Вендетта, или История одного отверженного

Мария Корелли

© Мария Корелли, 2016

© А. В. Боронина, перевод, 2016

ISBN 978-5-4474-4501-0

Предисловие

Чтобы тот, кто прочтет следующие страницы, не счел эту историю совершенно невероятной, возможно есть необходимость сообщить, что ее ключевые моменты основаны на реальных событиях, которые имели место в Неаполе во время опустошительной эпидемии холеры в 1884 году. Нам достоверно известно из хроник ежедневной прессы, что неверность жен, к несчастью, принимает повсеместное распространение и становится даже слишком частой для миролюбивого общества с хорошей репутацией. Не так широко известны случаи мести оскорбленного мужа, нечасто он смеет взять правосудие в собственные руки, поскольку, в Англии по крайней мере, подобная смелость с его стороны несомненно была бы воспринята, как еще худшее преступление, чем то, которым лично он был обречен на страдания. Однако в Италии дело обстоит иначе: многословие, бюрократия и нерешительные вердикты присяжных там не считаются достаточно эффективными средствами для того, чтобы восстановить поруганную честь и опозоренное имя мужчины. И, таким образом, правильно это или нет, но часто там происходят странные и ужасные случаи, о которых мир обычно ничего не знает и которые, когда выплывают наружу, принимаются с удивлением и недоверием. И все же любовные истории, созданные фантазией романиста или драматурга, бледны в сравнении с реальной жизнью, с жизнью, которую ошибочно называют банальной, но которая фактически изобилует трагедиями, столь же грандиозными мрачными и мучительными для души, как и любая созданная Софоклом или Шекспиром пьеса. Ничто не может быть удивительнее истины и ничто порой – ужаснее!

Мария Корелли,

Август, 1886 г.

Глава 1

Я, пишущий эти строки, мертвый человек. Мертвый официально и в полном соответствии с законом, мертвый и давно похороненный. Если вы спросите в моем родном городе, то местные жители расскажут, что я стал одной из многочисленных жертв холеры, которая свирепствовала в Неаполе в 1884 году и что мои бренные останки покоятся в фамильном склепе моих предков. Итак, я мертв, но в то же время я живу! Я чувствую горячую кровь, бегущую по моим венам, – кровь тридцатилетнего сильного мужчины в самом расцвете молодости, которая поддерживает во мне жизнь и придает глазам яркость и остроту, мускулам – стальную силу, рукам – железную хватку, – и все это составляет мое крепкое тело, которым я счастлив обладать. Да! Я жив, хоть и объявлен мертвым; жив и исполнен человеческой силы; и даже скорбь не оставила на мне значительных отметин, за исключением одной. Мои волосы, бывшие когда-то эбеново-черными, стали теперь белыми, словно снег Альпийских гор, хотя тугие кудри и продолжают виться, как прежде.

«Наследственность?» – удивился один из врачей, когда осматривал мои матовые локоны.

«Внезапный шок?» – предположил другой.

«Последствие воздействия сильного жара?» – сказал третий.

И ни один из них не ответил верно. Вот что я сделал однажды. Я поведал свою историю одному человеку, с которым познакомился случайно, – одному известному своими медицинскими познаниями и добротой. Он выслушал меня до конца с очевидным недоверием и даже тревогой, предположив, что я, возможно, сумасшедший. С тех пор я никогда и никому больше об этом не рассказывал.

Однако сейчас я пишу. Я далек от всех преследований, так что могу откровенно изложить всю правду. Я опущу перо в свою собственную кровь, если захочу, и ни один человек не сможет помешать мне! Зеленая тишина обширного южноамериканского леса окружает меня – это величественная тишина девственной природы, почти нетронутой безжалостной цивилизацией, приют тихого спокойствия, деликатно нарушаемого лишь трепетом крыльев да мягкими голосами птиц, а также нежным или бурным ропотом свободнорожденных небесных ветров. Внутри этого зачарованного круга я живу, здесь я снимаю груз тяжести со своего сердца, изливая переполненную чашу моей злобы и опустошая ее до последней капли. Мир должен узнать мою историю.

Жив – и в то же время мертв! Как же это возможно, спросите вы. Ах, друзья мои! Если вы хотите окончательно избавиться от своих умерших родственников, то для этого следует прибегнуть к кремации. А иначе, всякое может произойти! Кремация – самый лучший и единственно верный способ. Он чист и безопасен. И почему против него бытует столько предрассудков? Определенно лучше предать останки тех, кого мы любили (или делали вид, что любили) очищающему огню и свежему воздуху, чем засунуть их в холодный камень или опустить в сырую землю. Поскольку она скрывает жуткие вещи, неприятные, о которых обычно не говорят: длинных червей, осклизлых существ со слепыми глазами и бесполезными крыльями, – этих уродливых выкидышей мира насекомых, рожденных посреди ядовитых испарений, – тех существ, чей один только вид может привести вас, о нежная женщина, в жуткую истерику, и вызовет у вас, о сильный мужчина, дрожь и отвращение! Однако есть кое-что и похуже, чем эти чисто физические явления, которые сопутствуют так называемым Христианским похоронам, и это – страшная неуверенность. Что если после того, как мы опустили ящик с останками нашего умершего родственника в землю или поставили его в склеп; что если после того, как мы носили приличную траурную одежду и натягивали на лица выражение нежной и смиренной печали; что, говорю я, если после всех предпринятых мер, призванных обеспечить уверенность в смерти, – их окажется фактически недостаточно? Что если в той тюрьме, куда мы запрятали покойника, двери окажутся не столь прочными, как мы воображали? Что если крепкому гробу предстоит быть вывернутым невероятно крепкими и сильными пальцами, что если наш покойный дорогой друг не окажется мертвым, но, подобно Лазарю, ему предстоит воскреснуть, чтобы бросить вызов нашей привязанности снова? Разве в этом случае не придется нам сильно пожалеть о том, что мы не воспользовались безопасным и классическим методом кремации? Особенно если мы собирались унаследовать материальные богатства или немалую сумму денег, оставленные нам горько оплакиваемым родственником! Все мы – обманывающие себя лицемеры, ведь лишь немногие из нас действительно сожалеют о мертвых, немногие из нас поминают их с истинной нежностью и привязанностью. Но, видит Бог, эти люди заслуживают большего уважения, чем мы думаем.

Но позвольте мне вернуться к своему делу. Я, Фабио Романи, в последнее время покойный, собираюсь вести хронику событий одного короткого года – года, в котором уместились муки и пытки, которых бы хватило на целую жизнь! Один небольшой год! Один стремительный удар кинжала Времени! Он пронзил мое сердце, а рана все еще зияет и кровоточит, и каждая капля падающей крови – полна яда.

Одного страдания, столь близкого многим, я никогда не знал – бедности. Я родился богатым. Когда мой отец, граф Филиппо Романи, умер, оставив меня, тогда еще семнадцатилетнего парня, единственным наследником огромного состояния и главой известной фамилии, то у меня появилось множество искренних друзей, которые с их обычной добротой пророчили худшие перспективы моему будущему. Нет, были даже такие, которые с нетерпением ждали моей физической и умственной гибели с определенной степенью злорадного предвкушения, и они даже называли себя почтенными людьми. Они пользовались уважением и располагали связями, их слово имело значительный вес, и на некоторое время я стал объектом их злонамеренных страхов. Я был рожден, согласно их ожиданиям, для того, чтобы стать игроком, расточителем, алкоголиком, неисправимым ловеласом самого распутного характера. Тем не менее, странно признать, но я таким не стал. Хоть я и был неаполитанцем со всеми пламенными страстями и вспыльчивостью моей породы, однако я испытывал врожденное презрение к низменным порокам и необузданным вульгарным страстям. Азартная игра казалась мне верхом безумия, выпивка – разрушением здоровья и разума, а чрезмерная расточительность – оскорблением для бедняков. Я выбрал свой собственный образ жизни – средний курс между простотой и роскошью, разумное смешение уютного мира с увеселениями, отвечающими социальному положению, что обеспечивало мне ровное существование, которое не повреждало ни ума и ни тела.

Я жил тогда на вилле своего отца, в миниатюрном дворце из белого мрамора, расположенном на лесистой возвышенности, которая выходила на Неаполитанский залив. Моя территория удовольствия окаймлялась ароматными рощами апельсина и мирта, где сотни сладкоголосых соловьев насвистывали свои любовные мелодии золотой луне. Сверкающие фонтаны поднимались и падали в огромных каменных бассейнах, украшенных причудливой резьбой, и их прохладный шепчущий плеск освежал тишину горячего летнего воздуха. В этом тихом приюте я мирно прожил несколько счастливых лет в окружении книг и картин, где меня нередко навещали друзья: молодые люди, чьи вкусы более или менее совпадали с моими, а также те, кто был способен по достоинству оценить аромат и глубину цвета старинного вина.

О женщинах я знал мало или почти ничего. По правде сказать, я инстинктивно их избегал. Родители дочерей, достигших брачного возраста, часто приглашали меня в свои дома, но обычно я такие приглашения отклонял. Любимые книги предупреждали меня относительно женского общества, и я им верил и следовал их предупреждениям. Такая особенность подвергала меня насмешкам со стороны тех товарищей, которые имели склонность к любовным похождениям, но их веселые шутки о том, что они назвали моей «слабостью», никогда меня не затрагивали. Я доверял дружбе, а не любви, и у меня был настоящий друг – один, за кого в то время я с удовольствием отдал бы свою жизнь, тот, кто внушал мне самое глубокое уважение. Он, Гуидо Феррари, также иногда присоединялся к другим в добродушном осмеянии, которое я снискал к себе моей неприязнью к женщинам.

«Фи на вас, Фабио! – восклицал он. – Вы не почувствуете вкуса жизни, пока не испробуете нектара пары прелестных розовых губок! Вы не разгадаете тайны звезд, пока не погрузитесь в бездонную глубину глаз юной девы. Вы не познаете удовольствия, пока не сомкнете нетерпеливых объятий вокруг тонкой талии и не услышите биения страстного сердца около вашего собственного. Оставьте свои заплесневелые взгляды на жизнь! Поверьте, в ваших древних занудных философах не было ни капли мужества: по их венам текла жидкая вода вместо крови, а вся их клевета на женщин происходила из раздражения от собственных заслуженных разочарований. Те, кто упустил главный приз жизни, охотно убедили бы других, что его вовсе не стоит иметь. Неужели вы – человек с отточенным остроумием, горящими глазами, веселой улыбкой, чувственным телом, – не пополните собой списки влюбленных? Что там говорил Вольтер о слепом боге?

«Кто б ни был ты, о человек,

Он твой наставник, и навек».

Когда мой друг говорил таким образом, я лишь улыбался, но ничего ему не отвечал. Его аргументы не убеждали меня. И все же я любил слушать подобные речи: его голос был мягок, как пение дрозда, а выражение глаз говорило красноречивее слов. Бог знает, как я любил моего друга! Бескорыстно, искренне, с той редкой нежностью, которую иногда чувствуют друг к другу школьники, но которая редко проявляется у взрослых мужчин. Я был счастлив в его обществе, как и он, казалось, в моем. Мы проводили большую часть времени вместе, он, как и я, пережил тяжкую потерю родителей в ранней юности, из-за чего и покинул родные места, чтобы найти собственный путь в жизни, который отвечал бы его вкусам и желаниям. Он выбрал искусство в качестве профессии и, хотя и прослыл довольно успешным живописцем, но оставался при этом настолько же бедным, насколько я был богатым. Я всячески старался исправить это пренебрежение фортуны с должной предусмотрительностью и деликатностью и давал ему столько комиссионных, сколько было уместно, чтобы не возбуждать его подозрений или не ранить его гордости. Он сильно меня привлекал, поскольку наши вкусы совпадали и мы имели общие ценности; короче говоря, я не желал ничего большего, чем только всегда пользоваться его расположением, дружбой и преданностью.

В этом мире никому не позволено постоянно пребывать счастливым. Судьба – или чья-то злая прихоть – не может вынести того, чтобы мы находились в постоянном покое. Достаточно одного тривиального взгляда, слова, прикосновения – и вот, крепкие узы давней дружбы разорваны на куски, и мир, который представлялся таким глубоким и нерушимым, внезапно рушится. Это случилось со мной, точно также как и с другими. Однажды – как хорошо я помню это! – в один душный вечер в конце мая 1881 года я находился в Неаполе. Я провел день на своей яхте, неспешно плавающей по заливу, подгоняемой дуновениями слабого попутного ветра. Отсутствие Гуидо (он отбыл тогда в Рим на несколько недель с каким-то визитом), обеспечивало мне некое уединение, и когда мое легкое судно уже заходило в гавань, я находился в задумчивом, каком-то неуверенном настроении, вслед за которым вскоре пришла и депрессия. Несколько матросов, которые управляли моим судном, разбежались в разные стороны, как только мы высадились на берег, – каждый в соответствии с собственными предпочтениями в области удовольствий или разврата, – но я был не в том настроении, чтобы веселиться. И хотя у меня имелось много знакомств в городе, я мало интересовался теми развлечениями, что они могли предложить мне. Когда я прогуливался вперед по одной из основных улиц, раздумывая о том, стоит ли возвращаться пешком к моему дому, стоявшему на высокой горе, то услышал звук пения и заметил вдалеке мерцание белых одежд. Тогда шел месяц май, и я сразу догадался, что ко мне приближалась процессия в честь Пресвятой Мадонны. Наполовину от безделья, наполовину из любопытства, я остановился и стал ждать. Поющие голоса приближались, я уже видел священников, прислужников, раскачивающиеся золотые кадила, наполненные благовониями, мерцающие свечи, белоснежные одеяния детей – и затем, внезапно вся живописная красота этой сцены закружилась в моих глазах в одном пятне блеска и цвета, среди которого я увидел одно лицо! Одно лицо, сиявшее, словно звезда в обрамлении янтарных локонов; одно лицо, окрашенное нежным цветом искреннего очарования, совершенно прекрасное, освещенное двумя яркими глазами, большими и черными как ночь; одно лицо, на котором таяла полудразнящяя, полусладкая улыбка. Я пристально смотрел на него, не отводя глаз, ослепленный и взволнованный, ведь красота делает всех нас такими глупцами! Это была женщина – представительница того пола, которому я не доверял и избегал, – женщина в самой ранней весне ее юности, девушка пятнадцати или самое большее шестнадцати лет. Ее вуаль была отброшена назад случайно или по задумке модельера, и на один краткий миг я окунулся в этот соблазняющий душу взгляд, в эту чарующую улыбку. Процессия прошла, видение исчезло, но в тот краткий отрывок времени одна эпоха моей жизни завершилась навсегда и началась новая.

Я, конечно же, на ней женился. Ведь мы, неаполитанцы, в таких делах времени не теряем. Нам не достает благоразумия. В отличие от холодной крови англичан, наша стремительно мчится по венам, при этом она горяча словно солнце и вино и не нуждается ни в каких дополнительных стимуляторах. Мы страстно любим, мы желаем, мы обладаем – а затем? «Мы также быстро пресыщаемся, – скажете вы, – ведь эти южане столь непостоянны». Нет! На самом деле мы пресыщаемся гораздо меньше, чем вы думаете! А разве англичане не пресыщаются? Разве у них не появляется время от времени скрытая скука, когда они сидят в укромном уголке возле очага их «дома, милого дома», с их растолстевшими женами и в окружении всегда многочисленного семейства? На самом деле, да. Однако они слишком осторожны, чтобы это признать.

Не стану рассказывать здесь историю своего ухаживания, ведь она была краткой и сладостной, как прекрасно исполненная песня. У нас не возникло никаких препятствий. Девушка, которую я желал, была единственной дочерью разорившегося флорентийского дворянина самого развратного характера, который добывал свое пропитание за игровым столом. Его дочь воспитывалась в женском монастыре, известном строгой дисциплиной, так что девушка не ведала почти ничего мирского. Она была, как он уверял меня с умиленными слезами на глазах, «столь же невинной, как цветок на алтаре Мадонны». И я верил ему: ну что могла эта прекрасная, юная, дева с тихим голоском знать хотя бы о тени зла? Я так стремился скорее сорвать эту прекрасную лилию для гордого единоличного обладания, что ее отец с удовольствием мне ее отдал, несомненно, внутренне поздравив себя со столь удачной партией, которая выпала на долю его обнищавшей дочери.

Мы поженились в конце июня, и Гуидо Феррари украсил нашу свадьбу своим великолепным присутствием.

«Во имя бога Бахуса! – восклицал он после окончания брачной церемонии. – Вы превзошли меня, как учителя, Фабио! В тихом омуте черти водятся! Вы вытащили лучший драгоценный камень из шкатулки Венеры, отыскав прекраснейшую девушку в Королевстве Обеих Сицилий».

Я пожал его руку, и легкое раскаяние укололо меня, поскольку отныне он перестал быть первым человеком в моей жизни. И я почти пожалел об этом. В мое первое утро после женитьбы я оглянулся назад, к былым временам – таким далеким теперь, хоть и столь недавним – и вздохнул, думая, что они закончились навсегда. Но я взглянул на Нину, мою жену. И одного этого было достаточно! Ее красота ослепила меня и пересилила все сомнения. Тающая нежность ее больших прозрачных глаз взбудоражила мою кровь, и я забыл обо всем на свете. Я находился в том высоком бреду всепоглощающей страсти, когда любовь и только любовь, кажется смыслом существования. Я достиг тогда самого верхнего пика счастья, когда каждый день был словно праздник в волшебной стране, а ночь возносила на вершины блаженства. Нет, я так никогда и не пресытился ею! Красота моей жены не надоедала мне, а только возрастала с каждым днем обладания ею. Я никогда не замечал иных граней ее личности, кроме красоты, так что в течение нескольких месяцев она сумела досконально изучить все глубины моего характера. Так она осознала, что особенно нежными взглядами своих прекрасных глаз могла легко превратить меня в преданного раба и научилась управлять этой моей слабостью, превратив ее в собственную власть надо мной и получив возможность вертеть мною, как ей было угодно. Я мучаю себя этими глупыми воспоминаниями. Все мужчины, перешагнувшие тридцатилетний рубеж, обычно уже успевают изучить различные женские уловки: эти игривые полунамеки, которые ослабляют волю и останавливают даже самого сильного героя. Любила ли она меня? О да, я так предполагаю! Оглянувшись назад на те дни, я могу откровенно сказать, что, скорее всего, она любила меня, как девятьсот жен из тысячи любят своих мужей, а именно, ради того, что они могут получить от них. А я ничего не жалел для нее. И если я сам принял решение боготворить ее и возносить до ангельских высот, тогда как она находилась на самом низком уровне простой женщины, то это оказалось лишь моим собственным безумием, а не ее ошибкой.

Двери нашего дома были всегда открыты. Наша вилла стала центром веселья для самых знатных членов высшего общества во всем Неаполе и в его округе. Моей женой восхищались все, а ее прекрасное лицо и изящные манеры стали предметом обсуждения повсюду. Гуидо Феррари, мой друг, был одним из тех, кто громче всех восхвалял ее достоинства и оказывал ей самое галантное уважение, что еще более расположило его ко мне. Я доверял ему как брату; он приходил и уходил, когда ему было угодно, он преподносил Нине многочисленные цветы и причудливые безделушки, приходившиеся ей по вкусу, и относился к ней с братской добротой. Чаша моего счастья была преисполнена любовью, богатством и дружбой, а чего же более мог желать человек?

И вскоре еще одна капля меда добавилась в чашу моей сладкой жизни. Утром первого мая 1882 года родился наш ребенок – девочка-младенец, прелестная, словно один из белых цветов анемонов, которые в тот сезон густо росли в лесах, окружавших наш дом. Малышку принесли ко мне на тенистую веранду, где я сидел за завтраком с Гуидо. Она была крошечная, бесформенная в пеленках, завернутая в мягкое кашемировое старое кружево. Я взял этот хрупкий комочек в руки с нежным благоговением, она открыла свои глазки, которые оказались большими и темными, как у Нины, и свет голубого неба, казалось, отражался в их чистых глубинах. Я поцеловал крошечное личико; Гуидо сделал то же самое, и ясные тихие глазки осмотрели нас обоих со странной полувопросительной торжественностью. В это время птичка, сидевшая на ветвях жасмина, затянула тихую, нежную песню, и мягкий ветерок унес и рассеял лепестки белой розы у наших ног. Я отдал девочку служанке, которая ждала, чтобы забрать ее, и проговорил с улыбкой: «Скажите моей жене, что мы поприветствовали ее Майский цветок».

Гуидо положил свою ладонь на мое плечо, когда прислуга вышла, его лицо было необычно бледным.

«Вы отличный парень, Фабио!» – сказал он неожиданно.

«Так оно и есть! А что? – спросил я полунасмешливо. – Чем я лучше других?»

«Вы гораздо менее подозрительны, чем большинство», – он отвернулся от меня, поигрывая невзначай веточкой клематиса, который тянулся по одному из столбов веранды.

Я взглянул на него с удивлением: «Что вы имеете в виду, друг мой? У меня есть причина подозревать кого-то?»

Он засмеялся и вновь занял свое место за обеденным столом.

«Да нет же! – ответил он, искренне глядя на меня. – Но в Неаполе сам воздух наполнен подозрением, кинжал ревности всегда готов ударить, и неважно, справедливо или нет, здесь даже дети уже изощрены в пороках. Кающиеся грешники исповедаются священникам, которые хуже, чем кающиеся грешники, Боже мой! В нынешнем состоянии общества супружеская преданность – это просто фарс, – он сделал краткую паузу и затем продолжил. – Не прекрасно ли знаться с таким человеком, как вы, Фабио? С вами, человеком счастливым в семейной жизни, не имеющим даже тени облака на небе своего доверия».

«У меня нет причин для недоверия, – сказал я, – Нина невинна как дитя, которому нынче она стала матерью».

«Правда! – воскликнул Феррари. – Чистая правда! – и он взглянул на меня улыбающимися глазами. – Она чиста словно девственный снег на вершине Монблан, чище первосортного алмаза и недоступная, как самая далекая звезда! Не правда ли?»

Я кивнул с ощущением странного беспокойства: что-то в его поведении озадачило меня. Однако наш разговор скоро перешел на другие темы, и я больше не возвращался к этому вопросу. Но пришло время – и очень скоро – когда у меня появилась серьезная причина вспомнить каждое слово, сказанное им тогда.

Глава 2

Неаполитанцы хорошо помнят лето 1884 года. Все местные газеты пестрели описаниями его ужасов. Холера проносилась над нами подобно опустошающему демону, от чьего смертельного дыхания множество людей, молодых и старых, были брошены умирать прямо на улицах. Смертельная болезнь, порожденная грязью и преступным пренебрежением элементарными мерами санитарной предосторожности, выкашивала город с ужасной скоростью и хуже чумы сеяла всеобщую панику. Незабвенный героизм короля Хумберта возымел свой эффект лишь на образованные классы, но среди низкого неаполитанского населения безраздельно властвовали презренный страх, грубое суеверие и крайний эгоизм. Один случай может послужить наглядным примером. Один рыбак, хорошо известный в своей округе, красивый молодой человек, был схвачен во время работы на своей лодке первыми симптомами холеры. Его понесли к материнскому дому. Старуха с внешностью истинной ведьмы наблюдала издалека за небольшой процессией, поскольку та не сразу приблизилась к ее жилью и, поняв в чем дело, она быстро забаррикадировала дверь и никого не впустила.

«Пресвятая Дева Мария! – кричала старуха визгливо через полуоткрытое окно. – Оставьте этого презренного несчастного на улице! Неблагодарная свинья! Он собирался принести чуму в дом его собственной уважаемой матери! Святой Иосиф! Кому нужны такие дети! Оставьте его на улице, говорю вам!»

Было бесполезно убеждать в чем-либо это старое чучело в женском обличье. Ее сын был, к счастью для себя, без сознания, и после некоторых пререканий его уложили на пороге, где он вскоре и умер, а его тело позже было увезено труповозкой, подобно куче мусора.

Жара в городе стояла просто невыносимая. Небо представляло собой горящий купол, а залив – гладкое блестящее стекло. Тонкий столб дыма, поднимавшийся от кратера Везувия, еще более усиливал ощущение всепроникающего жара, который, казалось, окружил город кольцом огня. Даже поздними вечерами не слышно было голоса ни одной певчей птицы, в то время как в моих садах, находившихся на высоте среди лесов, где было сравнительно прохладно, соловьи разразились булькающими потоками мелодии, наполовину радостной, наполовину печальной. Я принял все меры предосторожности, необходимые, чтобы инфекция не проникла в нашу усадьбу. Фактически, я бы вообще покинул эти места, если бы не знал наверняка, что поспешное бегство через зараженные районы несет с собой опасность близкого контакта с болезнью в пути. А кроме того, моя жена совсем не нервничала, и я думаю, что очень красивые женщины вообще редко нервничают. Их невероятное тщеславие является превосходным щитом против любого мора, ведь оно помогает им преодолеть основной элемент опасности – страх. Что касается нашей Стелы, переваливающегося с ноги на ногу карапуза двух лет, то она росла здоровым ребенком, относительно которого ни ее мать, ни я не испытывали ни малейшего беспокойства.

Гуидо Феррари приехал и оставался у нас, в то время как холера, словно острая коса среди зрелого зерна, выкашивала целыми сотнями нечистоплотных неаполитанцев. Мы трое с маленькой свитой слуг, никому из которых ни в коем случае не разрешалось посещать город, жили на одной мучной еде и дистиллированной воде, регулярно мылись, вставали и ложились спать рано и находились в самом добром здравии.

Помимо всех прочих достоинств моя жена также обладала очень красивым и хорошо поставленным голосом. Она умела петь с изящным выражением и многими вечерами, когда Гуидо и я сидели в саду и курили после того, как маленькая Стела легла спать, Нина услаждала наш слух соловьиным пением, исполняя песню за песней о людях, исполненных дикой красоты. К этому пению Гуидо часто присоединял свой глубокий баритон, сочетавшийся с ее нежным и чистым сопрано также прекрасно, как шум фонтана с трелью певчей птицы. Я и сейчас слышу эти два голоса, их совместное звучание до сих пор стоит насмешливо в моих ушах; тяжелые духи флердоранжа, смешанного с миртом, плавают в эфире вокруг меня; горит желтая полная луна в синем небе, и снова я вижу две головы, наклонившиеся друг к другу, одну светлую, а другую темную – моя жена и мой друг – те двое, чьи жизни я ценил в миллион раз дороже, чем собственную. Ах! То были счастливые дни, ведь самообман всегда таков. Мы никогда не бываем в достаточной мере благодарны тем искренним людям, которые сумеют пробудить нас от сладкой мечты, однако именно таковые и являются нашими истинными друзьями. Если бы мы только это понимали.

Август всегда был самым кошмарным летним месяцем в Неаполе. Холера распространялась с ужасной быстротой, и люди, казалось, буквально обезумели от ужаса. Некоторые из них, охваченные духом дикого отчаяния, погружались в оргии разврата и несдержанности, опрометчиво игнорируя все вероятные последствия. Одна из таких безумных пирушек имела место в известном кафе. Восемь молодых людей, сопровождаемых восемью девушками замечательной красоты, приехали и заказали отдельную комнату, где им подали роскошный ужин. В конце трапезы один из присутствовавших поднял бокал и произнес тост: «Слава холере!» Он был встречен бурными криками аплодисментов, и все выпили за это с безумным смехом. Той самой ночью все гуляки умерли в ужасных муках, их тела привычно втиснули в наспех сколоченные гробы и похоронили один поверх другого в яме, торопливо вырытой для этой цели. Подобные мрачные истории достигали нашего слуха каждый день, но они нас не слишком печалили. Стела являла собой живое очарование, действовавшее подобно щиту против мора. Ее невинная игривость и детский лепет отвлекали и занимали нас, окружая атмосферой, исцелявшей физически и морально.

Однажды утром – то было одно из самых жарких утр того палящего месяца – я проснулся раньше, чем обычно. Надежда снискать хоть немного прохлады в воздухе заставила меня подняться и прогуляться по саду. Жена крепко спала на моей стороне постели. Я тихо оделся, чтобы не потревожить ее. Когда я собирался покинуть комнату, неясный порыв заставил меня возвратиться, чтобы взглянуть на нее еще раз. Насколько прекрасной она была! Она улыбалась во сне! Мое сердце забилось быстрее, когда я пристально посмотрел на нее, она принадлежала мне уже целых три года! Мне и только мне! Страстное восхищение и любовь к ней увеличивались во мне пропорционально уходящему времени. Я поднял один из рассыпавшихся золотых локонов, лежавший как яркий солнечный луч на подушке, и нежно поцеловал. Затем, не зная еще своей дальнейшей судьбы, я вышел наружу.

Слабый бриз приветствовал меня, когда я медленно прогуливался по садовым дорожкам. Дыхание ветра было недостаточно сильно для того, чтобы заставить листья трепетать, и все же в нем ощущался солоноватый привкус, который несколько освежал после тропически знойной ночи. Я в то время увлекся исследованиями Платона, так что по пути ум мой был занят высокими проблемами и глубокомысленными вопросами, которыми задавался этот великий учитель. Увлеченный потоком своих мыслей я зашел дальше, чем предполагал изначально, и оказался в конце концов на обходном пути, которым уже давно не пользовались в нашем домашнем хозяйстве. Это была вьющаяся дорожка, ведущая вниз в направлении гавани. Место было тенистым и прохладным, и я шел по дороге почти бессознательно, пока мельком не увидел мачты и белые паруса, просвечивающие через листву разросшихся деревьев. Я уже собирался вернуться той же дорогой, когда вдруг услышал внезапный звук. Это был низкий стон, выдававший сильную боль, а точнее придушенный крик, который, казалось, издавало какое-то животное, испытывающее страшные муки. Я повернулся на тот звук и увидел лежащего лицом вниз на траве мальчика, маленького продавца фруктов лет одиннадцати или двенадцати. Его корзина стояла рядом с заманчивой грудой персиков, винограда, гранатов и дынь – очень вкусной, но опасной во времена холеры едой. Я тронул парня за плечо.

«Что с тобой?» – спросил я его. Он конвульсивно скрутился и повернул ко мне лицо: красивое, хотя и мертвенно бледное со следами боли.

«Чума, синьор! – выдавил он. – Чума! Держитесь подальше от меня, ради Бога! Я умираю!»

Я колебался. За себя я не боялся. Но вот за жену и ребенка, – ради их безопасности необходимо было быть осмотрительным. И все же я не мог вот так оставить этого бедного мальчугана. И я решил отправиться в гавань на поиски врача. С такими мыслями я заговорил с ним ободряющим тоном.

«Мужайся, мой мальчик, – сказал я, – не теряй веры! Не всякая болезнь обязательно чума. Отдохни здесь, пока я приведу доктора».

Парень посмотрел на меня с удивлением жалобным взглядом и попытался улыбнуться. Он указал на горло и приложил усилие, чтобы говорить, но безуспешно. Затем он осел на траву и вновь скорчился от боли, как преследуемое смертельно раненное животное. Я оставил его и поскорее пошел вперед. Достигнув гавани, где стояла сильная удушливая жара, я увидел несколько испуганно выглядевших мужчин, стоящих бесцельно, которым я и поведал о мальчишке, призывая на помощь. Но все они отступили от меня, и ни один не согласился пойти даже за все золото, которое я предлагал. Проклиная их трусость, я поспешно продолжил поиски врача в одиночку и наконец его отыскал. То был болезненного вида француз, который выслушал с очевидным нежеланием описание того состояния, в котором я оставил маленького продавца фруктов, и в конце решительно покачал головой и отказался даже сдвинуться с места.

«Парень уже мертвец, – констатировал он с краткой холодностью. – Лучше зайдите в дом милосердия, и братья перенесут его тело».

«Что? – воскликнул я. – Вы даже не попытаетесь спасти его?»

Француз поклонился с насмешливой учтивостью.

«Простите меня, монсиньор! Мое собственное здоровье будет подвержено серьезной опасности, если я прикоснусь к умершему от холеры. Позвольте мне на этом откланяться, монсиньор!»

И он исчез, захлопнув дверь у меня перед носом. Я был крайне раздражен, и хотя высокая температура и зловонные миазмы городской улицы, раскаленной солнцем, заставляли меня чувствовать слабость и болезненность, я позабыл обо всех опасностях и продолжал стоять в зачумленном городе, задаваясь вопросом, что же я должен сделать, чтобы снискать помощь. Вдруг глубокий добрый голос прозвучал рядом с моим ухом.

«Вам нужна помощь, сын мой?»

Я поднял глаза. Высокий монах, чей капюшон частично скрывал его бледные, но решительные черты, стоял на моей стороне улицы. Это был один из тех героев, которые из любви к Христу откликнулись на зов помощи в то ужасное время и встречали мор бесстрашно там, где пустые безбожные хвастуны убегали подальше, словно напуганные зайцы, от одного только запаха опасности. Я приветствовал его с почтением и рассказал о своей проблеме.

«Я отправлюсь немедленно, – сказал он с оттенком сожаления в голосе, – но предполагаю худшее. У меня есть с собой лекарства, возможно, еще не поздно».

«Я пойду с вами, – сказал я нетерпеливо. – Непозволительно даже собаке дать умереть вот так, без всякой помощи. Тем меньше этого заслуживает бедный парень, который кажется совсем одиноким».

Монах внимательно посмотрел на меня, когда мы шагали вместе.

«Вы не живете в Неаполе?» – он спросил.

Я назвал свое имя, за которым закрепилась добрая слава, и описал расположение моей виллы.

«На вершине нашей горы мы пользуемся прекрасным здоровьем, – добавил я. – Не могу понять той паники, что преобладает в городе. Чума распространяется трусостью».

«Естественно! – ответил он спокойно. – Но что поделаешь? Люди здесь любят удовольствия. Их сердца прилеплены исключительно к этой жизни. Когда смерть, свойственная всем, проникает в их среду обитания, то они становятся похожими на младенцев, напуганных темной тенью. Религия сама по себе, – здесь он вздохнул глубоко, – не имеет никакой власти над ними».

«Но вы, отец мой», – начал я и резко остановился, ощутив острую пульсирующую боль в своих висках.

«Я, – отвечал он серьезно, – слуга Христа. Чума не пугает меня. Недостойный вроде меня готов – нет, жаждет! – по призванию своего Владыки подвергнуться угрозам всех смертей».

Он говорил твердо, но при этом без высокомерия. Я смотрел на него с неким восхищением и собирался уже ответить, когда неожиданное головокружение нашло на меня, и я ухватился за его руку, чтобы удержаться от падения. Улица раскачивалась под ногами, как корабль на волнах, и небеса закружились в вихрях голубого пламени. Странное наваждение медленно проходило, и я услышал голос монаха как будто издалека, который спрашивал меня с тревогой, что случилось. Я выдавил улыбку.

«Это тепловой удар, я думаю, – сказал я слабым голосом, словно дряхлый старик. – Я ослаб, и голова закружилась. Вы бы лучше оставили меня здесь и сходили проведать мальчика. О, Боже мой!»

Это последнее восклицание я выдавил из себя чистым мучением. Мои конечности отказывались удерживать меня, и острая боль, холодная и горькая, как будто голую сталь пропустили через мое тело, заставила меня опуститься в конвульсиях на тротуар. Высокий и жилистый монах без колебаний поднял меня и наполовину занес, наполовину втащил в какой-то трактир или ресторан для бедняков. Здесь он уложил мое тело на одну из деревянных скамей и подозвал владельца – человека, который, казалось, его хорошо знал. Хоть и жестоко страдая, я все же оставался в сознании и мог слышать и видеть все происходящее.

«Позаботьтесь о нем хорошенько, Пьетро! Это богатый граф Фабио Романи. Он страдает от боли. А я возвращусь в течение часа».

«Граф Романи! Пресвятая Дева Мария! Он подхватил чуму!»

«Ты дурак! – воскликнул монах в отчаянии. – Как ты можешь такое говорить? У него солнечный удар, а не чума, ты трус! Пригляди за ним или, клянусь ключами Святого Петра, тебе не будет места на небесах!»

Дрожащий владелец гостиницы выглядел испуганным от этой угрозы и покорно приблизился ко мне с подушками, которые подложил мне под голову. Монах между тем поднес стакан к моим губам, содержащий немного лекарственной смеси, которую я механически проглотил.

«Отдохните здесь, сын мой, – сказал он, обратившись ко мне успокаивающим голосом. – Эти люди вполне добродушны и позаботятся о вас. Я скоро вернусь, но сейчас должен спешить к мальчику, для которого вы искали помощь. Меньше, чем через час я буду с вами снова».

Я лежал, удерживая его руку в своей.

«Постойте, – пробормотал я, – скажите мне правду. У меня чума?»

«Надеюсь, что нет! – ответил он с состраданием. – Но что если и так? Вы молоды и достаточно сильны, чтобы мужественно с ней бороться».

«Я не боюсь, – сказал я, – но, святой отец, обещайте мне одну вещь: не говорите ни слова о болезни моей жене! Поклянитесь мне! Даже если я буду без сознания или умру, поклянитесь, что меня не понесут на виллу. Поклянитесь же! Я не успокоюсь, пока у меня не будет вашего слова».

«Торжественно клянусь вам в этом, сын мой, – ответил он, – во имя всего святого я исполню ваше пожелание».

После его клятвы тяжелый камень упал с моих плеч: безопасность тех, кого я любил, была гарантирована, и я поблагодарил его немым жестом, так как был слишком слаб, чтобы сказать больше. Он исчез, и мой мозг погрузился в хаос странных мечтаний. Сделаю попытку воскресить эти смутные видения. Я совершенно явно вижу интерьер комнаты, где лежу. Здесь робкий владелец гостиницы, он полирует свои стаканы и бутылки, бросая изредка испуганные взгляды в моем направлении. Небольшие компании мужчин заглядывают в двери и, видя меня, поспешно уходят прочь. Я наблюдаю все это, осознавая, где нахожусь, и все же одновременно я вижу себя взбирающимся по крутым склонам альпийского ущелья. Холодный снег прилипает к моим ногам, я слышу порыв ветра и рев тысяч ливней. Темно-красное облако плавает над вершиной белого ледника, постепенно его часть отделяется, и в его ярком центре я вижу улыбающееся лицо. «Нина! Моя любовь, моя жена, моя душа!» – кричу я в голос. Я протягиваю руки, сжимаю ее в объятиях, и вдруг бах! Этот проныра – владелец гостиницы – держит меня в своих омерзительных объятиях! Я вступаю с ним в отчаянную борьбу, задыхаясь.

«Глупец! – кричу я ему прямо в ухо. – Дайте мне прикоснуться к ней, к ее губам, созданным для поцелуев, пустите меня!»

И вот еще один человек подбегает и хватает меня. Вдвоем с владельцем гостиницы они заставляют меня лечь обратно на подушки, они одолевают меня, и крайняя слабость от ужасного истощения крадет мои последние силы. Я прекращаю борьбу. Пьетро и его помощник смотрят на меня.

«Умер!» – перешептываются они между собой.

А я слышу их и улыбаюсь. Умер? Только не я! Палящие потоки солнечного света устремляются через открытую дверь гостиницы, настойчиво и монотонно жужжит муха, какие-то голоса поют «Фею Амалфи», и я могу даже различить слова:

«Chiagnaro la mia sventura

Si non tuorne chiu, Rosella!

Tu d’ Amalfi la chiu bella,

Tu na Fata si pe me!

Viene, vie, regina mie,

Viene curre a chisto core,

Ca non c’e non c’e sciore,

Non c’e Stella comm’a te!»

Это правдивая песня, о моя Нина! «Non c’e Stella comm’ a te!» Что там говорил Гуидо? «Чище первосортного алмаза и недоступная, как самая далекая звезда!» А этот глупый Пьетро все еще полирует свои бутылки. Я могу его видеть, его маленькое круглое лицо, потное от жары и пыли, но не могу понять, откуда он вообще здесь взялся, поскольку я уже стою на берегу тропической реки, где растут огромные дикие пальмы и сонные аллигаторы лежат, греясь на солнце. Их огромные челюсти раскрыты, а маленькие глазки поблескивают зеленью. По тихой воде скользит легкая лодка, и в ней я замечаю фигуру стоящего индейца. Его черты странным образом напоминают Гуидо. Приблизившись, он достает длинное тонкое стальное лезвие. Этот парень – храбрец! Он хочет в одиночку напасть на жестоких рептилий, которые подстерегают на жарком берегу. Он спрыгивает на землю, а я наблюдаю за ним со странным восхищением. Вот он проходит мимо аллигаторов, так что, кажется, и не замечает их присутствия, идет быстрым решительным шагом прямо ко мне. Так это я – тот, которого он ищет! Это мое сердце он стремительно пронзает кинжалом, затем вытаскивает его со стекающими кровавыми каплями. И снова бьет – раз, второй и третий – а я все никак не умираю! Я корчусь, я стонаю в горьком мучении! И тогда что-то темное застилает от меня яркое солнце, что-то холодное и мрачное, против чего я отчаянно борюсь. И вот два темных глаза пристально глядят на меня и голос произносит:

«Успокойся, сын мой, успокойся! Доверься воле Божьей!»

