери мои вещи!» Ростик хлопает дверью. Они теперь увидятся только на суде.

Полгода никто не видит Эмку. Она втихомолку донашивает беременность, курит и пьёт, чтоб забыться. Ребёнок ей теперь не нужен. Деньгами ей помогает Славик, беря их у отца якобы для себя.

Через полгода она, снова как снег на голову, сваливается на Леру. Опять с бутылочкой. И печально повествует, что Ростик её бросил, что родила она девочку и оставила её в роддоме. «Господи, – хватается за голову Лера, – да зачем ты такой грех на душу взяла?!» «А там нашлись уже усыновители», – машет рукой Эмка. Потом, помолчав, тихо говорит: «Меня, наверное, будут судить». И хотя Лера давно понимала, что этой верёвочке долго не виться, она снова хватается за голову. «Мать сняла деньги с книжки, ищем хорошего адвоката», – продолжает Эмка.

Но и хороший адвокат не помог. К несчастью, незадолго умер её престарелый покровитель из правительства. И Эмку осудили на три года по статье «мошенничество», и называлась она теперь аферисткой на доверии. Больше всего Эмку убило то, что вызванный на суд свидетелем Ростик заявил: «Я впервые вижу эту женщину».

Тюрьма – её самый страшный сон. «Первую неделю я плакала, не переставая, – расскажет потом Эмка Лере. – Ты не представляешь, кто окружал меня. Я две недели находилась в общей камере, потом меня перевели в камеру на четверых, где сидели ещё три женщины за финансовые преступления». Тюрьма, её жуткий сон, сделает Эмке своё благо – отлучит от наркотиков. «Во время ломки три моих соседки выхаживали меня, – расскажет она Лере, – не давали умереть».

Постепенно начали работать старые связи и деньги матери, и невидимая рука будет, по возможности, облегчать Эмкино положение. А через полтора года её подведут под амнистию и выпустят.

Вышла в белый свет: Славик продал квартиру за её долги, сам жил где-то в примаках. Приют ей дала двоюродная сестра.

Вскоре умирает мать, не выдержав всех испытаний. Она жила к тому времени в коммуналке с алкоголиком-сыном. Эмка упечёт брата в дом инвалидов и получит свой уголок. Она начинает пить запоями. После Ростикова предательства жизнь для неё теряет смысл. У Леры она не появляется.

Доходят слухи, что запойная Эмка надолго куда-то пропадает, потом ненадолго возникает ниоткуда, чтобы снова пропасть.

В Лериной жизни она возникнет уже в Москве.

Сейчас, за рюмкой, очнувшись от воспоминаний, она продолжает рассказывать сквозь слёзы: «Здесь, в Москве, мне позвонил Славик и сказал, что умер Вадим, и он едет на похороны. Лера, Лера, это я виновата, что Вадим ушёл так рано. Если бы мы жили вместе, он бы не умер. У него ведь оказалась онкология, значит, много переживал. Ну меня Бог уже за всё наказал…»

Лера ещё не знала, что видит Эмку в последний раз.

То, что от неё осталось, забрал Славик. Как он распорядился прахом матери, где его захоронил – никому из Лериных знакомых не известно.

* * *

Однажды Катя принесла домой газету с объявлениями, внимательно её изучила и дала Лере:

– Посмотри, есть несколько подходящих тебе заказов.

– Катя, я не ищу работу по газетным объявлениям.

– Да ты посмотри, это не частные объявления, это агентства размещают, – настаивала Катя.

Видимо, её миссия в Лериной судьбе ещё не была закончена.

Только на следующий день Лера всё-таки посмотрела объявления. Один заказ как будто подходил, работать надо было в загородном посёлке. Агентство Лере было незнакомо, но она созвонилась, договорилась о встрече и поехала на собеседование к менеджеру. Её здесь не знали, поэтому пришлось заполнить множество анкет, ответить на множество вопросов, пройти тестирование. Через несколько дней должна была состояться встреча с мамой четырёхлетней девочки.

В работе Лера очень нуждалась, и это заставило вспомнить, что у неё в рукаве есть козырь. Козырем была рябенькая блузочка, купленная вместе с Катей в Second Hand давным-давно, когда Лера ещё только появилась у Кати в полном безденежье. С тех пор у нее появилось много новых, красивых вещей, но ни в одной ни разу не устроилась на работу. Блузочка же работала безотказно. В ней Лера познакомилась с Полиной, позже с Жанной и Тошей. Что за секрет был заключён в ней? Наверное, кто-то удачливый носил её где-то в Европе. Лера откопала, отгладила эту старенькую вещицу и пошла в ней на собеседование с мамой девочки.

Посёлок

Марина, яркая, черноглазая и пышноволосая, пришла с девочкой, такой же чернокудрой и хорошенькой.

– Не с кем оставить, вожу с собой на работу, – объяснила она. – Няни почему-то бегут от нас.

У Марины оставались ещё две кандидатуры в няни, кроме Леры, и своё решение она обещала сообщить через несколько дней. Дня через два Леру пригласили на пробные дни. Три дня пролетели быстро. Девочка Даша так напомнила Лере саму себя в детстве, что ей нетрудно было поладить с ребёнком. Тоже, кстати, Скорпионом. Так же, как Лера в детстве, Даша была быстра на ногу, так же любила петь и рисовать.

– Как вам у нас? – спросила Марина по истечении трёх дней.

– Нормально, – ответила Лера, и союз был заключён.

* * *

Марину, по её словам, мать в подоле принесла. Совсем молоденькие, будучи абитуриентами, мама с папой влюбились друг в друга с первого взгляда и согрешили, не думая о последствиях. Потом ничего не подозревающий папа ушёл в армию, а мама осталась беременной. Почему-то она ничего не сказала будущему отцу, кажется, они поссорились перед его отъездом. Суровый мамин отец сказал грешной дочери:

– Принесёшь в подоле – убью!

Будущую маму спас курсант-выпускник, давно и тайно влюблённый в неё: «Мол, русалка, всё пойму, и с дитём тебя возьму»… И поехала мама с ним не как в тюрьму, а как в ссылку в далёкий край. Несколько лет длилось это замужество. Марина за это время успела родиться, выскочить из пелёнок, стать милой кудрявой девочкой. Тем временем настоящий её отец пришёл из армии и однажды у своих сестёр нашёл письма бывшей подруги. Узнав о её беременности и рождении дочери, папа Марины разгромил сестёр за молчание, вырвал адрес подруги и послал срочную телеграмму: «Выезжай!» Мама бросила незадачливого военного и полетела на крыльях к любимому. Марина впервые увидела родного отца.

С самого её раннего детства отношения их не сложились. Видимо, коса нашла на камень – характеры были одинаковые. Всё детство Марина терпела его гнёт и всё детство мечтала вырваться из-под этого гнёта. Поэтому, окончив восемь классов, она сразу уехала из посёлка в город, учиться в техникуме. Домой ездила очень редко, в крайних случаях. По окончании техникума поступила в институт. И всё своё дальнейшее продвижение по социальной лестнице Марина совершала, чтобы доказать отцу свою состоятельность. Мстительная мысль не давала падать духом, когда было тяжело, она же давала силы идти вперёд. «Холодное блюдо» она преподнесла годы спустя отцу, завоевав свое место под солнцем Москвы, фактически содержа их с матерью.

С самого начала работы у Марины Лера была приятно удивлена: родители девочки Даши оказались умными родителями. Конечно, Даша, как единственная дочка и внучка, была залюблена и заласкана, но родители умели не переходить ту тонкую грань, за которой начинается вседозволенность. Девочку тут же пресекали, если она брала не тот тон в общении Лерой. Лерины замечания и требования родителями всегда поддерживались. Лера это ценила и старалась выкладываться полностью.

Здесь она увидела, что ребёнок по-настоящему интересен матери и отцу, что им хочется быть с дочерью, научить её чему-то помимо няни. Сама умеющая буквально всё, Марина в выходные дни лепила, рисовала с Дашей, мастерила поделки, играла в игры, читала.

Марина вообще, как убедилась Лера, родилась редкой птицей. Наряду с приятной внешностью Бог одарил её умом и способностями. Ум деятелен, а руки умны – так определила сущность Марины Лера. Не было ничего такого, чего бы Марина не могла сделать руками. Пилить, строгать, забивать, шкурить, шить, вязать, рисовать, лепить, – она умела всё.

Однажды перед Новым годом она пошла в лес, нарубила и напилила сучков и на Лериных глазах с помощью инструментов сделала настоящие сани для Деда Мороза, в которых он сидел потом под роскошной ёлкой.

В другой раз она в присутствии Леры собрала, провозившись часа два, игрушечную кукольную мебель, размером почти с настоящую – подарок Даше на день рождения.

Потом был антикварный стул, весь поломанный и с выщербленным рисунком. Марина выпилила, ошкурила, покрасила и приклеила недостающие детали рисунка, залакировала весь стул и сделала к нему красивое сиденье. Стул стоял и сиял, как новенький.

– Может быть, такими станут все женщины в будущем, – не раз думала Лера, – всё умеющими, ни от кого не зависящими, сильными и уверенными?

Как знать… И надо ли быть такими?

Всему, что умела, Марина старалась научить и дочь. Дашиным маленьким рукам тоже всё покорялось.

* * *

В первую свою общую с Дашей осень они много бродили по разрозненным клочкам леса. Собирали остатки грибов, красивые несъедобные ягоды, делали роскошные осенние букеты. Эти букеты всю зиму украшали Маринину комнату. Во время вечерних прогулок они во всё горло распевали песни. Осенью и зимой посёлок был совершенно безлюдным.

Даша была прирождённой актрисой, ей постоянно требовались игра и зрители. Например, один день она была циркачкой, а мама, папа и Лера – зрителями, сидевшими на ступеньках лестницы и хлопавшими в ладоши; в другой раз они с Лерой разыгрывали целые спектакли с костюмами и декорациями. В главной роли всегда выступала Даша, если же Лера пыталась поменять роли, то происходили слёзные ссоры. Кем только ни побывала Лера на первом году работы: и Алёшей Поповичем, и Добрыней Никитичем, и их невестами, и Змеем-Горынычем, и говорящим конём Юлием, и Каем из «Снежной королевы»…

Наступившей зимой Лера с Дашей часто катались со снежных горок. Был у них любимый пригорок с совершенно есенинской серебряной берёзой в центре. С криками по очереди неслись с этого пригорка на ледянке Лера и Даша. Лерой вновь переживались все детские ощущения: и страх, и восторг, и чувство полёта.

– Истинно, все мы родом из детства, – думала Лера.

После обильных снегопадов они строили во дворе снежные крепости, целые трёхэтажные дома с входами и выходами. Даша часами ползала по этим лазам. Лепили смешных снежных баб, украшая их кто во что горазд. Приезжающие на выходные гости дивились на них. Во всём этом веселье с самым живым интересом принимала участие и Марина.

На работу она обычно уезжала часам к четырём, так что успевала наиграться с дочерью. Возвращалась она с работы в час-два ночи, так как работала со страной, с которой у России были разные часовые пояса. Это очень сильно напрягало Леру, так как Даша до отъезда мамы днём спать не ложилась. Прочитав сказку и спев колыбельные песенки, Лера ложилась спать рядом с Дашей. Уйти до приезда Марины Лера не могла – Даша панически боялась темноты. Спать Лера тоже не могла, постоянно прислушиваясь и зная, что её скоро разбудят. Так лежала она рядом с Дашей каждую ночь по два-три часа. С приездом Марины шла спать в свою комнату. Конечно, Лера не высыпалась, и недосып этот был хроническим. Но на первом году работы это не так сильно беспокоило Леру, она днём частенько спала вместе с Дашей.

Наступившая весна положила конец Лериному-Дашиному одинокому тандему. Весной многие семьи с детьми и нянями переезжали из Москвы в посёлок аж до осени. Весной посёлок оживал. Так появились Верочка и Леся – новые поселковые няни.

Верочка была совсем молоденькой, ровесница Лериной дочери, но, несмотря на разницу в возрасте, Лера очень с ней подружилась. Режим дня их воспитанниц полностью совпадал, девочки были близки по возрасту и дружили между собой, так что Лере приходилось только радоваться сложившемуся квартету.

Верочка распространяла такие благожелательные волны, что всегда хотелось быть поближе к ней, рядом. Лера её полюбила и скучала по ней, когда та уходила на сессию или в отпуск. Верочка сама из-под Тамбова, в Москве училась заочно в институте, и знакомые её семьи уговорили Верочку пойти работать к ним няней. Конечно, работа няней не совсем то, что нужно молодой девушке, но к Верочке относились как к члену семьи, платили хорошие деньги, так что у неё была возможность в отпуск ехать за границу. Конечно, по окончании института Верочка уйдёт из нянь, но пока работа её устраивала.