Это был мой друг – монах. Я обрадовался, узнав его. Он вернулся после своей миссии милосердия. И хотя я едва мог говорить, я все же начал расспрашивать его о мальчике. Божий человек перекрестился.

«Его молодая душа уже обрела покой! Я нашел его мертвым».

Я был поражен этим известием. Умер так скоро! Я не смог осознать этого, и разум вновь уплыл в состояние туманных грез. Теперь я вновь вспоминаю то время и вижу, что не могу четко изложить того, что пережил в дальнейшем. Я помню только, что сильно страдал от невыносимой боли, что подвергался мучительным пыткам отчаяния, но сквозь все это я постоянно слышал монотонное глухое звучание молитвы. Кажется, я даже слышал удары колокола, который сопровождает молебен, но мое сознание дико раскачивалось в эти моменты, так что я не могу быть в этом уверен. Я помню собственные крики среди этой вечности боли: «Только не на виллу, нет, нет, не туда! Вы не можете нести меня туда, я проклинаю того, кто ослушается меня!»

Затем вспоминаю ощущение страха перед глубоким водоворотом, откуда я протягивал свои руки, и глаза монаха, который стоял надо мной. Я тогда увидел проблеск тонущего серебряного распятия, сверкнувшего перед моими глазами, и наконец с громким криком о помощи, я погрузился вниз, в пропасть черной ночи и небытия.

Глава 3

Далее последовал долгий период сонливой неподвижности и темноты. Казалось, я был унесен каким-то чудесным источником глубокого забвения и мрака. Подобные мечтам образы все еще мелькали в моем воображении, но сначала они были размытыми, а спустя некоторое время начали обретать более конкретные формы. Странные трепещущие существа толпились вокруг меня, одинокие глаза пялились из глубокого мрака, длинные белые костлявые пальцы, хватавшие пустоту, делали мне грозные предупреждающие знаки. Затем очень медленно передо мной возникло видение: расстилался кроваво-красный туман, словно яркий закат, и из его середины огромная черная рука приблизилась ко мне. Она толкнула меня в грудь, схватила за горло чудовищной хваткой и придавила к земле, словно стальным прессом. Я отчаянно боролся, пытался закричать, но чудовищное давление не позволяло мне издать ни звука. Я извивался во все стороны, пытаясь выкрутиться, но мой мучитель держал крепко. И все же я продолжал борьбу с той жестокой силой, которая так стремилась сокрушить меня. И постепенно, дюйм за дюймом, в конце концов я одержал победу!

И тогда я проснулся. О, милосердный Бог! Где же я был? В какой ужасной атмосфере, в какой страшной темноте? Постепенно, когда мои чувства возвратились ко мне, я вспомнил недавнюю болезнь, монаха, человека по имени Пьетро, но где же они были? Что сделали со мной? Вскоре я понял, что лежал на спине прямо, диван подо мной был необычайно тверд. Почему они забрали подушки из-под головы? Чувство покалывания устремилось по моим венам, я с любопытством ощупал собственные руки: они были теплыми, а пульс бился сильно, хотя и неровно. Но что-то мешало свободно дышать. Воздух, воздух! Мне был нужен воздух! Я поднял руки и – о, ужас! Они ударились о твердую прочную поверхность прямо надо мной.

И тогда страшная правда озарила яркой вспышкой мой мозг! Я был похоронен! Похоронен заживо, а эта деревянная тюрьма, в которой я оказался заключенным, была гробом! В тот момент звериное безумие овладело мною, и я начал рвать и царапать ногтями проклятые доски, всеми силами своих рук и плеч я стремился вывернуть заколоченную крышку гроба. Но все усилия были напрасны! От ярости и ужаса я обезумел еще больше. Насколько простыми казались все прочие смертельные случаи по сравнению с моим! Я задыхался, я чувствовал, что глаза вылезают из орбит, кровь брызнула из моего рта и ноздрей, и ледяные капли пота стекали с моего лба. Я остановился, задыхаясь. Затем вдруг я напряг все свои силы в еще одной дикой попытке, уперев руки со всей силой отчаяния в одну доску своей узкой тюрьмы. И наконец она треснула и поддалась!

Но вдруг новый страх охватил меня, и я вынужден был отступить, задыхаясь еще больше. Мои мысли быстро заработали, рисуя страшную дальнейшую картину. Ведь коль скоро я был захоронен в холодной и сырой земле, кишащей червями и наполненной костями мертвецов, то что толку открывать гроб, позволив всей этой массе ворваться внутрь и забить мне глаза и рот, навсегда запечатав меня здесь. Мой разум погряз в этой идее, мой мозг висел на грани безумия! Я засмеялся – подумайте только! И этот мой смех прозвучал в ушах, как последний хрип в горле умирающего человека. Но теперь я уже мог дышать более свободно, даже обезумев от страха, я ощутил воздух. Да! Благословенный воздух как-то проник внутрь. Придя в себя и ободрившись осознанием этого факта, я нащупал образовавшуюся щель и с новым чудовищным усилием я стал расшатывать доску, пока вдруг целая сторона моего гроба не поддалась, и я смог наконец откинуть крышку. Я протянул руки, и никакая земля не помешала их движениям. Я чувствовал только воздух, пустой воздух. Поддавшись первому сильному импульсу, я выпрыгнул из ненавистного ящика и упал недалеко, ушибив руки и колени, казалось, о каменную дорожку. А рядом со мной рухнуло что-то тяжелое, разбившись со страшным грохотом.

Тьма стояла непроглядная. Однако атмосфера была прохладной и освежающей. С трудом превозмогая боль, я сумел принять сидячее положение на том самом месте, куда упал. Мои руки оставались непослушными и одеревеневшими, а кроме того, были изранены, и всего меня била сильная лихорадка. Тем не менее чувства мои прояснились, запутанная цепь беспорядочных мыслей соединилась в общую картину, пережитое безумное волнение постепенно улеглось, и я начал оценивать свое положение. Я, очевидно, был похоронен заживо. Сильнейшая боль, я полагаю, привела к тому, что я впал в кому, и люди из той гостиницы, куда меня привели больного, решили, что я умер от холеры. Охваченные паникой они с неприличной поспешностью, характерной всем итальянцам особенно во время чумы, уложили меня в один из тех непрочных гробов, что небрежно и наспех сколачивались из тонких и непрочных досок. Я от всей души благословил их небрежную работу! Ведь если бы я оказался в более прочном ящике, то, кто знает, возможно, что даже самые отчаянные усилия не увенчались бы успехом. При этой мысли я задрожал. Еще один вопрос оставался открытым: где я? Я обдумал свое положение с различных сторон и так и не пришел к конкретному заключению. Хотя, постойте! Я вспомнил, что назвал монаху свое имя, так что он знал, что я был единственным наследником богатой фамилии Романи.

И что же последовало далее? Естественно, что святому отцу только и оставалось, что исполнить свой последний долг перед умершим. Он решил положить меня в фамильный склеп моих предков Романи, который не открывался с тех пор, как тело моего покойного отца несли к месту погребения со всем торжественным великолепием и пышностью, которые присущи похоронам богатого дворянина. Чем больше я об этом думал, тем вероятнее мне все это казалось. Склеп Романи! Его запретный мрак напугал меня как мальчишку, когда я следовал за гробом своего отца к каменной нише, предназначавшейся для него. И я отвел в сторону глаза из-за щемящей боли, когда моему взору предстал тяжелый дубовый ящик с обвисшим изодранным бархатом, украшенный почерневшим серебром, в котором лежало все, что осталось от моей матери, умершей в молодости. Я почувствовал себя больным, слабым, похолодевшим и опомнился только, когда вновь оказался на свежем воздухе под синим куполом небес высоко надо мной. И теперь я оказался заперт в этом самом склепе, и была ли у меня надежда на спасение? Я стал размышлять над этим. Вход в склеп, как я помнил, закрывала тяжелая дверь с кованой железной решеткой, откуда вниз спускался один пролет ступеней, где по всей вероятности я теперь и находился. Предположим, что я смог бы в полной темноте пробраться к тем ступеням и даже поднялся бы до той двери, но что толку? Она ведь закрыта и надежно заперта. И поскольку находилась она в дальней части кладбища, то здешний смотритель скорее всего не проходил мимо нее в течение многих дней, а возможно даже, и многих недель. В таком случае придется ли мне здесь голодать? Или умереть от жажды? Мучимый такими мыслями я поднялся с камня и встал. Мои ноги были босы, и холод от камня, на котором я стоял, пробирал до самых костей. Мне еще повезло, что они похоронили меня, как умершего от холеры и, убоявшись инфекции, на мне оставили часть одежды. Так что я был одет во фланелевую рубашку и свои обычные прогулочные брюки. Я почувствовал, что что-то еще висело у меня на шее, и как только я подумал об этом, на меня накатила волна сладких печальных воспоминаний.

Это была гладкая золотая цепочка, на которой висел медальон с портретом моей жены и ребенка. Я вытащил его в темноте, покрыл страстными поцелуями и оросил слезами, – то были первые слезы после моей смерти, – обжигающие и горькие слезы хлынули из моих глаз. Моя жизнь чего-то стоила, только пока улыбка Нины освещала ее. И я принял решение бороться за жизнь до конца, независимо то того, какие ужасы ожидают меня впереди. Нина – моя любовь, моя красавица! Ее лицо всплыло в памяти посреди ядовитого мрака склепа. Ее глаза призывали меня, эти молодые верные глаза, которые, как я думал, утопали теперь в траурных слезах после моей смерти. Я, казалось, видел, как моя добросердечная любимая рыдает одна в тишине пустой комнаты, хранящей память о тысяче наших объятий. Ее прекрасные волосы растрепаны, ее нежное лицо бледно и измучено тяжестью горя! Малышка Стела тоже, несомненно, будет спрашивать обо мне, бедняжка! Почему я не пришел, чтобы покачать ее, как обычно, под апельсиновыми ветвями. И Гуидо – мой храбрый и преданный друг! Я думал о нем с нежностью. Я чувствовал, как глубока и бесконечна будет его искренняя печаль из-за моей смерти. О, я должен был испробовать все способы, чтобы вырваться оттуда и непременно найти выход из мрачного склепа! Как счастливы будут все они, когда вновь увидят меня, чтобы узнать, что я жив, а не мертв! Какой горячий прием они мне устроят! Как Нина бросится в мои объятия, а маленькая дочка прильнет ко мне. Гуидо горячо пожал бы мне руку! Я улыбнулся, когда представил себе эту сцену радости на доброй старой вилле – в счастливом доме, освященном нежной дружбой и верной любовью!

Глубокий гудящий в пустоте звук внезапно поразил мой слух – один! два! три! Я насчитал двенадцать ударов. Это был церковный колокол, отбивающий положенное время. Мои приятные мечты рассеялись, я снова столкнулся с жестокой действительностью своего положения. Двенадцать часов! Полдень или полночь? Я не мог знать этого. Я начал вычислять. Было раннее утро, когда я встретил больного мальчика, немногим больше восьми, когда впервые увидел монаха и просил его о помощи для бедного маленького продавца фруктов, который в конце концов погиб в своих одиноких страданиях. Теперь, если предположить, что моя болезнь продлилась несколько часов, то я, возможно, впал в кому – умер, как думали окружающие, – где-нибудь к полудню. Тогда бы они, конечно, похоронили меня как можно скорее, во всяком случае до захода солнца. Обдумывая эти пункты один за другим, я пришел к выводу, что колокол, который я только что слышал, должно быть, отбил полночь – первую полночь после моих похорон. Я вздрогнул, какой-то нервный страх овладел мной. Я всегда был храбрым малым, но в то же время, несмотря на мое образование, несколько суеверным, а какой неаполитанец не суеверен? Эта черта – в нашей южной крови. И было нечто невыразимо пугающее в звуке полуночного колокола, звучащего в ушах человека, который живым заперт в склепе с разлагающимися телами его предков на расстоянии вытянутой руки! Я попытался овладеть своими чувствами, призывая всю силу духа, чтобы отыскать наилучший способ спасения. В итоге я решил на ощупь продвигаться, если это возможно, к ступеням склепа и с этой мыслью протянул руки и начал двигаться медленно и с предельной осторожностью. И вдруг, что это было? Я остановился и прислушался, кровь остановилась в моих жилах! Пронзительный крик, длинный и печальный, эхом отозвался в полых арках моей гробницы. Холодный пот выступил у меня по всему телу, сердце билось так громко, что я мог слышать его звук сквозь собственные ребра. Он повторялся снова и снова – этот странный вопль, сопровождаемый шумом и хлопаньем крыльев. Я позволил себе вздохнуть.

«Это сова, – сказал я себе, стыдясь собственного страха, – всего лишь бедная безобидная птица – приятельница и очевидец смерти, вот почему ее голос полон печального сожаления, она вполне безобидна». И я стал красться дальше с удвоенной осторожностью. Внезапно из плотной темноты на меня уставились два больших желтых глаза, блестевшие жестоким голодом и беспощадностью. На мгновение я был поражен и отпрянул назад, но тварь налетела на меня со свирепостью тигра! Она атаковала меня со всех сторон: вертясь вокруг моей головы, она метила мне в лицо и била своими большими крыльями, которые я мог только чувствовать, но не видеть. Одни желтые глаза сияли в плотном мраке, как глаза какого-то мстительного демона! Я сыпал ударами направо и налево, но борьба продолжалась недолго, так как я почувствовал боль и головокружение из-за того, что дрался слишком опрометчиво. Наконец, слава Богу! Огромная сова была побеждена, она отступила, явно измотанная, издав один дикий визг, полный бессильной ярости, и ее ярко горящие глаза исчезли в темноте. Затаив дыхание, не сломленный духом – каждый нерв в моем теле дрожал от волнения – я продолжил свой путь, как я думал, к каменной лестнице, ощупывая воздух вытянутыми руками. Вскоре я встретил преграду, она была твердой и холодной. Несомненно, каменную стену. Я ощупал ее вверх и вниз и обнаружил пустоту. Была ли это первая ступень лестницы, ведущей наверх? Я был озадачен, так как она казалась очень высокой. Я осторожно прикоснулся и внезапно столкнулся с чем-то мягким и липким на ощупь, будто мох или влажный бархат. Перебирая это пальцами с отвращением, я скоро нащупал продолговатую форму гроба. Любопытно, но я не был сильно напуган этим открытием. Я монотонно отсчитывал части приподнятого металла, который служил, как я понял, для его украшения. Восемь продольно, мягкая влажная ткань между ними и четыре выступа поперек. И вдруг острый укол совести пронзил меня, и я быстро отдернул руку. Чей это был гроб? Моего отца? Или я только что прикасался к частицам бархата того тяжелого дубового ящика, в котором покоился священный прах погибшей красоты моей матери? Я очнулся от апатии, в которой до этого пребывал. Все усилия, которые я предпринял, чтобы найти выход, отказались тщетны. Я потерялся в глубоком мраке и не знал, куда возвращаться. Весь ужас моего положения предстал передо мной с удвоенной силой. Меня начала мучить жажда, и я упал на колени и начал стонать вслух.

«Всемилостивый Бог! – кричал я. – Спаситель мира! Ради всех священных душ, покоящихся в этом месте, сжалься надо мною! О мать моя! Если действительно это ваши бренные останки лежат рядом, то презрите на меня, о милый ангел, с высоты тех небес, где вы теперь обрели мир! Помолитесь за меня и спасите или позвольте мне умереть прямо сейчас, не подвергаясь еще большим мучениям!»

Я произносил эти слова вслух, и звук моего стенающего голоса, отзываясь эхом в мрачных арках подземелья, казался жутким и исполненным ужаса даже для моих собственных ушей. Я знал, что если эти муки продлятся и дальше, то я просто сойду с ума. И я боялся рисовать в воображении картины окружавших меня ужасов: разлагавшихся в темноте трупов, которые могли бы заставить умолкнуть даже отъявленного маньяка. Я стоял на коленях, спрятав лицо в ладонях. Усилием воли я заставил себя немного успокоиться, чтобы не потерять остатки воспаленного разума. Но тише! Что это за прекрасный приветственный голос донесся издалека? Я поднял голову и слушал, как зачарованный.

«Тиф, тиф, тиф! Ола, оло-ла! Тиль-тиль-тиль! Свик, свик, свик!»

Это была соловьиная трель. Ангельский голос такой знакомой и прелестной птицы! Как я благословил ее в тот темный час отчаяния! Вознес хвалу Богу за ее невинное существование! Как я воспрянул и засмеялся, и заплакал от радости! Небесный посланник утешения! Даже сейчас я вспоминаю о нем с нежностью, и с тех пор все птицы мира снискали во мне своего страстного поклонника. Человечество стало отвратительным в моих глазах, но певчие обитатели лесов и холмов, столь чистые и нежные, казалось, стояли ближе всего к небесной жизни на этой земле. Прилив силы и храбрости охватил меня тогда. И новая идея родилась в моем мозгу. Я решил следовать за голосом соловья. Он бодро продолжал свою сладкую песнь, и я вновь начал движение сквозь темноту. Мне казалось, что птица сидела на одном из деревьев около входа в склеп и что если я пойду на ее голос, то, скорее всего, таким образом обнаружу ту самую лестницу, которую я до этого мучительно искал. Я медленно продвигался вперед, спотыкаясь. Слабость одолевала, ноги дрожали подо мной. Но на сей раз ничто не препятствовало моему успеху. Текучая трель соловья звучала все ближе и ближе, и почти уже потерянная надежда вновь зародилась в моем сердце. Я едва ощущал свои собственные движения. Я, как во сне, следовал за золотой нитью сладкого пения птицы. Внезапно я споткнулся о камень и сильно упал, но не почувствовал боли, так как мои ноги слишком оцепенели от холода, чтобы воспринимать еще одно страдание. Я поднял тяжелые воспаленные глаза в темноте и, сделав это, испустил благодарственный возглас. Тонкий луч лунного света, не толще древка стрелы, наклонялся вниз ко мне и тем возвестил, что я наконец достиг места, которое искал. Фактически я упал на самую нижнюю ступень каменной лестницы. Я не мог различить в темноте входную дверь склепа, но знал, что она должна быть там – наверху крутого подъема. Но на тот момент я уже слишком устал, чтобы подняться наверх. И я лежал неподвижно там, где был, глядя на одинокий лунный луч и слушая соловья, чьи восторженные трели теперь звучали в моих ушах с полной отчетливостью. Бомм! Тот же колокол, что и прежде, пробил один час с резким сухим лязгом. Близилось утро, и я решил отдохнуть в ожидании рассвета. Крайне истощенный телом и душой я положил голову на холодные камни, как будто они были самыми мягкими подушками и через несколько секунд забылся глубоким сном.

Я, должно быть, проспал некоторое время, когда был внезапно разбужен чувством удушающей слабости и тошноты, сопровождаемой острой болью в шее, как будто какие-то существа жалили меня. Я дотронулся рукой до этого места и, Боже мой! Смогу ли я когда-нибудь забыть ту ужасную вещь, которую схватили мои пальцы. Оно прицепилось к моей коже: крылатый, липкий, дышащий кошмар! И оно цеплялось за меня с упорством, которое почти свело меня с ума, и вне себя от отвращения и ужаса я закричал вслух. Я судорожно сжал обеими руками его толстое мягкое тело и буквально отодрал его от своей плоти и отбросил насколько смог далеко во внутреннюю темноту склепа. И после этого на несколько минут я совсем обезумел: своды подземелья огласились пронзительными воплями, которые я никак не мог сдержать. Замолкнув наконец по причине полного изнеможения, я огляделся вокруг. Луч луны исчез и вместо него виднелся теперь бледно-серый свет, в котором четко выделялся целый пролет лестницы и закрытая дверь наверху. Я бросился вверх с лихорадочной поспешностью сумасшедшего, схватился за железные прутья обеими руками и стал их отчаянно трясти. Дверь была прочна как камень и крепко заперта. Я позвал на помощь. Мертвая тишина была мне ответом. Я глядел сквозь плотно подогнанные прутья. Я видел траву, свисающие ветви деревьев и прямо передо мной виднелась часть благословенного неба, окрашенного опаловым, слабо краснеющим цветом приближающегося восхода солнца. Я упивался сладким свежим воздухом, длинная вьющаяся ветвь с лозой дикого винограда нависала надо мною, а ее листья обильно покрывала утренняя роса. Я протянул одну руку, сорвал несколько ягод и жадно их проглотил. Они показались мне более восхитительным кушаньем, чем все прочее, что я когда-либо пробовал в жизни. Они несколько облегчили горящее жжение моего пересохшего языка и горла. А один только вид деревьев и неба успокаивал и утешал меня. Зазвучал нежный щебет просыпающихся птиц, а мой соловей прекратил свое пение.

Я начал потихоньку оправляться от пережитого нервного потрясения и, прислонившись к мрачной арке моего склепа, набрался храбрости, чтобы поглядеть назад, вниз, на крутую лестницу, которую я преодолел с таким яростным рвением. Что-то белое лежало в углу на седьмой ступени сверху. Заинтересованный этим я осторожно спустился с некоторым нежеланием. Это оказалась половина толстой восковой свечи, одна из тех, которые используются в католическом похоронном ритуале. Несомненно, она была брошена здесь каким-нибудь небрежным помощником священника, чтобы избавить себя от необходимости нести обратно после окончания службы. Я посмотрел на нее задумчиво. Если бы у меня только был огонь! Я машинально засунул руки в карманы брюк, и там что-то зазвенело! Поистине меня хоронили в большой спешке. Мой кошелек, маленькая связка ключей, визитница. Одну за другой я вытаскивал эти вещи и удивленно разглядывал: они выглядели настолько знакомыми и одновременно такими странными! Я стал искать дальше и на сей раз обнаружил нечто действительно полезное в моем положении – маленький коробок спичек. Интересно, оставили ли они мой портсигар? Нет, он пропал. Он был сделан из серебра, несомненно, тот монах, который присматривал за мной в последние часы, взял его вместе с наручными часами и медальоном, чтобы отдать их моей жене.

Что ж, я не мог закурить, однако мог зажечь огонь. И у меня была готовая к употреблению похоронная свеча. Солнце еще не встало. Мне следовало, конечно же, ждать до наступления дня, прежде чем я мог надеяться привлечь моими криками случайного прохожего, идущего через кладбище. Между тем фантастическая идея родилась в моем уме. Я мог бы пойти и посмотреть на свой собственный гроб! Почему бы и нет? Это было что-то новенькое. Чувство страха полностью покинуло меня: обладание одним маленьким коробком спичек вселяло абсолютную смелость. Я взял церковную свечу и зажег. Она дала вначале слабую вспышку, но затем разгорелась ясным устойчивым пламенем. Прикрывая ее с одной стороны от сквозняка, я бросил взгляд на дневной свет, который весело проглядывал через мою тюремную дверь, и затем стал спускаться вниз, обратно в мрачное место, где я провел ночь в неописуемых муках.

Глава 4

Многочисленные ящерицы расползались прочь от моих ног, когда я спускался вниз по ступеням, и если вспышки света моей свечи проникали через темноту, то я слышал стремительное движение крыльев, смешивавшееся с шипящими звуками и дикими криками. Я знал теперь, как никто другой, домом каких странных и отвратительных существ является этот склеп, но при этом чувствовал в себе силу бросить вызов им всем, будучи вооруженным светом. Путь, который казался таким длинным в плотном мраке, был теперь краток и легок, и скоро я оказался в точке моего неожиданного пробуждения ото сна.

Оказалось, что подземелье имело квадратную форму, являя собой небольшую комнату с высокими стенами, в которых были выкопаны ниши. В них-то и помещались узкие гробы, содержащие останки всех покойных членов семьи Романи, один над другим, как товары на полках какого-нибудь склада. Я держал свечу высоко над головой и озирался вокруг с болезненным интересом. Вскоре обнаружилось и то, что я искал – мой собственный гроб. Он стоял там, в углублении, примерно в пяти футах над землей, и его разбитые стенки свидетельствовали о моей отчаянной борьбе за свободу. Я подошел ближе и стал рассматривать гроб. Это была хрупкая скорлупка, неровная и без всяких украшений, представлявшая собой несчастный образец дешевого искусства предпринимателей, но, видит Бог, я не собирался сводить счеты ни за плохое качество исполнения, ни за поспешность в работе. Что-то блеснуло на дне гроба. Это оказалось распятие, выполненное из серебра и дерева. Снова тот добрый монах! Совесть не позволила ему похоронить меня без этого святого символа. Возможно, он положил его на мою грудь, как последнюю дань, которую мог отдать мне. Несомненно, оно упало внутрь, когда я вывалился из своего гроба. Я взял его в руки и почтительно поцеловал, решив, что, если когда-нибудь встречу святого отца снова, то расскажу ему свою историю, и в качестве доказательства ее правдивости покажу этот крест, который он, несомненно, признает. Я задался вопросом, поставили они мое имя на крышке гроба или нет? Да, оно было там, нарисованное грубыми черными буквами имя «Фабио Романи», и далее следовал год моего рождения, затем короткая надпись на латыни, гласившая, что я умер от холеры 15 августа 1884 года. Это было вчера, только вчера! А я, казалось, прожил уже целый век с тех пор.

Я повернулся, чтобы взглянуть на место упокоения моего отца. Бархат свисал трухлявыми лохмотьями с краев его гроба, однако ткань еще окончательно не сгнила от сырости и работы червей. В соседней нише стоял массивный дубовый гроб, обитый почти сгнившей материей, которая еле держалась, а внутри него лежала она. Она, чьи первые теплые объятия ощутил я в своей жизни; она, в чьих любящих глазах я впервые увидел отражение мира.

Когда я был здесь в первый раз, то инстинктивно почувствовал, что мои пальцы нащупали в темноте именно ее останки. Я снова пересчитал металлические украшения – восемь в длину и четыре в ширину – а у гроба моего отца их было десять на пять. Бедная моя мама! Я вспомнил ее портрет, висевший в домашней библиотеке. Он изображал молодую улыбающуюся темноволосую красавицу с нежным лицом цвета созревшего на солнце персика. И во что же теперь превратилась вся эта красота? Я невольно вздрогнул и затем смиренно преклонил колени перед этими двумя печальными нишами в холодном камне и попросил благословения у давно умерших родителей, кому при жизни было небезразлично мое благополучие. Пока я стоял на коленях, свет от моей свечи выхватил из тьмы какой-то маленький блестящий предмет. Я подошел и осмотрел его. Им оказался украшенный драгоценными камнями кулон, выполненный из одной большой грушевидной жемчужины в обрамлении прекрасных розовых бриллиантов! Пораженный этой находкой я огляделся вокруг, чтобы понять, откуда такая ценная вещь могла здесь взяться. Тогда я заметил необычайно большой гроб, лежавший на земле на боку. По окружавшим его обломкам камней можно было заключить, что он свалился откуда-то сверху с огромной силой. Держа огонь низко над землей, я обнаружил, что ниша прямо под тем гробом, в котором лежал я, была пуста, а значительная часть стены в том месте была выломана. Тогда я вспомнил, что когда я так отчаянно выпрыгнул из гроба, то услышал звук какого-то треска позади себя. Так значит вот, что это было: длинный гроб, достаточно вместительный для огромного человека ростом в семь футов. Какого же гигантского предка я столь непочтительно потревожил? И не с его ли шеи слетело драгоценное украшение, которое я теперь держал в руке?

Я заинтересовался и наклонился, чтобы осмотреть крышку этого гроба. На ней не видно было ни имени, ни даже какой-либо отметки, кроме изображения кинжала, нарисованного красным цветом. Это была настоящая тайна! И я положил себе непременно разгадать ее. Я установил свечу в небольшой щели одной из пустых ниш и положил жемчуг и алмазный кулон рядом с ней, таким образом освободив руки. Как я уже говорил, огромный гроб лежал на боку, его верхний угол был расколот, и я обеими руками стал дальше выламывать его треснутые доски. В это время кожаный мешочек или сумка выкатилась и упала к моим ногам. Я поднял и открыл ее – внутри оказалось полно золотых монет! Взволнованный как никогда я схватил большой острый камень и при помощи этого импровизированного инструмента, а также силы рук и ног мне удалось после примерно десяти минут тяжких усилий раскрыть таинственный гроб.

И когда я достиг своей цели, то застыл как вкопанный. Мой взгляд не встретил ни мерзостей разложения, ни побелевших рассыпающихся костей, пустой череп не дразнил меня своей зловещей улыбкой и пустыми глазницами. Я увидел сокровища, достойные зависти императора! Большой гроб был буквально до верха заполнен бесчисленным богатством. Пятьдесят тяжелых кожаных мешочков, перевязанных грубой веревкой, лежали сверху. Более половины из них были полны золотыми монетами, остальные – драгоценными камнями, среди которых виднелись ожерелья, диадемы, браслеты, часы, цепи; другие предметы женских украшений лежали вперемешку с отдельными самоцветами – алмазами, рубинами, изумрудами и опалами. Часть из них были необычайного размера и блеска, некоторые – необработанные, другие – готовые к огранке ювелира. Под этими мешочками лежали упакованными многочисленные куски шелка, бархата и золотой парчи, каждый отрез, отдельно обернутый в промасленную кожу, пропитанную ароматом камфоры и других благовоний. Было также три куска старого кружева, тонкого как паутина, выполненного с несравненным вкусом и в отличном состоянии. Поверх всего этого богатства лежали два больших подноса, сделанных из золота, изящно выгравированных и украшенных, а также четыре золотых кубка необычайных размеров. Там были и другие ценности и любопытные безделушки, такие как статуэтка Психеи из слоновой кости на серебряной опоре, пояс из соединенных монет, расписной веер с янтарной ручкой, великолепный стальной кинжал в украшенных драгоценными камнями ножнах и зеркало в древнем жемчуге. Наконец, что не менее важно, прямо на уровне груди были уложены свертками бумажные деньги, составляющие несколько миллионов франков, что в сумме превышало весь мой собственный денежный доход, которым я ранее располагал.

Я погружал руки глубоко в кожаные сумки, я перебирал дорогие ткани – и все это сокровище было моим! Я нашел его в собственном фамильном склепе! Однако точно ли мог я считать все это своим? Я начал раздумывать над тем, как все это могло попасть сюда без моего ведома. Внезапно ко мне пришел ответ на этот вопрос. Бандиты! Конечно! Что за глупцом я был, не подумав о них сразу! Кинжал, изображенный на крышке гроба, должен был навести меня на решение этой загадки. Красный кинжал был общеизвестной меткой смелого и опасного бандита по имени Кармело Нери, который со своей бесшабашной командой орудовал в области Палермо.

«Итак! – думал я. – Это была одна из ваших хитроумных идей, мой дорогой головорез Кармело! Хитрый жулик! Вы прекрасно все рассчитали! Вы думали, что ни один человек не осмелится потревожить мертвых, и тем более, никогда не полезет в гроб в поисках золота. Превосходно придумано, Кармело! Но на сей раз вы проиграли! Предполагаемый покойник, вновь воскресший, заслуживает кое-какой компенсации за свои страдания, и я был бы круглым дураком, если б отказался от тех благ, которые мне послали сами боги и разбойники. Эти сокровища, конечно, добыты нечестным путем, но лучше они будут в моих руках, чем в ваших, друг Кармело!»

И я размышлял в течение нескольких минут об этом невероятном случае. Если все так и было на самом деле, – а у меня не было причин сомневаться, – то я случайно обнаружил наследство жуткого Нери, а этот большой гроб, должно быть, перевезли сюда морским путем из Палермо. Вероятно, четыре крепких мошенника несли его на плечах в воображаемой похоронной процессии под видом, будто в нем лежит тело их товарища. У этих воров неплохое чувство юмора. И все же один вопрос оставался открытым: как они проникли внутрь моего фамильного склепа, если следов взлома не было видно?

Внезапно я остался в темноте. Моя свеча резко выпала из щели, словно ее вытолкнул порыв воздуха. У меня были с собой спички, чтобы зажечь ее снова, однако я озадачился причиной ее падения. Я озирался вокруг во мраке и заметил, к своему удивлению, луч света в углу той ниши, где я воткнул свечу меж двух камней. Я приблизился и приложил руку к тому месту: сильный сквозняк дул через отверстие, достаточно большое, чтобы просунуть три пальца. Я быстро зажег свечу и, внимательно исследовав отверстие и заднюю стенку ниши, понял, что целых четыре гранитных блока были извлечены из стены, а их место занимали теперь квадратные деревянные плиты, вырезанные из бревен. Эти плиты оказались даже не закрепленными, так что я вынул их легко одну за другой и натолкнулся на груду хвороста. Постепенно я расчистил себе путь, и мне открылся большой проем, достаточно широкий, чтобы без всяких затруднений через него пролез человек. Мое сердце забилось с восторгом от предвкушения свободы. Я выбрался, оглянулся вокруг – слава Богу! Я видел свободу и небо! Через две минуты я уже стоял на мягкой траве, надо мной изгибалась высокая арка небес, и широкий Неаполитанский залив очаровательно блестел перед глазами!

Я захлопал в ладоши и закричал от радости! Я был свободен, чтобы вновь вернуться к своей жизни и упасть в объятия моей дорогой Нины; свободен, чтобы продолжить свое радостное существование на благословенной земле; свободен, чтобы забыть, если смогу, все ужасы моего преждевременного погребения. Если бы душегуб Кармело Нери услыхал тогда те благословения, которые я посылал на его голову, то он счел бы себя святым, а не бандитом. Каких только благ я не пожелал этому разбойнику: и удачи, и свободы! Ведь было очевидно, что тайный ход в склеп Романи проделал он сам или его сообщники ради их личных целей. Редко найдешь человека, столь благодарного своему благодетелю, сколь я тогда был благодарен этому знаменитому вору, за чью голову предлагалась награда в течение многих месяцев. Бедный негодяй находился в бегах. Что ж, власти не получат от меня никакой помощи, решил я. Ведь даже если я и обнаружил его тайник, то не был обязан этого выдавать. Ведь этот разбойник несознательно сделал для меня больше, чем мой лучший друг. Кто знает, когда вам действительно потребуется помощь, найдете ли хоть одного друга на земле? Затроньте только чужой кошелек – и узнаете истинное сердце человека.

Каких воздушных замков я себе понастроил, когда стоял там, наслаждаясь утренним светом и моей вновь обретенной свободой! Что за прекрасные мечты несбыточного счастья витали перед моим взором! Нина и я, мы будем любить друг друга еще сильнее, чем прежде, думал я, ведь наше расставание, что было кратким, но таким ужасным, разожжет нашу любовь с десятикратной силой. А маленькая Стела! Этим же самым вечером я буду снова качать ее под ветвями апельсинового дерева и услышу ее сладкий пронзительный смех! Этим самым вечером я пожму руку Гуидо с радостью, слишком большой, чтобы выразить ее словами. Этой самой ночью прелестная головка моей жены будет покоиться на моей груди в восторженной тишине, нарушаемой лишь только музыкой наших поцелуев. От многочисленных радостных видений у меня закружилась голова.

Солнце уже поднялось, и его длинные прямые лучи, как золотые копья, касались вершин зеленых деревьев и порождали красно-синие проблески на яркой поверхности залива. Я слышал легкое волнение воды и размеренный мягкий плеск весел. С какой-то далекой лодки звучал мелодичный голос моряка, напевающего строки известной неаполитанской песни:

«Sciore d’amenta

Sta parolella mia tieul’ ammento

Zompa llari llira!

Sciore limone!

Le voglio fa mori de passione

Zompa llari llira!»

Я улыбался: «Mori de passione!»[1] Мы с Ниной узнаем сегодня значение этих сладостных строк, когда взойдет луна, и соловьи запоют свои песни любви спящим цветам. И полный этих сладких надежд я упивался чистым утренним воздухом еще несколько мгновений, а затем вновь шагнул в темноту склепа.

Глава 5

Первым делом я принялся закладывать обратно все обнаруженные мною сокровища. Эта работа была вскоре завершена, и пока что я удовольствовался тем, что взял с собой только два кожаных мешочка: один с золотыми монетами, а другой с драгоценными камнями. Гроб был сделан на совесть и не слишком сильно повредился от падения и моих насильственных действий. Я закрыл его крышку как можно плотнее и оттащил в самый дальний и темный угол захоронения, где еще и навалил сверху три тяжелых камня. Затем я переложил содержимое обоих кожаных мешочков в карманы своих брюк, заметив при этом, насколько убого выглядела моя одежда. Мог ли я появиться в публичном месте в таком виде? Я заглянул в свой кошелек, который все еще оставался при мне, вместе с ключами и визитницей. Там обнаружились две двадцатифранковых банкноты и немного серебра. Вполне достаточно, чтобы купить приличный костюм. Но где и как я мог купить его? Неужели мне придется ждать до вечера, чтобы выбраться из этого склепа, словно несчастному преступнику? Ну уж нет! Будь что будет, но я не останусь больше ни минуты в этом проклятом склепе. Толпы нищих оборванцев, грязных и жалких, наводняют каждый угол Неаполя, так что в худшем случае меня примут за одного из них. И какие бы трудности не возникли, они в любом случае скоро закончатся.

Довольный тем, как я сумел спрятать гроб, я повесил себе на шею жемчужный кулон, который обнаружил самым первым. Его я решил преподнести в качестве подарка своей жене. Затем, вновь выбравшись через тайный ход, я тщательно прикрыл его деревянными плитами и сухой листвой, как было и прежде. И, придирчиво осмотрев это дело снаружи, я пришел к заключению, что было совершенно невозможно обнаружить вход – так ловко он был спрятан. Теперь мне оставалось только как можно скорее добраться до города, объявить о своей личности, приобрести одежду и еду, а затем со всей возможной быстротой поспешить к дому.

Забравшись на небольшой пригорок, я огляделся вокруг, чтобы понять, в какую сторону двигаться. Кладбище находилось в окрестностях Неаполя, а сам город лежал слева от меня. Я заметил спускающуюся тропу, вьющуюся в том направлении, и решил, что если идти по ней, то она приведет меня к городу. Без дальнейших колебаний я начал свой путь.

У меня в распоряжении был теперь целый день. Босые ноги глубоко утопали в пыли, которая раскалилась, как песок пустыни, а яркое солнце отчаянно пекло мою непокрытую голову, но я не придавал значения ни одной из этих досадных мелочей, мое сердце было слишком полно радости. Я, кажется, даже пел вслух от счастья, что приближался к моему дому и Нине!

Мои ноги отзывались жестокой слабостью, а перед глазами расплывались разноцветные круги, по временам ледяной озноб пробегал по всему телу, заставляя даже зубы стучать. Однако я приписывал все это последствиям моей недавней смертельной болезни и не предавал им большого значения. Несколько недель отдыха под присмотром моей заботливой жены – и я буду здоров, как прежде. Я храбро шагал вперед. Вначале мне никто не встретился, но затем я догнал небольшую тележку, нагруженную свежесобранным виноградом. Возница сонно лежал на своем месте, его пони периодически пощипывал зеленую траву с обочины и встряхивал звенящими колокольчиками, висевшими на его шее, как бы выражая свое довольство предоставленной ему свободой. Сочный виноград выглядел столь соблазнительно, а я так хотел пить и есть. Я положил руку на плечо сонного крестьянина, и он сразу проснулся. Увидев меня, его лицо приобрело выражение величайшего ужаса, он спрыгнул с телеги и упал в пыль на колени, заклиная меня святой Девой Марией, святым Иосифом и всеми святыми, каких он только мог вспомнить. Его страх рассмешил меня. Во мне ведь не было ничего пугающего, кроме плохой одежды.

«Поднимайся, старик! – сказал я ему. – Мне ничего не нужно от тебя, кроме пары гроздей винограда, за которые я готов заплатить». И я протянул ему несколько франков. Он поднялся с пыли, все еще дрожа и поглядывая на меня искоса с очевидным подозрением, взял несколько связок фиолетовых ягод и дал их мне, не говоря ни слова. Затем, схватив деньги, которые я предложил, он прыгнул на тележку и стал яростно стегать своего пони, так что тот поднялся на дыбы от боли и бросился наутек с такой головокружительной скоростью, что я видел только вращающиеся пятна колес, исчезавшие вдалеке.

Я был озадачен нелепым страхом этого человека. За кого он принял меня? За призрака или бандита? Я медленно ел свой виноград, пока шел по дороге, он оказался восхитительно прохладным и освежающим – и пища и сладкое вино в одной ягоде. На пути к городу я встретил еще нескольких человек – рыночных торговцев и продавцов мороженого, которые не обратили на меня внимания, так как я скрылся от их глаз, обойдя стороной. Достигнув пригорода Неаполя, я свернул на первую же улицу, где могли встретиться какие-то магазины. Там было темно и грязно, но вскоре я обнаружил то, что искал – полуразрушенную лачугу с треснутым окном, через которое виднелось множество потертых предметов поношенной одежды, развешенных на грубых веревках.

Это была одна из тех грязных лавок, куда заходили после долгого плавания моряки, чтобы избавиться от различного барахла, которое они притащили из других стран. Среди всего многообразия этого секонд-хенда попадалось немало странных и интересных вещиц, таких как морские раковины, грубые кораллы, нанизанные бусины, чашки и блюдца, вырезанные из кокосового ореха, высушенные тыквы, рога животных, веера, перья длиннохвостых попугаев и старые монеты. И здесь же нелепый деревянный фетиш выглядывал из кармана вытянутых на коленях штанов, как будто он осматривал эту разномастную коллекцию с идиотским изумлением.

Пожилой человек сидел и курил у открытой двери этой многообещающей обители – истинный представитель старшего поколения неаполитанцев. Кожа его лица походила на кусок коричневого пергамента, испещренного глубокими бороздами и морщинами, как будто время, относясь неодобрительно к истории, которую он сам на нем описал, затерло все ее следы, так чтобы никто впредь не смог прочесть того, что когда-то было четким текстом. Единственную живость его лица, казалось, сохранили в себе только глаза, которые казались двумя черными бусинками и бегали из стороны в сторону с беспокойством и подозрительностью. Он меня заметил, но притворился, что все его внимание поглощало глубокое созерцание участка синего неба, который просвечивал между близко стоящими домами узкой улицы. Я обратился к нему, и он быстро перенес свой пристальный взгляд вниз и уставился на меня с острым интересом.

«Я прибыл из долгого путешествия, – сказал я кратко, так как он представлялся мне не тем человеком, кому я мог бы полностью довериться, – и я потерял часть одежды из-за несчастного случая в пути. Вы продадите мне костюм? Мне подойдет любой – я не привереда».

Старик вытащил трубку изо рта.

«Вы боитесь чумы?» – спросил он.

«Я только что оправился от этой болезни», – ответил я холодно.

Он внимательно осмотрел меня с головы до ног и затем разразился низким каркающим смехом.

«Ха! Ха! – говорил он сам себе и одновременно мне. – Хорош, хорош! Он прямо, как и я – не боится, не боится! Мы оба не трусы. Мы не виним святые небеса за то, что они посылают на нас чуму. Ах, эта прекрасная чума! Я ее обожаю! Я скупаю всю одежду, какую только могу достать, снятую с трупов, ведь это всегда прекрасная одежда. И я никогда ее не стираю. А продаю ее снова в том же виде. Да! Да! А почему бы и нет? Люди должны умирать и чем скорее, тем лучше! Я помогаю в этом Господу, как могу». И старый богохульник искренне перекрестился.

Я с неприязнью смотрел на него с высоты своего роста. Он наполнял меня таким же отвращением, как и та мерзкая тварь, которая вцепилась в мою шею во время сна в склепе.

«Ну, так что? – сказал я несколько грубо. – Вы мне продадите костюм или нет?»

«Да, да!» – и он тяжело поднялся со своего места. Старик был очень маленького роста и так сильно сгорбился от времени и старческой немощи, что больше походил на изогнутую корягу, чем на человека, когда шел, хромая впереди меня, внутрь темной лавки.

«Проходите, проходите внутрь! Выбирайте: здесь достаточно всего, чтобы удовлетворить любой вкус. Чего бы вы хотели? Смотрите, вот здесь мужской костюм. Ах, какая красивая ткань, какая прочная шерсть! Сделано в Англии? Да, да! Его носил англичанин, такой крупный сильный милорд, который пил пиво и бренди, как воду, и богатый – о небо! – какой богатый! Но чума унесла его, и он умер, проклиная Бога и храбро требуя еще бренди. Ха, ха! Прекрасная смерть, великолепная смерть! Его одежду мне продали за три франка – один, два, три – но вы должны дать мне шесть. Это справедливая цена, не так ли? Я стар и беден. Я должен как-то выкручиваться, чтобы выживать».

Я отбросил в сторону твидовый костюм, который он мне предлагал. «Нет, – сказал я, – я не боюсь чумы, но считаю себя достойным нечто большего, чем костюм отверженного английского выпивохи. Я скорее надену разноцветный балахон шута с карнавала».

Старый торговец засмеялся каркающим смехом, звучавшим, словно грохот камней в оловянном горшке.

«Ладно, ладно! – хихикал он. – Мне это нравится. Хоть вы и старый, но веселый. Нужно всегда смеяться. А почему бы и нет? Сама смерть смеется; вы никогда не замечали, что черепа всегда торжественно хохочут?»

И он запустил длинные худые пальцы в просторный ящик, полный разных предметов одежды, бормоча все время себе под нос. Я стоял около него молча, размышляя над его словами: «Старый, но веселый. Что он имел виду, называя меня старым? Он должно быть совсем ослеп, – думал я, – или выжил из ума». Внезапно он поднял глаза.

«Выбор чумы не всегда падает на правильного человека, – сказал он, – и не всегда бывает мудрым. Она вчера сделала глупость, очень неправильную вещь. Она забрала одного из самых богатых людей в округе, он был также молодой сильный и храбрый, а выглядел так, будто и не умирал. Чума коснулась его утром, и уже до заката солнца его заколотили в гроб и похоронили в большом семейном склепе: в холодном и менее прекрасном месте, чем его большая мраморная вилла вон там, на высоте. Когда я услышал эту новость, я сказал Мадонне, что она поступила зло. О, да! Я справедливо упрекнул ее. Она женщина, и капризная, хороший выговор привел бы ее в разум. Сами посудите! Я друг и Богу, и чуме, но они оба сделали глупость, когда забрали графа Фабио Романи».

Я уже начал было говорить, но быстро напустил на себя безразличный вид.

«Точно! – сказал я беспечно. – Но кто он был такой, чтобы не умереть, как прочие люди?»

Старик оставил свои льстивые интонации и уставился на меня острыми черными глазами.

«Кто он был такой? Кто он был такой? – вскричал он пронзительным голосом. – Он! Очевидно, что вы ничего не знаете о Неаполе. Вы не слыхали о богатом Романи? Слушайте, вы, я хотел бы, чтобы он жил. Он был умен и смел, но я жалею его не за это, нет! Он был добр к беднякам, он отдавал сотни франков на благотворительность. Я часто видел его, я видел, как он женился». И здесь его пергаментное лицо изобразило выражение самой злостной жестокости. «Тьфу! Я ненавижу его жену – притворная, изворотливая тварь, как белая змея! Я смотрел на них обоих из-за уличных углов, когда они ехали в прекрасном экипаже, и задавался вопросом, чем все это закончится: кто из них одержит победу раньше? Я хотел, чтобы он победил, и я даже помог бы ему убить ее, да! Но на сей раз святые сделали ошибку, поскольку он мертв, а у той чертовки есть все. О, да! Бог и чума сделали глупость на этот раз».

Я слушал старого негодяя с возрастающим отвращением и все же не без любопытства. С чего бы ему так ненавидеть мою жену? Возможно, дело было в том, что он на самом деле ненавидел всех молодых и красивых людей. И если он видел меня так часто, как утверждал, то должен был знать меня в лицо. И отчего же он не признавал меня теперь? Следуя этой мысли, я сказал вслух:

«А как выглядел этот граф Романи? Вы сказали, что он был красив собой, а высокий или низкий, темноволосый или блондин?»

Откинув со лба один из своих седых локонов, торговец простер вперед желтую руку, похожую на клешню, как бы указывая на некое далекое видение.

«Красавец! – воскликнул он. – Человек, на которого приятно смотреть! Высокий, прямой и прекрасно сложенный, как и вы, но ваши глаза – ввалившиеся и тусклые, а его были огромными и сияющими. Ваше лицо – осунувшееся и бледное, а у него оно было круглым и имело здоровый оливковый оттенок. Его волосы – глянцево-черные, даже чернее угля, а ваши, друг мой, белы как снег».

Я подскочил от этих последних слов, как от удара током! Я что, действительно так изменился? Возможно ли, чтобы ужасы одной ночи в склепе произвели на меня такое страшное впечатление? Мои белые волосы? Мои?! Я едва мог поверить этому. Если это – правда, то, возможно, Нина не узнает меня или даже будет в ужасе от моего вида, даже у самого Гуидо могли бы возникнуть сомнения в том, что это я. Хотя в этом случае я смог бы легко доказать, что действительно являюсь графом Фабио Романи, даже если для этого мне придется показать склеп и мой собственный гроб. А в то время как я прокручивал все это в уме, старик, не знавший о моих чувствах, продолжал бормотать без умолку.

«Ах да, да! Он был прекрасным молодым человеком, сильным парнем. Раньше я радовался его силе. Он мог бы двумя пальцами переломить шею своей женушке – вот так! – и она не смогла бы произнести больше ни слова лжи в своей жизни! Я бы очень хотел, чтобы он сделал это, я даже ждал этого. И он несомненно сделал бы это, если бы остался в живых. Вот почему я так сожалею о его смерти».

Сдерживаясь чудовищным усилием воли, я заставил себя спокойно ответить этому проклятому старому мерзавцу.

«Почему вы так ненавидите графиню Романи? – спросил я строго. – Что она вам сделала?»

Он выпрямился, насколько был вообще способен это сделать, и посмотрел на меня округлившимися глазами.

«Что ж, послушайте! – отвечал он со странной ухмылкой в углу рта. – Я расскажу вам, почему я ненавижу ее. Да, я расскажу вам, потому что вы мужчина, и сильный мужчина. Мне нравятся сильные мужчины. Их иногда дурачат женщины – это верно, но они всегда могут отомстить. Я и сам был силен когда-то. Вы стары, но любите хорошую шутку, так что вы все поймете. Графиня Романи не причинила мне никакого вреда. Она только посмеялась однажды. Это случилось, когда ее лошади сбили меня на улице. Мне было очень больно, но я видел, как раздвинулись ее красные губы, показав белизну зубов. У нее детская невинная улыбка, скажут вам другие. Меня подобрали, а ее карета продолжила свой путь, ее мужа тогда не было рядом, – он бы поступил иначе. Но это не имеет значения, я говорю вам, что она смеялась, и тогда я сразу же заметил сходство».

«Сходство? – воскликнул я нетерпеливо, так как его рассказ меня раздражал. – Какое еще сходство?»

«Между нею и моей женой, – ответил торговец, уперев в меня свои жестокие глаза с возраставшим напряжением. – О да! Я знаю, какова любовь. Я знаю также, что Бог имел очень мало отношения к созданию женщины. Это произошло задолго до того, как Он смог отыскать Мадонну. Да, да, я знаю! Я говорю вам, что женился на создании, столь же красивом, как утро в весеннюю пору: с маленькой головкой, которая была похожа на цветок под тяжестью ее волос цвета солнечных лучей. А глаза! Словно у крошечного ребенка, когда тот ждет и просит вашего поцелуя. Однажды я уехал, а когда вернулся, то нашел ее сладко спящей… Да! На груди чернобрового уличного певца из Венеции, красивого парня и храброго, как молодой лев. Он увидел меня и вцепился мне в горло, а я повалил его и наступил коленом на грудь. Она проснулась и смотрела на нас – слишком испуганная, чтобы говорить или кричать – она только дрожала и тихонько стонала, как избалованный маленький ребенок. Я посмотрел вниз в глаза ее обессиленного любовника и улыбнулся. «Я не причиню вам боли, – сказал я. – Если бы она не согласилась, то вы бы не оказались в ее постели. Все о чем я прошу, это задержаться здесь еще ненадолго». Он молча глядел на меня. Я связал ему руку и ногу так, чтобы он не смог пошевелиться.

Затем взял свой нож и подошел к ней. Ее широкие голубые глаза ярко блестели, она умоляюще смотрела ими на меня и, воздев свои маленькие ручки, она дрожала и стонала. Я всадил острое блестящее лезвие глубоко в ее мягкую белую плоть, ее любовник мучительно закричал тогда, кровь из ее сердца хлынула темно-красным потоком, окрасив белую одежду. И, разбросав руки, она упала на подушки замертво. Я достал нож из ее тела и им же разрезал путы венецианского парня. Затем отдал нож ему.

«Возьми его, как напоминание о ней, – сказал я. – Через месяц она бы точно также предала и тебя».

«Он разбушевался, как сумасшедший. Выбежал и позвал жандармов. Конечно, меня судили за убийство, но это не было убийство, – это была справедливость. Судья нашел смягчающие вину обстоятельства. Естественно! У него была собственная жена. Он понял мой случай. Теперь вы знаете, почему я ненавижу ту изящную, украшенную драгоценными камнями женщину с Виллы Романи. Она точно такая же, как та, другая, которую я убил. У нее просто та же улыбка и невинные глаза. Я говорю вам снова, что сожалею о смерти ее мужа, мне тяжело думать об этом. Поскольку он сам убил бы ее со временем. Да! В этом я совершенно уверен!»

Глава 6

Я слушал его рассказ с болью в сердце, и ощущение ледяной дрожи пробегало по венам. Ведь мне казалось, что все, кто видел Нину, должны были любить и восхищаться ею. Правда, когда этот старик был случайно сбит ее лошадьми (обстоятельство, которое она никогда не упоминала при мне), то выглядело небрежным с ее стороны не остановиться и не узнать о его состоянии, но она ведь еще молода и беспечна. В этом случае, конечно, не могло быть преднамеренной жестокости. Я пришел в ужас оттого, что моя жена приобрела себе врага в лице этого старого бедного негодяя, однако я ничего не сказал, не желая выдавать себя. Он ждал реакции на свой рассказ, и мое молчание вызвало его нетерпение.

«Скажи теперь, друг мой! – потребовал он с детским нетерпением. – Неплохо я отомстил? Сам Господь Бог не смог бы сделать лучше!»

«Думаю, что ваша жена заслужила свою судьбу, – ответил я кратко, – но не могу сказать, что восхищаюсь вами, как ее убийцей».

Он стремительно повернулся ко мне, вскинув обе руки над головой в безумном порыве. Его голос повысился до какого-то придушенного вопля.

«Убийцей вы называете меня – ха! ха! – очень хорошо. Нет, нет! Это она убила меня! Я говорю вам, что умер в тот момент, когда я увидел ее спящей в объятиях любовника! Это она убила меня одним ударом. Дьявол вселился в мое тело и совершил быструю месть. Тот самый дьявол находится во мне и теперь: храбрый дьявол, сильный дьявол! Именно поэтому я не боюсь чумы: дьявол внутри меня отпугивает смерть. Когда-нибудь он оставит меня, – здесь его придушенный вопль понизился постепенно до слабого, утомленного тона. – Да, он выйдет из меня, и я найду темное место, где смогу спать. Я ведь немного сплю теперь». Он задумчиво наблюдал за мной.

«Вы знаете, – пояснил он почти мягко, – у меня очень хорошая память, а когда человек много думает, то не может спать. Это произошло много лет назад, но каждую ночь я вижу ее. Она приходит ко мне, протягивает свои маленькие белые ручки, я вижу пристальный взгляд ее голубых глаз, слышу краткие стоны ужаса. Каждую ночь, каждую ночь!» Он замолчал и смущенно провел руками по лбу. Затем, как человек, внезапно пробудившийся, он посмотрел, будто видел меня теперь впервые, и разразился низким хихиканьем.

«Что за штука, что за штука эта память! – он пробормотал. – Чудно, чудно! Знаете, я помнил все это и позабыл о вас! Но я знаю, чего вы хотите – костюм. Да, вам он очень нужен, а мне так же сильно нужны деньги. Ха, ха! И вам не нравится прекрасное пальто милорда Инглезе! Нет, нет! Я понимаю. Я найду вам что-нибудь, терпение, терпение!»

И он начал рыться среди множества вещей, которые были свалены в запутанную кучу в задней части магазина. Во время этого действа он выглядел столь изможденным и мрачным, что напомнил мне старого стервятника, наклоняющегося к падали, и все же было в нем также что-то жалкое. В некотором смысле я его пожалел: бедный слабоумный негодяй, чья жизнь исполнена такой злобой и горечью. Какая разная судьба была у нас с ним, думал я. Я пережил лишь одну короткую ночь мучений, каким же пустяком она выглядела по сравнению с его ежечасным раскаянием и страданием! Он ненавидел Нину за невнимательность. Несомненно, она была не единственной женщиной, существование которой раздражало его, вероятно, он был во вражде со всеми женщинами. Я наблюдал за ним с жалостью, когда он копался среди старой одежды, которая составляла весь его товар, и задавался вопросом, почему Смерть, не щадившая самых сильных людей в городе, таким безжалостным образом обходит стороной этого несчастного страдальца, для которого могила, конечно, стала бы самым желанным приютом. Наконец он обернулся с ликующим жестом.

«Нашел! – закричал он. – Эта вещь вам прекрасно подойдет. Вы случайно не добытчик кораллов? Вам понравится одежда рыбака. Вот она: красный пояс, шляпа – и все в отличном состоянии! Тот, кто носил это, был примерно вашего роста, так что на вас прекрасно сядет, и вы только посмотрите! Чумы здесь больше нет: море полностью смыло ее, и даже пахнет песком и водорослями».

Он расстелил грубую одежду передо мной. Я поглядел на нее безразлично.

«А бывший ее владелец тоже убил свою жену?» – поинтересовался я с милой улыбкой.

Старый тряпичник покачал головой и показал растопыренными пальцами знак полнейшего презрения.

«Только не он! Он был дураком. Убил самого себя».

«Как это произошло? Случайно или умышленно?»

«Хе! Хе! Он прекрасно знал, что делал. Это случилось всего пару месяцев назад. Он покончил с собой по милости одной черноглазой смуглянки, которая живет, здравствует и смеется все дни напролет в верховьях Сорретно. Парень отлучался в долгое плавание, привез ей в подарок жемчужные ожерелья и коралловые заколки для волос. Она обещала выйти за него замуж. Не успел он еще высадиться на пристань, как уже предложил ей свои подарки. Но она возвратила их обратно, сказав, что он ей наскучил. Просто надоел и все. Тогда он попытался образумить ее, но девушка разъярилась, как тигровая кошка. А я стоял среди небольшой толпы на набережной, наблюдая всю эту сцену. Ее черные глаза сверкали, она запечатала свой поцелуй на его щеке, ее грудь вздымалась так высоко, что, казалось, готова была разорвать корсет. Эта девка была всего лишь рыночной торговкой, а вела себя, словно королева. „Я от тебя устала! – говорила она. – Пошел прочь! Не желаю тебя больше видеть!“ Он был высоким и прекрасно сложенным, сильным малым, однако заколебался и побледнел, губы его задрожали. И, опустив голову, прежде чем кто-либо успел остановить его, он сиганул в воду прямо с помоста, и волны сомкнулись над ним, потому что он даже не пытался плыть. Он камнем пошел ко дну. А на следующий день его тело вынесло на берег, и я купил его одежду за два франка. Ну, а вам продаю за четыре».

«А что сталось с девчонкой?» – спросил я.

«О, она смеялась весь день, говорю вам. У нее каждую неделю новый любовник. Такая не станет переживать».

Я вытащил кошелек: «Беру этот костюм. Вы просите четыре франка, а я дам вам шесть, но за эти два дополнительных вы покажете мне укромный уголок, где я смог бы переодеться».

«Да, да, конечно! – старик даже весь задрожал при виде серебра, которое я для него отсчитал и положил на протянутую ладонь. – Все что угодно ради благородного путешественника! Вот комнатка, где я сплю: маленькая, зато здесь есть зеркало – ее зеркало – единственная память о ней, проходите!»

И он заторопился вперед, спотыкаясь и цепляясь за беспорядочные кучи одежды, разбросанные по всем углам, затем открыл маленькую дверь, которая была, казалось, вырезана в стене и привел меня в помещение вроде стенного шкафа с ужасным запахом, предоставив в мое распоряжение убогую кровать и один сломанный стул. Маленькое квадратное окошко пропускало достаточно света, чтобы осмотреть всю обстановку, а рядом с ним висело зеркало, бывшее когда-то красивым, обрамленное в старую серебряную раму немалой стоимости, однако на свое отражение я не осмелился взглянуть в тот момент. Старик показал мне с некоторой гордостью, что дверь в это узкое логово запиралась изнутри.

«Я сделал ключ и сам установил замок, – сказал он. – Смотрите, как красиво и надежно получилось! Да, я отлично знал свое дело – торговлю – до того самого утра, когда обнаружил ее в объятиях венецианского певца. После этого я позабыл все, что раньше знал, оно просто ушло от меня, и я так никогда и не понял почему. Вот ваш рыбацкий костюм. Переодевайтесь не спеша, закройте дверь, – вся комната к вашим услугам».

И старик оставил меня одного, кивнув несколько раз, изображая дружелюбие. Я последовал его совету и сразу же заперся. После этого я медленно подошел к зеркалу, висевшему на стене, и посмотрел на свое собственное отражение. Горькая острая боль пронзила меня. Глаз у торговца был верный, он сказал правду. Я выглядел стариком! Даже двадцать лет тяжелых страданий вряд ли изменили бы меня столь ужасным образом. Болезнь иссушила мое лицо и оставила на нем отметины сильной боли, мои глаза глубоко ввалились, и в то же время некая живость их выражения свидетельствовала о пережитых мною в склепе ужасах; мою голову теперь венчали белоснежно-седые волосы. Я теперь понял причину испуга того человека, который продал мне виноград на дороге этим утром. Мой вид был способен напугать любого. Да я и сам едва узнавал себя! Признают ли меня жена и друг Гуидо? Я в этом сомневался. И эта мысль так больно уколола меня, что слезы подступили к глазам, но я поспешно их отер.

«Фи на вас, Фабио! Будьте же мужчиной! – сказал я сам себе сердито. – Какая разница, в самом деле, черные ли волосы или белые? Кому какое дело до лица, если сердце осталось прежним? На мгновение, возможно, наша любовь померкнет от моего вида, но когда Нина узнает обо всех моих страданиях, не стану ли я тогда ей дороже, чем когда-либо? Одно ее нежное объятие с лихвой компенсирует все прошлые муки и вновь омолодит меня».

И, таким образом подбадривая свой упавший дух, я быстро облачился в костюм неаполитанского рыбака. Брюки оказались очень свободными и имели два огромных кармана, очень удачно пригодившиеся для того, чтобы сложить туда все сокровища. Когда мой поспешный туалет был завершен, я бросил еще один взгляд на зеркало, на сей раз с полуулыбкой. Действительно, я сильно изменился, но, тем не менее, я выглядел не так уж плохо. Яркий рыбацкий костюм отлично подошел мне, алая шляпа небрежно сидела на белоснежных локонах, которые плотно прикрывали мой лоб, и ожидание счастья скорой встречи придавало часть бывшего блеска моим запавшим глазам. Кроме того, я знал, что не останусь надолго в этом измученном жалком виде. Отдых и возможно даже перемена обстановки, несомненно, вернут округлость и свежесть моему лицу, и даже мои побелевшие волосы возвратят свой первозданный оттенок. Но что если они так и останутся седыми? Что ж, найдутся и те, кто оценит столь специфический контраст между лицом молодого человека и волосами старика.

Переодевшись, я открыл дверь душной комнатушки и позвал старого скрягу. Он подошел, как всегда согнувшись, но затем поднял глаза и воскликнул в восхищении.

«О пресвятая Мадонна! Вы просто красавчик, красавчик! О святой Иосиф! Такой широкоплечий и сильный! Немножко, чуточку вы, конечно, староваты, но вы были очень сильным в молодости».

Полушутя, чтобы посмеяться над его замечанием о мужественности, я закатал рукав рубашки, небрежно говоря:

«Что касается силы, то небольшая ее часть все еще со мной».

Он уставился, положив желтые пальцы на мою обнаженную руку с интересом и удивлением, словно вампир, и ощупал мои мышцы с ребяческим, почти плаксивым восхищением.

«Великолепно, великолепно! Как железная, вы только посмотрите! Да вы легко убьете любого. Ах, и я был таким же сильным когда-то. Я отлично умел обращаться с мечом. Хорошим клинком я мог разрезать семикратно сложенный шелк с одного удара, да так, что ни одна нить не выскочит наружу. Да, так же легко, как масло. Вы тоже могли бы сделать это, если бы захотели. Это умение зависит от руки, от сильной руки, которая убивает одним ударом».

И он посмотрел на меня пристально своими маленькими мутными глазками, как будто стремился узнать больше о моем характере. Я резко отвернулся и привлек его внимание к одежде.

«Знаете, – сказал я беззаботно, – у вас может оказаться кое-что еще для меня полезное, хоть и недорогое. Вот еще три франка, мне нужны какие-нибудь носки и обувь, которые, надеюсь, найдутся у вас здесь».

Он исступленно сжал руки и начал изливать потоки похвалы за эту неожиданную дополнительную сумму денег, благодаря всех святых за то, что он и весь его магазин имели честь послужить столь щедрому незнакомцу. Все требуемое он сразу же отыскал. Я обулся и поднялся полностью готовый вернуться домой в любой момент, однако решил не делать этого днем. Ведь мой столь сильно изменившийся облик мог поразить жену при внезапном появлении. Женщины очень чувствительны, а моя новая внешность стала бы нервным потрясением, которое могло дурно повлиять на нее. Мне стоило дождаться заката, затем подойти к дому обходным путем, о котором я знал, и попытаться поговорить с одним из слуг. Я даже мог бы встретить своего друга Гуидо Феррари, чтобы он аккуратно сообщил Нине радостную новость о моем воскресении из мертвых, подготовив ее таким образом к моей новой внешности. И в то время как эти мысли проносились в моей голове, старый барахольщик задумчиво разглядывал меня, словно ворон, склонив голову набок.

«Вы куда-то направляетесь?» – спросил он с некой застенчивостью.

«Да, – ответил я, – направляюсь».

Он положил руку мне на рукав, удерживая его, и сверкнул злобными глазками.

«Скажите мне, я сохраню это в тайне. Вы направляетесь к женщине?»

Я смотрел вниз на него, наполовину презрительно, наполовину весело и отвечал:

«Да, я направляюсь к женщине».

И он тихо рассмеялся отвратительным смехом, который исказил его облик и затряс его тело в конвульсиях.

Я глядел на него с отвращением и, стряхнув его руку, направился к выходу. Старик быстро хромал позади меня, вытирая слезы, которые выступили на его глазах от смеха.

«Идете к женщине! – хихикал он. – Ха, ха! Вы – не первый и не последний! Идете к женщине! Это хорошо, это здорово! Идите же к ней! Вы сильны, рука у вас твердая! Идите к ней, найдите, и убейте! Да, да! Вам это будет проще простого! Идите и убейте ее!»

Он стоял на пороге своей низкой двери и тыкал в меня пальцем, его чахлая фигура и злобное лицо напоминали мне одного из карликовых демонов Генриха Гейне, которые изображались у него изливающими огонь на головы святых. Я пожелал ему хорошего дня безразличным тоном, однако не получил ответа и медленно побрел прочь. Один раз оглянувшись, я видел его все еще стоящим в дверном проеме, продолжавшим говорить и гримасничать, в то время как согнутыми пальцами он делал знаки в воздухе, как будто поймал невидимое существо и душил его. Я вышел на широкую улицу с последними словами старика, звучавшими в моих ушах: «Идите и убейте ее!»

Глава 7

Тот день тянулся бесконечно долго, и я бродил бесцельно по городу, встречая некоторые знакомые лица среди наиболее богатых жителей. Напуганные холерой они или держались группами, или оставались взаперти под защитой своих домов. Куда бы я не шел, везде виднелись ужасные последствия чумы. Почти на каждом углу мне встречалась похоронная процессия. Однажды я набрел на группу людей, которые стояли в открытых дверях дома, пытаясь засунуть тело умершего в гроб, который был слишком мал для него. Было нечто действительно ужасное в их способе обращения: когда они согнули руки и ноги, а затем втиснули плечи покойника внутрь, можно было слышать, как затрещали его кости. Я смотрел с минуту на эту зверскую процедуру и затем сказал вслух:

«Вы бы сначала убедились в том, что он точно мертв».

Гробовщик посмотрел на меня с удивлением, мрачно усмехнувшись, и торжественно произнес: «Клянусь Богом, что если бы это было не так, то я лично свернул бы его проклятую шею ради его же блага! Но холера никогда не терпит неудач, он точно мертв, взгляните сами!» И он постучал головой покойника о стенки гроба с меньшим раскаянием, чем если бы это была деревянная болванка. От этого вида меня передернуло, я повернулся и не прибавил ни слова.

Оказавшись на одном из самых оживленных перекрестков, я заметил несколько отдельных групп людей, которые нетерпеливо и смущенно поглядывали друг на друга, тихонько переговариваясь. Их шепот достиг моих ушей: «Король! Король!» Все головы были повернуты в одном направлении, и я тоже остановился и посмотрел туда же. Важно шагая в окружении нескольких господ с серьезными лицами, я увидел бесстрашного монарха Италии, Хумбрето – того, чья личность не может не восхищать. Он объездил с визитами все самые мерзкие уголки города, где чума бушевала с наибольшей свирепостью, причем у него не было иной защиты от инфекции, кроме сигареты во рту. Он шел легким и уверенным шагом героя, его лицо было несколько печально, как будто страдания подданных сильно давили на его сочувствующее сердце. Я почтительно обнажил голову, когда он проходил мимо, и его острые добрые глаза, остановились на мне с улыбкой.

«Вот субъект, достойный кисти художника, этот беловолосый рыбак!» – услышал я его слова, сказанные одному из сопровождавших лиц. Я чуть было не выдал себя. Мне захотелось выпрыгнуть вперед, броситься ему в ноги и рассказать всю свою историю. Мне показалось одновременно жестоким и несправедливым то обстоятельство, что он – мой король – не признал меня, меня, с кем он говорил так часто и так сердечно. Ведь когда я приезжал в Рим, что случалось ежегодно, то под сводами Королевского Дворца собиралось немного столь почетных и желанных гостей, как граф Фабио Романи. И тогда я задался глупым вопросом: кем же был Фабио Романи? Того галантного весельчака с изысканными манерами, казалось, больше не существовало. «Беловолосый рыбак» узурпировал теперь его место под солнцем. Однако хотя я думал об этих вещах, я все же воздержался от обращения к королю. Повинуясь некому внезапному порыву, я последовал за королем на расстоянии, так же как и многие другие.

Его Величество прогуливался по самым отвратительным улицам с той же беззаботностью, как если бы он наслаждался видами розового сада. Он спокойно заходил в самые грязные лачуги, где лежал мертвец или умирающий; он говорил слова доброжелательной поддержки убитым горем и напуганным скорбящим, которые смотрели на монарха сквозь слезы с удивлением и благодарностью. Серебро и золото деликатно передавалось в руки страдающих бедняков, а самые тяжкие случаи получали личное внимание королевских благотворителей и непосредственную помощь. Матери с младенцами на руках становились на колени, чтобы просить королевского благословения, и чтобы успокоить их, он благословлял со скромным замешательством, как будто не считал себя достойным этого, но все же с родительской нежностью, которая бесконечно трогала сердца людей. Одна девочка с черными волосами и с дикими глазами бросилась на землю прямо перед королем, поцеловала его ноги и затем подпрыгнула с жестом триумфа.

«Я спасена! – кричала она. – Чума не ходит одной дорогой с королем!»

Хумберто улыбнулся ей, как снисходительный отец испорченной дочери, но не сказал ни слова и продолжил свой путь. Группа мужчин и женщин, стоявшая у порога одной бедно выглядевшей лачуги дальше по улице, привлекла внимание монарха. Какой-то бурный спор шел между ними: два или три похоронщика громко ругались друг с другом, какая-то женщина горько плакала, а между ними стоял открытый гроб, будто в ожидании того, кто займет место внутри. Один из королевских сопровождающих объявил о его приближении, вслед за этим многоголосая толпа замолчала, мужчины обнажили головы, а женщины прекратили рыдания.

«Что здесь происходит, друзья мои?» – спросил их монарх чрезвычайно мягко.

На минуту воцарилось молчание, гробовщики выглядели угрюмыми и смущенными. Затем одна женщина с добротным толстым лицом и красными от плача глазами протолкнулась сквозь толпу и выступила вперед.

«Пусть святая Дева Мария и все святые благословят Ваше величество! – вскричала она с чувством. – А что касается происходящего здесь, то было бы отлично, если бы эти бессовестные свиньи, – она указала на похоронщиков, – оставили нас в покое хоть на один час! Девочка мертва, Ваше Величество! И Джованни, бедный парень! Никак не хочет отдавать тело! Он держит ее обеими руками, о Дева Мария! Вы только подумайте! А она умерла от холеры, и что бы мы ни делали, он не хочет отпускать ее, а они приехали забрать тело для похорон. Если мы силой отберем у него тело, то он, бедняжка, наверняка сойдет с ума. Всего лишь один час, Ваше Величество, всего один, и затем придет святой отец, который сумеет убедить Джованни лучше, чем мы».

Король поднял руку в командном жесте, небольшая толпа расступилась перед ним, и он вошел внутрь убогой лачуги, где лежало тело, ставшее причиной спора. Слуги последовали за ним, и я тоже занял угол у самой двери. Открывшаяся сцена была так ужасна, что мало кто мог бы равнодушно смотреть на нее; сам Хумберто, Король Италии, обнажил голову и остановился в молчании. На бедной убогой кровати лежало тело девушки в самом расцвете юности, еще нетронутое следами разрушающей смерти, которая уже унесла ее душу. Ее можно было принять за спящую, если бы не окоченевшие руки и ноги и не восковая бледность ее лица. Прямо поперек ее тела, почти закрывая его собою, лежал человек, словно упавший здесь бездыханно. Он и впрямь мог быть уже мертв, несмотря на то, что его тело все еще выказывало признаки жизни. Его руки крепко сомкнулись на безжизненном теле девушки, лицо скрывалось на ее холодной груди, которая больше никогда не ответит на его нежность. Прямой солнечный луч пробивался через окно, освещая всю эту сцену внутри маленькой темной комнатки: два распростертых тела на кровати, прямую фигуру сострадающего короля и тревожные лица небольшой толпы людей, стоявших вокруг него.

«Видите, вот так он и лежит с прошлой ночи, когда она умерла! – прошептала женщина, которая прежде говорила. – Его руки держат крепко, словно железный обруч, – мы не можем даже разжать пальцы!»

Король подошел. Он тронул плечо несчастного влюбленного. Его голос, исполненный удивительной мягкости, прозвучал в ушах слышавших его людей, как ноты чарующей музыки: «Сын мой!»

Ответа не было. Женщины, тронутые вкрадчивым тоном короля, начали всхлипывать, и даже мужчины обронили несколько слезинок. Монарх заговорил снова: «Сын мой! Я твой король. Ты не поприветствуешь меня?»

Мужчина поднял голову с груди тела любимой девушки и удивленно воззрился на короля. Его измученное лицо, запутанные волосы и дикие глаза производили впечатление, словно он долго блуждал в лабиринте ужасных видений, от которых не было никакого спасения, кроме самоубийства.

«Вашу руку, молодой человек!» – кратко сказал монарх тоном главнокомандующего армии.

Очень медленно и неохотно, как будто его вынуждало к действию какое-то странное магнетическое влияние, которому не было власти противостоять, он отнял правую руку от мертвого тела, которое сжимал так неуступчиво, и протянул ее, подчиняясь своему повелителю. Хумберто крепко пожал ее и удержал на мгновение, сказав бедняге уверенно и просто:

«Любовь не знает смерти, друг мой!»

Глаза молодого человека встретились с его, застывший рот смягчился и, неистово вырвав свою руку, он разразился страстным плачем. Хумберто сразу же обхватил его и с помощью своих слуг оторвал от кровати и увел подальше, словно послушного ребенка, хотя и продолжавшего судорожно рыдать на ходу. Прорвавшиеся слезы спасли его разум и, вероятно, его жизнь. Восторженные аплодисменты приветствовали доброго короля, когда он прошел через небольшую толпу людей, которые стали свидетелями всего происшедшего. Поприветствовав их кратким спокойным поклоном, он покинул дом и подал знак гробовщикам, которые все еще ждали снаружи, что они теперь могли выполнить свой печальный долг. Король тогда пошел дальше по городу, сопровождаемый такими сердечными благословениями и похвалами, какие не смог бы заслужить даже величайший завоеватель, вернувшийся с победой из сотни сражений. Я провожал его фигуру взглядом до тех пор, пока он не скрылся из виду. Я почувствовал прилив сил от одного только присутствия этого героя, человека, который действительно был королем до мозга костей. И сам я был дворянином королевских кровей, находился под властью патрона, которого мало кто мог превзойти в мудрости и здравомыслии. Однако такие же дворяне, как и я, прилагают руку к свержению достойного монарха, объявляя его тираном, будь он хоть сто раз коронован до этого!

Поистине мало правителей похожи на Хумберто, Короля Италии! Даже сейчас, когда я вспоминаю о нем после всех страданий, мое сердце наполняется теплом, а его образ предстает высшим воплощением той Благотворной Силы, что окружает себя чистым светом бескорыстного совершенства. Он был истинным солнцем Италии, воплощением справедливости, его лицо улыбается сладкой улыбкой самых счастливых и возвышенных дней этой страны. Тех дней, когда ее дети были великими просто потому, что они были искренними и усердными.

Главная ошибка современных людей заключается в том, что мы не прилагаем сердца к тому, что делаем. Мы редко любим нашу работу за сам ее процесс. Мы выполняем ее исключительно ради тех материальных благ, которые за нее получаем. И здесь кроется причина всех неудач. Даже друзья не станут помогать друг другу, если не смогут извлечь из этого собственную выгоду: верность нынче является исключением из правил, а искренних друзей считают слабыми глупцами.

Как только король исчез из виду, я также покинул сцену произошедшей трагедии. У меня появилось намерение заглянуть в небольшую таверну, куда меня принесли заболевшим. После недолгих поисков я нашел ее. Дверь была открыта. Я заметил толстого владельца Пьетро, натиравшего свои стаканы, будто он никогда и не прекращал этой работы. И здесь же, в том же углу стояла деревянная скамья, на которой я лежал и, как считали, умер. Я зашел внутрь. Хозяин поднял глаза и поприветствовал меня. Я возвратил приветствие и заказал кофе с булочкой. Сидя беззаботно за одним из маленьких столиков, я развернул газету, пока он суетился в поспешности, чтобы обслужить меня. Протирая чашку и блюдце для меня, он сказал, оживленно:

«Вы прибыли из долгого плавания, друг мой? Удачная рыбалка?»

На секунду я смутился и не знал, что ответить, но затем призвал свое остроумие на помощь и кивнул положительно.

«А у вас как дела? – сказал я весело. – Что там с холерой?»

Хозяин печально покачал головой.

«О, святой Иосиф! Не говорите мне о ней. Люди мрут как мухи. Вот только вчера, – кто бы мог подумать!»

И он глубоко вздохнул, когда наливал горячий кофе, и покачал головой еще более жалостно, чем до этого.

«Что? Что случилось вчера? – спросил я, хотя и отлично знал, что он мне сейчас расскажет. – Я в Неаполе незнакомец и совсем не знаю новостей».

Вспотевший Пьетро положил свой толстый большой палец на мраморную столешницу и тем самым выказал задумчивость.

«Вы никогда не слышали о богатом графе Романи?» – спросил он.

Я отрицательно покачал головой, опустив взгляд в чашку с кофе.

«А, ну что ж! – продолжил он. – Это уже не важно – ведь его больше нет в живых. Все кончено! Но он был богат, как король, и говорят, что сами святые спустились вниз забрать его душу. Преподобный Чиприано Бенедиктинец принес его сюда вчера утром, пораженного чумой, и через пять часов он был уже мертв, – здесь владелец таверны поймал комара и убил его. – Ах! Так же мертв, как и это насекомое! Да, он лежал вот на этой самой скамье перед вами. Похоронили его еще до заката. Это было как дурной сон!»

Я изо всех сил притворялся полностью увлеченным разрезанием хлеба и масла.

«Не нахожу ничего особенного в этом случае, – сказал я безразлично. – То, что он был богат, еще ничего не значит: и богатые, и бедные одинаково умирают».