А потом Лера увидела Лесю. Со знакомым ребёнком по посёлку шла незнакомая женщина. Это была новая няня мальчика. Увидела её Лера и влюбилась. Если просто сказать, что Леся была красива, значит не сказать ничего. Лера потом о ней напишет:

Как эта женщина была

Не по годам своим мила,

Как, несмотря на возраст свой,

Сияла тонкой красотой…

Леся была истинной дочерью Белоруссии – вся светло-белая, с прозрачной кожей, с родниковыми глазами. Они подружились. Леся оказалась не только красавицей, но и умницей, той, что за словом в карман никогда не полезет.

Однажды, разговорившись с Лесей, Лера узнала о ней многое. Оказывается, совсем не безденежье заставило Лесю покинуть дом.

– Как-то так получалось, – сказала Леся, – что деньги у меня были всегда. Даже в девяностые годы у меня деньгами были забиты все косметички. Веяние времени заставило меня из педагогов уйти в челноки, хотя это и был опасный нелегальный промысел. Подбиралась группа людей с бывалым проводником, и эта группа ночью нелегально переходила границу или Польши или Прибалтийскую.

Однажды заболел проводник, а группа уже собралась в назначенном месте. И прозвучал вопрос: «Кто идёт второй раз?» Второй раз шла я. «Ты и поведёшь», – сказали мне. От ужаса ничего не соображая, я ночью по зимнему лесу повела за собой группу и каким-то чудом вывела.

Вещи, приносимые мной, тут же расходились – тогда был всеобщий дефицит. Нет, не безденежье выкинуло меня из дома, выкинуло навсегда, я туда не вернусь ни при каких обстоятельствах. Я сбежала от мужа, сожгла за собой все мосты.

Я вышла замуж совсем молоденькой, по любви, родила троих детей. Муж оказался столь ненасытным в сексе, что мне впору было кричать караул. Двадцать пять лет я не спала ночами, а мышкой лежала рядом с ним, боясь пошевелиться. Если, не дай бог, пошевелюсь – муж набрасывался на меня, как голодный волк. Вы себе не можете представить, какой это кошмар. Последние пять лет мы с ним практически не жили.

– Но это было бы внутрисемейной драмой, если бы муж не ухитрялся обслуживать ещё добрую половину городского женского населения. Любовницы постоянно звонили ему домой и требовали к телефону. Все мои протесты он давил и заглушал ором – он был деспот и самодур. Тридцать лет я всё это терпела (наверное, всё-таки любила). И вот на тридцать первом году сразу всё кончилось. Я решила кардинально изменить жизнь, и уехала в Москву, нашла свою первую работу няни.

В этой первой моей семье мама не была женой папы, а находилась вместе со своей матерью на его содержании. У этого папы было много жён и содержанок, но с мамой ребёнка, бывшей профессиональной проституткой, он проживал вместе. Здесь меня ждал неприятный сюрприз. Как-то раз мама и бабушка ребёнка куда-то уехали на два дня, и папа вечером попросил меня сделать ему массаж – якобы очень болела у него спина. Но спиной он не ограничился и попросил сделать массаж ягодиц и ног.

– Иван Иванович, – сказала я, – я не тайская массажистка и эротическим массажем не занимаюсь.

Конечно, он разгневался, но придираться потом ко мне не стал – побоялся, что я всё расскажу маме ребёнка. А ребёнок был очень тяжёлый, и няню ему было найти нелегко. Я видела сама, как мама дала взятку менеджеру, чтобы меня отправили в эту семью.

Я до сих пор думаю, что девочка была психически больна. Этот двухлетний ребёнок постоянно старался сделать мне больно и довести до слёз. Стукнув внезапно меня чем-то тяжёлым, она кричала: «Ты почему не плачешь?! Тебе что, не больно?!» Если же видела, что мне действительно очень больно и я сдерживаю слёзы, то успокаивалась. Вечером, перед сном, когда я рассказывала ей сказку или читала, сидя рядом, она изо всех сил колотила ногами, стараясь попасть по мне. Я одной рукой держала книгу, другой – её ноги. Оттого, что ей мешала, она начинала кричать. Прибегала бабушка:

– Почему ребёнок кричит?

– Я держу ей ножки, чтобы она меня не ударила.

– Не надо держать ножки, – ворковала бабушка.

На протяжении всех месяцев работы с девочкой руки у меня были в синяках до локтей.

Однажды бабушка вызвала священника окропить дом – тоже ведь понимала, что дома не всё ладно. И я была свидетелем необъяснимого случая. После окропления, вечером, мы с девочкой ужинали в кухне, позади был длинный тёмный коридор и анфилада тёмных комнат. И вот оттуда, из тихой темноты я услышала медленный свистящий шёпот:

– Сусанна, Сусанна… (имя девочки).

– Няня, я боюсь! – взвизгнула девочка и подобрала под себя ноги.

У меня мурашки пошли по телу. До сих пор не могу объяснить это. Конечно, здесь я долго не задержалась и нашла потом работу в этом посёлке.

– Как же вы будете жить дальше? В Москве на съёмных квартирах? – спросила Лера.

– Пока да. А дальше видно будет. Я полностью разочаровалась в мужчинах, они для меня больше не существуют.

– Не зарекайтесь, – засмеялась Лера. И оказалась права. Жизнь готовила Лесе новое испытание. Но эта история ещё впереди.

Весной у детей начинался велосипедный сезон. Марина купила велосипед и Лере, и она вместе с Верочкой возглавила команду маленьких велосипедистов. Утром и вечером визжащая орава ветром носилась по посёлку. После поднадоевших велосипедов перепрыгивали на батуты. Теперь орава вместе с Лерой и Верочкой подпрыгивала – кто выше?

А потом наступал сезон ландышей и других лесных и полевых цветов. И та же команда разбредалась по останкам леса и полянам, набирая огромные букеты. Верочка с Лерой сплетали девочкам венки, и они ходили по посёлку королевами.

Потом начинались «гости». Дети по очереди ходили друг к другу. «Гости» означали игры во дворе. У Марины был большой двор, поэтому «гости» частенько случались в её дворе.

Приходила с Верочкой очаровательная девочка Соня, её воспитанница, напоминавшая Лере крепкий грибок. Вся она была крепкая, сбитая, круглолицая и совершенно замечательная по окрасу: белая кожа, большие, яркие синие глаза в тёмных густых ресницах, тёмно-каштановые брови и волосы. Как-то раз во время игры она вдруг сказала Лере:

– Вы похожи на собаку Шарика.