«И это – правда, чистая правда, – закивал Пьетро, – и все богатство преподобного Чиприано не спасло его».

Я замер, но быстро овладел собой.

«Что вы хотите этим сказать? – спросил я как можно более беспечно. – Вы говорите о каком-то святом?»

«Ну, если он не был канонизирован в святые, то, несомненно, этого заслуживает, – последовал ответ. – Я говорю о преподобном святом отце Бенедиктинце, который принес сюда умирающего графа Романи. Он не знал тогда, что Господь очень скоро приберет и его самого».

Я почувствовал, что задыхаюсь.

«Он что, умер?» – воскликнул я тогда.

«Умер как мученик! – отвечал Пьетро. – Он заразился чумой, полагаю, от графа, так как оставался при нем до самого конца. О, он еще сбрызгивал святой водой его тело и положил свой собственный серебряный крест в его гроб. Затем он отправился на Виллу Романи, взяв с собой личные вещи графа: часы, кольцо, портсигар. Он не мог оставаться спокойным, пока не передал все это молодой графине и не рассказал ей о смерти мужа».

«Бедная моя Нина!» – подумал я. И затем спросил с праздным любопытством: «Она, должно быть, страшно опечалилась?»

«Откуда мне знать? – ответил хозяин, пожимая большими плечами. – Преподобный отец ничего не сказал, кроме того, что она упала в обморок. Но что из этого? Женщины от всего падают в обморок: и от трупа, и от мыши. Как я сказал, отец Чиприано был на похоронах графа и не успел еще вернуться оттуда, как уже занемог от болезни. И этим утром он умер в монастыре, пусть душа его покоится с миром! Я услышал эту новость только час назад. Ах! Он был святым человеком! Он пообещал мне теплый уголок в Раю, и я знаю, он сдержит свое слово так же верно, как сам Святой Петр».

Я отложил в сторону нетронутую еду. Она в тот момент вызывала у меня отвращение. У меня на глазах стояли слезы по этому благородному человеку, всегда готовому к самопожертвованию. Одним героем стало меньше в этом мире трусливых, малодушных людей! Я молчал, погрузившись в тяжкие мысли. Хозяин таверны смотрел на меня озадаченно.

«Вам не нравится кофе? – сказал он в конце концов. – Или нет аппетита?»

Я заставил себя улыбнуться.

«Нет, ваши слова могут отбить аппетит у любого. В Неаполе что, люди больше ни о чем не говорят, кроме как о смерти и мертвецах?»

Пьетро примирительно отвечал мне:

«Что ж, действительно! Очень мало сейчас других тем. Но что поделать, друг мой? Кругом чума и на все воля Божья».

И когда он еще произносил последние слова, мой взгляд упал на фигуру человека, который спокойно прогуливался мимо двери таверны. Это был Гуидо Феррари – мой друг! Я хотел было выбежать и заговорить с ним, но что-то в его взгляде и манерах остановило меня. Он шел очень медленно, куря сигару, на лице блуждала улыбка, и к его пальто была пришпилена недавно сорванная роза сорта «Слава Франции», подобная тем, которые росли в изобилии на верхней террасе моей виллы. Я уставился на него, когда он прошел мимо, и мои чувства подверглись своего рода шоку. Он выглядел совершенно счастливым и спокойным, даже более счастливым, чем когда-либо, и при всем этом он отлично был осведомлен о том, что я – его лучший друг – умер только вчера! И с этим недавним горем на сердце он мог улыбаться, как человек, идущий на праздник, и носить розу кораллового цвета, чем, конечно, не выказывал никаких признаков траура!

На минуту я почувствовал острую боль, а затем рассмеялся над собственной чувствительностью. В конце концов, что следовало из его улыбки или этой розы! Человек не всегда в ответе за выражение своего лица, а что касается цветка, то он мог взять его на ходу, не задумываясь, или еще более вероятно, что это подарок малышки Стелы, от которого он не мог отказаться. Он не выказывал признаков горя? Это правда, но подумайте сами, я умер только вчера! У него просто не было времени на то, чтобы соблюсти все приличествующие знаки траура, которые нам навязывает общественная традиция, но которые отнюдь не доказывают внутреннего сердечного сочувствия. Удовлетворенный такими рассуждениями я не сделал попытки следовать за Гуидо, позволив ему продолжить свой путь, не подозревая о моем существовании. Подожду до вечера, думал я, тогда все и выяснится.

Я повернулся к хозяину таверны: «Сколько с меня?»

«Ну что вы, друг мой! – ответил он. – Я никогда не был мелочен по отношению к рыбакам, но времена сейчас тяжелые, и в следующий раз мне, возможно, нечего будет предложить вам на завтрак. Долгие годы служил я вашему брату, и преподобный Чиприано, покинувший нас, говорил мне, что Святой Петр мне все это зачтет. Мадонна и правда посылает особое благословение, когда кто-либо делает добро рыбакам, потому что все святые апостолы были рыбаками или торговцами, и я бы не хотел утратить ее доверия. И все же…»

Я засмеялся и дал ему франк. Он быстро сунул его в карман и мигнул глазами.

«А я думал, что у вас за душой и франка не найдется, – он кивнул с честностью, столь редкой среди неаполитанцев, – но святые небеса возместят вам это, не сомневайтесь!»

«Я в этом уверен! – сказал я весело. – До свидания, мой друг! Желаю вам успеха и благоволения святой Покровительницы!»

На это пожелание, бывшее, как я знал, общепринятым среди всех сицилийских моряков, добрый Пьетро ответил с любезной сердечностью, пожелав мне удачи в следующем плавании, и вновь вернулся к полировке стаканов. А я провел оставшуюся часть дня, прогуливаясь по немноголюдным улицам города, нетерпеливо ожидая заката, который, как широкое знамя победы, должен был стать сигналом моего безопасного возвращения к любви и счастью.

Глава 8

Наконец он настал, этот благословенный долгожданный вечер. Мягкий бриз дул, охлаждая раскаленный воздух после дневного зноя, и приносил с собой ароматы тысячи цветов. Небо окрасилось предзакатными красками, безмолвный как зеркало залив отражал все великолепие цветов с невероятным блеском, который удваивал их очарование. Каждая капля крови во мне горела страстным нетерпением, но я все еще сдерживал себя. Я ждал, пока солнце опустится в зеркальные воды, пока его великолепный румянец, сопровождающий закат, не побледнеет в те тусклые эфирные оттенки, которые походят на тонкие драпировки, спадающие с ангельских крыльев. Я ждал, пока желтый круг полной луны не поднимется неспешно из-за края горизонта – и, наконец, неспособный более удерживать себя, я направился хорошо известной мне дорогой, восходящей к Вилле Романи.

Мое сердце бешено колотилось, руки и ноги дрожали от волнения, шаги были нетерпеливыми и поспешными, – никогда этот путь не казался мне таким длинным. Наконец я достиг больших ворот – они были заперты на замок – рельефные львы рассмотрели меня с оскалом. Я слышал плеск и звучание фонтанов во дворе, ароматы роз наполняли каждый мой вздох. Наконец-то я дома! Я улыбнулся, все мое тело дрожало в предвкушении и предвосхищении. Однако я не собирался входить через главные ворота, я лишь довольствовался одним долгим любящим взглядом и затем свернул влево, где были ворота поменьше, ведущие на аллею из дубов и сосен, перемежающихся апельсиновыми деревьями.

Это была моя любимая дорога, отчасти благодаря ее приятной тенистости даже в самый жаркий полдень, а отчасти оттого, что ею редко пользовались другие члены нашего домашнего хозяйства. Гуидо иногда прогуливался со мной там, но чаще я был один, и я любил шагать в тени деревьев, увлекшись чтением какой-нибудь любимой книги или предаваясь восхитительному безделью, погрузившись в собственные мечты. Дорожка огибала виллу по кругу и заканчивалась у ее дальнего крыла. Ступив на нее, я надеялся осторожно приблизиться к дому и там тихонько переговорить с Ассунтой – няней, которая ухаживала за маленькой Стелой и которая также была старой проверенной слугой, на чьих руках моя мать испустила свой последний вздох.

Темные деревья торжественно шелестели, когда я быстро, но мягко ступал по знакомой, поросшей мхом тропе. Вокруг было очень тихо, лишь иногда соловьи разражались переливающимися мелодиями, а затем вдруг затихали, как будто благоговея перед тенями тяжелых сплетающихся ветвей, через которые лунный свет мерцал, рисуя странные и фантастические образы на земле. Облако светлячков отделилось от зарослей лавра и искрилось в воздухе, как драгоценные камни из короны королевы. Нежные ароматы витали в воздухе вокруг, исходящие от апельсиновых деревьев и покачивающихся ветвей белого жасмина.

Я поспешил вперед; мое настроение поднималось по мере приближения к дому. Я был полон сладкого ожидания и томительной тоски, я очень хотел сжать свою любимую Нину в объятиях, встретить прекрасный сияющий взгляд ее нежных глаз. Я спешил крепко пожать руку Гуидо. А что касается Стелы, я знал, что дочка будет в постели в этот час, но, тем не менее, я думал, что ее стоит разбудить ради того, чтобы она увидела меня. Я чувствовал, что мое счастье будет неполным, пока я не поцелую ее маленькое ангельское личико и не приласкаю завитки ее золотых волос.

Но, тише, что это мне послышалось? Я остановил свой быстрый шаг, словно меня удерживала чья-то невидимая рука, и стал напряженно вслушиваться. Этот звук разве не был похож на подрагивающий раскат веселого сладкого смеха? Дрожь потрясла меня с головы до пят. Это был смех моей жены, я отлично знал его серебристый перезвон. Мое сердце похолодело, и я замер в нерешительности. Как могла она так весело смеяться, считая меня погибшим, мертвым и потерянным для нее навсегда. Внезапно я заметил мелькание белой одежды среди деревьев и, повинуясь некоему импульсу, мягко отступил в сторону, скрываясь позади плотной стены листвы, через которую мог видеть все, оставаясь при этом незамеченным.

Четкий смех еще раз прозвучал в тишине, и его звон пронзил мой разум, как острый меч! Она была счастлива, даже весела, она блуждала здесь в лунном свете с радостным сердцем, в то время как я ожидал найти ее взаперти нашей комнаты или стоящей на коленях в часовне перед образом Святой Долороссы, в слезах молящейся об упокоении моей души. Да, я ждал именно этого, ведь мы, мужчины – такие глупцы, когда влюблены! Внезапно ужасная мысль поразила меня. Может, она сошла с ума? Могло ли горе и внезапность моей смерти настолько поразить ее нежный разум? Она бродила о, бедное дитя, как Офелия, не зная, куда направляется, а ее очевидная веселость была на самом деле фантазией воспаленного мозга? Я задрожал от этой мысли и стал всматриваться с тревогой сквозь немного раздвинутые ветви.

Две фигуры медленно приближались: моя жена и мой друг, Гуидо Феррари. Ничего странного, скорее наоборот, все так и должно быть, ведь Гуидо для меня почти как родной брат. Он просто обязан был всеми силами успокоить и поддержать Нину. Но что я вижу? Правильно ли я понимаю, что она просто опирается на его руку, тесно прижимаясь, чтобы не упасть, или… О Боже!

Мучительный крик боли едва не сорвался с моих губ! Отчего я не умер? Лучше бы я вообще не выбирался из того гроба, в котором так мирно покоился! Все ужасы смерти и пережитые страдания в склепе казались мне теперь ничтожным пустяком в сравнении с кошмаром, который открывался моим глазам! Память об этом по сей день терзает мой разум неугасимым пламенем, и моя рука непроизвольно сжимается в тщетной попытке прогнать прочь всю яростную горечь того момента. Я не представляю, каким усилием воли мне удалось обуздать ту убийственную свирепость, которая зародилась внутри меня тогда, как я заставил себя оставаться безмолвным и неподвижным в своем убежище. Однако мне это удалось. Я напряженно ожидал продолжения этой несчастной комедии и молча наблюдал свое предательство! Моя честь получила смертельный удар от тех двух человек, которым я доверял больше всех на свете, и все же я не выдал себя.

Они – Гуидо Феррари и моя жена – подошли так близко к моему убежищу, что я мог заметить каждый жест и расслышать каждое сказанное ими слово. Парочка остановилась буквально в трех шагах: его рука обнимала ее за талию, а она небрежно держала его за шею, положив голову на плечо. Именно так эта женщина тысячу раз прогуливалась и со мной! Она была одета во все белое, за исключением одного пятна насыщенного цвета около ее сердца – красной, как кровь, розы. Она крепилась алмазной булавкой, которая ярко сверкала в лунном свете. Дикая мысль пришла мне в голову: вместо этой розы там должна была быть настоящая кровь, а вместо серебряной булавки – добротная сталь острого кинжала! Но так как у меня не было оружия, то я просто стоял и молча смотрел на нее сухими глазами. Она выглядела великолепно, восхитительно прекрасной! Ни следа горя не омрачило веселости ее лица: ее глаза были так же нежно прозрачны и нежны, как и прежде, ее губы сияли искренней улыбкой, столь сладкой и невинно доверчивой! Она заговорила – о Небо! – и привычное очарование музыки ее голоса заставило мое сердце подпрыгнуть в груди.

«Ах ты глупый Гуидо! – сказала она томным шутливым тоном. – Что бы с нами было, если бы Фабио не умер столь внезапно?»

Я с нетерпением ожидал ответа. Гуидо легко рассмеялся.

«Он бы никогда ни о чем не догадался! Ты была слишком умна для него, малышка. Кроме того, его собственное тщеславие защищало его, ведь он был столь высокого мнения о себе, что никогда бы и не подумал, что ты можешь увлечься другим мужчиной».

Моя жена – безупречный алмаз чистой женственности – вздохнула полубеспечно.

«Я рада, что он мертв! – пробормотала она. – Но, мой Гуидо, ты неблагоразумен. Тебе не стоит так часто появляться здесь – слуги будут болтать! К тому же я должна буду носить траур следующие полгода, и еще много всяких забот предстоит».

Рука Гуидо поиграла с драгоценным колье, которое было на ней, он наклонился и поцеловал то место, где покоился его центральный алмаз. Снова и снова, о Боже! «Не беспокойтесь о назойливых общественных приличиях, пусть они не мешают вашему удовольствию! Не стесняйтесь покрыть эту белую плоть дюжиной нежных поцелуев, ведь это – общественное достояние! Десятком поцелуев больше или меньше – не имеет значения!» – так думал я в безумии, сидя за деревьями, и звериная ярость внутри меня заставляла кровь стучать в висках, как сотню молотков.

«Что ж, любовь моя, – отвечал Гуидо, – мне почти жаль, что Фабио умер! Пока он был жив, то превосходно играл роль защитного экрана: находясь в полном неведении, он был истинным хранителем приличия наших отношений, как никто другой не смог бы лучше!»

Одна ветка, скрывавшая мое присутствие, треснула и надломилась. Моя жена замерла и тревожно оглянулась.

«Тише! – сказала она нервно. – Его только вчера похоронили и говорят, что порою призраки возвращаются. И эта аллея тоже – лучше бы мы вообще сюда не приходили, ведь это было его любимое место для прогулок. Кроме того, – прибавила она с оттенком сожаления в голосе, – он все же отец моего ребенка, тебе следует подумать об этом».

«Ради Бога! – неистово вскричал Гуидо. – Разве я не думаю об этом? Ах, я проклинаю его за каждый поцелуй, который он украл у твоих губ!»

Я ошеломленно слушал. Это уже была какая-то новая статья семейного кодекса! Мужья были ворами, которые крали поцелуи, зато любовники имели право на честные объятия! О, мой дорогой друг, мой почти что брат, вы висели на волоске от смерти в тот момент! Если бы только вы могли видеть мое побледневшее лицо среди ветвей, могли почувствовать всю силу ярости, овладевшую мною тогда, то ваша жизнь показалась бы не стоящей и копейки!

«Зачем ты вышла за него замуж?» – спросил он после небольшой паузы, в течение которой он поигрывал с белокурым локоном, лежавшим на ее груди.

Она подняла глаза в порыве некого протеста и пожала плечами.

«Почему? Потому что я устала от монастыря и от всех этих глупых высокопарных поучений монахинь, а также из-за того, что он был богат, а я – чертовски бедна. Для меня бедность невыносима! К тому же, он любил меня. – И здесь ее глаза сверкнули злобным огоньком. – Да, он был просто без ума от меня и еще…»

«Ты была влюблена в него?» – спросил Гуидо почти яростно.

«Ну, что ты! – прыснула она с выразительным жестом. – Думаю, что я любила первую неделю или даже две. Настолько же, насколько вообще можно любить мужа. Зачем вообще люди женятся? Ради комфорта, денег, положения в обществе – и он давал мне все это, как ты знаешь».

«В таком случае, ты бы ничего не потеряла, выйдя за меня», – сказал он ревниво.

Она рассмеялась, нежно положила свою маленькую белую ручку, поблескивающую кольцами, и прикрыла его губы.

«Конечно же нет! Кроме того, я разве сказала, что собираюсь за тебя замуж? Ты хорош в качестве любовника, но в роли мужа – я не уверена. И теперь я свободна! Могу делать все что захочу, а я хочу насладиться своей свободой и еще…»

Она не успела закончить фразу, так как Феррари схватил ее и прижал к груди и удерживал, словно в тисках. Его лицо загорелось страстью.

«Послушай, Нина! – произнес он хрипло. – Тебе не стоит играть со мной! Видит Бог, не нужно! Я уже достаточно натерпелся от тебя. Когда я впервые тебя увидел в день вашей свадьбы с этим несчастным дураком Фабио, то влюбился в тебя, как сумасшедший, до злости. Но я не раскаиваюсь в этом ни на минуту. Я ведь знал, что ты женщина, а не ангел. И ждал своего часа. И вот, он настал, и я нашел тебя. Я рассказал о своей любви, когда еще не прошло и трех месяцев с твоей свадьбы. И увидел в тебе ответное желание, готовность, даже жажду быть со мной! Ты сама отдалась мне и знаешь об этом! Ты вся трепетала от моего взгляда, прикосновения и слов, ты дала мне все, чего я хотел. Зачем же теперь искать оправданий? Ты принадлежала мне не меньше, чем Фабио, нет, даже больше! Ведь меня ты любишь, как сама только что сказала, так что ты не посмеешь обмануть меня так, как обманывала своего мужа. Говорю, ты не посмеешь! Я никогда не жалел Фабио, никогда: его так легко было обмануть, а женатый мужчина не имеет права на наивность, наоборот, он всегда должен оставаться подозрительным и стоять на страже. Если он на минуту утратит бдительность, то пусть потом винит сам себя за то, что его честь пошла по рукам как детский игрушечный мяч. Я повторяю еще раз, Нина, ты – моя! И клянусь, ты никогда от меня не сбежишь!»

Порывистые слова быстро слетали с его губ, а глубокий музыкальный голос звучал повелительно, утопая в неподвижности вечернего воздуха. Я горько улыбнулся, когда слушал его. Она яростно забилась в его руках.

«Пусти! – крикнула она. – Ты груб, ты делаешь мне больно!»

Он немедленно освободил ее. Насилие его объятий повредило розу, которую она носила, и ее темно-красные лепестки осыпались вниз один за другим, на землю к ее ногам. Глаза Нины вспыхнули обидой, и хмурое выражение перечеркнуло линию прекрасных бровей. Она отвела свой взгляд в молчаливом холодном презрении. Что-то в ее реакции причинило ему боль, поскольку он прыгнул вперед и поймал ее руку, покрыв поцелуями.

«Прости меня, дорогая моя! – вскричал он с раскаянием. – Я не хотел упрекать тебя. Ты не можешь отвечать за последствия своей красоты – это вина Бога или дьявола, что ты такова, и что твоя красота сводит меня с ума. Ты – моя душа, мое сердце! О, моя Нина, не позволяй мне расточать слова в бесполезном гневе. Подумай о своей свободе! Ты свободна превратить свою жизнь в бесконечную цепь удовольствий, более приятных, чем испытывают ангелы! Величайшее счастье, какое только могло выпасть на нашу долю, это смерть Фабио, и теперь мы всецело принадлежим друг другу, не делай же меня своим врагом! Нина, будь со мной милосердна; из всех вещей на свете, любовь, несомненно, самая лучшая!»

Она улыбнулась прелестной обезоруживающей улыбкой молодой императрицы, прощающей своего покорного слугу, и позволила снова заключить себя в еще более нежные объятия. Затем подняла губы, чтобы они встретились с его, а я смотрел на все это как во сне! Я видел их сплетенные тела, и каждый поцелуй, которым они обменялись, ложился свежей раной на мою измученную душу.

«Ты такой глупенький, мой Гуидо! – надулась она, проводя маленькими, украшенными драгоценными камнями пальцами по его волосам с легкой нежностью. – Такой порывистый, такой ревнивый! Я много раз говорила, что люблю тебя! Ты помнишь ту ночь, когда Фабио просидел на балконе, читая своего Платона, бедняга! – здесь она мелодично рассмеялась. – А мы пробовали напевать какие-то песни в комнате для рисования. Не сказала ли я тогда, что люблю тебя сильнее, чем кто-либо в этом мире? Ты знаешь, что так и было! И ты, казалось, удовлетворился этим!»

Гуидо улыбнулся и встряхнул ее сияющие золотом локоны.

«Я удовлетворен, – ответил он без следа бывшего страстного нетерпения. – Полностью удовлетворен. Но не надейся встретить любовь без ревности. Фабио никогда не ревновал тебя, я знаю, что он доверял тебе слишком слепо и ничего не знал о любви, поверь мне. Он больше думал о себе, чем о тебе. Человек, который уезжает на несколько дней на яхте в одиночестве и шатается по экскурсиям, оставляя жену на произвол судьбы; который предпочитает Платона наблюдению за собственной супругой, – сам решает свою судьбу и заслуживает войти в число так называемых „мудрых“, но наивных философов, для которых Женщина навсегда остается загадкой. Что касается меня, то я ревную тебя даже к земле, по которой ты ступаешь, и к воздуху, который тебя окружает. Я ревновал тебя к Фабио, пока он был жив, и клянусь Небом! – его глаза потемнели от гнева. – Если какой-нибудь мужчина теперь осмелится оспаривать твою любовь ко мне, то я не успокоюсь, пока мой меч не войдет в его тело, как в ножны!»

Нина подняла голову с его груди с видом раздраженной усталости.

«Опять! – пробормотала она. – Ты опять начинаешь злиться!»

Он поцеловал ее.

«Нет, сладкая моя! Я буду таким нежным, как ты пожелаешь, пока ты любишь меня, как и я тебя. Пойдем, на этой аллее слишком холодно и влажно для тебя».

Моя жена – или мне стоит сказать, наша жена, ведь мы оба познали ее бесстрастные прелести – согласилась. Взявшись за руки и медленно шагая, они направились к дому. Вдруг они остановились.

«Ты слышишь соловьев?» – спросил Гуидо.

Слышать соловьев! А кто мог не слышать их пения? Потоки мелодии стекали с ветвей деревьев со всех сторон: чистые, сладкие, страстные переливы их пения достигали ушей, как звук маленьких золотых колокольчиков; прекрасные, нежные, вдохновленные Богом птицы выводили свои любовные трели так восторженно и просто. Любовные романы, не испорченные лицемерием, не тронутые преступлением, совсем другие и так сильно отличавшиеся от человеческих романов. Изящная поэтическая идиллия жизни и любви птиц – разве это не повод, чтобы низшие существа заклеймили нас позором? Ибо способны ли мы быть столь же верными своим клятвам, как жаворонок его спутнице? Можем ли наполнить такой же искренностью нашу благодарность солнечному свету, как это делает веселая малиновка, беспечно поющая и на зимнем снегу, и весенним утром, наполненным ароматами цветов? Нет, не можем! Наше существование – это всего лишь один долгий бессильный протест против Бога, наполненный жадным желанием одолеть друг друга в борьбе за фальшивую монету!

Нина прислушалась и вздрогнула, запахнув плотнее шаль на своих плечах.

«Я ненавижу их, – сказала она с отвращением, – их шум способен пронзить уши любого. И он был всегда так восторжен ими. Он любил напевать… Как там было?

Ti salute, Rosignuolo,

Nel tuo duolo, il saluto!

Sei l’amante della rosa

Che morendo si fa sposa!»

Ее глубокий грудной голос слегка колебался в воздухе, соревнуясь с песнями самих соловьев. Она прервала мелодию с коротким смехом:

«Бедный Фабио! В его пении всегда звучала фальшивая нота. Идем, Гуидо!»

И они спокойно зашагали дальше, как будто их совесть была чиста, как будто возмездие никогда не могло бы настигнуть их, и ни малейшей тени ужасного возмездия не виднелось на небесах их украденного счастья! Я пристально смотрел, как они исчезали вдали, затем даже просунул голову между темными ветвями и следил за ними, пока последнее мерцание белой одежды моей жены не скрылось за плотной листвой. Они ушли и этой ночью больше не вернутся.

Я выпрыгнул из своего убежища, встал на том месте, где были они, и пытался смириться с той фактической правдой, свидетелем которой только что стал. Мой мозг закружился, пятна света свободно плавали в воздухе передо мной, луна казалась кроваво-красной, а твердая земля под ногами – неустойчивой. Я сомневался в том, что был жив, а не являл собой несчастного призрака собственного прошлого, обреченного вернуться из могилы, чтобы беспомощно наблюдать потерю и крушение всей радости дорогих сердцу вещей из прошлой жизни. Великолепная вселенная вокруг не казалась мне более руководимой Богом, ни величественным чудом, а казалась не более чем надутым пузырем пустоты, простым мячом, предназначенным, чтобы дьявол пинал его в пространстве! Какая польза теперь от мерцающих звезд, от этих величественных деревьев, от ароматных чаш, которые мы называем цветами – от всей поражающей взгляд Природы? Что толку от самого Бога, если даже Он не смог сохранить верность одной женщины?

Та, которую я любил, нежное существо, подобная ангелу невеста Христа, – кем оказалась? Существом ниже, чем животное, самой мерзкой негодяйкой, продающейся за деньги любому мужчине, осмеявшая и презревшая самое святое! И она была моей женой, матерью моего ребенка! Она собственноручно бросила этот ком грязи в свою душу, предпочла зло добру, охотно и радостно заклеймила себя позором, замарав честь.

Что же мне было теперь делать? Я мучился этим вопросом. Безучастно я глядел под ноги, возможно, какой-нибудь демон выпрыгнет из-под земли, чтобы дать мне ответ, который я искал? Что сделать с нею и с ним, моим бывшим другом, моим смеющимся предателем? Внезапно мои глаза остановились на упавших лепестках розы, на тех, что осыпались от грубых объятий Гуидо. Они лежали здесь, на дорожке с мягко загнутыми краями, как небольшие темно-красные раковины. Я наклонился и поднял их, положил на голую ладонь и смотрел. Они излучали сладкий аромат, я почти поцеловал их, но нет, нет, я не смог – слишком недавно они покоились на груди воплощения Лжи! Да, именно этим она и была! Ложью, живой, прекрасной, но проклятой ложью! «Пойдите и убейте ее!» – где я это слышал? Я мучительно напряг память и вспомнил, а затем решил, что старый несчастный барахольщик обладал большим мужеством, чем я. Он осуществил свою месть сразу, в то время как я, как дурак, упустил свой шанс. Да, но это еще не конец! Ведь есть много разных способов отомстить, нужно только выбрать лучший, самый удобный из них. Способ, который, прежде всего, причинит самые длинные, самые жестокие муки тем, кто надругался над моей честью. Было бы очень сладко уничтожить грех сразу, еще в процессе его совершения, но тогда граф Романи должен был бы превратиться в убийцу в глазах людей? Нет, не так. Должны быть и другие пути, ведущие к тому же финалу.

Я медленно опустился на ствол поваленного дерева, все еще держа лепестки в руке. В моих ушах нарастал шум, рот исполнился кровавым привкусом, губы пересохли в горящей лихорадке. «Рыбак с белыми волосами». Им я и был! Король сказал так. Механически я смотрел вниз, на одежду, которую носил, – бывшую собственность самоубийцы. «Он был дураком, – сказал торговец, – он убил сам себя».

Без сомнений, он был дураком. Я не последую его примеру, по крайней мере, не сейчас. Сначала я кое-что сделаю, кое-что, что я обязан сделать, если только найду способ. Да, я выполню это быстро, решительно, безжалостно! Мои мысли путались, как у человека в бреду; аромат лепестков розы, которые я держал, вызывал отвращение, но я все же не выбросил их, а решил сохранить, как напоминание об их объятиях! Я нащупал свой кошелек, открыл его и аккуратно сложил внутрь засыхающие красные лепестки.

Засунув кошелек обратно в карман, я вспомнил о заполненных золотом мешочках и о драгоценностях, которые я принес для нее. Мои приключения в склепе вновь всплыли в памяти, и я улыбнулся той страшной борьбе, которую выдержал ради жизни и свободы. Жизнь и свобода! Зачем они мне были теперь нужны, кроме одной только мести? Ведь меня никто не ждал, мое место на земле было занято, а все состояние перешло в руки моей жены в соответствии с моим собственным завещанием, которым она не преминет воспользоваться. Однако у меня оставались еще бандитские сокровища, коих было достаточно, чтобы обеспечить любому человеку безбедное существование до конца дней. Когда я подумал об этом, то некое грустное удовлетворение пробежало по моим венам. Деньги! На них можно осуществить любые планы – за золото покупается даже месть. Но какая?

То, что искал я, должно быть совершенным, полным, неотступным. Я глубоко задумался. Ночной ветер дул со стороны моря, листья качающихся деревьев загадочно перешептывались, соловьи пели неустанно и сладко, и луна, как круглый щит воинственного ангела, ярко сияла на фоне темно-синего неба. Не замечая времени, я сидел, не двигаясь, потерянный в своих мыслях. «В его пении всегда звучала фальшивая нота», – так она сказала, смеясь своим столь же холодным и острым смехом, как прикосновение стали. И она была права, во имя величественных Небес! Действительно была фальшивая нота, противно режущая слух, и не столько нота, сколько вся музыка самой жизни. Нечто внутри нас живет и выстраивается в соответствии с нашими заслугами в простую или величественную гармонию. Но если только раз позволить подобной метеору женской улыбке, женскому прикосновению, женской лжи вмешаться в ее внутреннее напряжение, то все! Фальшивая нота прозвучала, появляется диссонанс, и Сам Бог, великий Композитор, ничего уже не может поделать с этой жизнью, чтобы восстановить спокойное течение мелодии прежних безоблачных дней! Это я познал, и это все должны узнать заранее, еще до того, как вы и ваше горе состаритесь вместе.

«Рыбак с белыми волосами!»

Эти слова короля снова и снова крутились в моем измученном разуме. Да, я очень сильно изменился, выглядел изношенным и старым – никто сейчас не распознал бы прежнего меня. Вместе с такими мыслями внезапная идея пришла мне в голову – план мести, настолько смелый, новый, и, кроме того, настолько ужасный, что я вскочил со своего места, как будто ужаленный змеей. Я беспокойно зашагал туда и обратно с этим размытым светом пугающей мести, наполнявшей каждый укромный уголок моего помутненного рассудка. Откуда только пришел мне в голову этот смелый план? Какой дьявол или скорее, что за ангел возмездия нашептал его моей душе? Я еще смутно задумывался об этом, когда все детали мести уже начали вырисовываться в уме. Я просчитал каждую мелочь, которая, вероятно, могла возникнуть в процессе воплощения моей идеи. Мои застывшие чувства пробуждались от летаргического сна и отчаяния и поднимались, как вооруженные до зубов солдаты. Прошедшая любовь, жалость, прощение, терпение – фу! Теперь все это представлялось мне источником слабости в этом мире. Что мне было до того, что истекающий кровью Христос молил о прощении для своих врагов? Он просто никогда не любил женщину! Сила и решительность возвратились ко мне. Оставьте рядовым морякам и старым барахольщикам самоубийство или банальное преступление, как средство, соответствующее их грубому ревнивому гневу! А что касается меня, то почему я должен марать память нашей фамилии вульгарным убийством?

Нет, уж! Месть потомка Романи должна совершиться со спокойной уверенностью и без всякого риска: никакой поспешности, плебейской злости, женской суеты и волнения. Я медленно переходил с места на место, обдумывая все аспекты той горькой драмы, в которой собирался сыграть главную роль от начала и до самого занавеса черного цвета. Мой разум прояснился, дыхание улеглось, нервы постепенно успокоились, перспектива того, что я собирался сделать, вполне удовлетворяла меня и остужала волнующуюся кровь. Я пришел в состояние полного спокойствия и собранности. Никакое раскаяние о прошлом больше не беспокоило меня – с чего мне было оплакивать любовь, которой я никогда не имел? Они даже не стали дожидаться моей внезапной смерти – нет! Через три месяца моей счастливой семейной жизни они уже начали дурачить меня! В течение трех полных лет они предавались своей преступной любви, в то время как я, слепой мечтатель, ни о чем даже не подозревал. Теперь я осознал глубину свой раны, я оказался человеком, глубоко заблуждавшимся, жестоко обманутым. Справедливость, здравомыслие и самоуважение требовали, чтобы я как можно строже наказал этих злостных обманщиков. Страстная нежность, которую я испытывал к своей жене, исчезла. Я вырвал ее из своего сердца, как шип терновника из плоти, я отбросил прочь с отвращением, как ту мерзкую тварь, что напала на меня в склепе.

Глубокая теплая дружба, которая длилась годами между мною и Гуидо Феррари заледенела до самого основания, а на ее месте расцвела даже не ненависть, а безжалостное и беспощадное презрение. Такое же строгое презрение я испытал к самому себе, вспомнив то беспричинное веселье, с которым я так спешил – как я думал – домой, полный страстного ожидания и горевший любовью, как Ромео. Идиот, весело прыгающий вниз с вершины горной пропасти, выглядел не глупее меня! Но теперь мечта закончилась, заблуждение прошло. Я был полон сил для мести – и не замедлю ее осуществить.

Размышляя таким мрачным образом в течение часа или больше, я поставил перед собой цель, которой собирался достичь. Чтобы принять окончательное решение, я вытащил серебряное распятие, подаренное отцом Чиприано, и, поцеловав, поднял его кверху и поклялся этим святым символом никогда не отступать, не расслабляться и не отдыхать, пока не приду к полному завершению своей мести. Звезды – спокойные свидетели моей присяги, следили за мной со своих постаментов на безмолвном небе, даже соловьи умолкли на минуту, как будто они тоже слушали, ветер вздохнул печально и бросил облачко цветов жасмина, как снег, к моим ногам.

Мне показалось, что таким же образом опали последние светлые дни моей жизни – дни удовольствий, сладких иллюзий, дорогих воспоминаний – несмотря ни на что, пусть они увянут и погибнут навсегда! Поскольку впредь моя жизнь должна стать чем-то другим, чем простая гирлянда цветов: она должна превратиться в цепь из закаленной стали – жесткой, холодной и прочной, звенья которой будут достаточно крепкими, чтобы развеять по ветру две лживые жизни и заточить их в такую глубокую темницу, из которой они уже не смогут выбраться. Вот что я должен был сделать и на что окончательно решился. И, повернувшись, твердым быстрым шагом я покинул аллею. Я открыл небольшую калитку и вышел на пыльную дорогу. Лязгающий звук заставил меня оглянуться, когда я миновал главный вход Виллы Романи. Слуга – мой собственный слуга, кстати, – запирал большие ворота на ночь. Я слышал, как он задвинул засов и повернул ключ.

Я помнил, что те ворота были крепко заперты прежде, когда я подходил к ним дорогой, ведущей из Неаполя. Почему же тогда они были открыты теперь? Чтобы выпустить посетителя? Конечно! Я мрачно улыбнулся хитрости моей жены! Она, очевидно, знала, что делала. Визиты гостей обязаны отвечать приличиям: слуга должен показательно проводить синьора Феррари до главного входа. Естественно! Ничто не вызывает подозрений и вполне соответствует правилам поведения! Значит, Гуидо только уехал от нее?

Я шагал, размеренно и не торопясь спускаясь вниз к городу, и по пути его нагнал. Он лениво прогуливался, покуривая как обычно, и нес в руке веточку стефанотиса, которую я знал, кто ему подарил! Я прошел мимо, и он лишь бросил небрежный взгляд, его красивое лицо четко было видно в ярком лунном свете, однако в простом рыбаке он не нашел ничего, заслуживающего внимания, так что его взгляд только коснулся меня на секунду и немедленно покинул. Мною овладело тогда безумное желание повернуться и вцепиться ему в горло, чтобы повергнуть в пыль к своим ногам, оплевать его, затоптать – но я подавил эти жестокие и опасные эмоции. Я затеял более достойную игру, подготовив изящную пытку, по сравнению с которой рукопашная схватка представлялась вульгарной возней. Месть должна медленно выплавляться в горниле горящего гнева, а если снять ее слишком рано, то она будет, как недозревший фрукт – несладкой и противной на вкус.

Таким образом, я позволил моему дорогому другу – утешителю моей жены – прогуливаться дальше его беспечным шагом. Я прошел мимо, позволив наслаждаться любовными воспоминаниями в его лживом сердце. Я вошел в Неаполь и нашел себе ночлег в одной из обычных гостиниц, предназначенных для людей моего воображаемого ремесла, где, как ни странно, заснул крепким сном без сновидений. Недавняя болезнь, усталость, страх и горе – все это бросило меня, словно уставшего ребенка, на грудь тихой дремоты, но возможно, что наиболее опьяняющее действие на мой мозг оказало сознание того, что у меня был готов практический план возмездия. Возможно, более ужасный, чем какое-либо человеческое существо создавало до меня. Вы назовете меня нехристианином? Я отвечу вам снова, что Христос никогда не любил женщину! В противном случае Он оставил бы нам некий особый кодекс справедливости.

Глава 9

На следующее утро я поднялся очень рано, как никогда уверенный в своем вчерашнем решении; мой план полностью сформировался, и мне оставалось только приняться за дело. Никем не замеченный я вновь направился к семейному склепу, захватив с собой маленький фонарь, молоток и несколько крепких гвоздей. Придя на место, я внимательно огляделся по сторонам, убедившись, что никакой случайный скорбящий или любопытный посетитель не бродил поблизости. Но вокруг не было ни души. Воспользовавшись тайным ходом, я вскоре оказался на арене моих недавних ужасов и страданий, которые теперь казались мне такими незначительными в сравнении с душевными муками прошлой ночи. Я прямиком направился к тому месту, где припрятал гроб с сокровищами, и присвоил все бывшие там свертки бумажных денег, рассовав их по всем карманам и за подкладку одежды, таким образом стоимость моей персоны возросла на несколько тысяч франков. Затем при помощи принесенных инструментов я заделал пробоины в огромном гробе, появившиеся в результате взлома крышки, и заколотил его гвоздями так плотно, что казалось, будто к нему никто даже не прикасался. Я торопился, поэтому не тратил времени зря. Я намеревался уехать из Неаполя на пару недель и назначил отъезд уже на сегодня. Перед тем как покинуть склеп, я бросил взгляд на гроб, в котором меня похоронили. Может, стоит и его тоже починить и забить крышку, словно мое тело все еще оставалось внутри? Нет, лучше оставить его как есть – грубо поломанным и открытым, в таком виде он мне еще пригодится.

Закончив все дела здесь, я выполз через бандитский проход, закрыв его за собой с чрезвычайным тщанием и осторожностью, и затем направил свои шаги прямиком к пристани Моло. Я поспрашивал среди моряков, которые там околачивались, и узнал, что один небольшой бриг как раз готовился к отплытию в Палермо. Палермо подходило мне как нельзя лучше, так что я отыскал капитана судна. Это был темнолицый моряк с веселыми глазами, который обнажил свои белоснежные сияющие зубы в самой любезной улыбке, когда я изъявил свое желание отправиться с ним, и немедленно согласился на очень умеренную сумму, которая, однако, как я позже узнал, составляла тройной размер стандартной оплаты. Но прекрасный жулик обманул меня с такой легкой и изящной любезностью, что я едва ли об этом догадался бы, не признайся он в этом сам. Я слышал до этого об открытой и глупой честности англичан. Осмелюсь признать, что некоторая правда в этом есть, но для меня лучше оказаться обманутым дружелюбным товарищем, который подарит и веселую шутку, и яркий взгляд, чем оплатить настоящую цену неотесанному хаму, которому редко достает вежливости даже на то, чтобы пожелать вам доброго дня.