– Почему же это? – удивилась Лера.

– У вас лапы как у Шарика, – серьёзно ответила Соня.

Часто бывала в гостях смешная толстушка Маша, выдумщица, фантазёрка и заводила. Она придумывала целые истории, которые дети разыгрывали под её руководством. Маша однажды умилила Леру, указав на росточек дуба под елью:

– Ой, смотрите – дубёнок!

С Машей иногда происходили странные вещи. В свой день рождения она пропала в самом разгаре веселья. Родители и приглашённые дети обыскали весь дом и двор – нет Маши! Пришлось день рождения заканчивать без неё. И только потом мама, открыв шкаф, нашла там спящую дочь.

– Дочка, – воскликнула мама, – зачем ты здесь?!

– Я здесь обрела покой, – ответила пятилетняя Маша.

Было ещё весеннее происшествие. Как-то утром команда велосипедистов неслась по посёлку. Маша опередила всех и первой ушла за поворот. Свернувшая следом команда нигде не увидела Маши. Все остановились и вдруг увидели девочку в зелёной тине и фекалиях, вылезающую из канализационной канавы. Маша была прекрасной велосипедисткой, и дети просто не поверили глазам:

– Маша, что случилось?!

– Я задумалась, – сказала девочка.

Бывал в гостях серьёзный, весь круглый, уже большой мальчик Артём. Однажды дети начали хвастаться – чем только они не хвастаются – кто больше знает поселковых рабочих. И Артём сказал:

– Я знаю двух: одного нормального, другого – карликового.

Частенько прибегал маленький, двух с половиной лет, толстощекий реактивный Тимошка, не по возрасту развитый. У него начинался первый переходный период с непослушанием, а иногда и агрессией. На что-то рассердившись, он сказал как-то няне:

– Как сейчас дам тебе самосвалом по ноге!

Но во время тирады увидел, как сдвигаются нянины брови, и тут же поспешно добавил:

– Случайно!

Подобное же сказал маме:

– Сейчас как дам тебе!

Мама:

– Тима, как ты разговариваешь с мамой!

Тима тотчас же поправляется:

– Сейчас как дам… вам!

Няня пеняет ему:

– Тима, ты почему себя стал так плохо вести?

Тима, опять недолго думая:

– Меня Мышиный король заколдовал!

Лера с Дашей тоже ходили в гости, в основном к Соне и Маше – прыгали на их батутах, играли в их игры. Смешное подстерегало и здесь.

Как-то пришли Лера с Дашей играть к Маше во двор. Во дворе был папа Маши и маленький братик с няней. В своё время папа едва не лишился рассудка, узнав о скором, а, главное, неожиданном появлении сына на свет. Спускаясь по ступенькам крыльца веранды, Лера оступилась и загремела прямо папе под ноги.

– Осторожно, – закричал папа. – Вы же можете сломать шейку матки!

Потрясённый когда-то маточными фокусами рассудок папы твёрдо ассоциировал шейку именно с этим органом. Услышав папу, Лера и вовсе припала к земле.

– Ох, что я говорю, – покраснел папа, – я хотел сказать шейку бедра!

По щекам Леры текли слёзы. Хорошо, если папа принял их за слёзы боли. Несмотря на ушиб именно бедра, Лера смеялась до самого дома.

Но не только смешное случалось в посёлке. Здесь были и свои страшилки. Жил в одном доме с семьёй милиционер неизвестного ранга. И было его любимым развлечением после службы, подвыпив, выгонять прислугу ночью из постели и ставить их к стенке под ружьё. Смертельно перепуганные люди, в основном молдаване и украинцы, застывали на всю ночь у стены и никому не жаловались. А кому жаловаться, если над ним издевался страж порядка? Наутро они бесследно исчезали, не взяв расчёта.

* * *

Подступало лето, и первый этап Лериной работы заканчивался: Дашу на всё лето отправляли к бабушке, а Лера на всё лето уезжала домой, до осени. Другие няни тоже разъезжались с детьми, кто куда. Леся с мальчиком уезжали в Черногорию, где у его родителей был дом. А Леру ждала радость встречи с дочерью, родными, друзьями, урегулирование бытовых проблем, отдых на любимой реке, вообще – отдых.

* * *

Загорелая, отдохнувшая Лера в начале сентября вновь вернулась в Подмосковный посёлок. Когда съехались все, Лера, увидев Лесю, сразу поняла – у неё что-то произошло. Она стала ещё красивее и одухотворённее, но яркие глаза её были больными.

– Леся, что-то произошло? – спросила Лера.

– Расскажу. Потом, – ответила Леся.

И рассказала. В Черногории их соседом оказался молодой серб, вдвое моложе Леси – черноглазый, обаятельный. Лесе даже в голову не приходило думать о чём-то «таком». Улыбалась ему из вежливости, иногда разговаривала – он понимал русский. Но потом она стала постоянно ловить на себе его взгляд – мягкий и как бы любующийся.

– Ну что же он на меня так смотрит? – недоумевала вначале Леся. Она уже основательно забыла, что она женщина и всё ещё красива.

– Может, он ненормальный или извращенец? – стала она думать потом. А он искал с ней встреч и всё смотрел своим тревожащим взглядом. И в Лесе что-то отозвалось на этот взгляд.

Однажды вечером, когда ребёнок спал, он постучался к ней. Два месяца длился их тайный роман, и Леся разорвала душу надвое, когда уехала с ребёнком в Москву. Она до сих пор ощущает на лице этот флёр его любующегося взгляда, он не стёрся, и этот флёр ощущают другие мужчины, заглядываясь на неё.

– Зачем нужна была эта встреча?! – спрашивала Леся Леру. – Зачем мне дали понять, что душа моя, её женская суть, ещё жива?! Это такое печальное открытие. Днём ещё можно жить – суета, работа… Но вечером, когда возвращаюсь на квартиру, от тоски по нему некуда деться. Тогда я забираюсь с ногами в кресло, стискиваю зубы, вцепляюсь в волосы и отчаянно мотаю головой влево – вправо, сквозь слёзы повторяя как заклинание: «Я забуду тебя! Я забуду тебя…» Но он звонит и не даёт забыть, и опять по вечерам эта мука. Я могу взять неделю отпуска и полететь к нему. Но зачем?.. Продлить муку? Разбить голову о тупик?

И Леся в свой недельный отпуск, скрутив всю себя в бараний рог, улетает с дочерью в Турцию, где боль её чуть-чуть отпускает. И она возвращается с рождённым там стихотворением. Лера читает его и говорит:

– Я ведь тоже написала одной своей знакомой подобное, у неё была похожая история.

Лере понравится Лесино стихотворение:

Живу так серо, не любя…

Но это было, было, было!

И ты любил, и я тебя

Последней неясностью любила.

Сюжет не нов, как мир не нов, —

Союз, где молодость и зрелость, —

Но для меня моя любовь

Звездой сверхновой загорелась.

Ну а потом, потом, потом

Прощанье было, как закланье,

И чувств бушующих фантом,

И лишь надежда на свиданье…

– Сейчас, – говорит Леся, – спустя три месяца, боль притупилась, «печаль моя светла», и сердце переполняет чувство благодарности. Я всё-таки позвонила ему и сказала:

– Спасибо тебе за всё, дорогой мой: и за боль, которая была радостью, и за радость, которая была болью, а всё вместе было счастьем…

Я теперь думаю: два месяца счастья Бог послал мне за всё моё тридцатилетнее несчастье… Что ж, может быть, и это немало…

Начало второй осени у Марины порадовало Леру тем, что у Даши случился период «болдинской осени», в том смысле, что на Дашу буквально напал рисовальный ажиотаж. Спровоцировала его, конечно, Лера. Однажды дождливым октябрьским днём она спросила Дашу:

– Будем рисовать?

– Будем! – обрадовано закричала Даша.

Рисовать было что, даже не выходя из дома. За одним окном дикий орешник хлопал под ветром своими длинными желто-зелёными ладонями, и голая бузина рядом – дерево Лериного детства – оставшимися гроздьями ягод пыталась выдать себя за рябину. Это уже был сюжет.

В другое окно хорошо был виден удивительный куст. Летом он был куст как куст – зелёный, обыкновенный. Но осенью он расцветал, просто вспыхивал всеми оттенками розового и желтоватого. Он вызывал у Леры ассоциацию с пылающим библейским кустом, предвещавшим глас Господень… Куст тоже был запечатлён.

Даша рисовала весь день, и следующий, и следующий… В общем, за неделю было сделано около ста рисунков. Конечно, темы предлагала Лера и тоже рядом рисовала. Но Даша рисовала по-своему, необычно и ярко. Осенний лес она, например, подглядывала у Леры, но у Леры лес был обыкновенный, а у Даши – сказочный, с зелёными, красными, изумрудными, фиолетовыми деревьями. Весь спектр красок был на Дашиных осенних листьях. Лера всегда обожала детские рисунки за их примитивизм. И очень любила художников-примитивистов.

Ещё месяц рисовала Даша, к зиме этот азарт пошёл на спад. Потом был период лепки, Даша лепила персонажей из мультиков – лепила также ярко и своеобразно, как и рисовала.

Был у Даши ещё один, к сожалению, преходящий талант: она была великим мастером неологизмов и смешных выражений, что доставило Лере немало весёлых минут. Лера с Мариной записывали все её перлы, Лера делала потом огромные плакаты с её выражениями, и гости смеялись, перечитывая их.

– Что же это такое? У меня всё понос и понос (насморк).

– Всё, конь больше не будет игогочить!

– Когда кукушка будет кучать?

– Не надо отрублять принцу голову!

– Я тоже испеку торт из бездэ!

– Пусть Соню закуют в цепи, а меня не надо закуять!

– Я как маму услышала, так вся дыбом встала!

– У папы от удивления глаза полезут набекрень!

– Смотри: луна закаталась!

– У меня сейчас ноги затикнут (затекут)!

– Не надену носки, буду бегать босонатая!

– Джека вырвало. Я свидетельница рвани!

– Я упала прямо стоя!

– Я села лицом к спине!

– В лесу бурсаки!

– Я ударилась о конечность бревна!

– Меня тошнит, сейчас вырва выпадет!

– У меня знаешь какие зоркие уши!

– Не люблю играть с халапупом (хула-хупом)!

– Я лечу в Индолузию!

– На улице тьма мущая!

– Хлеб ты наш насущий!

– Я тоже поеду на «ИУДИ» («АУДИ»).

– На моём скелетике сиськи держатся!

– В посёлке так много англичан, и все говорят по-английски! (Рабочие-таджики).

– Куб земли (пуп земли).

– Дохлые трупы муравьев.

– У меня землятресение мозга.

* * *

И была тяжёлая зима второго года у Марины – затяжная, холодная, снежная. Заболев в самом её начале – они с Дашей частенько заражались от Марины – Лера на ногах перенесла болезнь, работая и ухаживая за больной же Дашей. Это настолько подорвало её здоровье, что она до лета так и не могла оправиться. Работать стало тяжелее, да ещё Даша после летнего приезда от бабушки перестала спать днём. К концу дня у Леры уже совсем не оставалось сил. Лера считала, что пятилетний ребёнок ещё должен спать днём, но её мнение в счёт не шло. А Даша была тот ребёнок, что не посидит и не полежит.

А потом начался травматизм. Год до этого бегала Лера по лестнице вверх-вниз, носила по ней Дашу – и ничего. А на втором году, спускаясь с лестницы, сверзилась вниз и полетела ступенек с восьми. Сгоряча поднялась, и день продолжался, но когда захотела сесть, закричала от боли в копчике.

Лера потом узнала, что домработница натирала ступеньки воском, чтобы дерево не портилось. Так решила Марина. И только через неделю, когда с лестницы кувырком скатилась собачка, Марина покрыла ступеньки специальными ковриками.

А Лера месяц мучилась ужасными болями в спине и копчике, по ночам засыпала только с обезболивающими и снотворным. Через боль и преодоление продолжалась работа.

А через месяц случилась другая травма, и тоже не слабая. На крыльце дома была постоянная наледь, которую почему-то никто не счищал. Выпустив Дашу во двор вперёд себя, Лера вышла следом и, не глядя под ноги, стала искать глазами девочку. Нога поехала по наледи, и Лера опять всей массой упала на коленку. От дикой боли едва не потеряла сознание. Но потом встала, и работа продолжалась опять через боль и преодоление. Распухшую и деформированную коленку Лера до самого лета крепко перетягивала эластичным бинтом. Тогда ещё можно было ходить.

Наверное, Лера стала работать хуже – травмы никуда не делись, и отношение Марины резко изменилось. Если на первом году их отношения можно было назвать идиллическими, когда Марина была и доброжелательной, и тактичной, и демократичной, когда Лере так легко работалось, то на втором году были и недобрые взгляды, и раздражительность, и резкие замечания, и несвоевременная выплата денег.