Мы отправились в плавание примерно в девять часов. Утро было ярким, и воздух для Неаполя казался почти холодным. Вода слегка колыхалась вдоль бортов нашего маленького корабля, издавая булькающий болтливый ропот, как будто оживленно рассказывала обо всех приятных вещах, которые встречала между рассветом и закатом солнца. О кораллах и переплетающихся морских водорослях, которые росли в синих глубинах; о маленьких сверкающих рыбках, прыгающих в разные стороны между волнами; о тонких раковинах, внутри которых обитают еще более нежные существа: фантастические маленькие создания, прекрасные, как тонкое кружево, которые выглядывают из розовых и белых дверей своих прозрачных домиков и с интересом смотрят на мерцание сине-зеленого и вечно движущегося вокруг них элемента так же, как и мы смотрим на широкий купол неба, плотно усеянный звездами. Обо всех этих вещах и еще о многом странном и приятном, сплетничала вода, нескончаемо лепетавшая вдоль бортов, думаю, у нее даже было что поведать мне о женщине и женской любви. Она радостно рассказывала мне о том, сколько прекрасных женских тел она видела, поглощенных холодными объятиями воинственного моря; тел, изящных и мягких, как мечты поэта, но брошенных, несмотря на всю их изящную красоту, в жестокую пучину неистовых волн, упавших на галечное дно на съедение подводным монстрам.

Когда я сидел сложа руки на палубе корабля и смотрел вниз, на ясное Средиземное море, блестяще-синее, как озеро из расплавленных сапфиров, то мне казалось, что я видел ее – Далилу моей жизни, лежащей на золотом песке, в то время как ее роскошные волосы расплываются вокруг, как желтые сорняки, ее руки скрючены в предсмертной агонии, ее губы смеются, синие от проникающего холода омывающих их потоков, – она бессильна двигаться и вновь улыбаться. Я подумал, что она бы прекрасно так смотрелась, намного лучше, чем вчера вечером она выглядела в руках ее возлюбленного. Я так глубоко погрузился в свои мысли, что чье-то внезапное прикосновение к плечу заставило меня вздрогнуть. Я поднял глаза: рядом стоял капитан брига. Он улыбнулся и протянул сигарету.

«Синьор не желает закурить?» – спросил он учтиво.

Я машинально взял скрученную ароматную гаванскую сигару.

«Почему вы назвали меня синьором? – резко спросил я. – Я простой коралловый рыбак.

Маленький человек пожал плечами и безразлично кивнул, однако веселая улыбка все еще плясала в его глазах, покрывая складками его оливковые щеки.

«О, ну конечно! Как будет угодно синьору, но все же…» – и он закончил фразу другим выразительным пожатием плеч и поклонился.

Я пристально посмотрел на него и спросил с некоторой строгостью: «Что вы имеете в виду?»

С той птичьей легкостью и быстротой, которая сквозила в его манерах, сицилийский шкипер склонился вперед и положил коричневый палец на мое запястье.

«Прошу меня извинить! Но это не руки рыбака!»

Я взглянул на них. Действительно, их гладкость и изящная форма выдавала мой обман, и веселый маленький капитан оказался достаточно проницательным, чтобы заметить несоответствие между моими руками и грубым костюмом, который я носил, хотя никто другой из тех, с кем я контактировал до этого, не проявил подобной наблюдательности. Сначала я был немного смущен таким замечанием, но после минутной паузы я встретил его пристальный взгляд откровенно и, зажигая сигарету, небрежно бросил:

«Это верно! Ну и что же из этого, друг мой?»

Он поднял руки в примирительном жесте.

«Ничего более, только это. Синьор должен знать, что он в полной безопасности со мной. У меня короткий язык: я говорю только о самом себе. У синьора должны быть свои причины на то, что он делает, я уверен в этом. Синьор подвергся страданиям – достаточно одного взгляда на его лицо, чтобы это заметить. Ох, Боже, в этом мире столько печалей! Есть любовь, – он быстро перебирал пальцами, – есть еще ревность, ссоры, денежные потери – любая из этих вещей способна заставить человека сдвинуться с места в любое время и в любую погоду. Да, поистине это так, уж я-то знаю! Синьор доверил мне свою жизнь на этом корабле, и я смею заверить его в своей преданности».

И он поднял свою красную шляпу с таким очарованием и искренностью, которые в моем одиноком и угрюмом состоянии тронули меня до глубины души. Я молча протянул ему руку, и он пожал ее с выражением, в котором смешалось уважение, симпатия и искреннее дружелюбие. И после этого вы скажете, что я переплатил за билет? Да, но он бы не предал меня и за двадцатикратную переплату! Вы не можете понять этой противоречивости итальянского характера? Нет, осмелюсь сказать, что нет. Политика меркантильного англичанина при тех же обстоятельствах заключалась бы в том, чтобы получить с меня как можно больше посредством различных хитростей и уловок, а затем пойти со спокойной совестью и холодным самообладанием в ближайший полицейский участок и описать там мою подозрительную внешность и поведение, таким образом создав мне новые проблемы, не считая душевного расстройства. С редким тактом, который отличает южан, капитан сменил тему разговора, переведя ее на табак, которым мы оба наслаждались.

«Прекрасный, не так ли?» – спросил он.

«Превосходный!» – ответил я, ведь поистине так оно и было.

Его белоснежная улыбка сверкнула веселым задором.

«Он должен быть высшего сорта, ведь это подарок человека, который курит исключительно лучшие сигары. Ах, Боже мой, что за прекрасный человек так безнадежно испорчен – этот Кармело Нери!»

Я не мог подавить разгоревшееся удивление. Какой каприз Судьбы связал меня с этим известным бандитом? Я фактически курил его табак и был обязан всем своим нынешним богатствам его украденным сокровищам, спрятанным в моем семейном склепе!

«Так вы его знаете?» – поинтересовался я с любопытством.

«Знаю его? Так же хорошо, как самого себя. Дайте вспомнить, ровно два месяца назад, да, два месяца прошло с тех пор, как он стоял со мной вот на этом самом корабле. Вот как все было: я шел на Гаэту, а он пришел ко мне и сказал, что его преследуют жандармы. Он предложил мне больше золота, чем я когда-либо видел в жизни за то, чтобы я отвез его в Термини, откуда он смог бы пробраться к одному из своих убежищ на Монтемаджорре. И с ним была Тереза. Он нашел меня одиноко стоящим на бриге, когда мои люди сошли на берег. Он сказал: „Отвези нас на Термини и я дам тебе кучу денег, а если откажешься, то я перережу твою глотку“. Ха, ха, ха! Это было здорово! Я рассмеялся над ним. Я поставил стул для Терезы на палубе и дал ей несколько больших персиков. Я сказал: „Да, мой Кармело! Не нужно никаких угроз! Вы не убьете меня, а я не предам вас. Вы вор, и очень плохой вор, клянусь всеми святыми! Но, смею сказать, что вы будете не более опасным, чем владелец гостиницы, если уберете руку с ножа“. (Как вы уже знаете, синьор, однажды войдя в гостиницу, вам придется заплатить чуть ли не выкуп, чтобы оттуда выйти!) Да, я говорил с Кармело на его языке. Я сказал ему: „Я не возьму большой платы за вашу с Терезой поездку до Термини. Дайте мне обычную плату за проезд, и мы расстанемся друзьями, я сделаю это ради Терезы“. Он был удивлен и улыбнулся своей мрачной улыбкой, которая могла означать как расположение, так и смертный приговор. Он взглянул на Терезу. А она подпрыгнула со своего стула, рассыпав персики по палубе, затем положила свои маленькие ручки на мои ладони, и слезы выступили на ее прелестных голубых глазах. „Вы добрый человек, – сказала она. – Должно быть, у вас есть женщина, которая вас очень любит!“ Да, так она и сказала. И она была права, да благословит ее Пресвятая Мария!»

И его темные глаза поднялись к небу с набожным благодарственным выражением. Я смотрел на него со своего рода ревнивым голодом, грызущим мое сердце. Передо мной стоял еще один заблуждающийся глупец, самодовольный дурак, упивающийся несбыточной мечтой, бедный простофиля, который поверил в искренность женщины!

«Вы счастливчик, – сказал я с вымученной улыбкой, – вы обладаете путеводной звездой своей жизни, подобной той, что светит вашему кораблю, женщиной, которая любит вас и верна вам! Не правда ли?»

Он ответил мне прямо и просто, как обычно немного приподняв шляпу.

«Да, синьор, это моя мать».

Я был глубоко тронут его наивным и неожиданным ответом – намного глубже, чем старался это показать. Горькое сожаление поднялось в моей душе: почему, ну почему моя мать умерла такой молодой! Отчего я никогда не знал священной радости, которая, казалось, исходила от всей фигуры и искрилась в глазах этого простого моряка! Почему я вынужден навсегда остаться одиноким с проклятием женской лжи, лежащим на моей жизни и повергающим меня лицом в пыль и пепел безутешного отчаяния! Нечто в выражении моего лица, должно быть, выдало мои мысли, потому что капитан деликатно сказал:

«Синьор потерял мать?»

«Она умерла, когда я был еще совсем ребенком», – ответил я кратко.

Сицилиец тихонько пыхтел сигарой в молчании – молчании искреннего сострадания. Чтобы избавить его от этого замешательства, я сказал:

«Вы говорили о Терезе? Кто такая Тереза?»

«Ах, вы можете спросить, синьор! Но никто не знает, кто она. Она любит Кармело Нери – и этим все сказано. Любовь – столь деликатная вещь, словно гребешок пены на волнах. А Кармело – вы видели Кармело, синьор?»

Я отрицательно покачал головой.

«Кармело – здоров, груб и мрачен, как лесной волк от волос до клыков. А Тереза? Вы видели маленькое облачно на ночном небе, которое блуждает около луны, отражая ее золотой блеск? Тереза именно такая. Она маленькая и хрупкая, как ребенок, у нее вьющиеся волосы и мягкие молящие глаза, нежные, слабые, белые ручки, которые не переломят и ветки. И все же она может делать с Кармело, что хочет, ведь она – его слабое место».

«Сомневаюсь, что она верна ему», – пробормотал я себе под нос.

Капитан уловил мои слова с оттенком удивления.

«Верна ему? Ах, Боже мой! Но синьор ее совсем не знает. Был один человек из банды Кармело, один из самых смелых и красивых головорезов, кто когда-либо жил. Он был без ума от Терезы и повсюду следовал за ней, как побитая злая собака. Однажды он подкараулил ее одну и попытался овладеть ею, а она выхватила нож с его собственного пояса и нанесла удар, как яростная фурия! Она не убила его тогда, но Кармело сделал это позже. Вы только представьте себе, столь маленькая хрупкая женщина с таким дьяволом внутри! Она сама любит хвастать, что ни один мужчина в мире, кроме Кармело, не касался даже локона ее волос. Так что, да – она ему верна, но тем более жаль!»

«Ну и что, почему бы ей не обманывать его?» – спросил я.

«Нет, нет, неверная женщина заслуживает смерти, но мне жаль Терезу, потому что она остановила свой выбор на Кармело. На таком человеке! Однажды жандармы доберутся до него, и его сошлют на каторгу до конца дней, а она умрет. Да, вы можете не сомневаться! Если горе не убьет ее на месте, то она покончит с собой – это точно! Она кажется маленькой и нежной, когда на нее смотришь, но ее душа крепка как сталь. И она пойдет своим путем в смерти, равно как и в любви; некоторые женщины таковы, и в большинстве случаев самые отважные из них кажутся очень слабыми снаружи».

Наш разговор был прерван на этом месте одним из матросов, который пришел получить распоряжения капитана. Разговорчивый шкипер с извиняющейся улыбкой и поклоном поставил свою коробку сигар за моей спиной и предоставил меня собственным размышлениям.

Я не расстроился, что остался один. Мне требовался перерыв, небольшой отдых, чтобы подумать, хотя мои мысли, словно новая солнечная система, вращались вокруг красной планеты центральной идеи – мести. «Неверная женщина заслуживает смерти». Даже этот простой сицилийский моряк подтвердил это. «Идите и убейте ее! Идите и убейте ее!» Эти слова снова и снова звучали у меня в ушах, пока я не обнаружил, что уже почти кричу их вслух. В моей душе возникало отвращение при мысли о женщине по имени Тереза – повелительнице несчастного бандита, чье имя связывали с кошмарами – было просто ужасно, что даже она могла сохранить чистоту от оскверняющих нежных ласк других мужчин. Она гордилась верностью своему лесному зверю, чье поведение было непредсказуемым и подлым, она законно похвалялась преданностью своему замаранному кровью возлюбленному, в то время как Нина – законная супруга благородного человека, чье происхождение было высоким и незапятнанным, – смогла отбросить венец честного замужества и втоптать его в грязь, смогла взять честь и достоинство древней фамилии и растоптать, смогла опуститься до такой низменной мерзости, что даже эта плебейка Тереза, узнав об этом, скорее всего, отказалась бы прикасаться к ее руке, посчитав ее слишком грязной.

Боже мой! Чем Кармело Нери заслужил этот бесценный алмаз верного женского сердца? И чем заслужил я такой грязный обман, за который теперь был призван отомстить? Вдруг я подумал о своей дочери. Воспоминание о ней пришло, как луч солнечного света, а я ведь почти позабыл ее. Несчастный маленький цветок! Горячие слезы навернулись на мои глаза, когда я вызвал из памяти образ ее нежного детского личика, молодые беспечные глазки, маленький болтливый ротик, всегда цветущий невинными поцелуями. Что мне с ней делать? Когда мой план возмездия, который я вынашивал в уме, будет доведен до конца, то должен ли я взять дочку и увезти далеко отсюда, в какой-нибудь тихий уголок, чтобы посвятить ей всю свою жизнь?

Увы! Увы! Она ведь тоже станет красивой женщиной, она – цветок, рожденный на отравленном дереве, и кто может быть уверен в том, что внутри ее сердца также не скрывается червь, который ждет наступления зрелого возраста, чтобы начать свое разрушительное действие?

О, мужчины! На ваши шеи наматываются змеи неверных женщин в образе целомудрия, и если Бог одаривает вас детьми через них, то двойное проклятие спускается на ваши головы! Скрывайте это под маской общественных приличий, которые все мы вынуждены носить; вы знаете, что нет ничего более мучительного, чем видеть, как невинные младенцы смотрят доверчиво в обманчивые глаза неверной жены и зовут ее священным именем Мать. Съешьте пепел и запейте настоем полыни – и вам этот напиток покажется слаще, чем противная горечь измены!

Оставшуюся часть дня я провел в одиночестве. Капитан брига рад был поговорить со мной время от времени, но легкий встречный ветер, задувший в пути, требовал его постоянного присутствия и внимания к управлению судном, так что он не мог позволить себе поддаться страсти к сплетням, которая была у него врожденной. Погода стояла прекрасная, и несмотря на наше постоянное виляние в попытке поймать попутный бриз, веселый маленький бриг быстро двигался по сверкающему Средиземному морю, обещая прибытие в Палермо уже на закате следующего дня. С наступлением вечера ветер посвежел, и к тому времени, когда луна взлетела в небо, как огромная птица, мы неслись вперед, а борт нашего корабля целовали льнущие к нему волны, которые мерцали серебром и позолотой, испещренные тут и там фосфоресцирующим пламенем.

Мы проскользнули почти под носом у великолепной яхты – английский флаг развевался на ее мачте – ее паруса блестели чистой белизной в лучах луны, и она прыгала по воде, как чайка. Высокая фигура атлетически сложенного человека показалась на ее палубе, одетая в костюм яхтсмена, который подчеркивал ее достоинства. Его рука обнимала за талию девушку рядом с ним. Всего минута или две нам понадобилась, чтобы миновать неподвижную яхту, но мне хватило и этого, чтобы заметить влюбленных, и тогда я пожалел парня! Почему? Он несомненно был англичанином – сыном страны, где сама земля, как считается, благоухает достоинством – поэтому, женщина около него должна воплощать прекрасную жемчужину чистоты. Англичанин никогда не ошибается в женщинах! Никогда? Вы уверены? Ах, верьте мне, нет большого различия в наше время между женщинами разных народов. Раньше она существовала, я это допускаю.

Когда-то, по общепринятому мнению, английская роза являла собой достойный символ англичанки, но сегодня, когда мир так поумнел и преуспел в искусстве падать под откос, даже британский аристократ смотрит довольно снисходительно на поведение своей жены. Может ли он спокойно предоставить жене свободу? Можно ли назвать мужчинами тех хвастунов своей «голубой кровью», которые готовы поддаться обманным уловкам того, кто входит в их дом с собственным ключом в их отсутствие и крадет любовь их жен? А как назвать женщину, которая хоть и мать троих или четверых детей, но все же готова принимать у себя того, кто крадет честь и права ее мужа? Прочтите лондонскую газету за любой день и вы поймете, что когда-то высоконравственная Англия бежит теперь ноздря в ноздрю в гонке с другими, менее лицемерными странами за расширение общественных пороков. Барьеры, которые когда-то существовали, сломаны; «жрицы любви» принимаются в высших кругах, где раньше их присутствие становилось сигналом для всех почтенных женщин немедленно удалиться; титулованные дамы услаждаются кривлянием на театральной сцене в костюмах, которые представляют их формы максимально явно глазам усмехающейся общественности, или они поют в концертных залах, стараясь представить себя в выгодном цвете, а фактически принимают вульгарные аплодисменты немытых толп с улыбкой и поклоном благодарности!

О Боже! Что случилось с превосходной гордостью былых времен, той гордостью, которая презирала всю показную роскошь и соблюдалась более ревностно, чем сама жизнь! Какое поразительное знамение времени: позвольте женщине утратить честь ПЕРЕД браком, и она никогда не будет прощена – ее грех никогда не забудется; но если она сделает это, когда у нее уже есть фамилия мужа, прикрывающая ее, то общество закроет глаза на все преступления. Соедините этот факт с общим духом осмеяния, который преобладает в модных кругах: осмеяние религии, осмеяние чувств, осмеяние всего, что является лучшим и самым благородным в человеческом сердце; добавьте к этому, общее распространение «свободно мыслящих» и отсюда конфликтующих и неустойчивых во мнении; позвольте всем этим вещам вместе поработать в течение нескольких лет, – и Англия будет смотреть на родственные страны, как смелая женщина за игрой в домино: ее черты частично скрыты от явного позора, но глаза блестят холодно сквозь маску, показывая всем смотрящим на нее, как она тайно упивается своим новым кодексом беззакония и жадностью. А поскольку она всегда будет жадной, а ее характер – корыстным, то в женщине не останется уже никакого изящества, сохраняющего ее былое очарование. Франция достаточно недобродетельна, Бог знает, и все же есть солнечная улыбка на ее губах, которая радует сердце. Италия также порочна, но все же ее голос исполнен мелодиями, похожими на пение птиц, а ее лицо – это прекрасная мечта поэта! Но развратная Англия станет похожей на мелочную сварливую матрону, одержимую неестественной и неуместной игривостью без смеха, без песни, без улыбки, с единственным богом по имени Золото и только одной заповедью под номером одиннадцать: «Не попадайтесь!».

Я спал этой ночью на палубе. Капитан предложил к моим услугам его маленькую каюту и был в своем добросердечии искренне расстроен моим отказом занять ее.

«Нехорошо спать под лунным светом, синьор, – сказал он обеспокоено. – Говорят, что от этого сходят с ума».

Я улыбнулся, подумав, что если бы мне суждено было сойти с ума, то это случилось бы прошлой ночью!

«Не бойтесь! – ответил я вежливо. – Лунный свет для меня приятен и не оказывает иного эффекта, кроме умиротворения. Я здесь прекрасно отдохну, друг мой, не беспокойтесь за меня».

Он замешкался, а потом вдруг ушел, чтобы вновь появиться через две-три минуты с толстым куском овчины. Он так настаивал на том, чтобы я взял его для защиты от ночного холода, что ради него я поддался уговорам и улегся, завернувшись в теплый мех. Добродушный парень пожелал мне тогда приятного отдыха и спустился в свою каюту, насвистывая веселую мелодию. Лежа на палубе, я смотрел вверх на мириады звезд, мягко сиявших на нежно-фиолетовом небе; я смотрел долго и пристально, пока мне не начало казаться, что наш корабль также превратился в звезду и плыл через пространство с его сверкающими товарищами. Я думал о том, какие создания населяли их? Простые мужчины и женщины, которые жили, влюблялись и лгали друг другу, как и мы? Или высшие существа, для которых даже малейшая фальшь невозможна? Был ли среди всех этих звезд хоть один мир, где не рождалась ни одна женщина? Неопределенные мечты и странные теории мелькали в моем мозгу.

Я вновь переживал агонию своего заключения в склепе, снова заставлял себя наблюдать сцену между моей женой и ее любовником, коей стал свидетелем в саду, снова обдумывал каждую мелочь, касавшуюся той страшной мести, которую задумал. Я часто удивлялся тому, каким образом в тех странах, где развод дозволяется, обиженный супруг может удовлетвориться столь скудной компенсацией за свои раны, как простое расставание с женщиной, которая обманула его. Для нее не следовало никакого наказания – она лишь получала желаемое! В этом даже нет никакого особенного позора, так как соответствует принятому стандарту социального поведения. Если бы общество назначило более суровые наказания за женскую измену, то меньше было бы и подобных скандалов и последующих разводов. Изящное женское существо подумало бы дважды, нет, пятьдесят раз, прежде чем подвергла бы свое тонкое тело риску оказаться отхлестанным кнутами в руках пары беспощадных представительниц ее же пола. Такая перспектива унижения, боли, позора и задетого тщеславия помогла бы более эффективно подавить в ней скотские инстинкты, чем все пышные судебные заседания, действующие по нормам общественного права, и присяжные заседатели.

Подумайте об этом, короли, лорды и свободное городское население! Когда-то официальным юридическим наказанием было бичевание привязанной к телеге преступницы. Если вы хотите остановить растущую безнравственность и бесстыдные пороки женщины, то вам лучше возобновить эту традицию, расширив ее применение от бедных слоев общества до самых богатых, потому что, вполне вероятно, что праздные герцогини и графини еще острее нуждаются в ней, чем занятые работой жены трудолюбивых мужчин. Роскошь, безделье и любовь к платью – вот рассадники для греха, так ищите же их! И не столько в лачугах голодающих и бедных, как в окрашенных в розовый цвет, ароматизированных мускусом будуарах аристократии. Найдите грех и ваши храбрые врачи обнаружат семена тех моровых болезней, что угрожают истребить целые города, – и тогда растопчите его, если вы сможете и если желаете сохранить добрые имена своих стран в глазах будущих поколений.

Не жалейте прутов ради правды! Не верьте ее роскошным волосам, ниспадающим в прекрасной беспорядочности, ее слезным глазами, взывающим к вашему милосердию. За ее богатство и положение она заслуживает меньше жалости, чем изгой, который не знает, где достать кусок хлеба. Высокое положение обязывает к высокой ответственности! Но я говорю дикие вещи. С бичеванием женщин мы покончили навсегда, и теперь оно вызывает у нас привычную дрожь отвращения. Но когда мы дрожим с таким же отвращением от всей чудовищности нашего общественного разврата? В очень редких случаях. Между тем, в случае измены мужья и жены могут развестись и продолжить свои раздельные пути в сравнительном мире. Да, некоторые могут это сделать, но я – не один из них. Никакой закон во всем мире не может исправить разодранного флага моей чести, поэтому я должен сам стать законом, а также адвокатом, присяжным, судьей – всеми в одном, и мой приговор не подлежит обжалованию!

И тогда я буду действовать, как палач, и какая пытка была столь совершенна и уникальна, как та, которую я изобрел? Таким образом я размышлял, лежа без сна, с лицом, повернутым к небесам, наблюдая свет луны, изливающей себя в океан, как золотой душ, в то время как вода билась с мягким бульканьем о борта брига и разлеталась белой пеной, когда мы неслись вперед.

Глава 10

Весь последующий день нам дул попутный ветер, и в Палермо мы прибыли за час до заката. Мы едва успели зайти в гавань, как небольшой отряд полицейских, или жандармов, вооруженных до зубов пистолетами и карабинами, поднялся на борт и командир предъявил нам документ, дающий полномочия обыскать бриг на предмет наличия на его борту Кармело Нери. Я слегка забеспокоился за безопасность моего друга капитана, но сам он вовсе не был встревожен: он улыбнулся и приветствовал вооруженных эмиссаров, как будто они были его лучшими друзьями.

«Откровенно говоря, мое мнение таково, – сказал он, открывая для них бутылку кьянти, – что злодей Кармело сейчас где-нибудь на Гаэте. Я бы не стал вам врать, зачем мне это? За его голову предлагается награда, а я вовсе не богат. Подумайте сами, я приложил бы все усилия, чтобы оказать помощь!»

Один из жандармов бросил на него подозрительный взгляд.

«Мы получили информацию, – начал он четким деловым тоном, – что Нери бежал с Гаэты два месяца назад при содействии некого Андреа Лучиани, владельца прибрежного брига „Лаура“, который курсирует с торговыми целями между Неаполем и Палермо. Вы – Андреа Лучиани, а этот бриг называется „Лаура“, в этом мы не ошибаемся, не так ли?»

«Как будто вы можете когда-нибудь ошибаться, сэр! – вскричал капитан с прежней веселостью, хлопая его по плечу. – Даже если у Святого Петра оказалось бы плохое настроение и он закрыл бы для вас небеса, то у вас хватило бы изобретательности, чтобы найти другой, лучший вход! Ах, Бог мой! Да, вы правы о моем имени и названии моего брига, но в других вещах, – здесь он поднял пальцы в выразительном жесте опровержения, – вы не правы, совсем не правы! – Он разразился веселым смехом. – Нет, не правы, но мы не будем ссориться из-за этого! Выпейте еще кьянти! Поиск бандитов так изнуряет жаждой. Наполняйте стаканы, друзья, не жалейте – еще двадцать бутылок стоит под лестницей!»

Офицеры невольно заулыбались, когда выпили предложенное вино, и самый молодой из них, подвижный, красивый парень, тоже развеселился вслед за капитаном, хотя он, очевидно, собирался заманить его в ловушку и выудить признание неожиданной показной небрежностью и дружелюбием своего поведения.

«Браво, Андреа! – воскликнул он. – Так давайте же будем добрыми друзьями! Кроме того, что за преступление в том, чтобы взять на борт одного пассажира? Несомненно, он заплатил вам лучше большинства торговцев!»

Но Андреа не был столь наивен, наоборот, он поднял руки и глаза с поразительным притворным выражением потрясения и испуга.

«Да простит вас Дева Мария и все святые! – воскликнул он набожно. – За то, что вы могли подумать, будто я, честнейший моряк, возьму хоть копейку у проклятого разбойника! Несчастья будут преследовать меня всю жизнь после этого! Нет, нет, это ошибка! Я ничего не знаю о Кармело Нери и надеюсь, что Господь избавит от встречи с ним!»

Он говорил с такой очевидной искренностью, что офицеры казались озадаченными, хотя это обстоятельство и не помешало им продолжить полный обыск брига. Разочарованные в своих ожиданиях, они расспрашивали всех подряд на борту, включая и меня, но, конечно, не добились удовлетворительных ответов. К счастью, они сочли мой костюм подобающим профессии и, хотя с интересом поглядывали на мои седые волосы, все же не нашли ничего подозрительного. После нескольких еще более эмоциональных поздравлений и любезностей со стороны капитана они удалились, полностью расстроенные и вполне убежденные, что полученная информация была так или иначе ошибочной. Как только они скрылись из поля зрения, веселый Андреа начал скакать по палубе, как ребенок на детской площадке, вызывающе прищелкивая пальцами.

«Черт возьми! – кричал он в экстазе. – Они скорее заставят священника выдать тайну исповеди, чем меня, честного Андреа Лучиани, предать человека, который дал мне хорошие сигары! Пусть они теперь едут обратно на Гаэту и вынюхивают там по всем углам! Ах, синьор! Настало время нам с вами проститься. Мне действительно жаль расставаться с вашей приятной компанией! Вы ведь не вините меня за то, что я помог бедному разбойнику, который доверился мне?»

«Только не я! – сердечно ответил я ему. – Наоборот, этим вы еще больше мне нравитесь. До свидания! А с этим, – здесь я вручил ему деньги за проезд, – примите мою благодарность. Я не забуду вашей доброты и, если когда-нибудь вам понадобится друг, найдите меня!»

«Но, – сказал он с наивным смешением любопытства и неловкости, – как же я это сделаю, если синьор не открыл мне своего имени?»

Я уже думал об этом прошлой ночью. Я знал, что мне потребуется новое имя, и принял решение присвоить фамилию одного школьного товарища – мальчика, к которому я был сердечно привязан в ранней юности и который затем утонул на моих глазах в воде Венецианского открытого плавательного бассейна. Так что я ответил на вопрос Андреа сразу же, без раздумий.

«Ищите графа Чезаре Олива, – сказал я. – Я вскоре возвращусь в Неаполь, и если я вам понадоблюсь, то там вы меня и найдете».

Сицилиец снял шляпу и сердечно отсалютовал мне.

«Я догадывался, что руки синьора графа принадлежат вовсе не коралловому рыбаку. О да! Я всегда узнаю джентльмена, если встречаю его, хотя про нас, сицилийцев, говорят, что все мы джентльмены. Это все хвастовство и – увы! – не каждый раз является правдой! До свидания, синьор. Я всегда к вашим услугам!»

Пожав его руку, я легко спрыгнул с брига на набережную.

«До свидания! – ответил я ему. – И тысячу раз спасибо!»

«Не за что, синьор, не за что!» И на том мы расстались, а он стоял все еще без шляпы на борту своего маленького корабля с добрым выражением на загорелом лице, как будто на нем отражался солнечный луч. Добродушный веселый мужик! Его понятия о добре и зле были странно перемешаны, и все же его обман был намного лучше многих истин, открываемых нам нашими сердечными друзьями. И можно быть уверенным, что Великий Ангел-Летописец отлично видит разницу между спасительной ложью и убивающей правдой и соответственно отмеряет каждому награду или проклятие небес.

Моей первой задачей в Палермо было приобретение одежды самых лучших тканей и выделки, подходящей джентльмену. Я объяснил портному, к которому зашел с этой целью, что присоединился к одному празднику коралловых рыбаков ради развлечения и на время одолжил их костюм. Он с готовностью поверил в мою историю, так как я заказал у него сразу несколько костюмов, назвавшись графом Чезаре Олива и дав адрес лучшего отеля в городе. Он обслужил меня с подобострастным смирением и предоставил в мое распоряжение заднюю комнату, где я сменил свой рыбацкий наряд на платье богатого господина, купленное готовым здесь же и неплохо сидевшее на мне. Таким образом приведя себя в порядок, я арендовал комнаты в лучшей гостинице Палермо на несколько недель. Недель, заполненных для меня тщательными приготовлениями к делу жестокого возмездия, которое ждало впереди. Одной из важнейших забот было надежное размещение имеющихся у меня денег. Я отыскал лучшего банкира в Палермо и, представившись вымышленным именем, заявил, что недавно возвратился на Сицилию после нескольких лет отсутствия. Он доброжелательно принял меня, хотя и был поражен той огромной суммой, что у меня имелась, но оказался достаточно предприимчивым, чтобы все устроить для безопасного хранения средств, включая и драгоценные камни; кое-какие из них своими необычайными размерами и блеском привели его в полное восхищение. Видя это, я настоял на его согласии принять отличный изумруд и два больших бриллианта и порекомендовал заказать подходящую оправу для собственного использования. Пораженный моей щедростью он вначале отказывался, но в конце концов его природная страсть к обладанию редкими камнями победила, и он взял их, осыпая меня благодарностями. А я в свою очередь был крайне доволен тем, что приобрел своей драгоценной взяткой такое искреннее расположение, что он даже забыл – или не счел нужным – спросить о моих личных данных, что в моем положении могло бы вызвать крайние затруднения, если бы я вообще смог таковые предоставить.

Когда эта сделка была полностью завершена, я стал раздумывать о том, как замаскироваться настолько надежно, чтобы никто не смог заметить даже малейшего сходства с прежним Фабио Романи ни в моем виде, ни в голосе, ни в манерах. Я всегда носил усы, которые поседели вместе с моими волосами. Теперь я отпустил бороду, которая тоже оказалась белой. Но в контрасте с этими возрастными признаками мое лицо снова начало поправляться и помолодело; мои глаза, всегда большие и темные, вновь обрели былой блеск и несколько бунтарский взгляд, который, как мне казалось, мог выдать меня тем, кто знал меня до смерти. Да, они выражали то, что должно было быть забыто и о чем нужно молчать. Что же мне было делать с этими моими предательским глазами?

Я подумал и скоро принял решение. Не было ничего проще, чем симулировать плохое зрение – зрение человека, ослепленного жарой и ярким светом южного солнца – я буду носить очки с затемненными стеклами. И я купил их, как только эта идея пришла мне в голову, и в одиночестве в своей комнате перед зеркалом я проверил их эффект. Я остался доволен: они прекрасно выполняли свою задачу. В очках, с белыми волосами и бородой я выглядел, как неплохо сохранившийся пятидесятилетний мужчина, чьим единственным физическим недостатком было плохое зрение.

Следующим пунктом моего преображения был голос. Я обладал от природы особенно мягким голосом и быстрым, но все же четким выговором, и подобно всем итальянцам у меня была привычка сопровождать слова выразительной жестикуляцией. Я принялся тренироваться, словно актер перед выдающейся ролью. Я выработал резкие интонации и говорил теперь неторопливо и неприветливо, иногда с несколько злым сарказмом, тщательно избегая малейших движений рук или головы во время речи.

Это давалось мне чрезвычайно трудно и тренировки заняли кучу времени. В качестве модели для подражания я использовал одного англичанина средних лет, который остановился в том же самом отеле и чья накрахмаленная флегматичность не расслаблялась ни на минуту.

Он был человеком-айсбергом крайне значительного вида с оттенком почтенной мрачности, которая свойственна всем британцам, пребывающим в чужой стране. Я скопировал его манеры максимально достоверно: я держал рот на замке с тем же оттенком страха прослыть непосвященным упрямцем; я ходил с такой же прямой спиной; я рассматривал пейзажи с тем же превосходным презрением. Я понял, что преуспел в своих упражнениях, когда подслушал слова официанта обо мне, обращенные к его другу: «Белый медведь!».

Я сделал и еще кое-что. Я написал учтивую записку главному редактору самой популярной газеты, выходившей в Неаполе, – газеты, которую, как я знал, всегда читали на Вилле Романи – и, приложив пятьдесят франков, попросил добавить лично для меня одну статью в следующий выпуск. Эта статья заключалось в общих чертах в следующем:

«Синьор граф Чезаре Олива, благородный дворянин, проживший многие годы за границей, как нам стало известно, только что возвратился назад, унаследовав сказочное богатство, и в скором времени собирается прибыть в Неаполь, где и намеревается поселиться в будущем. Лидеры здешнего общества будут, несомненно, приветствовать с энтузиазмом столь выдающееся прибавление к блестящим кругам, на кои распространяется их влияние».

Редактор пошел мне навстречу и поместил в газету то, что я ему отправил слово в слово. Он послал мне экземпляр газеты с этой статьей и «тысячу самых добрых пожеланий», но скромно умолчал о пятидесяти франках, так что я уверен, что он с невыразимой радостью их прикарманил. Пошли я ему в два раза больше, и он провозгласил бы меня королем или тайным императором. Редакторы газет претендуют на звание благородных мужчин; возможно, так оно и есть в Англии, но в Италии они готовы на все ради денег. Бедняги! Как можно винить их, учитывая то, как мало они зарабатывают своими ограниченными тиражами! Фактически я вовсе не уверен, что хоть кто-то из редакторов английских газет был способен принять взятку, если только очень большую и предложенную с должной деликатностью. Есть, конечно, один или два журнала в Лондоне, которые не отказались бы опубликовать малозначительную плохо написанную статью, если им за это уплатят тысячу фунтов вперед.

В последний день моего пребывания в Палермо я сидел, откинувшись на мягком кресле у окна курительной комнаты отеля, наблюдая за мерцающими водами залива. Было почти восемь часов вечера, и хотя великолепные цвета заката все еще держались на небе, но с моря уже задувал прохладный бриз, предупреждая о близившейся морозной ночи. Характер, в роль которого я вжился, а именно, несколько резкого и циничного человека, который повидал жизнь и не любил ее, постепенно с ежечасной практикой стал почти второй моей натурой. Я уже действительно начинал испытывать некоторые затруднения при попытке вернуться к легкому беспечному состоянию моей прошлой личности.

Я познавал искусство быть грубым до тех пор, пока я действительно не стал груб. Мне предстояло сыграть главную роль в драматическом спектакле, и я прекрасно заучил свою часть сценария. Я сидел, тихонько пыхтя сигарой и ни о чем конкретном не думая, потому что я покончил со всеми раздумьями, как только мои планы стали продвигаться вперед, и всю свою энергию я теперь устремил исключительно на действия. Внезапно меня удивил громкий нарастающий шум от криков большой толпы, бегущей вперед, как расплескивающийся поток. Я высунулся из окна, но ничего не увидел и лишь гадал о том, что же мог означать этот гул, когда взволнованный официант распахнул дверь курительной и объявил, затаив дыхание:

«Кармело Нери, синьор! Кармело Нери! Его взяли, беднягу! Они наконец-то взяли его!»

Хоть я и был также взволнован этим событием, как и официант, но все же я не мог показать своего интереса. Я ни на секунду не забывал о том характере, который изображал, поэтому, медленно достав сигару изо рта, я просто сказал:

«Они схватили великого мошенника. Мои поздравления Властям! Где же этот парень?»

«На главной площади! – мальчишка нетерпеливо повернулся. – Если синьор прогуляется за поворот, то увидит Кармело, связанного и закованного. Да помилует его Бог! Толпа народа вокруг жужжит, словно улей! Я тоже пойду туда – не могу пропустить зрелище на тысячу франков!»

И он убежал, предвосхищая созерцание бандита, словно ребенок, идущий на свою первую ярмарку. Я надел свою шляпу и спокойно зашагал к сцене всеобщего волнения. Передо мной предстала довольно живописная картина. Площадь представляла собой черное море нетерпеливых голов и беспокойно жестикулирующих фигур, а центр этой волнующейся, бормочущей толпы был занят небольшой группой расставленных жандармов с обнаженными мечами, блестящими в бледном вечернем свете, при этом и люди, и лошади были неподвижны, как бронзовые статуи. Они остановились напротив главного участка Карабиньери, где старший офицер спешился, чтобы сделать официальный доклад касательно подробностей поимки, прежде чем последует судебный процесс.

Между этими вооруженными бдительными стражами находился печально известный Нери с ногами, привязанными к крепкому мулу, и руками, туго связанными за спиной и закованными в цепи, столь же темный и жестокий, как горная гроза. Его голова была непокрыта, густые волосы, длинные и неопрятные, свисали спутанными лохмотьями на плечи, его тяжелые большие усы и борода были столь черными и густыми, что почти скрывали грубые и неуступчивые черты его лица. Я мог видеть тигриный блеск его острых белых зубов, когда он кусал и грыз нижнюю губу в бессильной ярости и отчаянии, а его глаза, как пляшущий огонь, сверкали яростной свирепостью из-под косматых бровей. Он весь был огромным тяжелым человеком, широким и мускулистым. Его две руки, связанные и закованные за спиной, были похожи на огромные молотки, способные свалить человека замертво с одного удара. Весь его вид в целом казался отталкивающим и ужасным, ни капли раскаяния в нем не наблюдалось, и даже его кажущаяся сила духа на деле была простой бравадой, показной храбростью, которую первая же неделя каторжных работ выжмет из него так же легко, как выжимается сок из зрелой виноградины. Нери носил неописуемый костюм из многоцветной ткани, собранной в складки, которые вызвали бы восхищение любого художника. Его небрежно опоясывал искрящийся алый пояс. Его мускулистые руки были голы до плеча, расстегнутый жилет демонстрировал сильную загорелую шею и грудь, вздымавшуюся со скрытым гневом и страхом, бушевавшим внутри. Его темную мрачную фигуру отметил любопытный световой эффект небес: проплывала длинная широкая полоса темно-красных облаков, как будто бог солнца пролил вниз кубок рубинового вина да так и оставил его струиться вдоль гладкой синей поверхности пола. Глубокие отсветы горели красным светом на нетерпеливых человеческих лицах, заполнивших все вокруг и повернутых с удивлением и болезненным восхищением в сторону печально известного убийцы и вора, чье имя годами наводило ужас на всю Сицилию. Я протискивался через толпу, чтобы лучше все видеть, и в это время внезапное дикое движение связанного Нери заставило жандармов скрестить мечи перед его глазами в знак предупреждения. Бандит хрипло засмеялся.