Лера знала, что у Марины тоже выдалось нелёгкое время: постоянные болезни – собственные и дочери, болезни родителей, неприятности на работе… Но Лере от понимания этого никак не было легче. Она работала уже, стиснув зубы. Да ещё сильно стало действовать на психику видеонаблюдение. На первом году Лера старалась не обращать на это внимания. Но когда и здоровье расшаталось, и отношение к ней изменилось, видеонаблюдение стало дополнительным фактором для дискомфорта. Лера ловила себя на мысли, что и на улице она стала озираться, чувствуя себя «под колпаком». Вдобавок у неё теперь не было постоянного места жительства на выходных. Зачастую приходилось жить у совсем незнакомых энских женщин, что требовало дополнительных душевных сил. Но всё так же строились снежные дома, лепились снеговики, продолжались занятия по чтению, письму и счёту…

Финал этой тяжёлой Лериной зимы стал трагедией для всей Москвы. Эта зима просто так не отступила, она унесла с собой жизни. Прогремели два взрыва в метро.

Лера хорошо помнит роковой день. Она была на выходных и утром, поспешно собираясь на работу, конечно, не включила телевизор. Но когда вышла из лифта на первом этаже, пожилая консьержка встревожено сказала ей:

– Как же вы, Лерочка, поедете в метро? Смотрите, что творится – уже два взрыва, есть жертвы.

И оказалось, что взрывы прогремели как раз на Лериной ветке. Она проезжала и «Парк культуры» и «Лубянку». По счастью, Лера собиралась на работу на час позже, и это страшное её не коснулось.

Она помнит суматоху и неразбериху на станциях метро, растерянные, испуганные лица людей, наряды милиции и запах страха. Кое-как, окольными путями, добралась Лера до работы. С тех пор в метро страх был всегда с ней. Сев в вагон, она начинала потихоньку озираться – нет ли поблизости подозрительных кавказских женщин. Если они были – мучилась всю дорогу.

В Москве поднялась волна ненависти к кавказцам и просто нероссиянам. В ответ Красная площадь буквально почернела от сотен восточных голов, над которыми высились плакаты «Мы любим Россию!»

Однажды в вагоне метро Лера была свидетельницей, как пожилой, интеллигентного вида седоусый человек провоцировал, просто науськивал молодого пьяного парня на драку с «чёрными». А рядом в углу стоял и дрожал мелкой дрожью кто-то худенький, чёрненький, надвинув капюшон аж до подбородка. Пожилой вышел раньше пьяного, а тот стал приставать к дрожащему в углу. Лера тревожно следила за сценой, готовая вмешаться. Страх никогда не мешал ей быть на стороне слабых.

Но вот вперёд шагнул высокий, широкоплечий, молодой светловолосый русский, до этого стоявший с видом полного и равнодушного пренебрежения ко всему – руки в брюки – и встал между пьяным и кавказцем:

– Чё надо? – осведомился он у пьяного.

Лере он сразу стал как бы родным братом. Она даже запомнила крупную родинку на его шее.

Парень этот на ближайшей остановке вышел вместе с пьяным, а потом снова прыгнул в вагон и поехал дальше, оставив пьяного на платформе. Вместе с Лерой доехал он до конечной остановки, и она, не удержавшись, сказала ему:

– А вы молодец! Одобряю.

Парень сначала не понял, а потом смутился:

– Да ну его, пьяного…

Однажды Лера ехала в маршрутке, где сидели два армянина и два таджика. Потом в маршрутку вошёл плотный подвыпивший мужик и сел напротив неё. Неожиданно он стал делать Лере какие-то знаки и непонятно жестикулировать, ударяя кулаком о кулак. Лера ничего не понимала и сказала мужику:

– Что вы там сигнализируете? Я не понимаю.

Мужик заскрежетал зубами, наклонился к Лере и прошептал, кивая на чёрные головы:

– Я думаю, их надо размазать по стенкам. Ненавижу!! – и снова заскрипел зубами.

– Вы что, с ума сошли, – возмутилась Лера. – Вы хотите устроить автокатастрофу? Сидите спокойно!

Всю дорогу удерживала Лера мужика, который время от времени снова начинал сучить кулаками. Она вздохнула облегчённо только тогда, когда доехали до конечной остановки и мужик вышел первым, от ярости и пьяного помутнения забыв свой телефон на сиденье. Лера его догнала и отдала телефон.

На исходе этой зимы Лера с ужасом думала:

– Неужели я смогу ещё одну зиму провести здесь, в этом пустынном надоевшем посёлке?

Но пришёл конец и ей, этой тяжкой зиме. Весна вместе с солнышком подняла тонус и настроение. Вновь возобновившиеся велосипедные гонки сняли боль в Лериной коленке, и она почувствовала себя человеком. Да и Дашины болезни пошли на убыль. Снова весёлая компания в прежнем составе прыгала на батутах, собирала цветы, ходила в гости. А впереди ждало лето, ждала её, её собственная, никому больше не принадлежащая жизнь…

* * *

Новая осень, по счёту третья, пролетела неожиданно быстро. Она была тёплой, затяжной, и многие дети из тех, что уезжали в начале сентября в Москву, задержались в посёлке аж до декабря. И поселковая жизнь бурлила до самой зимы. Потом – короткий декабрь, и вот Лера уже на зимних каникулах, которые неожиданно продлились на два месяца, – Марина уехала отдыхать за границу, Даша осталась у бабушки.

В этот третий год работы отношение Марины к Лере стало почти таким же, как и в первый год. Марина снова была доброжелательной, общительной, приветливой – такой, которая так нравилась Лере, которой она восхищалась. Что произошло, что изменилось, Лера не знала и молча радовалась обретённому в этом доме миру.

Даша научилась прилично читать и писать, с удовольствием учила стихи, и Лера была довольна тем, что смогла вложить в неё.

Она знала, что работает здесь только до лета, – Даша летом опять уедет к бабушке, а в сентябре пойдёт в школу. При другом, новом режиме Лера уже не понадобится. Конечно, будет грустно, конечно, будет трудным расставание с Дашей, Мариной, домом. Ведь три года из жизни не вычеркнуть. Ведь какая-то часть Леры уже вросла в эту чужую жизнь, и придётся рвать по живому. В какой-то мере Лера ощущала себя членом семьи, успела даже собак полюбить. Но так или иначе, эта её работа заканчивалась. Как сложится дальнейшая жизнь – Лера не знает. Но думает, что Москва ещё не отпустила её.

Крылья ветра

«Время летит на крыльях ветра»… То ли Лера сама это придумала, то ли прочитала где-то или слышала?

– Ну прямо японское что-то получается, – думает она. – Но что бы там ни получалось, стремительный полёт времени поглотил уже и первый, и второй, и третий, четвёртый, пятый год в Москве, вот уже шестой проходит… Когда же ты закончишься для меня, Москва?

Но Москва ещё цепко держит Леру, ещё не чувствует Лера, чтобы ослабла петля её лассо. Наверное, не все дороги пройдены, не все пороги перешагнуты, не полностью ещё осуществилась Москва в Лериной судьбе.

Лера вспоминает. Чего она хотела от Москвы? Заполнить свои пустыни? Это случилось. Столько новых людей и их судеб вошли в её оскудевший мир, окрасив его своими красками, что даже тесновато стало в нём. Но Лера всегда любила многолюдье.

Хотела очистить душу от скверны? И это случилось. Жизнь у Полины и на Рублёвке можно считать пребыванием в чистилище, и если Лера это выдержала, то с полным сознанием того. Полтора года было ей дано для очищения, и, кто его проходил, – знает, что это ох как нелегко.

Хотела пополнить бюджет? Конечно, пополнила и подняла голову, и стала на ноги, и подняла дочь. Но помимо желаемого Лера получила и многое другое: Лера научилась бесстрашно смотреть вперёд и не бояться жизни, в ней завёлся локальный перпетуум мобиле, который не даст Лере впредь замедлить шаг или остановиться. Так что Лера всё ещё на взлёте.

А что же другие персонажи повествования? Лерины любимые «жопомойки»? Няни? И те, кто стоял над ними и Лерой – их хозяева? Из всех многочисленных «жопомоек» Лера знает дальнейшую судьбу только пятерых, тех, у кого жила в разное время: Кати, Ольги, рыжей Лильки, Нины с безумной старушкой Кларой и Шуры, жены Аполлона. Ну о любимой Лериной Кате уже рассказано немало, ведь они в последнее время жили вместе. Остаётся только добавить, что Катя собирается совсем уехать домой, работает только до лета. Роль её при девочке, уже шестикласснице, сводится к тому, чтобы встретить её и сопроводить в кружки. Остальная её работа – это уборка, стирка, глажка, закупка продуктов, оплата счетов на две семьи – родителей девочки и её прабабушки. Катя от этого уже очень устаёт. Москва помогла ей сделать всё, что она задумывала: купить двухкомнатную квартиру в Энске, сделать там хороший ремонт, купить мебель, вставить (мечта и гордость энских женщин!) пластиковые окна. Да ещё появился некто, кто ждёт её возвращения.

Сноха, жена брата, живущая с Катей и работающая няней, тоже уже девять с лишним лет в Москве, но уезжать пока не думает. «Слишком много дыр», – говорит. Муж её в Энске строит квартиру, у сына уже двое детей, и её усилиями сыну куплен дом и машина, но, видно, перечень ещё не закончен. Сноха смеётся:

– Когда-то я думала поработать в Москве годик – и домой. Сказала об этом одному знакомому. «И не мечтай, – ответил тот. – Москва – долгоиграющая пластинка, я-то знаю».

Рыжая бестия Лилька после смерти параличной жены бывшего чиновника и красавца, уехала на неделю домой, чтобы потом приехать на новую работу, но на этой неделе с ней случился инсульт. Она была самой старшей из известных Лере «жопомоек». У неё отнялись рука, нога и речь. Видимо, паралич был лёгкий, потому что Лилька довольно быстро поднялась. Но с головой стало сильно не в порядке. Встретив на улице старую знакомую, она с ней полчаса разговаривала, а потом вдруг спросила:

– А вы кто?

Уже никто и не думал, что она снова поедет в Москву, но неугомонная Лилька таки вернулась в столицу. Как она там работает – неизвестно. Только однажды, позвонив знакомой и пожаловавшись, что её старушка всё куда-то бежит, Лилька сказала в трубку:

– Вон, видишь, видишь, опять побежала!

– Вижу! – ответила ей на полном серьёзе знакомая. Из её уст Лилькина фраза облетела всех энских. Последний год Лилька уже ездит только на случайные замены. И Лера думает, что дело не в деньгах. Просто для Лильки движение – жизнь, побег от старости, которая так бедна впечатлениями.

Красивая и горластая Ольга, у которой Лера прожила три года своих выходных вместе с вредной её бабкой Евдокией, живёт сейчас в Энске. После того, как преставилась Евдокия, она нашла новую работу и, как Лилька, на недельку уехала домой. Но неделька тоже не получилась. Дома её ждала неожиданность. Ольгина мать, которая по зимам и веснам жила у младшей дочери на юге, тоже пережила инсульт. Сестра срочно вызвала Ольгу, чтоб та перевезла мать домой и ухаживала там за ней. Ни о какой Москве уже не могло быть и речи. Богатая сестра обещала к Ольгиной пенсии, кстати, уже неплохой, ежемесячно высылать по десять тысяч, да к материнской пенсии по десять тысяч. Всё вместе получалось больше, чем зарплата «жопомойки». Лера летом, в отпуск, ездила в городок на родительские могилы и останавливалась у Ольги, в городке у неё никого не осталось. Квартира у Ольги красивая, украшенная многими московскими аксессуарами. Ольга сама всё так же красива, хорошо, по-московски одета. Но со здоровьем неважно. Она стала слепнуть, оба глаза затягивала катаракта, и предстояла операция. Марш Мендельсона поневоле утих в её душе… Вспомнили они с Лерой совместное московское житьё-бытьё, бабку Евдокию. На следующий день вместе сходили на кладбище, вместе поплакали… Через три дня Ольга проводила Леру на поезд.

Нина, ухаживавшая за безумной Кларой, и выгнавшая Леру вместе с Шурой, женой Аполлона, ещё полгода проработала с Кларой. Вплоть до того лета, когда горела вся Россия, а Москва задыхалась от смога. Старая Клара не пережила экстремального лета и скончалась на девяносто третьем году жизни. По сведениям, полученным от энских, Нина долго искала потом работу, но всё-таки нашла. Так что сейчас она в Москве.

С Шурой, бывшей сменщицей Нины, Лера до сих пор поддерживает связь. Шура, после изгнания от Клары, уехала домой и там примирилась с Аполлоном. Он стоял перед ней на коленях и вымолил-таки прощение, подарив вдобавок золотое кольцо. Мягкая Шура не умеет долго сердиться, и ей тяжело враждовать. Сейчас она опять в Москве, работает сиделкой на смену со знакомой женщиной.