«Ради Бога! – пробормотал он. – Неужели вы думаете, что связанный по рукам и ногам человек может умчаться как олень? Я пойман в ловушку – я знаю это! Но скажите ему, – и он указал на какого-то человека в толпе кивком головы, – скажите ему, чтобы он подошел ближе – у меня есть сообщение для него».

Жандармы переглянулись, затем посмотрели в бурлящую толпу вокруг в замешательстве – они не понимали.

Кармело, не тратя больше пустых слов на них, вытянулся вертикально, как только мог в своем напряженном и связанном положении, и закричал вслух:

«Луиджи Бискарди! Капитан! О, вы что, думали, что я не заметил вас! Боже! Я узнаю вас даже в аду! Подойдите, у меня есть нечто особое для вас!»

При звуке его сильного резкого голоса испуганная тишина накрыла гомонящую толпу. Внезапно в одном месте началось движение, поскольку люди освобождали дорогу молодому человеку, чтобы тот мог протиснуться через их ряды. Это был высокий, довольно красивый парень с бледным лицом и холодными насмешливыми глазами. Он был одет со скрупулезной тщательностью и опрятностью в униформу Берсальера и пробирался вперед с легкой смелостью привилегированного денди. Он приблизился к бандиту и заговорил небрежно с дразнящей играющей улыбкой в уголках рта.

«Итак! – сказал он. – Вы наконец попались, Кармело! Вы меня звали – и вот я здесь. Чего вы от меня хотите, мошенник?»

Нери произнес свирепое проклятие сквозь зубы и на мгновение стал похож на дикое животное, готовое к прыжку.

«Вы меня предали, – сказал он жестоким, но приглушенным голосом, – вы следовали за мной и выследили меня! Тереза обо всем мне рассказала. Да, теперь она принадлежит вам – вы добились своего. Идите и возьмите ее – она вас ждет, заставьте ее говорить, как сильно она вас любит, если сможете!»

Какая-то насмешка и одновременно угроза во взгляде бандита заметно поразила молодого офицера, поскольку он воскликнул торопливо:

«Что вы хотите сказать, негодяй? Вы же не – о Боже! Вы же не убили ее?!»

Кармело разразился громким диким смехом.

«Она сама убила себя! – вскричал он в исступлении. – Ха, ха, я знал, что вы содрогнетесь от этого! Она схватила мой нож и нанесла себе удар! Да, чтобы не видеть ваше лживое бледное лицо снова, чтобы не чувствовать ваших проклятых прикосновений! Найдите ее – она лежит мертвая и улыбающаяся там, в горах, и ее последний поцелуй был для меня! Для меня! Вам ясно?! Теперь идите! Дьявол вас побери!»

Жандармы вновь угрожающе сомкнули мечи, и разбойник вернулся в состояние своего угрюмого напускного безразличия, подавив гнев. Но человек, с которым он говорил, стоял пораженный и находился, казалось, на грани обморока: его бледное лицо побелело еще больше, он механически двинулся прочь меж любопытных зевак ни жив, ни мертв. Очевидно, он получил неожиданный удар – глубокую рану, которая не скоро заживет.

Я подошел к ближнему жандарму и сунул пять франков ему в руку.

«Могу я перекинуться парой слов с арестантом?» – спросил я небрежно. Офицер заколебался.

«Только одна минута, синьор. Поторопитесь».

Я обратился к разбойнику тихим и чистым голосом:

«Нет ли у вас сообщения и для некого Андреа Лучиани? Я его друг».

Он взглянул на меня, и темная улыбка исказила его черты.

«Андреа – отличный парень. Передайте ему, что Тереза мертва. А я – хуже, чем мертв. Он поймет, что это не я убил ее. Я бы не смог! Она зарезалась, прежде чем я успел остановить ее руку. Но так даже лучше».

«Она предпочла умереть, чем стать собственностью другого мужчины?» – спросил я.

Кармело Нери согласно кивнул. Или мои глаза обманывали меня, или у этого покинутого злодея блеснули слезы в глубине злых глаз.

Жандарм сделал мне знак, и я отошел. Почти в этот же момент появился командир небольшого отряда офицеров, размеренно позвякивая металлическими шпорами по каменной мостовой, он запрыгнул в седло и отдал команду – толпа расступилась в стороны, они пустили лошадей галопом, и через мгновение вся группа исчезла, увозя огромного хмурого бандита. Люди разделились на небольшие группы, взволнованно обсуждая случившееся, и постепенно разошлись по домам или возвратились к своим занятиям, таким образом, огромная площадь опустела быстрее, чем кто-либо мог вообразить. Я бесцельно бродил некоторое время, погрузившись в глубокую задумчивость. Пред моим мысленным взором была хрупкая верная Тереза, описанная таким образом капитаном-сицилийцем, которая лежала замертво на одиноких просторах Монтемаджорре с раной на груди, освободившей ее от всякой мужской любви и притязаний. Так значит, все же были в мире женщины, которые предпочли бы смерть измене? Странно! Очень странно! Должно быть, их нужно искать среди бедных женщин – таких как возлюбленная этого бандита. Холеная герцогиня в шелковых одеждах сочла бы кинжал вульгарным утешителем и скорее предпочла бы любовника, а еще лучше – нескольких любовников. Только грубые невежды предпочитают могилу позору – современное образование дает нам более мудрые инструкции и учит не быть слишком брезгливыми в таких пустяках, как нарушение данного слова или обещания. Время благословенного прогресса! Время постоянного движения вперед, когда яблоко греха так ловко замаскировано и столь красиво раскрашено, что мы можем фактически поставить его на фарфоровое блюдо и вручить друзьям, как ценный отборный плод добродетели, и никто не заметит мошенничества, которое мы совершаем, нет, мы ведь едва видим его и сами, настолько хороша подделка!

Во время бесцельного блуждания я обнаружил, что набрел на главный полицейский участок и, подчиняясь внезапному порыву любопытства, я в конце концов зашел внутрь здания, чтобы спросить о некоторых подробностях поимки Кармело Нери. Меня встретил красивый человек интеллигентного вида, который взглянул на мою карточку и приветствовал меня с учтивой любезностью.

«О да! – отвечал он на мой вопрос. – Нери создал нам кучу проблем. Но мы подозревали, что он уже покинул Гаэту, где до этого недолго скрывался. Несколько случайных слухов, собранных тут и там, направили нас на верный след».

«Он сразу сдался или оказал сопротивление?»

«Его взяли, как ягненка, синьор! Вот как все произошло. Один из наших людей последовал за женщиной, которая была с Нери – за некой Терезой – и проследил ее до одного местечка, узкого горного прохода, где она и скрылась. Он доложил об этом, и мы выслали вооруженный отряд. Эти люди в полночь пробрались попарно, захватив в кольцо предполагаемое место укрытия Нери. С первыми лучами солнца они набросились на него и взяли. Так случилось, что он не выказал удивления, а только спокойно сказал: „Я вас ждал!“. Он был найден сидящим у мертвого тела своей любимой – она лежала в крови, недавно зарезанная. Несомненно, это он ее убил, хоть и клянется в обратном, ложь так же естественна для него, как дыхание».

«А где же его сообщники? Я думал, что он был главарем крупной банды?»

«Так и было, синьор, и мы схватили троих самых главных из них всего две недели назад, но остальных и след простыл. Я полагаю, что Кармело сам распустил их по стране. Как бы там ни было, они уже не вместе, а такие ребята не представляют опасности по одиночке».

«И каков приговор Нери?» – спросил я.

«О, пожизненная каторга, конечно. Иной альтернативы нет».

Я поблагодарил своего осведомителя и покинул участок. Я был рад узнать эти подробности, так как сокровища, которые я обнаружил в своем семейном склепе, теперь всецело принадлежали мне одному. Не оставалось ни единого шанса на то, что хоть кто-то из банды Нери рискнет вернуться в Неаполь на их поиски. И с мрачной улыбкой я подумал о том, что если бы бандит узнал о моих злоключениях, то возможно даже обрадовался бы тому, что его спрятанные богатства послужат моим целям для воплощения гениального плана мести. Все трудности сами собой сглаживались передо мною, препятствия устранялись, и теперь мой путь был совершенно свободен, и каждый пустяковый случай становился очередным указательным столбом на прямом пути, который вел меня к желаемой развязке. Казалось, сам Бог был на моей стороне, как Он всегда стоит на стороне справедливости! Не думайте, что нечестивые могут обмануть Вечную Мудрость своими молитвами и регулярными походами в церковь с кроткими лицами и набожно сложенными ладонями. Моя жена могла молиться, она могла стоять на коленях, как прекрасная святая в тусклом мерцании священного алтаря, с бездонными глазами, обращенными к безупречному, бесконечно доброму Христу – и что с того! Каждое слово, которое она произносила, было богохульством, которому суждено возвратиться на нее проклятием. Молитва опасна для обманщиков, она – как преднамеренный прыжок на острие обнаженного меча. Благородного человека меч защищает, но труса, который выхватывает его, как подлое орудие смерти, – он просто убьет.

Глава 11

Третья неделя сентября подходила к концу, когда я возвратился в Неаполь. Погода становилась все холоднее, и счастливые новости о постепенном ослаблении холеры начали обнадеживать исстрадавшееся и перепуганное население. Торговля возобновилась, удовольствия находили своих потребителей, и общество снова закружилось в своем легкомысленном вальсе, как будто никогда и не останавливалось. Я прибыл в город рано утром и располагал временем для некоторых приготовлений к осуществлению моего плана мести. Я снял самый шикарный номер в лучшем отеле, чтобы впечатлить всю общественность своим богатством и важностью. Я невзначай заметил хозяину отеля, что желал бы купить экипаж с лошадьми, что мне нужен был первоклассный камердинер и несколько других пустяков подобного сорта и добавил, что полагаюсь на его добрый совет и рекомендации касательно того, где я мог бы приобрести все это самого лучшего качества.

Не нужно говорить, что он превратился в моего раба – не было еще на свете монарха, которому так хорошо служили бы, как мне – даже официанты толкались в стремлении угодить мне, а сообщения о моем сказочном богатстве, великодушии и щедрости стали передаваться из уст в уса, что и явилось тем результатом, которого я желал достигнуть.

И вот наступил вечер моего первого дня в Неаполе, и я, предполагаемый граф Чезаре Олива, везде принимаемый и желанный дворянин, сделал первый шаг к возмездию. Стоял один из прекраснейших вечеров даже для этих прелестных мест: мягкий бриз задувал с моря, небо было жемчужным и прозрачным, как опал, но все еще ярким и покрытым нежными высокими облаками темно-красного и бледно-сиреневого цвета – маленькими кудрявыми пятнами, которые походили на цветочный душ, льющийся с какой-то далекой невидимой цветочной планеты. Воду залива слабо раскачивал ветерок, заворачивая ее в нежные маленькие темно-синие волны с белыми хлопьями пены на гребешках.

После ужина я вышел на улицу и направился к известному и популярному кафе, которое было моим любимым прибежищем во времена, когда меня звали Фабио Романи. Гуидо Феррари прослыл постоянным посетителем этого места, и я предчувствовал, что найду его там. Великолепные розово-белые залы были полны людьми и, отдавая долг приятной прохладе воздуха, сотни столиков были выставлены далеко на улицу, за которыми сидели компании людей, наслаждаясь мороженым, вином и кофе и поздравляя друг друга с новостями о постепенном уменьшении мора, который разорял город.

Я тайком и быстро огляделся вокруг. Да! Я не ошибся – мой бывший друг находился здесь – мой враг и предатель, который непринужденно сидел, удобно откинувшись назад на стуле, и с ногами, закинутыми на соседнее сиденье. Он курил и просматривал время от времени колонки парижской «Фигаро»[2]. Вся его одежда была черная – лицемерная ливрея, чей мрачный оттенок восхитительно подходил к его комплекции и красивым чертам лица. На мизинце его красивой руки, которая время от времени поднималась, чтобы поправить сигару, искрился алмаз, который отбрасывал бесчисленные блики, ловя вечерний свет. Алмаз имел исключительный размер и глубину цвета, и даже на расстоянии я признал в нем свою собственность.

«Итак! Сидел ли передо мной синьор – любитель подарков, или же верный хранитель священной памяти о потерянном друге?» – задался я вопросом, поглядев на него с темным презрением. Затем, внутренне собравшись, я медленно направился к нему и, заметив пустой столик рядом с ним, я пододвинул стул и сел. Он безразлично поглядел на меня поверх своей газеты, но ничего особенно привлекательного в виде беловолосого человека в затемненных очках он не нашел, так что вскоре снова вернулся к чтению «Фигаро». Я постучал по столу концом своей трости и подозвал официанта, у которого заказал кофе. Затем я зажег сигару и, подражая расслабленной позе Феррари, закурил. Тогда что-то в моем поведении, казалось, зацепило его, поскольку он отложил свою статью и снова посмотрел на меня, на сей раз с большим интересом и чем-то вроде беспокойства. «Вот оно начинается, друг мой!» – подумал я, однако отвернулся в другую сторону и притворился увлеченным видом за окном. Мне принесли кофе, я заплатил и оставил официанту необыкновенно большие чаевые, после которых он счел необходимым натереть мой столик с дополнительным рвением и принести мне все газеты, иллюстрированные и нет, которые только здесь имелись и подобострастно свалить их в кучу справа от меня. Я обратился к этому любезному служащему в резкой и неторопливой манере моего тщательно наигранного голоса:

«Кстати говоря, я полагаю, что вы неплохо знаете Неаполь?»

«О да, синьор!»

«Тогда не подскажете ли вы мне дорогу к дому некого графа Фабио Романи – богатого дворянина этого города?»

Ха! На этот раз – прямо в яблочко! Хотя я, казалось, и не смотрел в его сторону, но заметил, что Феррари вздрогнул, как от укуса пчелы, и весь исполнился внимания на своем стуле. Официант между тем, отвечая на мой вопрос, поднял руки, глаза и плечи – все вместе с пожатием плеч выражало смиренную печаль.

«Ах, Господь всемогущий! Он умер!»

«Умер! – воскликнул я в притворном страшном удивлении. – Таким молодым? Невозможно!»

«Эх, что поделаешь, синьор! Это была холера, не было никаких шансов. Холера не делает различий между молодыми и старыми и не щадит ни бедных, ни богатых!»

На минуту я опустил лицо в ладони, изображая переполнявшую меня печаль от этой новости. Затем, глядя вверх, я с сожалением сказал:

«Увы! Я опоздал! Я был другом его отца. Я был в отъезде в течение многих лет и так хотел встретиться с молодым Романи, которого видел в последний раз еще ребенком. Остались ли у него родственники? Он был женат?»

Официант, чье выражение лица приняло подходящее скорбное выражение, бывшее под стать моим чувствам, как он думал, немедленно просиял, отвечая нетерпеливо:

«О да, синьор! Графиня Романи живет на вилле, хотя, я думаю, что она никого не принимает, с тех пор как ее муж умер. Она молода и прекрасна, как ангел. У него также остался маленький ребенок».

Поспешное движение со стороны Феррари заставило меня повернуть глаза или скорее свои очки в его направлении. Он наклонился вперед и, приподняв шляпу с прежним учтивым изяществом, которое я знал так хорошо, сказал вежливо:

«Простите, синьор, что вас прерываю! Я хорошо знал покойного молодого графа Романи, возможно, даже лучше, чем кто-либо другой в Неаполе. И я буду счастлив сообщить вам любые сведения о нем, которые вы, возможно, ищите».

О, старая глубокая музыка его голоса – как сильно она ударила и пронзила мое сердце, словно мотив знакомой песни, столь любимой во времена нашей юности. На мгновение я не мог говорить – гнев и горе заполнили мое горло. К счастью, это чувство длилось лишь мгновение. Медленно я поднял свою шляпу в ответ на его приветствие и сказал натянуто:

«Я ваш покорный слуга, синьор! Вы меня действительно очень обяжете, если вы поможете мне связаться с родственниками этого несчастного молодого графа. Граф Романи-старший относился ко мне, как брат – у мужчин иногда возникает такая дружба. Позвольте мне представиться», – и я протянул ему свою визитную карточку с небольшим формальным поклоном. Он взял ее и, как только прочел имя на ней, одарил меня быстрым взглядом, в котором сквозило уважение, смешанное с приятным удивлением.

«Граф Чезаре Олива! – воскликнул он. – Я нахожу большую удачу в том, что мы встретились! Новость о вашем прибытии уже дошла до нас с посланником модной разведки, так что мы осведомлены, – здесь он непринужденно рассмеялся, – о том исключительном приеме, который вам оказали в Неаполе. Я только сожалею, что такие грустные новости должны были омрачить случай вашего возвращения сюда после столь долгого отсутствия. Позвольте выразить надежду, что, по крайней мере, это станет единственным облаком на лике нашего южного солнца!»

И он протянул руку с той готовой откровенностью и дружелюбием, которые всегда столь характеры итальянцам и в особенности ему. Холодная дрожь пробежала у меня по спине. Боже! Мог ли я принять его руку? Я вынужден, если собираюсь играть свою роль до конца; откажись я сейчас, и он счел бы это странным и даже грубым – не стоит проигрывать игру из-за одного неверного движения. С вымученной улыбкой я нерешительно протянул руку навстречу, не сняв перчатки, и тем не менее когда он сердечно пожал ее, мою ладонь обожгло, как огнем. Я чуть было не вскрикнул от той душевной пытки, что испытал в тот момент. Но это чувство быстро исчезло – испытание позади, и я понял, что впредь должен буду обмениваться с ним рукопожатием так же часто и равнодушно, как с любым другим человеком. Лишь в первый раз это действие столь сильно повлияло на меня. Феррари моих эмоций не заметил, он находился в прекрасном расположении духа и, повернувшись к официанту, который наблюдал за нашим знакомством, он воскликнул:

«Еще кофе и пару рюмочек „Глории“, – затем, глядя на меня, он продолжил. – Вы же не против коньяка, граф? Нет? Хорошо! Вот моя карточка, – он вытащил ее из кармана и положил на стол. – Гуидо Феррари к вашим услугам – скромный небогатый художник. Давайте отпразднуем нашу встречу и выпьем за наше здоровье!»

Я кивнул. Официант исчез, чтобы принести заказ, и Феррари подвинул свой стул ближе ко мне.

«Я вижу, вы курите, – сказал он весело. – Могу я угостить вас своей сигарой? Они прекрасного сорта. Позвольте», – и он предложил мне богатый рельефный и украшенный серебром портсигар с гербом и диадемой фамилии «Романи» – с моими собственными выгравированными инициалами. Он, конечно, принадлежал прежде мне, но я взял его с чувством мрачного развлечения – я ведь не видел его со дня своей смерти!

«Прекрасная старинная вещь, – заметил я равнодушно, повертев его в руках, – любопытная и дорогая. Подарок или семейная реликвия?»

«Он принадлежал одному моему покойному другу, графу Романи, – ответил он, выпуская облачко дыма в воздух. – Он был найден в его кармане одним монахом, который видел его умирающим. Это и еще кое-какие вещи он затем принес его жене, и…»

«Она естественно передала вам портсигар, как память о вашем друге», – сказал я, прервав его.

«Именно так. Вы верно догадались. Спасибо», – и он забрал портсигар, когда я вернул его с вежливой улыбкой.

«Графиня Романи молода?» – выдавил я.

«Молода и прекрасна, как летнее утро! – ответил Феррари энергично. – Сомневаюсь, чтобы солнечный свет когда-либо падал на более очаровательную женщину. Если бы вы были молоды, граф, я бы умолчал о ее прелестях, но ваши седые волосы внушают мне доверие. Я торжественно заверяю вас, что хоть Фабио и был моим другом и отличным парнем в своем роде, но он никогда не был достоин женщины, на которой женился!»

«В самом деле! – сказал я холодно, так как его резкая правда острым кинжалом пронзила мое сердце. – Я знал его только мальчишкой. Он тогда, казалось, обладал теплым и любящим характером, подверженным ошибкам, иногда даже слишком доверчивым, но тем не менее многообещающим. Его отец так считал. Признаюсь, я думал также. Сообщения о том благородстве, с которым он управлял доставшимся ему наследством, достигали время от времени моих ушей. Он отдавал большие суммы на благотворительность, верно? И разве он не был поклонником книг и простых удовольствий?»

«О, все это – чистая правда! – нетерпеливо повернулся Феррари. – Он был самым высоконравственным человеком в порочном Неаполе, если вы говорите об этом. Прилежным, философом, совершенным дворянином, гордым как дьявол, добродетельным, неревнивым – и натуральным глупцом!»

Мое терпение опасно иссякало, но я контролировал себя, помня о своей роли в спектакле, который разыгрывал, и тогда я разразился громким резким смехом.

«Браво! – воскликнул я. – Сразу же видно, какой вы отличный парень! Вам совершенно не нравятся моралисты. Ха! Ха! Превосходно! Я с вами согласен. Добродетельный человек и дурак – нынче синонимы. Да, я прожил достаточно, чтобы это понять. А вот и наш кофе с „Глорией“! Я с радостью выпью за ваше здоровье, синьор Феррари, вы я должны стать хорошими друзьями!»

На секунду он казался пораженным моей внезапной вспышкой радости, но затем сам сердечно рассмеялся, и когда официант появился с кофе и коньяком, пользуясь случаем, он отпустил двусмысленную довольно бестактную шутку в адрес личных качеств некой Антуанетты, которую официант вроде бы одобрял в качестве будущей супруги. Парень усмехнулся, ни капли не обиженный, и положил в карман новую порцию чаевых от Феррари и от меня, убегая по новым поручениям от других клиентов, очевидно очень довольный собой, Антуанеттой и миром в целом. Возобновляя прерванный, разговор я сказал:

«А этот несчастный слабоумный Романи – он умер внезапно?»

«Именно так, – ответил Феррари, откидываясь на стуле и поворачивая свое красивое сияющее лицо к небу, где звезды начинали уже выскакивать одна за другой. – Случилось по всей видимости так, что он поднялся рано утром и вышел на прогулку в один из тех чертовски жарких дней августа и на самой границе своих владений набрел на продавца фруктов, умиравшего от холеры. Конечно, с его донкихотскими идеями, он должен был остановиться и поговорить с мальчишкой, а затем помчался как сумасшедший по жаре в Неаполь, в поисках врача для него. Вместо доктора он встретил священника и притащил его на помощь к умирающему (кто, кстати, уже умер тем временем и не нуждался больше в заботе), а потом и сам свалился от холеры. Его тогда перенесли в простую гостиницу, где часов через пять он скончался, все время осыпая проклятиями тех, кто посмел бы тащить его живого или мертвого на его виллу. В итоге этим последним он показал наличие здравого смысла: на самом деле, он страшно боялся заразить чумой жену и ребенка».

«Ребенок – мальчик или девочка?» – спросил я.

«Девочка. Вполне обычная, неинтересная и старомодная – в точности как ее отец».

Бедная моя маленькая Стела.

Каждая клеточка моего тела дышала негодованием и возмущением той безразличной холодностью, с которой он, человек, претендовавший на любовь к ней, говорил теперь о ребенке. Она ведь, по его мнению, осталась без отца, и у него были все основания полагать, что мать мало заботится о ней. При всем этом я ясно представил, как в скором времени девочка останется совсем одинокой и всеми брошенной в доме. Но я никак не отреагировал, я рассеянно потягивал свой коньяк в течение нескольких секунд, а затем спросил:

«А как был похоронен граф? Ваш рассказ меня крайне заинтересовал».

«О, священник, который был с ним, видел его похороны и, я полагаю, соборовал его. Так или иначе, его положили в гроб со всеми необходимыми почестями и отнесли в фамильный склеп – я лично присутствовал при этом».

Я невольно уставился на него, но быстро подавил свой порыв.

«Вы присутствовали там? Вы, вы?!» – и мой голос чуть было не выдал меня.

Феррари поднял брови с вопросительным удивлением.

«Конечно! Вы этим удивлены? Но, вероятно, вы не совсем понимаете. Я был очень близким его другом, ближе даже, чем брат, можно сказать. И было естественно, даже необходимо, чтобы я сопровождал его тело в последний путь».

На этот раз я сумел совладать с собой.

«Понимаю, понимаю! – бормотал я поспешно. – Умоляю простить меня, мой возраст обязывает меня беспокоиться о болезнях в любой форме, и я на секунду испугался, что инфекция может быть передана через вас».

«Через меня! – он легко рассмеялся. – Я никогда в своей жизни не болел и ничего не боюсь, даже холеры. Я полагаю, что подвергался некоторому риску, хотя в тот момент об этом не думал, а вот священник – один из ордена Бенедиктинцев – умер уже на следующий день».

«Потрясающе! – пробормотал я поверх моей чашки кофе. – Просто потрясающе! И вы совсем не беспокоились о себе?»

«Абсолютно нет! Сказать по правде, я вооружен против передающихся при контакте инфекций тем убеждением, что мне не суждено умереть от болезни. Пророчество, – здесь тень омрачила его черты, – странное предсказание было сделано обо мне, когда я только родился, которое, исполнится оно или нет, защищало меня от паники в дни чумы».

«Неужели! – сказал я заинтересованно, так как это было ново для меня. – И могу я спросить, в чем же оно заключается?»

«О, конечно! Оно гласит, что мне суждено умереть насильственной смертью от руки очень близкого друга. Это всегда казалось мне абсурдным утверждением, старой бабушкиной сказкой, а сейчас оно звучит еще более невероятно, чем когда-либо, учитывая, что единственный близкий друг, который у меня был, теперь мертв и похоронен – его звали Фабио Романи».

И он слегка вздохнул. Я поднял голову и пристально на него посмотрел.

Глава 12

Скрывающая чернота моих очков не позволила ему заметить направленный на него пристальный взгляд. Его лицо потемнело от неглубокой печали, а глаза стали задумчивыми и почти грустными.

«И все же вы любили его, несмотря на его неблагоразумие?» – сказал я.

Он очнулся от задумчивости, в которую до этого погрузился, и улыбнулся.

«Любил его? Нет! Абсолютно нет – ничего подобного! Он мне действительно нравился – он ведь купил у меня несколько картин – у бедных художников всегда есть некоторого рода чувства к покупателям их работ. Да, он мне довольно нравился до тех пор, пока не женился».

«Ха! Полагаю, что его жена встала между вами?» – он слегка покраснел и поспешно допил остатки своего коньяка.

«Да, – ответил он кратко, – она встала между нами. Мужчина после женитьбы никогда уже не бывает прежним. Но мы сидим здесь уже так давно, может, выйдем на прогулку?»

Очевидно, ему не терпелось сменить тему разговора. Я медленно поднялся, как будто мои суставы стали негибкими с возрастом, и вынул свои часы, украшенные драгоценными камнями, чтобы узнать время. Было уже больше девяти часов.

«Быть может, – обратился я к нему, – вы прогуляетесь со мною до отеля? Я держу за правило возвращаться рано: страдаю хроническим заболеванием глаз, как вы заметили, – здесь я поправил очки, – и я не могу долго выносить искусственный свет. Мы можем продолжить наш разговор по пути. Почту за честь войти в число ваших клиентов».

«Премного благодарен! – ответил он весело. – Я с удовольствием покажу вам свои скромные наброски. Возможно, что-нибудь из них вы найдете подходящим к вашему вкусу, а я, конечно, буду польщен. Однако, слава Богу, я уже не столь сильно нуждаюсь в клиентах, как прежде; фактически я намеревался совсем оставить профессию приблизительно через шесть месяцев или около того».

«В самом деле? Вы получили наследство?» – спросил я равнодушно.

«Не совсем, – отвечал он легко. – Я собираюсь жениться, что почти то же самое, не правда ли?»

«Верно! Мои поздравления! – сказал я намеренно равнодушным и немного скучающим тоном, в то время как мое сердце отчаянно горело потоками гнева, скрываемыми внутри него. Я прекрасно понял, о чем он говорил. Через шесть месяцев он сделает предложение моей жене. Полгода – это самый короткий период времени, который должен быть выдержан, согласно общественному этикету, между смертью первого мужа и новым замужеством, и даже этот срок был столь краток, что едва ли считался приличным. Шесть месяцев – за это время еще многое может случиться, непредвиденные и не слишком приятные события, тщательно продуманные медленные пытки, внезапное и суровое наказание! Погруженный в эти мрачные размышления я шел позади него в глубоком молчании. Луна ярко сияла; девушки танцевали на берегу со своими возлюбленными под звуки флейты и мандолины; через залив доносились до нашего слуха звуки сладкого и жалобного пения с какой-то далекой лодки; вечер был наполнен красотой, миром и любовью. Но только не я, мои пальцы дрожали от сдерживаемого страстного желания сомкнуться на глотке этого изящного лгуна, который прогуливался так легко и уверенно около меня. О Небеса, если бы он только знал! Если бы он увидел правду, осталась ли бы на его лице столь же беззаботная улыбка, было бы его поведение столь же свободным и бесстрашным? Украдкой я бросал на него взгляды. Он напевал какую-то мелодию мягким полушепотом, но, полагаю, спиной почувствовав на себе мой взгляд, он прервал мелодию и повернулся ко мне с вопросом:

«Вы немало путешествовали и многое повидали, граф?»

«Да, это так».

«И в какой стране вам встретились самые красивые женщины?»

«Извините меня, молодой синьор, – ответил я холодно. – Деловой уклад моей жизни практически полностью ограждал меня от женского общества. Я посвятил себя исключительно накоплению богатства, четко уяснив, что золото – это ключ ко всему и даже к женскому сердцу, если бы я только пожелал этого последнего товара, которого избегаю. Я боюсь, что едва ли знаком хоть с одной честной представительницей их рода, женщины меня никогда не привлекали, а сейчас в моем возрасте, с моими устоявшимися привычками, я вовсе не желаю изменять своего мнения о них, и я откровенно признаю это мнение благоприятным для себя».

Феррари засмеялся. «Вы напоминаете мне Фабио! – сказал он. – Он всегда говорил в подобной манере до того, как женился. Хотя он был молод и не имел того опыта, который мог сделать вас столь циничным, граф! Однако он очень быстро переменил свои взгляды – и ничего удивительного!»

«Неужели его жена столь прекрасна?» – спросил я.

«Очень! Чрезвычайно, восхитительно красива. Но я не сомневаюсь, что вы с ней увидитесь: как друг отца ее покойного мужа вы можете просить принять вас, не правда ли?»

«Зачем это мне? – сказал я грубо. – У меня нет желания встречаться с ней! Кроме того, безутешная вдова редко желает принимать посетителей, так что я не стану вторгаться в ее печаль!»

Не было лучшего приема, чем эта демонстрация крайнего безразличия с моей стороны. Чем меньше я, казалось, проявлял интереса к свиданию с графиней Романи, тем более страстно Феррари желал представить меня – представить меня моей жене! – и он принялся убеждать меня, усердно готовя собственную гибель.

«О, но вы должны увидеть ее! – страстно восклицал он. – Она вас примет, я уверен, как особого гостя. Ваш возраст и ваше былое знакомство с семьей ее покойного мужа только выиграет от ее крайней любезности, поверьте! Кроме того, она не так уж безутешна, – внезапно он остановился. Мы подошли к входу в мой отель. Я пристально поглядел на него.

«Не так уж безутешна?» – повторил я вопрошающим тоном. Феррари вынужденно рассмеялся:

«А почему бы и нет? – сказал он. – Что поделаешь? Она молода и легкомысленна, невероятно прекрасна и в самом расцвете молодости и здоровья. Никто не ждет от нее долгих рыданий, особенно по человеку, который был ей безразличен».

Я начал подниматься по ступеням отеля. «Прошу вас, зайдите! – сказал я с приглашающим жестом руки. – Выпейте бокал вина перед тем, как вы уйдете. Так она не любила его, вы сказали?»

Обрадованный моим дружелюбным приглашением и обходительностью Феррари стал еще более непринужденным, чем обычно, и, взяв меня под руку, когда мы вместе пересекали широкий холл отеля, он заметил доверительным тоном:

«Мой дорогой граф, как может женщина любить мужчину, который был навязан ей помимо воли ее отцом ради денег, которые она получила? Как я уже говорил, мой покойный друг был крайне равнодушен к красоте жены – он был холоден, как камень, и предпочитал свои книги. Так что, поистине, у нее не было никакой любви к нему».

К этому времени мы уже подошли к моим апартаментам, и когда я открыл дверь, чтобы войти, то заметил, как Феррари заглядывал внутрь, осматривая оценивающим взглядом дорогие детали интерьера и мебель. Отвечая на это последнее замечание, я сказал с ледяной улыбкой:

«Как я уже сказал вам ранее, синьор Феррари, я совсем ничего не знаю о женщинах и ни во что не ставлю их любовь и ненависть! Я всегда думал о них примерно, как об игривых котятах, которые мурлычут, когда их погладишь, или кричат и царапаются, если им наступить на хвост. Попробуйте мое «Монтепульчано»!

Он принял предложенный стакан вина и попробовал его с видом знатока.

«Изысканно! – пробормотал он, лениво потягивая вино. – Вы обосновались здесь, как принц, дорогой граф! Я вам завидую!»

«Не стоит, – ответил я. – У вас есть молодость и здоровье и, как вы мне намекнули, любовь – все эти вещи лучше, чем богатство, так говорят люди. Как бы то ни было, молодость и здоровье – прекрасные вещи, а в любовь я не верю. Что касается меня, то я – простой потребитель роскоши, любящий комфорт и непринужденность более всего остального. Я пережил немало испытаний и теперь наслаждаюсь заслуженным отдыхом, устроив жизнь на собственный вкус».

«У вас превосходный и практичный вкус!» – заметил Феррари, немного откидываясь назад на сатиновые подушки мягкого кресла, в которое уселся без приглашения. «Знаете, граф, сейчас я хорошо вас вижу и думаю, что вы были очень красивым человеком в молодости! У вас превосходное телосложение».

Я нехотя поклонился: «Вы мне льстите, синьор! Я полагаю, что никогда не был особенно отвратителен, но внешность мужчины всегда занимает второе место после его силы, а силы у меня все еще остается немало».

«Я в этом не сомневаюсь, – он повернулся, все еще продолжая внимательно разглядывать меня с выражением самого слабого беспокойства. – Странное совпадение, скажете вы, но я нахожу самое выдающееся сходство в вашем росте и телосложении с теми же данными моего покойного друга Романи».

Я твердой рукой налил себе немного вина и сразу выпил.

«Неужели? – спросил я. – Я рад, что напоминаю его вам, если это напоминание приятно! Однако все высокие мужчины похожи фигурой в том случае, когда хорошо сложены».

Лоб Феррари был нахмурен от задумчивости и выражал несогласие. Он все еще смотрел на меня, и я возвратил его взгляд без смущения. Наконец он вышел из задумчивости, улыбнулся и допил свой стакан «Монтепульчано». Затем поднялся, чтобы уходить.

«Я надеюсь, вы позволите мне упомянуть ваше имя графине Романи? – сказал он сердечно. – Я уверен, что она вас примет, вам не следует отказываться».

Я изобразил своего рода досаду и сделал резкий жест, выражавший нетерпение.

«На самом деле, – наконец сказал я. – Я просто очень не люблю разговаривать с женщинами. Они всегда нелогичны, а их легкомыслие утомляет меня. Но вы были так добры, что я передам сообщение для графини, если вас не затруднит его доставить. Было бы жаль беспокоить вас напрасно, и, возможно, вам не представится случай увидеть ее в ближайшие дни?»

Он слегка покраснел и сделал неловкое движение. Затем с некоторым усилием он ответил:

«Напротив, я собираюсь навестить ее уже этим вечером. И уверяю вас, что мне будет приятно доставить ей любое приветствие, какое бы вы ни передали».

«О, это не приветствие, – я продолжал, спокойно отмечая различные признаки смущения в его поведении осторожным взглядом. – Это обычное сообщение, которое, однако, поможет вам понять, почему я так стремился увидеть молодого человека, который погиб. Давным-давно граф Романи-старший оказал мне неоценимую услугу. Я никогда не забывал его доброты – моя память невероятно хороша одновременно и на доброту, и на оскорбления, – и я всегда хотел отплатить ему при подходящем случае. У меня с собой есть несколько драгоценных камней, почти бесценных, я сам собирал их и хранил, как подарок сыну своего старого друга, просто как пустяковый сувенир или выражение благодарности за старую доброту его семьи. Его внезапная смерть лишила меня удовольствия выполнить свое намерение, но, поскольку драгоценности для меня бесполезны, то я хочу подарить их графине Романи, если она пожелает их принять. Они итак принадлежали бы ей, если бы ее муж был жив, так что пусть будут у нее и теперь. Если вы, синьор, сообщите ей эти факты и изучите ее пожелания относительно этого вопроса, то я буду вам очень обязан».

«Буду рад повиноваться вам, – ответил Феррари, вежливо поднявшись в то же время, чтобы уйти. – Я горжусь быть предъявителем настолько приятного поручения. Красавицы любят драгоценности, и кто сможет винить их? Яркие глаза и алмазы прекрасно смотрятся вместе! До свидания, синьор граф! Я полагаю, что мы будем часто встречаться».

«Не сомневаюсь, что так!» – ответил я быстро.

Он сердечно потряс мою руку, а я ответил на его прощальные слова с краткой неприветливостью, которая уже вошла в привычку, и на этом мы разошлись. Из окна моей гостиной я видел, как он легко спустился вниз по ступеням отеля и направился по улице. Как же я проклинал его небрежную походку, как я ненавидел его любезную грацию и непринужденные манеры! Я отметил даже то, как он прямо держал голову, его уверенный шаг и дух сознательного тщеславия – в целом все поведение этого человека выказывало переполняющее его самодовольство и абсолютную уверенность в блестящем будущем, которое ожидало его по истечении этих вынужденных шести месяцев притворного траура по моей безвременной кончине. Один раз на своем пути он остановился, оглянувшись назад, затем поднял свою шляпу, чтобы немного охладить свои лоб и волосы дуновением бриза. Свет полной луны упал на его лицо и выхватил черты его профиля, словно выточенную камею на плотном темно-синем фоне вечернего неба. Я пристально посмотрел на него с неким мрачным восхищением, – восхищением охотника за оленем, когда тот стоит, загнанный в угол, за мгновение до того, как ему перережут горло. Он был в моей власти – он сознательно бросился в капкан, который я на него расставил. Он находился в полной зависимости от милосердия того, в ком не было его ни капли. Он ни словом, ни делом не смог разубедить меня в задуманных планах. Если бы только он выказал хоть каплю нежности, вспоминая меня, как Фабио Романи – своего друга и благодетеля; если бы он почтил мою память единым добрым словом; если бы высказал хоть одно сожаление о моей смерти, – я еще мог бы поколебаться, я мог бы как-нибудь изменить ход своих действий таким образом, чтобы проявить больше милосердия к нему, но только не к ней. Поскольку я знал, что именно она, моя жена, была большей грешницей из них двоих. Если бы она предпочла твердо хранить свою честь, то вся запретная любовь этого мира не смогла бы к ней прикоснуться. Поэтому малейший признак раскаяния или привязанности Феррари ко мне, своему предположительно мертвому другу, склонил бы чашу весов в его пользу, и, несмотря на его предательство, учитывая все ее очарование, я, по крайней мере, смягчил бы его пытки. Однако он не дал мне ни единого намека, ни одного слова, так что не было нужды в колебаниях или жалости, я и был этим доволен! Обо всем этом я думал, когда смотрел на него, стоящего без шляпы в лунном свете на его пути – к кому? К моей жене, конечно. Я отлично это знал. Он собирался утешить ее вдовьи слезы, успокоить ее болящее сердце – ну просто усердный добрый самарянин! Он двинулся вперед и медленно скрылся из вида. Я ждал до последней тени его удаляющейся фигуры, а затем закрыл окно, вполне довольный проделанной за сегодня работой. Моя месть началась!

Глава 13

На следующий день довольно рано Феррари пришел увидеться со мной. Он нашел меня за завтраком и извинился за беспокойство.

«Но, – воскликнул он дружелюбно, – графиня Романи отправила меня со столь срочным поручением, что я был вынужден подчиниться. Мы, мужчины, рабы женщин!»

«Не всегда, – сказал я сухо, предлагая ему сесть. – Бывают и исключения, например, я сам. Не желаете ли кофе?»

«Благодарю, но я уже позавтракал. Не стану вам мешать, ведь мое поручение очень кратко. Графиня желает передать вам…»

«Вы виделись с ней прошлой ночью?» – прервал я его.

Он слегка покраснел: «Да, всего несколько минут. Я передал ей ваше сообщение. Она вас благодарит и передает вам, что не сможет принять драгоценностей до тех пор, пока вы сами не почтите ее своим визитом. Она отсутствует дома для всех прочих посетителей, желающих высказать ей соболезнования по поводу недавней тяжкой утраты, но для вас, старого друга семьи ее мужа, у нее всегда наготове самый сердечный прием».