Из нянь Лера знает судьбу только рублёвской Ларисы, украинки, с которой Лера на протяжении вот уже четырёх лет регулярно перезванивается. Они поздравляют друг друга с днём рождения и с праздниками. Когда Борис с Жанной буквально выгнали её на улицу, она полгода жила у знакомой, тоже украинки, сторожившей богатый дом. Затем ей пообещали в том же посёлке взять няней к ребёнку, который должен был родиться через полгода, и Лариса на полгода уехала домой. Муж остался в посёлке и работал строителем, живя в рабочих вагончиках. Лариса, приехавшая перед рождением ребёнка, два месяца работала в этом доме горничной, а с рождением ребёнка перешла в няни. Платят ей очень хорошо, да ведь и Лариса – прекрасная няня для грудного ребёнка. Лера знает, какая она работящая и как душой болеет за дело. В общем, у Ларисы сейчас всё хорошо.

А теперь, читатель, возведи очи к небу! Ибо речь пойдёт о тех, кто эти годы был над катями, шурами и лерами.

В семье Катиных хозяев произошла драма – дедушка Катиной питомицы, известный человек, развёлся с бабушкой и женился на молоденькой. Бабушка, сбитая с ног таким предательством, навсегда уехала за границу, чтобы даже не дышать одним воздухом с дедушкой. В семейных рядах произошёл раскол – дочь отреклась от предателя отца, а сын поддерживает с ним отношения. Внуки приняли сторону своих родителей. Катя очень жалеет умную, добрую, талантливую бабушку и горюет о ней.

Ольгины хозяева, сын и сноха бабки Евдокии, всегда хорошо относившиеся к ней, только платившие мало, с Ольгой перезваниваются, приглашают в гости. Бабкину квартиру они отремонтировали и теперь её сдают за очень приличную сумму. Эти деньги им просто необходимы: сын-наркоман не работает, и они вынуждены содержать его семью.

Сын безумной покойницы Клары тоже сделал ремонт в квартире и собирается продавать её по баснословной цене – квартира-то в центральном районе.

Теперь дошёл черед и до Лериных дам – небожительниц и их детей. Кое-что Лера о них знает. Например, о Полине.

Совершенно случайно, год спустя после ухода, она узнала через нянь, что отец отобрал ребёнка у Полины со всеми вытекающими отсюда последствиями. Как говорится, the end. Лера могла только порадоваться за Принца. Сейчас богатые и знаменитые судятся из-за детей с не менее богатыми и знаменитыми. Но небогатой и незначительной Полине этого марафона не выдержать.

Через Ларису, с которой работала вместе в рублёвском посёлке, Лера знает положение дел в том доме.

После Лериного ухода Коля недолго проходил в английский садик, заболел и опять осел дома. Сменили ещё трёх нянь, последней из которых подросший Коля уже кричал:

– Ты прислуга и должна являться по первому моему зову!

Сейчас он ходит в частную дорогую школу, сильно поумнел и теперь уже с кулаками налетает на мать:

– Отдайте мне моё наследство!

Основание так кричать у него имеется: Жанна родила ещё одного ребёнка (четвёртого), тоже наследника, и предусмотрительный девятилетний Коля боится, что его обделят.

Нянь больше не берут, в сильно разросшейся семье постоянно живёт и работает кто-то из бедных зарубежных родственников, а то и двое – работы много. Старшую дочь в начале учёбы отделили в московскую квартиру, а теперь, ближе к концу учёбы, лишили содержания: мол, сама зарабатывай себе на хлеб-соль, и выдворили из квартиры, Ангелине устроиться на работу сложно – нет российского гражданства, и живёт она на съёмной квартире. Мама предлагает ей вновь уехать в Тмутаракань к бабушке и дедушке. Ангелина с рыданьями рассказала об этом единственной своей отдушине Ларисе.

С Тошей, Жениной мамой, Лера до сих пор поддерживает отношения и бывает у них в гостях. Женя сильно вытянулась, потемнела волосом и потеряла кудри, о чём очень жалеет Тоша. Она, с тех пор как Женя пошла в школу, – уже третий год – не работает и сама занимается с дочерью. Женя из школы приносит только пятёрки, хотя и самая младшая в классе, является классным лидером, особенно в среде мальчиков. Она по-прежнему неравнодушна к брюнетам, и брюнеты класса ведут борьбу за её внимание. Женя занимается с художницей, и Лера была просто поражена её рисунками. Семья живёт в том же составе, в котором Лера её оставила три года назад. Прибавления пока не ожидается. Тоша прекрасно выглядит, но говорит, что уже озверела сидеть дома.

– Я посидела дома в шкуре няни и поняла, какой это адский труд, – сказала она Лере.

«Вот если бы каждый мог хоть однажды побывать в шкуре другого, какое взаимопонимание установилось бы между людьми! – думает Лера. – Наверное, Тоша теперь будет по-другому смотреть на труд няни, если, конечно, не забудет этот свой опыт…»

Лере тут же вспоминается одна совсем молоденькая, но умненькая девочка, работавшая с ней в начале 2000-х. Был разговор о христианских заповедях, о том, что имущие должны помогать неимущим. Девочка, у которой были все предпосылки стать богатой дамой, говорила, что всегда будет помогать бедным. Потом, помолчав, добавила:

– Только бы не забыть об этом, когда я стану богатой…

Вот именно, только бы не забыть! А память бывает так избирательна.

На прощание хочется Лере пожелать всем-всем овечкам из малых и больших стад и сочной травы, и привольных пастбищ, и добрых пастырей. И ещё очень ей хочется, чтобы наступило когда-нибудь такое время, когда ни одной женщине-россиянке, украинке, белоруске, молдаванке, – не пришлось бы покидать родной очаг, любимых людей в поисках доли в чужих краях, в чужих пирах…

Она заканчивает:

Время летит на крыльях ветра,

Год за годом приходит весна…

Content

Виктория Волгина
В чужом пиру
(Московские были)

«Малое стадо»

Соискательный марафон

Дева полусвета и Маленький Принц

«Жопомойки» и нелегалы

Рыжая бестия и обыкновенные приключения Леры

Воспоминание о Москве (Из записей Леры)

Рублёвка-лайф: короли и Золушки

Под марш Мендельсона

«Кобыла» и «кощи-мощи»

Тоша, Женя и Подмосковье

Эмка

Посёлок

Крылья ветра