Я кратко кивнул. «Чрезвычайно польщен! – сказал я с долей сарказма. – Я редко удостаивался столь трепетного приглашения! Сожалею, что не могу принять его, по крайней мере, не сейчас. Передайте мои комплименты леди в самой сладкой форме, какую сами сочтете наиприятнейшей для ее слуха».

Он выглядел удивленным и озадаченным.

«Вы действительно хотите сказать, – проговорил он с оттенком высокомерия, – что не приедете к ней, что откажете в ее просьбе?»

Я улыбнулся: «Я действительно имею в виду, мой дорогой синьор Феррари, что, привыкши следовать своим собственным путем, я не делаю исключений для леди, как бы восхитительны они ни были. У меня в Неаполе есть дела, которые требуют моего первоочередного и пристального внимания. Когда я их улажу, то, возможно, позволю себе немного легкомыслия для разнообразия, а в настоящее время я непригоден для общества слабого пола: старый избитый путешественник, как вы видите, бесцеремонный и непривычный к вежливому обращению. Но я вам обещаю потренироваться в более мягких манерах и учтивых поклонах для графини, когда смогу уделить время свиданию с ней. А сейчас я прошу вас передать ей соответствующие изящные извинения за мою неявку».

Озадаченное и раздраженное выражение лица Феррари уступило место улыбке, и в конце концов он рассмеялся громких смехом. «Как я и говорил, – воскликнул он весело, – вы действительно необычный человек, граф! Вы чрезвычайно циничны! Я уже почти склоняюсь к мысли, что вы положительно ненавидите женщин!»

«О, ни в коей мере! Никакой страшной ненависти, – я сказал прохладно, когда разрезал на дольки красивый персик, ознаменовавший собой окончание моего завтрака. – Ненависть – это сильная страсть; чтобы уметь ненавидеть, человек должен вначале сильно полюбить. Нет, нет, я не считаю женщин достойными ненависти, я к ним просто равнодушен. Они представляются мне некоторыми трудностями, сопровождающими мужское бытие, снаружи прекрасными, изящно упакованными, небольшими затруднениями на первый взгляд, но на самом деле – ужасно тяжелыми и разрушающими душу».

«И все же многие принимают эти трудности с радостью!» – прервал меня Феррари с улыбкой. Я колко взглянул на него.

«Мужчины редко владеют искусством управления собственными страстями, – ответил я. – Они слишком спешат заполучить любое представившееся удовольствие. Ведомые животным инстинктом, который они называют любовью, они набрасываются на женскую красоту, как школьник – на спелые фрукты, а когда ее получают, то чего она стоит? И вот наглядный пример, – и я взял в руки косточку от персика, который только что съел, – фрукт уже съеден, а что осталось? Одна кость с горьким ядром внутри».

Феррари пожал плечами.

«Я не могу с вами согласиться, граф, – сказал он, – но и не стану спорить. С вашей позиции, вы возможно и правы, но когда вы молоды, а жизнь простирается перед вашим взором, как ярмарочная площадь, то любовь и улыбка женщины – как солнечные лучи для цветов! И вы тоже могли бы ощутить их тепло, несмотря на ваши слова о том, что время, когда вы любили, давно ушло!»

«О, конечно, у меня тоже были подобные мечты! – ответил я с равнодушным смешком. – Была женщина, которая, как я воображал, была святой, а сам я был недостоин ее, во всяком случае, так мне сказали. Так или иначе, я был столь убежден в ее благородстве и в собственной низости, что расстался с ней».

Он выглядел удивленным. «Определенно странная причина для разрыва отношений, не так ли?»

«Очень странная и очень необычная, но для меня вполне достаточная. Пожалуйста, давайте поговорим о чем-нибудь более интересном – о ваших картинах, например. Когда я смогу их увидеть?»

«Когда вам будет угодно, – ответил он с готовностью. – Хотя боюсь, что они вряд ли стоят вашего визита. В последнее время я мало работал. Я даже боюсь, что едва ли найдется хоть одна, заслуживающая вашего внимания».

«Вы себя недооцениваете, синьор, – сказал я с учтивой вежливостью. – Позвольте мне зайти в вашу мастерскую сегодня днем. У меня будет несколько свободных минут между тремя и четырьмя часами, если это время для вас удобно».

«Это мне прекрасно подходит, – ответил он с довольным видом, – но боюсь, вы будете разочарованы. Уверяю вас, я плохой художник».

Я улыбнулся, поскольку отлично это знал, но ничего не ответил на это замечание. Я сказал: «Касательно вопроса о драгоценных камнях для графини Романи, вы хотели бы на них взглянуть?»

«Конечно, с удовольствием, – ответил он. – Это ведь редкие экземпляры, полагаю?»

«Думаю, да, – ответил я и, подойдя к секретеру в углу комнаты, я отпер замок и достал массивную резную дубовую шкатулку квадратной формы для хранения драгоценных камней, которую заказал в Палермо. Внутри лежало колье с большими рубинами и бриллиантами, а также браслеты и заколки для волос, сапфировое кольцо, крест с розовыми бриллиантами и жемчужная подвеска, та самая, которую я в первую очередь нашел в склепе. Все украшения, за исключением этой подвески, были вставлены в оправы умелым ювелиром из Палермо, который работал под моим руководством. И Феррари не смог сдержать вскрика удивления и восхищения, когда вынимал сверкающие украшения одно за другим, отмечая размер и блеск бесценных камней.

«Это все пустяки, – сказал я равнодушно. – Но могут прийтись по вкусу женщине, и вместе они имеют немалую стоимость. Вы окажете мне неоценимую услугу, если согласитесь отнести их графине Романи ради меня и попросите ее принять их, как вестников моего предстоящего визита. Уверен, что вы найдете способ убедить ее взять то, что несомненно принадлежало бы ей, если бы ее муж был жив. Они – действительно ее собственность, и ей не нужно отказываться принять их».

Феррари смутился и настойчиво на меня посмотрел.

«Вы навестите ее, она может полагаться наверняка на ваш приезд, я надеюсь?»

Я улыбнулся: «Вы, кажется, очень этим обеспокоены. Могу я узнать причину?»

«Я думаю, – ответил он быстро, – что вы поставите графиню в неловкое положение, если не предоставите ей возможности отблагодарить вас за столь щедрый и великолепный подарок. И пока она не будет уверена в этой возможности, она не сможет принять презента».

«Не волнуйтесь, – ответил я, – у нее будет возможность сердечно поблагодарить меня. Даю вам слово, что в ближайшие дни я дам знать леди о своем приезде, фактически вы сами сказали, что сможете представить меня, и я принимаю ваше предложение!»

Он выглядел удовлетворенным и, взяв мою руку, сердечно пожал ее.

«В таком случае я с удовольствием отнесу ей камни, – воскликнул он. – И точно вам говорю, граф, что обыщите вы хоть весь белый свет, а не найдете второй такой красавицы, на которой они засияли бы еще ярче. Уверяю вас, что ее красота самого изысканного сорта!»

«Не сомневаюсь! – сказал я сухо. – Верю вашему слову. Не мне судить о красоте женщины. А сейчас, мой дорогой друг, не почтите за грубость, если я попрошу вас оставить меня пока одного. С трех до четырех я зайду в вашу мастерскую».

Он сразу же поднялся, чтобы уйти. Я положил шкатулку с драгоценностями в кожаный кейс, который был изготовлен специально для этого, закрыл и запер его, а затем вручил ему вместе с ключом. Он рассыпался в комплиментах и благодарностях, почти в подобострастии, и тут я открыл новый недостаток в его характере, о котором в дни нашей дружбы не догадывался. Я заметил, что ему достаточно небольшого повода, чтобы тут же превратиться в подхалима, пресмыкающегося перед богатством, а в старое время нашей дружбы я полагал, что он был очень далек от подобной подлости, а скорее наоборот, воплощал собой мужественность и природную независимость, презиравшую лицемерие. Таким образом, мы заблуждаемся даже насчет самых близких и дорогих людей, и я задумался о том, хорошо или плохо для нас, когда наконец наступает прозрение? Разрушение иллюзии не представляется ли ужаснее, чем сама иллюзия? Об этом я думал, когда мой бывший друг пожимал мне руку на прощание этим утром. Чего бы только я не отдал за то, чтобы поверить в него, как я верил когда-то! Я держал дверь, когда он выходил, унося с собой кейс с драгоценностями для моей жены. И когда я бросил краткое прощание, то старая история о Тристане и Изольде всплыла в моей памяти. Он, Гуидо, как и Тристан, в скором времени повесит ожерелье на шею женщины, столь же лживой, как и сказочная Изольда, а я – должен ли я поступить, как обманутый король? Каким образом английский писатель поместил бы это в свою идиллию?

«Это средство Марка», – сказал Король Марк и расколол его череп до самого мозга.

Слишком быстрая и сладкая смерть для такого предателя! Корнуоллский король должен был бы придумать для изменника пытку получше. А вот я уже изобрел ее и теперь глубоко обдумывал каждую составляющую деталь, когда сидел в одиночестве после ухода Феррари. Мне еще многое нужно было сделать: я решил превратиться в важного человека в Неаполе, так что написал несколько писем и разослал свои визитные карточки по адресам избранных известных семей, в качестве предварительных мер для достижения моей цели. В тот же день я также нанял камердинера – молчаливого и скрытного тосканца по имени Винченцо Фламма. Он был превосходно обученным слугой: никогда не задавал вопросов, не опускался до сплетен и оказывал мне мгновенное и слепое повиновение; на самом деле, он был настоящим джентльменом в своем роде и обладал гораздо лучшими манерами, чем большинство претендующих на этот титул. Он приступил к своим обязанностям сразу же и никогда не пренебрегал даже малейшими пустяками, стараясь обеспечить мне комфорт и полное удовлетворение. За различными приготовлениями и мелкими деловыми вопросами часы быстро бежали вперед, и после полудня в условленное время я направился к мастерской Феррари. Я помнил ее с прежних времен, и мне не нужно было заглядывать в карточку с адресом, которую он мне оставил. Он жил в старом, чудно построенном маленьком доме, расположенном на верхней точке подъема дороги, из его окон открывался обширный вид на залив и окружающий пейзаж. Многие-многие счастливые часы провел я здесь до своей женитьбы, читая некоторые свои любимые книги или наблюдая за Феррари, когда он писал свои грубые ландшафты и фигуры, большинство из которых я благородно приобрел, как только они были закончены. Небольшой подъезд, поросший жасмином, казался странно и печально знакомым моим глазам, и мое сердце испытывало отвратительные муки сожаления о прошлом, когда я потянул звонок и услышал легкий звякающий звук, который отлично помнил. Феррари сам открыл мне дверь с нетерпеливой поспешностью, он выглядел взволнованным и сияющим.

«Входите, входите! – говорил он с выраженным добродушием. – Вы найдете здесь все в беспорядке, но прошу простить меня за это. Только недавно у меня были другие посетители. Смотрите под ноги, граф, здесь темновато и все спотыкаются в этом самом углу».

Таким образом болтая и смеясь, он сопроводил меня наверх, на высокий узкий лестничный пролет в просторную и светлую комнату, где он обычно работал. Оглядевшись, я сразу же заметил вокруг следы пренебрежения и беспорядка: он однозначно не появлялся здесь в течение многих дней, хоть и сделал попытку привести комнату в порядок к моему приходу. На одном столе стояла большая ваза с цветами, подобранными с художественным вкусом, и я инстинктивно почувствовал, что это моя жена их здесь поставила. Я отметил, что Феррари не начал писать ничего нового, а все имеющиеся здесь законченные и незаконченные работы я уже видел раньше. Я уселся в кресло и посмотрел на своего предателя холодным критическим взглядом. Он был, как скажут англичане, готов впечатлять. Он надел черное бархатное пальто вместо тканевого, которое было на нем утром, в петлице торчал один цветок белой японской айвы, лицо казалось бледным, и глаза необычайно блестели. Он выглядел великолепно, я это признавал и прекрасно понимал, как неработающее, сладострастное животное женского пола могло легко увлечься чисто физической красотой его фигуры и черт лица. Я высказал часть своих мыслей вслух:

«Вы художник не только по профессии, синьор Феррари, вы такой же и во внешности».

Он слегка вспыхнул и улыбнулся.

«Вы очень любезны, – ответил он, и его удовлетворенное тщеславие сразу же отразилось на лице. – Но я прекрасно знаю, что вы мне льстите. Кстати, пока я помню, должен сказать, что выполнил ваше поручение».

«Касательно графини Романи?»

«Точно так. Не могу описать вам ее удивления и радости от великолепия и блеска тех драгоценных камней, которые вы ей прислали. Было так мило наблюдать ее невинную радость».

Я засмеялся.

«Маргарита и песнь драгоценного камня в „Фаусте“, я полагаю, с новым пейзажем и эффектами», – спросил я насмешливо. Он прикусил губу и выглядел раздраженным. Однако ответил спокойно:

«Вижу, вы все шутите, граф. Но помните, что если вы ставите графиню в позицию Маргариты, то сам вы, как даритель драгоценностей, натурально должны были бы сыграть роль Мефистофеля».

«А вы будете Фаустом, конечно! – сказал я весело. – А что, мы могли бы исполнить эту оперу с некоторыми внештатными работниками и поразить Неаполь нашим представлением! Что вы на это скажете? Но давайте перейдем к делу. Мне нравится вон та картина на мольберте, могу я взглянуть на нее поближе?»

Он подвинул ее ко мне. Пейзаж на ней выглядел эффектно в лучах заката. Картина была выполнена плохо, но я ее тепло похвалил и купил за пять сотен франков. Затем он предложил мне четыре других эскиза с похожей природой. Их я тоже купил. К тому времени, как мы закончили с этим, Феррари был в прекрасном расположении духа. Он предложил мне великолепное вино и самостоятельно разлил его. Он постоянно болтал и прекрасно развлекал меня, хоть мое внутреннее веселье и не было вызвано остроумным блеском его разговоров. Нет, я был только взволнован смыслом дикого юмора того нового положения, в котором мы оба находились. Поэтому я слушал его внимательно, приветствовал его анекдоты, – все их я уже слышал прежде – восхищался его шутками и дурачил его эгоцентричную душу, пока у него не осталось и клочка чувства собственного достоинства. Он открыл мне свой характер, и я наконец узнал, что наполняло его изнутри: смесь эгоизма, жадности, чувственности и бессердечности, умеряемые время от времени вспышкой добродушия и сочувствующей привлекательности, которые были простым следствием молодости и физического здоровья – не больше. И это был человек, которого я любил! Этот парень, который рассказывал грубые истории, достойные только дешевого кабака и кто упивался остроумием сомнительного сорта; эта тщеславная, легкомысленная, телесная часть человечества была тем же существом, к которому я испытывал столь учтивую и снисходительную нежность! Наш разговор был наконец прерван звуком приближающихся колес. Мы услышали, как экипаж ехал вверх по дороге, затем приблизился и остановился у двери. Я опустил бокал вина, который только что поднес к губам, и пристально посмотрел на Феррари.

«Вы ожидаете еще посетителей?» – спросил я.

Он казался озадаченным, затем улыбнулся и смутился.

«Что ж, я не уверен, но…» – зазвонил звонок. Со словами извинений Феррари поспешил открыть. Я спрыгнул со стула – я знал, чувствовал, кто приехал. Я успокоил нервы жестоким усилием воли. Я контролировал быстрое биение своего сердца и, надвинув очки плотнее на глаза, я принял прямую выжидательную и спокойную позу. Я слышал, как Феррари поднимался по ступеням, – легкая поступь сопровождала его более тяжелые шаги – он говорил со своим собеседником шепотом. Еще секунда – и он широко распахнул дверь студии с поспешностью и почтением, подобающим входу королевы. Послышался мягкий шелест шелка, тонкий аромат духов в эфире, и затем я оказался лицом к лицу с моей женой!

Глава 14

Какой восхитительно прекрасной она была! Я пристально смотрел на нее с тем же изумленным восхищением, которое ошеломило мой разум и здравомыслие, когда я впервые увидел ее. Черные одежды, что она носила, длинная креповая вуаль, отброшенная назад с ее убранных волос и миленького лица – все эти мрачные атрибуты ее траурной одежды служили только для того, чтобы еще больше усилить и показать ее красоту в самом выгодном свете. Искренне скорбящая вдова! Я, ее недавно умерший муж, легко ощутил гипнотическую силу ее очарования! Она на мгновение остановилась на пороге с обаятельной улыбкой на губах, посмотрела на меня в замешательстве и наконец заговорила учтивым тоном:

«Думаю, я не ошибаюсь в том, что обращаюсь сейчас к благородному графу Чезаре Олива?»

Я попытался ответить, но не смог. Мой рот пересох и горел от нервного возбуждения, а горло распухло и болело от скрытого гнева и отчаяния. Я ответил на ее приветствие молчаливым формальным поклоном. Она вдруг подошла, протягивая обе руки с той пленяющей грацией, которой я так часто восхищался.

«Я – графиня Романи, – сказала она с улыбкой. – Я слышала от синьора Феррари, что вы намеревались посетить его мастерскую сегодня, и не смогла устоять перед искушением приехать и выразить мою личную признательность за поистине королевский подарок, которым вы меня почтили. Драгоценности были просто великолепны. Позвольте мне выразить вам мою искреннюю благодарность».

Я взял ее протянутые руки и крепко сжал их, настолько крепко, что кольца, которые она носила, должны были вмяться в плоть и сделать ей больно, тем не менее, она была слишком хорошо воспитана, чтобы издать хоть один звук. Я полностью пришел в себя и был готов играть свою роль.

«Напротив, мадам, – сказал я сильным резким голосом, – это я должен быть благодарен вам за оказанную мне честь принять эти незначительные безделушки, особенно сейчас, когда холодный блеск бриллиантов должен вызывать у вас печальные воспоминания о вашем недавно почившем супруге. Поверьте, я глубоко сожалею об этой тяжкой утрате. Если бы ваш муж оставался в живых, то камни послужили бы его подарком для вас, и насколько больше радости они принесли бы тогда! Я горжусь сознанием того, что вы согласились принять их из столь недостойных рук, как мои».

Во время моей речи ее лицо побледнело, она казалась пораженной и страстно пыталась меня рассмотреть. Под прикрытием своих темных очков я встретил взгляд ее больших темных глаз без всякого смущения. Она медленно отняла свои нежные пальцы от моего пожатия. Я подвинул ей стул, на который она мягко опустилась с прежней своей легкой непринужденностью, словно испорченная императрица или наложница султана, в то время как все еще продолжала смотреть на меня в задумчивости. Феррари в это время занимался тем, что принес еще вина, а также блюдо с фруктами и несколькими сладкими пирожными, и за этим делом он рассмеялся.

«Ха! Ха! Вы попались! – воскликнул он весело. – Вы должны знать, что мы спланировали все это вместе, мадам и я, чтобы сделать вам сюрприз. Не было возможности узнать, когда вы найдете время навестить графиню, а она не могла дождаться этого, чтобы вас отблагодарить, так что мы устроили эту встречу. Что могло быть лучше? Ну, признайтесь, граф, что вы очарованы!»

«Конечно, я очарован! – ответил я с легким налетом насмешки в голосе. – А кто бы не был очарован обществом такой юности и красоты! И я также польщен тем исключительным снисхождением, которое графиня Романи оказала мне, позволив познакомиться с ней в тот период времени, который, несомненно, должен быть наполнен для нее горькой печалью».

При этих словах лицо моей жены внезапно приняло выражение задумчивой печали и привлекательной мягкости.

«Ах, бедный несчастный Фабио, – вздыхала она. – Каким ужасным мне представляется то обстоятельство, что его нет здесь, чтобы поприветствовать вас! С какой радостью он бы принял любого из друзей его отца – он ведь обожал своего отца, бедняжка! Я до сих пор не могу поверить в то, что он умер. Это случилось слишком внезапно, слишком ужасно! Не думаю, что когда-либо смогу оправиться от этого удара!»

И ее глаза действительно наполнились слезами, хотя этот факт меня уже не удивлял, поскольку многие женщины умеют заставить себя плакать. Совсем немного практики – и мы, мужчины, настолько глупы, что никогда не догадываемся, как все это было разыграно. Мы принимаем всю эту милую притворную жалость за истинное горе и мучаемся поисками способов утешения женской печали, корень которой кроется лишь в их тщеславии и эгоизме. Я быстро перевел взгляд с моей жены на Феррари: он кашлянул и казался смущенным, однако он не был столь хорошим актером, как она. От вида этих двоих я даже не знаю, какое чувство в большей степени овладело мною – презрение или отвращение.

«Утешьтесь, мадам, – сказал я холодно. – Время быстро исцелит раны столь юной и прекрасной особы! Честно говоря, я премного сожалею о смерти вашего мужа, но я попросил бы вас не сдаваться перед горем, которое, даже будучи искренним, к несчастью, оказывается бесполезным. У вас вся жизнь впереди и много счастливых дней, вас ожидает столь же счастливое будущее, сколь вы его заслуживаете!»

Она улыбнулась, капли слез испарились, словно утренняя роса на жаре.

«Благодарю вас за ваши добрые слова, граф, – сказала она, – но это на вас лежит ответственность за мои счастливые дни, которые начнутся, когда вы удостоите меня вашим посещением. Вы ведь приедете, правда? Мой дом и все, что есть в нем, я предоставляю в ваше распоряжение!»

Я засомневался. Феррари выглядел веселым.

«Мадам еще не знает о вашей неприязни к женскому обществу, граф», – сказал он, и в его словах прозвучала насмешка. Я холодно взглянул на него и обратился к своей жене:

«Синьор Феррари абсолютно прав, – сказал я тихим голосом, наклонившись к ней. – Я нередко бываю достаточно неучтивым, стремясь избежать женского общества, но, увы! У меня нет никаких шансов устоять против улыбки ангела».

И я склонился в глубоком изысканном почтении. Ее лицо просияло – она обожала свою собственную прелесть, и в ней тут же пробудилась страсть завоевательницы. Она приняла стакан вина из моей руки с ленивой грацией и с улыбкой полностью сконцентрировала на мне свой очаровательный взгляд.

«Какие приятные слова, – сказала она, – и они означают, конечно, что вы приедете уже завтра. Ангелы обязывают к подчинению! Гуи…, то есть синьор Феррари, вы составите графу компанию и покажете дорогу к моей вилле?»

Феррари склонил голову с некоторой жесткостью. Он выглядел немного угрюмым.

«Рад видеть, – заметил он несколько раздраженно, – что ваши доводы подействовали на графа Олива более убедительно, чем мои. Со мною он был абсолютно непреклонен».

Она весело рассмеялась: «Ну конечно же! Только женщина всегда умеет добиваться своего, я ведь права, граф?» И она поглядела на меня со смешанным выражением радости и преступного намерения. Какова была ее страсть к разрушению! Она видела, что Гуидо был задет, и явно наслаждалась еще большим издевательством над ним.

«Я не могу сказать, мадам, – отвечал я ей. – Я столь мало знаком с вашим прекрасным полом, что мне необходимо обучение. Но я инстинктивно чувствую, что вы, должно быть, правы, независимо от того, что вы говорите. Ваши глаза обратили бы и неверного!»

И снова она поглядела на меня одним из своих удивительно сияющих, соблазнительных, поражающих как стрела взглядов, а затем поднялась, собираясь уходить.

«Поистине ангельский визит, – сказал я легко, – столь сладостный, но краткий!»

«Мы еще встретимся завтра, – ответила она, улыбаясь. – Считаю, что вы дали мне слово, и вы меня не обманете! Приезжайте завтра днем как можно раньше, тогда вы увидите мою маленькую дочку Стелу. Она так похожа на бедного Фабио. До завтра, адью!»

Она протянула руку, и я поднес ее к губам. Она улыбнулась, когда отнимала ее и, глядя на меня, а точнее на мои очки, она спросила:

«У вас что-то с глазами?»

«Ах, мадам, ужасная немощь! Совершенно не выношу света. Но мне не следует жаловаться – это возрастное».

«Вы вовсе не кажетесь старым», – сказала она задумчиво. Своим острым женским глазом она заметила, полагаю, нетронутую гладкость моей кожи, которую ничем не скроешь. Но я воскликнул с удивлением:

«Не кажусь старым! С моими-то седыми волосами?»

«Они нередко встречаются и у молодых, – сказала она. – В любом случае, седые волосы часто становятся спутниками среднего возраста или того, что зовется, началом новой жизни. Ну а вам они действительно очень идут!»

И с учтивым прощальным жестом она повернулась и покинула комнату. Мы оба, Феррари и я, поспешили проводить ее вниз до экипажа, который ожидал у двери: та самая карета с парой каштановых пони, которых я сам подарил ей на день рождения. Феррари предложил помочь ей забраться на ступень кареты, но она отклонила его руку в сторону с легким шутливым словом и приняла вместо этого мою помощь. Я помог ей зайти внутрь и уложить складки ее платья в ногах, она весело кивнула нам обоим, когда мы стояли без головных уборов на полуденном солнце, наблюдая за ее отъездом. Лошади тронулись быстрым легким галопом, и через несколько минут изящный экипаж скрылся из поля зрения. Когда вдали осталось лишь облачко пыли, поднятое колесами, я повернулся, чтобы взглянуть на своего товарища. Его лицо было строго, а брови соединились в хмуром взгляде. «Задело за живое!» – подумал я. Маленькая пчелка ревности уже начала свою горькую работу! Всего лишь ничтожный пустяк сделала моя жена и «любовь его очей», предпочтя мою руку в качестве секундной поддержки, и этого уже было достаточно для того, чтобы уколоть его гордость. Бог мой! Что за слепые кроты – мужчины! Со всеми их высокими способностями и бессмертными подвигами, со всем миром у их ног они унижаются и падают в бессильной слабости от одного пренебрежительного слова или наглого жеста легкомысленного женского существа, чья самая высшая преданность принадлежит зеркалу, которое отражает их красоту в наилучшем свете! «Как легка будет моя месть», – радовался я, когда наблюдал за Феррари. Я тронул его плечо, он вышел из своей неловкой задумчивости и выдавил улыбку. Я достал портсигар.

«О чем это вы замечтались? – спросил я его со смехом. – О Гебе[3], которая разливала вино богам, или о Венере, когда она восстала во всей своей обнаженной красе из волн? Или об обеих сразу? Уверяю вас, отличная сигара столь же приятна в своем роде, сколь и женская улыбка».

Он взял сигару и закурил ее, но ничего не ответил.

«Вы приуныли, мой друг, – продолжил я весело, беря его под руку и водя вперед и назад по газону перед его домом. – Остроумие, как говорят, должно оттачиваться острым глазом, так как же получилось, что ваше, кажется, притупилось? Возможно, ваши чувства слишком глубоки, чтобы выразить их словами? Если так, я не удивляюсь, поскольку леди чрезвычайно хороша».

Он быстро взглянул на меня.

«А я разве не говорил вам? – воскликнул он. – Она определенно прекраснее всех созданий под нашим небом! Даже вы, граф, с вашими циничными идеями о женщинах, даже вы немного смягчились и попали под ее влияние, я это видел!»

Я медленно выдохнул дым своей сигары и притворился задумавшимся.

«Правда? – сказал я наконец с видом хорошо разыгрываемого удивления. – Неужели смягчился и попал под влияние? Я так не думаю. Однако я допускаю, что не встречал столь совершенно-прекрасной женщины».

Он остановил свои шаги, высвободил руку из моей и пристально посмотрел на меня.

«Я вам это говорил, – сказал он серьезно. – Вы должны запомнить, что я вам это говорил. И сейчас, возможно, мне следует вас предостеречь».

«Предостеречь меня! – воскликнул я испуганно. – О чем? О ком? Определенно не о графине Романи, которой вы так страстно желали меня представить? Она ведь не больна и не инфицирована? Не представляет ли она опасности для жизни или будущей жизни в Раю?»

Феррари рассмеялся той озабоченности, которую я выказал по поводу собственного телесного здоровья, – боязнь, которую я постарался представить почти что комичной, – но выглядел теперь несколько более дружелюбным.

«О нет, – сказал он. – Ничего такого я не имел в виду. Я только думаю, что, честно сказать, у нее очень обольстительные манеры, и она может оказывать вам маленькие знаки внимания, способные увлечь любого мужчину, который не знает, что они всего лишь часть ее милой детской шалости. Короче, они могли бы принудить его ошибочно предполагать себя объектом ее особого предпочтения, и…»

Я разразился сильным смехом и грубо хлопнул его по плечу.

«В вашем предупреждении нет никакой надобности, мой дорогой молодой друг, – сказал я. – Посудите сами, неужели я похож на того человека, который способен привлечь внимание обожаемой и капризной красавицы? Кроме того, в моем возрасте подобная идея кажется чудовищной! Я бы сгодился ей в отцы, да и вам, если пожелаете, но в роли любовника – невозможно!»

Он внимательно оглядел меня.

«Она сказала, что вы не выглядите старым», – пробормотал он себе под нос.

«О, уверяю вас, она просто сделала мне маленький комплимент, – ответил я, довольный той подозрительностью, что очевидно мучила его мысли, – и я воспринял его в том же ключе – с благодарностью. Я прекрасно представляю, какой избитой и неприглядной развалиной должен выглядеть в ее глазах в сравнении с вами, сер Антиной!»

Он вспыхнул добродушно. Затем примирительным тоном он сказал:

«Вы должны простить меня, если я показался вам чрезмерно щепетильным. Графиня – она, как сестра мне. Фактически мой покойный друг Фабио взрастил между нами братскую любовь, а сейчас его нет, и я ощущаю больше чем когда-либо свою обязанность защищать ее, как бы это сказать, от себя самой. Она так молода, легкомысленна и беспечна, что – ну вы меня понимаете, не правда ли?»

Я кивнул. Я прекрасно его понял. Он не хотел других браконьеров на той земле, которую он сам обворовывал. Совершенно правильно с его точки зрения! Однако я был законным владельцем этой земли, в конце концов, и у меня определенно была другая точка зрения на этот вопрос. Тем не менее я ничего не ответил и притворился, что мне наскучила тема нашего разговора. Видя это, Феррари выказал себя солидарным: он снова превратился в веселого и забавного товарища, и, после того как мы назначили время завтрашней поездки на Виллу Романи, наш разговор начал вращаться вокруг различных вопросов, связанных с Неаполем, его жителями и их образом жизни.

Я рискнул высказать несколько замечаний об уровне общей безнравственности и свободных нравах, которые преобладали среди людей, просто чтобы отвлечь своего собеседника и обрисовать его характер более тщательно, хотя, я полагаю, что прекрасно знал его точку зрения на этот счет.

«Уф, мой дорогой граф, – воскликнул он со смешком, когда бросил окурок и стоял, со скукой наблюдая, как он догорает, словно маленькая красная лампа на зеленой траве, – что такое безнравственность, в конце концов? Просто дело вкуса. Возьмите банальное достоинство супружеской верности. Когда оно строго соблюдается до самого конца, то к чему приводит? Почему мужчина должен пресыщаться лишь одной женщиной, если у него хватит любви и на двадцать? Милая стройная девушка, которую он избрал в качестве спутницы жизни в годы своей пылкой юности, может превратиться со временем в мужеподобную толстуху и все же, пока она жива, закон настаивает на том, что все потоки мужской страсти должны изливаться лишь в одном направлении – всегда на один и тот же унылый, ровный, безответный берег! Этот закон – абсурдный, однако действующий, и из него натурально следует пренебрежение им. Общество претворяется ужаснувшимся, когда это случается – да, я знаю, но все это напускное. И дело обстоит в Неаполе не хуже, чем в Лондоне, столице высоконравственной английской нации, однако здесь мы достаточно искренни и не делаем попыток скрыть наши маленькие прегрешения, в то время как там они тщательно скрывают их, стараясь выглядеть добродетельными. Это все чистый вздор – снова притча о фарисее и мытаре».

«Не совсем, – заметил я, – поскольку мытарь раскаивался, а Неаполь – нет».

«А зачем ему это? – спросил Феррари весело. – Что за надобность, во имя Неба, в чем-либо раскаиваться? Это разве меняет дело? Кто останется довольным или умиротворенным от нашего раскаяния? Бог? Мой дорогой граф, сегодня очень мало кто из нас верит в Бога. Творение – это лишь каприз естественных сил природы. Лучшее, что мы можем сделать, это наслаждаться жизнью, пока мы живем, у нас ведь так мало времени на это, а затем мы умрем, где и найдем конец всех вещей, насколько нам известно».

«Это ваше кредо?» – спросил я.

«Это определенно мое кредо. И в него же верил Соломон в своем мудрейшем сердце: „Ешь, пей, веселись – ведь завтра ты умрешь!“. И это кредо Неаполя и почти всей Италии. Конечно, низшие слои населения все еще цепляются за разрушенные теории пустой веры, но образованные классы уже далеко за пределами старосветских понятий».

«Я вам верю, – ответил я сдержано. У меня не было желания с ним спорить, я лишь стремился прочитать его мелкую душу до конца, чтобы убедиться в ее полной бесполезности. – Согласно новой цивилизации, нет никакой необходимости в том, чтобы быть добродетельным, если только это не приносит выгоду. Единственное, что нужно для приятной жизни, это избегать общественного скандала».

«Точно так! – согласился Феррари. – А это легко можно устроить. Возьмите честь женщины: ничто не теряется так легко, как мы знаем, до того как она замужем, однако после этого она свободна. Она может завести дюжину любовников, если пожелает, и если она хороший руководитель, то ее мужу не стоит беспокоиться. У него ведь есть собственные музы, конечно, так почему бы и ей также не иметь? Лишь редкие женщины неуклюжи, они щепетильны и выдают себя слишком легко. Тогда задетый муж (тщательно скрывающий собственные маленькие грешки) обо всем узнает и здесь встает целый ряд проблем и мораль – самая худшая из них. Но по-настоящему мудрая женщина всегда сможет избежать клеветы, если захочет».

Презренный мошенник! Подумал я, глядя на его красивое лицо и фигуру с едва скрываемым презрением. Со всем его высоким образованием и воспитанием он представлял собой негодяя до мозга костей – столь низкого, что едва ли выше бродяги, которому никакие общественные правила никогда не были и не будут писаны. Однако я только прибавил:

«Легко заметить, что вы прекрасно осведомлены о мире и его правилах. Я восхищен вашей проницательностью! Из ваших замечаний я заключаю, что вы совсем не сочувствуете супружеской неверности?»

«Абсолютно нет, – ответил он сухо, – она слишком распространена и слишком смехотворна. „Обманутый муж“, каковым он себя считает в таких случаях, всегда производит абсурдное впечатление».

«Всегда?» – уточнил я с очевидным любопытством.

«Ну, вообще говоря, да. Как он может исправить дело? Он может лишь бросить вызов любовнику его жены. И вот, дуэль закончена, в ней никто из противников не погиб, но оба несильно ранены, затем они обнимаются, пьют вместе кофе, а в будущем приходят к согласию дружелюбно разделять симпатии леди».

«Действительно! – воскликнул я с натянутым смехом, внутренне проклиная его ненавистное легкомыслие. – И это – популярный ныне способ возмездия?»

«Абсолютно единственный респектабельный путь, – ответил он, – только какой-нибудь низкий мерзавец может всерьез вырвать сердце у противника».

Только низкий мерзавец! Я пристально посмотрел на него. Его улыбающиеся глаза встретили мои с дружелюбной и бесстрашной искренностью. Очевидно, он вовсе не стыдился своих понятий – он скорее ими гордился. И когда он стоял так и солнце играло на его лице, то он казался воплощением юности и восхитительной мужественности – Аполлон во плоти, а в душе – Силен[4]. Мое сердце закипало отвращением при взгляде на него. Я почувствовал, что чем скорее будет уничтожена эта сильная предательская жизнь, тем лучше – одним изменником станет меньше в этом мире. Страшная мысль о моей обязанности пронзила меня, как дыхание ледяного ветра, и ужас потряс мои нервы. На моем лице, должно быть, отразилось нечто из переполнявших меня эмоций, поскольку Феррари спросил:

«Вы утомились, граф? Вы не заболели? Прошу вас, возьмите мою руку!» И протянул ее мне. Я мягко, но твердо отстранил его руку.

«Пустяки, – сказал я холодно, – простая слабость, которая нередко на меня находит, как последствие недавней болезни». Здесь я посмотрел на свои часы, день быстро подходил к концу: «Если вы меня извините, – продолжил я, – то теперь я вас покину. Что касается картин, которые вы позволили мне отобрать, то мой слуга пришлет за ними сегодня вечером, чтобы избавить вас от необходимости отправлять их».

«Это меня не затруднит…» – начал было Феррари.

«Простите, – прервал я его, – вы должны позволить мне устроить все по-своему. Я несколько своевольный, как вы знаете».

Он кивнул и улыбнулся той улыбкой придворного подхалима, которую я ненавидел. Он настойчиво предлагал проводить меня до отеля, но я безапелляционно отклонил его предложение, хотя и выразил благодарность за заботу. На самом же деле я слишком устал от его общества, нервное напряжение начинало сказываться, я жаждал остаться один. Я почувствовал, что если останусь с ним дольше, то подвергнусь соблазну наброситься и вытрясти из него душу. Так что я попрощался товарищеским тоном, хотя и с должной вежливостью, а он рассыпался в признательности за оказанную ему честь покупкой его картин. Я отказался от всех благодарностей, уверив его, что моя радость в этом вопросе далеко превышала его, и что я был горд стать обладателем столь ценных доказательств его гения. Он проглотил мою лесть, как рыба глотает наживку, и мы расстались на этой прекрасной ноте. Он смотрел на меня из окна, когда я шел по холмистой дороге медленным грациозным шагом человека в возрасте. Однако скрывшись от его взгляда, я ускорил шаг, потому что буря переполнявших меня чувств с трудом позволяла поддерживать даже вид самообладания. Когда я вошел в мои апартаменты в отеле, то первое, что я увидел, была большая позолоченная плетеная корзина, заполненная восхитительными фруктами и цветами, важно стоявшая в центре стола.

Я вызвал своего камердинера и спросил: «Кто прислал это?»

«Мадам графиня Романи, – отвечал Винченцо сдержанно и серьезно. – Здесь есть карточка, если ваше превосходительство пожелает взглянуть».

Я взглянул. Это была визитная карточка моей жены, на которой стояла надпись, выполненная ее прелестным почерком: «В качестве напоминания Графу о его обещании приехать завтра с визитом».

Внезапный порыв гнева овладел мною. Я смял в руке изящный глянцевый кусочек картона и отбросил его в сторону. Смешанный аромат фруктов и цветов коснулся моего обоняния.

«Я не нуждаюсь в этих пустяках, – сказал я, обращаясь к Винченцо почти нетерпеливо. – Отнесите все это маленькой дочери управляющего отелем, она ребенок и ей понравится. Унесите сейчас же».

Подчинившись, Винченцо поднял корзину и вынес ее прочь из комнаты. Я почувствовал себя намного лучше, когда ее аромат испарился. Я получаю в подарок цветы из собственного сада! Раздосадованный и с болью в сердце я опустился в кресло и вскоре рассмеялся вслух! Каково! Мадам быстро начинает игру! Сразу оказывает подобные знаки внимания человеку, о котором положительно ничего не знает, кроме того обстоятельства, что он, говорят, сказочно богат! Золото, вечное золото! Чего только оно не сделает! Оно поставит гордость на колени, сделает упрямца сговорчивым и победит отвращение и предубеждение. Мир подчиняется его желтому блеску, и любовь женщины, этот достойный предмет торговли, всегда находится под его командованием. Примете ли вы поцелуй пары полных красных губ, которые кажутся источником медовой сладости? Тогда заплатите за него блестящим бриллиантом – чем больше камень, тем дольше поцелуй! Чем больше драгоценностей вы даете, тем больше ласк получаете. Золотая молодежь, которая уничтожает себя и свои наследные дома по милости новейшей и милейшей женской марионетки, прекрасно с этим знакома. Я горько улыбнулся, когда подумал о том ленивом чарующим взгляде, которым моя жена одарила меня со словами: «Вы не выглядите старым!». Я понял выражение ее глаз, и мне незачем было долго изучать тонкую игру их света и тени. Мой путь возмездия казался прямой и идеально гладкой линией, даже слишком гладкой. Я мог бы надеяться на некоторые трудности, какие-нибудь препятствия, но их не существовало – абсолютно нет. Предатели свободно шли прямо в ловушку, приготовленную для них. Я снова и снова тихо и хладнокровно спрашивал себя, была ли у меня хоть одна причина, чтобы пожалеть их? Оставили ли они хоть один шанс искуплению? Было ли хоть какое-то благородство, честность, реально стоящее хорошее качество в ком-то из них, чтобы оправдаться перед моим приговором? И всегда ответ был – нет! У обоих в сердце пустота, лицемерие, ложь, и даже та преступная страсть, которую они питали друг к другу, не имела под собой серьезных намерений, помимо желания получать удовольствие. Поскольку она, Нина, в том судьбоносном разговоре на аллее, которому я стал немым страдающим свидетелем, намекнула на вероятность пресыщения своим любовником, а он честно доложил мне в тот же самый день, что было бы абсурдом ожидать от мужчины верности одной только женщине всю его жизнь. Короче говоря, они заслужили свою приближавшуюся судьбу. Такой человек, как Гуидо, и такая женщина, как моя жена, я знаю, довольно распространенные представители любого общественного класса, но от этого они не становятся менее вредоносными, и тем самым заслуживают такого же истребления, как хищные звери. Несчастные животные, по крайней мере, не умеют лгать, и после смерти их шкура еще имеет какую-то ценность; но кто сможет измерить вред, нанесенный лживым языком, и на что сгодится труп лгуна, кроме как, чтобы заражать воздух отвратительной вонью? Я раньше удивлялся превосходству человека над прочим животным миром, но теперь я вижу, что он выигрывает исключительно благодаря избытку эгоистичной хитрости. Большой, добродушный, неразумный лев, у которого есть только один честный способ защитить себя, а именно, зубы и когти, не идет ни в какое сравнение с прыгающим двуногим маленьким мошенником, который скрывается в кустах и стреляет из ружья, нацелив его прямиком в сердце крупного зверя. И все же метод сражения льва – более достойный из двух, а орудия, торпеды и другие средства современной войны – это все доказательства трусости и жестокости человека и, в равной мере, его дьявольской изобретательности. Спокойно сравнивая обычную жизнь людей и животных – оценивая их по абстрактным достоинствам – я склонен думать, что животные заслуживают большего уважения!

Глава 15

«Добро пожаловать на Виллу Романи!»

Эти слова странно легли на мой слух. Находился ли я во сне или и в самом деле стоял на гладком зеленом газоне своего собственного сада, механически приветствуя мою собственную жену, которая, сладко улыбаясь, произносила сердечное приветствие? На минуту или две мой мозг был озадачен, знакомая веранда с ее переплетающимися розами и жасмином колебались неустойчиво перед моими глазами; величественное здание дома моего детства, сцена моего былого счастья, качалось в воздухе, как будто оно собиралось рухнуть. Ощущение шока сдавило мне горло. Даже самые строгие люди порой роняют слезы. И какие слезы! Сочащиеся, словно капли крови прямо из сердца! И я – я тоже мог бы так плакать. О дом, милый дом! Каким светлым и одновременно печальным предстал он теперь перед моим мучительным взглядом! Он определенно должен был быть разрушен – сломан и повержен в пыль, как честь и душевный мир его хозяина. Его хозяина, я сказал? Но кто им был? Невольно я взглянул на Феррари, стоявшего позади меня. Только не он! Ради Бога, он никогда не должен завладеть им! Однако где же были все мои права? Я пришел сюда в качестве гостя и чужака. Когда я смотрел в задумчивости на этот дом, который принадлежал мне до моей смерти, то душа моя наполнялась таким же одиночеством и пустотой, как и душа нищего, который не знает, где преклонить голову. Я приметил несколько небольших изменений тут и там, например, мое глубокое мягкое кресло, которое всегда стояло в одном определенном углу веранды, исчезло; так же как и маленькая ручная птица, которую я так любил, и чья пустая клетка теперь висела среди белых роз на стене. Мой старый дворецкий – слуга, который впускал нас с Феррари через главные ворота, хранил теперь на своем лице выражение возрастной усталости и страданий, которых не было заметно в мое время и которые мне больно было видеть. И моя собака, благородная черная шотландская колли, что с ней стало, задавался я вопросом? Его мне подарил один молодой горец, который провел одну зиму со мной в Риме и который, возвратившись в свои родные горы, прислал мне собаку – прекрасного представителя своей породы, в качестве напоминания о нашей дружбе. «Бедный Уивис!» – думал я. А вдруг они прогнали его прочь? Раньше он был постоянно на виду возле дома или в саду, а его любимым местом стала самая нижняя ступень веранды, где ему нравилось греться на солнышке. А сейчас его нигде не было видно. Я молча возмущался его исчезновением, однако сдержал свои эмоции, вовремя вспомнив о своей роли.

«Добро пожаловать на Виллу Романи!» – так сказала моя жена. Затем, обратив внимание на то, как я оглядывался по сторонам, она добавила милым капризным тоном: «Боюсь, что вы все же пожалели о своем приезде ко мне!»

Я улыбнулся. В моих интересах сейчас было выглядеть как можно более галантным и любезным, поэтому я ответил:

«Простите, мадам! Если это правда, то я был бы самым неблагодарным из всех людей! Подумайте сами, мог ли Данте сожалеть о том, что удостоился чести созерцать Рай?»

Она покраснела, а ее глаза смягчились под длинными изогнутыми ресницами. Феррари нетерпеливо нахмурился, однако промолчал. Она пригласила нас в дом, в высокую прохладную гостиную, где широкие окна выходили в сад. Здесь вся обстановка сохранилась прежней за одним исключением: мраморный бюст, изображавший меня еще мальчиком, был убран. Огромное пианино стояло открытым, мандолина лежала на столике, и было похоже, что ею недавно пользовались; свежие цветы и папоротники стояли в высоких вазах из венецианского хрусталя. Я уселся и сделал комплимент красоте дома и окрестностей.

«Я прекрасно все это помню», – добавил я тихо.

«Вы помните!» – тут же воскликнул Феррари, будто от удивления.

«Конечно. Я не упоминал вам, друг мой, о том, что часто бывал в этих местах еще мальчишкой. Граф Романи-старший и я играли вместе в окрестностях. Так что все здесь неплохо мне знакомо».

Нина слушала с кажущимся интересом.

«Вы видели когда-нибудь моего покойного мужа?» – спросила она.

«Однажды, – ответил я серьезно. – Он был еще совсем ребенком тогда и, насколько я смог заметить, очень многообещающим. Его отец, казалось, был очень привязан к нему. Я также знал его мать».

«В самом деле, – воскликнула она, устроившись на низкой оттоманке и уставившись на меня, – какой она была?»

Я выдержал паузу, перед тем как ответить. Мог ли я говорить об ангельской чистоте этой женщины, посвятившей себя браку и материнству, со столь грязным, хоть и прекрасным существом?

«Она была прекрасной женщиной, не сознававшей своей красоты, – ответил я наконец. – И этим все сказано. Ее главная цель, казалось, состояла в том, чтобы самозабвенно служить счастью других и окружить ее очаг атмосферой добра и благодетели. Она умерла молодой».

Феррари взглянул на меня со злобной насмешкой в глазах.

«И это было к счастью, – сказал он. – Ведь она не успела пресытиться обществом своего мужа, а иначе – кто знает?»

Моя кровь мгновенно вскипела возмущением, но я сдержался.

«Я вас не понимаю, – сказал я с подчеркнутой холодностью. – Леди, о которой я говорю, жила и почила в прежние времена, когда ее положение ко многому обязывало. Я не столь искушен в современных общественных нормах морали, как вы».

Нина поспешно вмешалась: «О мой дорогой граф, – сказала она, смеясь, – не обращайте внимания на синьора Феррари! Иногда он бывает грубым и говорит очень глупые вещи, которые на самом деле не имеет в виду. Это лишь его мнение! Мой бедный покойный муж бывал порой несколько раздосадован им, хоть и обожал его. Однако, граф, поскольку вы так много знаете о семье, уверена, что вы будете рады увидеть мою маленькую Стелу. Могу я послать за ней или вас утомляют дети?»

«Напротив, мадам, я их обожаю! – ответил я с вымученным самообладанием, хотя мое сердце забилось от смешанного восхищения и боли при мысли о том, что я увижу мою малышку снова. – А ребенок сына моего старого друга вызывает у меня двойной интерес».

Моя жена позвонила в колокольчик и отдала приказания появившейся служанке, чтобы та прислала ее маленькую дочку сейчас же. Феррари в это время занял меня разговором и, как я видел, изо всех сил старался загладить вину передо мной за обиду, которую его предыдущее замечание могло вызвать.

Прошло немного времени, а затем ручка гостиной нерешительно повернулась от очевидно неуверенного и неуклюжего движения руки. Нина нетерпеливо поторопила: «Входи, детка! Не бойся – входи!» И тогда дверь медленно открылась и вошла моя дочь.

Несмотря на то что я отсутствовал совсем немного времени, нетрудно было заметить, что ребенок очень изменился. Девочка выглядела замкнутой и удрученной, а лицо выражало нечто вроде страха и недоверия. Смех испарился из ее молоденьких глаз и сменился серьезным взглядом, выражавшим страдальческую замкнутость, которую было больно видеть у ребенка ее возраста. Уголки ее рта печально опустились, весь ее вид вызывал беспокойство и явно сообщал моей душе, что она была забыта и заброшена.

Она несмело приблизилась к нам, но остановилась на полпути и с сомнением посмотрела на Феррари. Он встретил ее тревожный взгляд насмешливой улыбкой. «Иди сюда, Стела! – сказал он. – Не нужно бояться! Я не буду ругать тебя, если только ты будешь послушной. Глупый ребенок! Ты выглядишь так, будто я сказочный великан, собирающийся тебя съесть на ужин. Подойди и поговори с этим джентльменом – он знал твоего папу».

При этих словах ее глаза просияли, улыбка стала более уверенной и спокойной, она подошла и положила свою хорошенькую ручку на мою. Прикосновение мягких неуверенных маленьких пальчиков почти сразило меня. Я привлек ее к себе и посадил на колени. Под видом поцелуя я скрыл свое лицо на секунду или две в ее вьющихся светлых волосах, в то время как сам пытался унять женские слезы, которыми невольно наполнились мои глаза. Бедная моя малышка! Я удивляюсь тому, как смог сохранить самообладание перед невинным взглядом ее серьезных глаз! Я представил себе, что она, возможно, испугается моих темных очков, – дети порой пугаются таких вещей – но она не испугалась. Нет, она сидела у меня на коленях с очень довольным видом и глядела на меня так искренне, что почти разрушила мое самообладание. Нина и Феррари наблюдали за ней с некоторой веселостью, но они ей были совершенно не нужны – она продолжала упорно смотреть на меня. Вдруг медленная сладкая улыбка – спокойная улыбка довольного ребенка – растянула ее губы, она протянула свои маленькие ручки и по собственному желанию подняла губы, чтобы поцеловать меня! Пораженный этим проявлением привязанности я торопливо прижал ее к сердцу и возвратил ей ласки, а затем взглянул украдкой на мою жену и Гуидо. Не появилось ли у них каких-нибудь подозрений? Нет, с чего бы? Не сам ли Феррари видел меня похороненным? Возвратив себе уверенность этой мыслью, я обратился к Стеле, придав голосу как можно больше резкости и скрипучести, поскольку боялся этой быстрой детской проницательности.

«Вы столь очаровательны, юная леди! – сказал я шутливо. – Итак, ваше имя Стела? Это потому, что вы – маленькая звездочка, я полагаю?»

Она выглядела задумчивой. «Папа так говорил», – ответила она мягко и застенчиво.

«Папа тебя испортил! – вмешалась Нина, прижимая тонкий черный носовой платок к своим глазам. – Бедненький папа! Его ты слушалась лучше, чем меня».

Детские губы задрожали, но она молчала.

«О, фи! – бормотал я с оттенком упрека. – Неужели ты всегда непослушна? Конечно же нет! Все маленькие звездочки – хорошие, они никогда не плачут, они всегда яркие и спокойные». Тем не менее она хранила молчание, лишь вздох, достаточно глубокий для страдальца более старшего возраста, приподнял ее крошечную грудь. Девочка положила голову на мою руку и подняла умоляющий взгляд.

«Вы видели моего папу? – спросила она робко. – Он скоро вернется?»

Я не сразу нашел ответ, и тогда Феррари грубо сказал вместо меня:

«Не говори глупостей, детка! Ты знаешь, что твой папа ушел: ты слишком плохо себя вела с ним, и он никогда не вернется. Он ушел в то место, где нет надоедливых маленьких девочек, которые его дразнят».

Безрассудные и жестокие слова! Я сразу же понял тайное горе, которое довлело над детским сознанием. Всякий раз, когда она их беспокоила или раздражала, они, очевидно, внушали ей, что отец бросил ее из-за плохого поведения. Она приняла это близко к сердцу и без сомнений размышляла над этим в собственной неопределенной детской манере и озадачивалась вопросом, что же она такого сделала, чем так сильно обидела отца, что он фактически ушел навсегда и больше не вернется? Каковы бы ни были ее мысли, она в этот раз не выразила их ни слезами, ни словами. Она лишь взглянула на Феррари с выражением явного презрения и гордости, столь странным для такого маленького создания, – взгляд истиной наследницы Романи, точно такой же я часто замечал у отца и, должно быть, нередко показывался в моих глазах. Феррари заметил это и громко засмеялся.

«Взгляните! – вскричал он. – Этим она в точности походит на своего отца! Это положительно смехотворно! Ну вся – Фабио! Ей не хватает только одного, чтобы портрет получился законченным». И он приблизился к ней, взял один длинный локон ее волос и попытался приложить ко рту вместо усов. Девочка начала злобно сопротивляться и спрятала лицо за мою одежду. Чем больше она пыталась защищаться, тем сильнее Феррари мучил ее. Ее мать не вмешивалась, а только смеялась. Я укрыл малютку в своих объятиях и, сдерживая дрожь негодования в голосе, я сказал довольно твердо:

«Играйте честно, синьор! Играйте честно! Сила превращается в обычное издевательство, когда применяется против абсолютной слабости!»

Феррари вновь рассмеялся, но уже не столь непринужденно, и, оставив свои издевательские шутки, подошел к окну. Поглаживая мягкие рассыпавшиеся волосы Стелы, я добавил с насмешливой улыбкой:

«Эта маленькая девочка сможет отыграться, когда подрастет. Вспоминая о том, как один мужчина мучил ее в детстве, она в ответ сочтет оправданным мучить других мужчин. Вы со мной согласны, мадам?» – сказал я, повернувшись к моей жене, которая одарила меня сладким кокетливым взглядом и сказала:

«На самом деле, граф, я не знаю! Поскольку вместо воспоминаний о мучителе к ней могут прийти другие, о тех, кто был добр к ней, – о вас – и тогда ей будет непросто найти золотую середину».

Скрытый комплимент угадывался за этими словами. Я принял его с молчаливым жестом восхищения, который она мгновенно поняла и приняла. Подвергался ли когда-либо иной мужчина столь изящной лести со стороны собственной жены? Думаю, что нет! Обычно женатые люди ведут себя, как добрые сердечные друзья, предпочитая высказывать вслух даже неприятные вещи во избежание дальнейших подозрений и обмана. Думаю, я не столько был обольщен, сколько развлекался, наблюдая всю эту картину. Вскоре слуга распахнул дверь и объявил, что ужин подан. Я очень аккуратно спустил девочку с колен и прошептал ей, что буду частенько приходить, чтобы повидаться. Она доверчиво улыбнулась и затем, подчиняясь повелительному жесту своей матери, тихо ускользнула из комнаты. Как только она ушла, я с нежностью вспомнил ее красоту, поскольку она поистине была прелестной девчушкой, однако я видел, что мое восхищение не разделяли ни моя жена, ни ее любовник.

Мы все вместе вышли в столовую, и я, как гость, имел честь сопровождать прекрасную благородную даму. Когда мы подходили к столовой, Нина сказала:

«Вы столь давний друг этой семьи, граф, что, возможно, не будете возражать против того, чтобы занять место во главе стола?»

«Почту за честь, синьора!» – ответил я с учтивым поклоном, сразу же занимая свое законное место за собственным столом, Феррари разместился справа от меня, а Нина – по левую руку. Дворецкий, мой слуга и слуга моего отца, стоял как в былые времена позади моего стула, и я заметил, что каждый раз подавая вино, он оглядывал меня с определенным скромным интересом, однако я знал, что у меня был необычный и подозрительный вид, который просто мог вызывать его любопытство. Напротив меня висел портрет отца, и разыгрываемая мною роль позволила мне пристально рассмотреть его и выразить нескрываемый глубокий вздох, который очень искренне вырвался из груди. Глаза на картине, казалось, смотрели прямо в мои с печальным состраданием, и я почти услышал ответный тяжелый дрожащий вздох.

«Поразительное сходство?» – спросил вдруг Феррари.

Я собрался с духом и ответил: «Удивительное! Сходство столь велико, что вызывает длинную цепь воспоминаний в памяти – одновременно горьких и сладких. Ах! Каким прекрасным гордым человеком он был!»

«Фабио тоже был очень гордым, – зазвенел голос моей жены. – Очень холодным и надменным».

Маленькая врунья! Как она смеет высказывать подобную клевету о моей памяти! Надменным я мог представляться другим, но никак не ей – ее неприветливость не имела ничего общего с моим характером. Если бы я только был таким! Если бы я был куском льда, не способным растаять от света ее чарующей улыбки! Она уже позабыла, как я рабски служил ей? Что за несчастным, обожающим, страстным дураком я стал под влиянием ее гипнотических чар! Так я подумал про себя, но вслух ответил иное:

«В самом деле! Я удивлен это слышать. Высокомерие Романи всегда на моей памяти уступало его приветливости; я знаю, что мой друг всегда был очень добр к тем, кто от него зависел».

Здесь дворецкий кашлянул в кулак с извиняющимся видом – старый его прием, означавший его нетерпеливое желание вставить слово.

Феррари засмеялся, когда поднял бокал, требуя еще вина.

«Это старый Джакомо, – сказал он, слегка кивая в его сторону. – Он помнит обоих Романи – спросите его мнение о Фабио, он ведь боготворил своего хозяина».

Я повернулся к своему слуге и благожелательно обратился к нему:

«Ваше лицо мне незнакомо, друг мой, – сказал я. – Вероятно, вас здесь не было, когда я навещал графа Романи-старшего?»

«Нет, ваше превосходительство, – ответил Джакомо, нервно потирая руки и отвечая с видом сдержанного нетерпения. – Я пришел на службу к своему господину лишь за год до смерти графини, я имею в виду мать молодого графа».

«О, тогда я не имел чести с вами познакомиться, – сказал я, жалея в душе этого бедного старого человека, ведь я заметил, как дрожали его губы и каким надломленным в целом он выглядел. – Значит, вы знали последнего графа с детства?»

«Знал, ваше превосходительство!» – и его затуманенный взгляд окинул меня с тревожной недосказанностью.

«Вы любили его?» – спросил я, с сочувствием глядя на его смущение.

«Ваше превосходительство, я никогда не желал бы служить лучшему хозяину. Он был само благородство – добрый, красивый, щедрый человек – ангелы забрали его душу к себе! И хотя я порой не могу поверить в то, что он умер, мое старое сердце почти что разорвалось, когда я услышал об этом. Я уже никогда не стану прежним после этого – моя госпожа вам это подтвердит, она ведь часто бывает мною недовольна». И он посмотрел на нее задумчиво, с ноткой мольбы в его неуверенном взоре. Тонкие брови моей жены сошлись в хмуром взгляде, который я раньше принимал за легкое раздражение, а сейчас склонен приписывать черте ее характера.

«Да, естественно, Джакомо! – сказала она жестоким тоном, абсолютно не похожим на ее обычный музыкальный голос. – Вы становитесь столь забывчивым, что это положительно раздражает! Вы знаете, что мне часто приходится повторять одно и то же по нескольку раз. В то время как одного приказа должно быть вполне достаточно». Джакомо с трудом провел рукой по лбу, вздохнул и промолчал. Затем, будто он вдруг вспомнил о своих обязанностях, он наполнил мой стакан вином и, отступив назад, занял прежнее место за моим стулом. Дальнейший разговор вращался вокруг отрывочных и маловажных тем. Я знал, что моя жена была прекрасной собеседницей, но именно в этот вечер, полагаю, она сама себя превзошла. Она решила поразить меня, как я сразу же понял, и не жалела никаких средств, чтобы в этом преуспеть. Изящные высказывания, остроумные шутки и искрометная сатира, веселые истории, интересно и живо рассказанные, – все это настолько легко слетало с ее губ, что, несмотря на то что я ее прекрасно знал, она почти сумела удивить меня своим разнообразием и раскованностью в общении. Все же этот дар искусного ораторства у женщины способен исказить бесстрастное суждение слушателей о ней, поскольку он редко является результатом работы мысли, а еще реже доказывает интеллектуальное превосходство. Женщина говорит, словно журчащий ручей – приятно, но без углубления в суть. Ее информация обычно самого поверхностного качества: она лишь снимает верхние сливки с каждого предмета новостей и подает их вам на свой лад, мало беспокоясь о достоверности фактов. И чем более оживленно она говорит, тем более вероятно, что внутри она опасно неискренна и хладнокровна, поскольку сама сила ее остроумия склонна портить более тонкие грани ее характера. Покажите мне прекрасную женщину, замеченную за написанием эпиграммы или произносящую колкую сатиру, и я покажу вам создание, чья жизнь – маскарад, полный гордости, чувственности и тщеславия. Мужчина, который женится на подобной женщине, должен быть готовым довольствоваться вторым местом в своем доме и играть роль заклеванного мужа со всем смирением, на какое он способен. Ответьте мне, вы, долго страдающие мужья популярных в обществе женщин, сколько вы дали бы, чтобы вернуть свободу и чувство собственного достоинства? Чтобы вновь быть способными невозмутимо поднять головы перед собственными слугами? Чтобы чувствовать возможность отдавать приказания без боязни, что их немедленно отменят? Ах, мои несчастные друзья, за свои миллионы не купите вы такого удовольствия! Пока ваши очаровательные благоверные ведут себя подобно женам Цезаря, «выше подозрения» (а они обычно справедливые руководители), вы будете плясать под их дудку, как добродушные неуклюжие медведи, коими вы и являетесь, и будете только изредка издавать рычание, – рычание, которое в лучшем случае лишь вызовет насмешки.

Моя жена была мирской до мозга костей; никогда не видел я ее истинного характера так явно, как теперь, когда она из кожи вон лезла, чтобы увлечь и очаровать меня. Я считал ее духовной, неземной, ангельской! А в ней не было ничего ангельского! В то время как она говорила, я украдкой наблюдал изменения в самообладании Феррари. Он становился все более молчаливым и угрюмым, по мере того как ее блеск и расположение ко мне возрастали. Я же ничем не показывал, что заметил возрастающую жестокость его поведения; я продолжал вовлекать его в разговор, вынуждая высказывать мнения о различных предметах, связанных с искусством, профессиональным последователем которого он являлся. Порой Феррари вообще отказывался отвечать, а когда был вынужден говорить, то его замечания выходили настолько краткими и даже раздраженными, что моя жена со смехом прокомментировала его поведение:

«Вы положительно сварливы, Гуидо! – воскликнула она, а затем, вспомнив, что назвала его по имени, повернулась ко мне и добавила: – Я всегда зову его Гуидо в семье, вы знаете, он ведь мне как брат!»

Он взглянул на нее, и его глаза сверкнули гневом, однако он промолчал. Нина была, очевидно, рада видеть его в таком раздосадованном настроении: она наслаждалась каждым уколом его гордости, и когда он пристально поглядел на нее с выражением укоризненного удивления, она радостно рассмеялась. Затем, поднимаясь из-за стола, она одарила нас кокетливой любезностью:

«Я оставлю вас, господа, вместе допивать вино, – сказала она. – Я знаю, что все мужчины любят обсудить маленькие скандалы, и для этого удовольствия их нужно оставлять наедине. А затем вы присоединитесь ко мне на веранде? Кофе будет готов».

Я поспешил открыть перед ней дверь, когда она с улыбкой выходила, затем, вернувшись к столу, я долил еще вина себе и Феррари, который сидел, уныло вперив взгляд в свое отражение на тщательно отполированной поверхности серебряного блюда для фруктов, стоявшее рядом с ним. Дворецкий Джакомо давно покинул комнату, так что мы были совершенно одни. Я раздумывал над своими планами с минуту или две, игра представлялась интересной, как партия в шахматы. С расчетом предусмотрительного игрока я сделал свой следующий ход.

«Прекрасная женщина! – пробормотал я мечтательно, потягивая вино. – А также умная! Я восхищен вашим вкусом, синьор!»

Он яростно начал говорить: «Что, что вы имеете в виду?» Я погладил усы и доброжелательно улыбнулся ему.

«Ох уж эта молодая кровь! – я вздохнул, покачивая головой. – Она свой путь пробьет! Мой дорогой сер, зачем стыдиться своих чувств? Я искренне вам сопереживаю, ведь если леди не ценит внимания столь горячего и учтивого поклонника, то она действительно глупа! Не каждой женщине выпадает шанс иметь такое счастье».

«Вы думаете, вы вообразили, что я, я…»

«Что вы в нее влюблены? – сказал я понимающе. – Определенно! А почему нет? Так и должно быть! Даже покойный граф не мог бы пожелать лучшей участи своей прекрасной вдове, чем стать женой его избранного друга. Позвольте мне выпить за ваше здоровье! Успехов вам в вашей любви!» И я допил свой стакан, закончив фразу. Несчастный глупец! Он был абсолютно обезоружен, его подозрения на мой счет испарились прочь, как утренний туман. Его лицо прояснилось, он взял мою руку и тепло пожал ее.

«Простите меня, граф! – сказал он в пылу раскаяния. – Боюсь, что я был груб и молчалив. Ваши добрые слова вернули меня на верный путь. Вы сочтете меня ревнивой дамочкой, но я действительно подумал, что вы сами начали чувствовать симпатию к ней, и (я умоляю простить меня!) я уже собирался вас убить!»

Я тихо рассмеялся: «Поистине, это было очень любезно с вашей стороны! Это было благое намерение, но вы ведь знаете, какой путь вымощен подобными желаниями?»

«Ах, граф, ваше благородство позволяет вам принять мои слова так легко, но, уверяю вас, что в последний час я был абсолютно несчастен!»

«В духе всех влюбленных, я полагаю, – ответил я, – изводить себя без всякой необходимости! Так-так, это очень занимательно! Мой молодой друг, когда вы приблизитесь к моему жизненному этапу, вы предпочтете звон монет смешкам и поцелуям женщин. Сколько же мне повторять вам, что я – человек, совершенно безразличный к нежной страсти? Верьте мне или нет, но это правда».

Он допил свое вино одним глотком и заговорил с некоторым волнением:

«Тогда я откровенно вам доверюсь. Да, я люблю графиню. Люблю! И это слишком слабое слово, чтобы описать мои чувства. Прикосновение ее руки повергает меня в нервную дрожь, один только ее голос, кажется, переворачивает всю душу, ее глаза прожигают меня насквозь! Ах! Вы не можете знать, вы не можете понять этой радости, этой боли…»

«Успокойтесь, – сказал я холодным тоном, наблюдая за своей жертвой и за тем, как его скрытые эмоции предают сами себя, – очень важно держать голову в холоде, когда кровь горит огнем. Вы думаете, что она вас любит?»

«Думаю! Господь Всемогущий! Она должна… – здесь он остановился, его лицо сильно покраснело. – Нет! У меня нет права ничего такого говорить. Я знаю лишь, что она никогда не любила своего мужа».

«Я это тоже знаю! – ответил я ровным голосом. – Самый невнимательный наблюдатель не мог не заметить этого».

«И не удивительно! – горячо воскликнул он. – Он был таким сдержанным дураком! Зачем такой парень, как он, женился на столь изящном создании!»

Мое сердце подпрыгнуло от внезапного всплеска ярости, но я держал под контролем свой голос и ответил спокойно:

«Пусть покоится с миром! Он мертв – позвольте ему отдыхать. Как бы он ни заблуждался, его жена, конечно, была ему верна, пока он жил. Она ведь считала его достойным преданности, не так ли?»

Он опустил глаза, когда отвечал неуверенным тоном:

«О, безусловно!»

«А вы – вы были самым преданным и честным его другом, несмотря на соблазнительный блеск глаз этой леди?»

И снова он хрипло ответил: «А как же, конечно!» Однако его красивая рука, что покоилась на столе, заметно дрожала.

«В таком случае, – продолжил я тихо, – любовь, которую вы испытываете сейчас к его благочестивой вдове, я полагаю, есть именно то, что он бы одобрил. Этой любви, как вы сказали, идеально чистой и невинной, чего ж еще я мог бы пожелать, кроме вот этого: пусть она получит заслуженное вознаграждение!»

Пока я говорил, он нервно ерзал на стуле, а его глаза смотрели на портрет моего отца с беспокойным раздражением. Полагаю, что он прочел в них волю своего покойного друга. Через несколько минут молчания он повернулся ко мне и выдавил улыбку:

«Итак, вы и в самом деле не почувствовали ни капли восхищения графиней?»

«О, простите меня, я, конечно, предельно восхищен ею, но не в том роде, как вы подозревали. Если вас это утешит, я могу гарантировать, что никогда не смогу полюбить леди, если только…»

«Если только, что?» – спросил он нетерпеливо.

«Если только не случится так, чтобы она полюбила меня первой. В таком случае было бы неучтиво не ответить ей тем же!»

И я хрипло рассмеялся. Он уставился на меня в полном удивлении. «Она полюбит вас? – вскричал он. – Вы шутите! Она бы никогда этого не сделала».

«Конечно нет! – ответил я, вставая и тяжело хлопая его по плечу. – Женщины никогда не ухаживают за мужчинами – это просто неслыханно, переворот законов природы! Так что вы в полной безопасности, друг мой, и вы непременно получите то вознаграждение, которого, несомненно, заслуживаете. Идемте, выпьем кофе с вашей благоверной».

И рука под руку мы отправились на веранду в самом дружеском расположении. Феррари полностью возвратил свое веселое настроение, и Нина, я полагаю, с облегчением это отметила. Она, очевидно, боялась Феррари, что было важным обстоятельством для меня. Она приветливо улыбнулась, когда мы подходили, и стала разливать ароматный кофе. Это был славный вечер; луна почти взошла на небеса, а голоса соловьев доносились мягким эхом из далекого леса. Когда я уселся в низкое кресло, которое заботливо поставила для меня хозяйка, мой слух поразило длинное печальное завывание, которое сменялось по временам нетерпеливым хныканьем.

«Что это?» – спросил я, хоть в этом вопросе и не было надобности, поскольку я узнал этот голос.

«Ах, эта надоедливая собака Уивис, – ответила Нина раздраженным тоном. – Он принадлежал Фабио. Он портит такой прекрасный вечер своим завыванием».

«Где он?»

«После смерти моего мужа он стал таким беспокойным: бродил по всему дому и стонал, а потом начал требовать, чтобы ему позволили спать в комнате Стелы, у ее кроватки. Он действительно изводил меня днем и ночью, так что я была вынуждена посадить его на цепь».

Бедный Уивис! Он был жестоко наказан за свою преданность!

«Я очень люблю собак, – сказал я медленно, – и они обычно принимают меня со сверхъестественной радостью. Могу ли я увидеть вашего пса?»

«О, конечно! Гуидо, ты не сходишь, чтобы спустить его?»

Гуидо не двинулся с места, он сидел, откинувшись в кресле, и потягивал кофе.

«Премного благодарен, – ответил он полунасмешливо, – быть может, вы позабыли, что в последний раз, когда я это сделал, пес чуть не порвал меня на куски. Если вы не возражаете, я лучше поручу это дело Джакомо».

«После этого рассказа о поведении собаки, вероятно, граф передумает видеть его. Это действительно правда, – говорила она, повернувшись ко мне, – Уивис выказывает огромную неприязнь к синьору Феррари, хотя он и добродушный пес и играет с моей маленькой дочкой все дни напролет, если она к нему заходит. Вы все еще желаете увидеть его? Да?» И так как я утвердительно кивнул, она позвонила в маленький колокольчик дважды, и появился дворецкий.

«Джакомо, – продолжила она, – отвяжите Уивиса и приведите его сюда».

Джакомо бросил на меня еще один скромный вопрошающий взгляд и отправился исполнять приказ. Еще через пять минут завывание вдруг прекратилось, и тень большого гибкого темного существа замелькала, дико прыгая через освященный луною газон, – это Уивис мчался на полной скорости. Он не обратил никакого внимания ни на свою хозяйку, ни на Феррари и летел прямо ко мне с радостным визгом. Его огромный хвост без устали двигался, он задыхался от жадного волнения и, обнюхав со всех сторон мой стул, он уселся и облизал мои ноги и руки и нежно потер большую голову о мое колено. Эта безумная демонстрация его восхищения вызвала чрезвычайное удивление у моей жены и Феррари. Я заметил это и просто сказал:

«Я же предупреждал вас! Ничего удивительного, уверяю. Все собаки относятся ко мне именно так».

И я положил руку на шею зверя с командным жестом, собака сразу же улеглась и только время от времени поднимала свои большие задумчивые карие глаза к моему лицу, как будто задаваясь вопросом, почему же оно так сильно изменилось. Однако никакая маскировка не могла обмануть его сообразительность – верный пес знал своего хозяина. В это время Нина показалась мне побледневшей, определенно, ее маленькая белая рука, вся блестевшая украшениями, слегка дрожала.

«Вы боитесь этого благородного животного, мадам?» – спросил я, пристально глядя на нее. Она засмеялась немного вымученно.

«Ах, нет! Но Уивис обычно столь сдержан с незнакомцами, и я никогда не видела, чтобы он приветствовал кого-либо с таким восторгом, кроме моего покойного супруга. Это действительно очень необычно!»

Феррари, судя по его взглядам, был согласен с ней и, казалось, был озадачен этим обстоятельством.

«Странно сказать, – вставил он, – Уивис меня позабыл теперь. Он никогда не упускает случая зарычать на меня, проходя мимо».

Услышав его голос, пес сделал именно это, начав недовольно порыкивать, но прикосновение моей руки успокоило его. Демонстративная вражда животного по отношению к Феррари удивила меня – это было что-то новое, до моих похорон его поведение выказывало совершенное дружественное расположение к нему.

«В свое время я много контактировал с собаками, – сказал я сознательно невозмутимым голосом. – Я нахожу их инстинкт потрясающим – они умеют мгновенно распознавать людей, которые любят их общество. Ваш Уивис, графиня, несомненно, сразу же догадался о том, что у меня много друзей среди его братии, поэтому нет ничего странного в его поведении».

Этот тон научного хладнокровия, с которым я говорил, и факт полного восхищения Уивиса мною постепенно развеяли все сомнения моих предателей, поскольку после небольшой паузы инцидент был полностью исчерпан, и наш разговор продолжился в приятной и непринужденной манере. Тем не менее перед моим отъездом в тот вечер я предложил вновь посадить собаку на цепь: «Поскольку, если это сделаю я, то могу гарантировать, что он больше не потревожит ваш ночной покой своим воем».

Это мое предложение было одобрено, и Феррари пошел показать мне место, где стояла конура. Я пристегнул Уивиса и нежно его успокоил, а он, казалось, все понял и принял свою судьбу с достоинством, улегшись на свою соломенную постель без малейшего сопротивления, не считая одного молящего взгляда своих умных глаз, когда я повернулся и ушел.

Раскланиваясь с Ниной, я твердо отказался от предложенной Феррари дружеской прогулки до моего отеля.

«Я очень люблю одинокие прогулки под луной, – сказал я. – Позвольте мне следовать своей привычке в этот раз».

После нескольких дружественных аргументов они уступили моей воле. Я пожелал им обоим стандартной «доброй ночи», низко склонившись к руке моей жены и целуя ее вполне прохладно, видит Бог, но даже этого оказалось достаточно, чтобы она заискрилась и вспыхнула от удовольствия. Когда я уходил, Феррари лично сопроводил меня до ворот виллы и проследил за тем, как я выходил на открытую дорогу. Пока он так стоял, я шел медленным шагом с задумчивым видом в сторону города, но как только я услышал тяжелый лязг закрывающихся дверей, я развернулся и поспешил обратно осторожным и бесшумным шагом. Избегая главного входа, я обогнул по кругу западную сторону своих владений, где находились плотные заросли лавров; они простирались вверх почти до самой веранды, которую я только что покинул. Зайдя в заросли и осторожно раздвигая ветки в стороны, я протиснулся внутрь и постепенно добрался до того места, откуда мог четко видеть веранду, а также слышать все там происходящее. Гуидо сидел на низком кресле, которое я только что освободил, положив свою голову на грудь моей жены; одной рукой он обнял ее за шею и притянул ее к себе. В таком сплетенном положении они пребывали в абсолютной тишине в течение нескольких минут. Внезапно Феррари заговорил:

«Ты очень жестока, Нина! Ты почти заставила меня думать, будто восхищаешься этим старым богатым графом».

Она засмеялась: «Так и есть! Он был бы настоящим красавцем, если бы не носил этих уродливых очков. А его драгоценности прекрасны. Я бы хотела получить от него еще».

«А если бы он предложил их тебе, то в таком случае ты бы им заинтересовалась? – спрашивал он ревниво. – Уверен, что нет. Кроме того, ты даже не представляешь, насколько он тщеславен. Он сказал, что никогда не полюбит женщину, если только она первая не влюбится в него. Что ты на это скажешь?»

Она снова засмеялась еще веселее, чем прежде.

«Вы подумайте! А что, он очень оригинален, очаровательно оригинален! Ты идешь в дом, Гуидо?»

Он поднялся и выпрямился, а затем рывком почти вытащил ее из кресла и взял ее руки в свои.

«Да, я иду, – ответил он. – И я получу сотню поцелуев за каждый взгляд и улыбку, которую ты подарила этому графу! Ты – маленькая кокетка! Ты бы стала флиртовать и со своим дедушкой!»

Она облокотилась на него с очевидной нежностью, одной рукой поигрывая цветком в его петлице, и затем сказала с небольшим оттенком страха в голосе:

«Скажи, Гуидо, тебе не кажется, что он немного… немного похож на Фабио? Нет ли чего-то такого в его поведении, что кажется очень знакомым?»

«Признаюсь, что мне тоже так показалось раз или два, – сказал он задумчиво, – что есть некоторое неприятное сходство. Но что с того? Нередко встречаются люди – практически близнецы. Но я скажу тебе вот что. Я почти уверен в том, что он один из дальних родственников, давно потерявший связь с семьей, – дядя Фабио, как я могу предположить, который не хочет объявлять своего фактического происхождения. Он старый добрый знакомый, я думаю, и, определенно, богат как Крез; он станет полезным другом для нас обоих. Идем, моя любовь, время наслаждаться отдыхом».

И они исчезли внутри дома и закрыли окна. Я немедленно покинул свое укрытие и направился в Неаполь. Я был доволен тем, что не вызвал у них подозрений. В конце концов было бы абсурдным строить какие-либо предположения на мой счет, поскольку люди обычно не верят в возможность того, что похороненный человек вновь воскреснет. Игра была полностью в моих руках, и я теперь решил закончить ее как можно скорее.

Глава 16

Время бежало быстро; шесть недель пролетели, и в течение этого короткого периода я успел зарекомендовать себя в Неаполе, как очень важную персону, великую, благодаря своему богатству и образу жизни. Ни одну из тех многочисленных избранных фамилий, что так страстно искали моего знакомства, не волновал ни мой интеллект, ни внутреннее благородство; им было достаточно и того, что я имел собственный экипаж, очень дорогой и изысканный экипаж, обшитый мягким атласом и запряженный двумя аравийскими кобылицами, столь же черными, как полированное эбеновое дерево. Цена моей дружбы определялась роскошностью моей ложи в опере и изящностью отделки яхты; это было быстрое судно с первоклассным убранством и меблировкой, с группой музыкантов на борту, играющих на струнных инструментах сладкую музыку, когда луна отбрасывала рожок серебряного сияния на слегка колеблющуюся воду. Спустя некоторое время я уже знал каждого, кто заслуживал внимания в Неаполе; мое имя было везде на слуху, о моих действиях велись хроники в самых модных светских газетах; легенды о моей щедрости и великодушии передавались из уст в уста, а самые яркие сообщения о моих несметных доходах обсуждались шепотом с затаенным дыханием на каждом уличном углу и в каждом кафе. Торговцы подстерегали моего сдержанного камердинера Винченцо и предлагали ему взятки в надежде снискать с его помощью мое расположение. Эти «чаевые» он клал в карман со своей обычной сдержанностью, однако ему всегда доставало благородства затем признаться в этом мне. Он честно предоставлял мне имя и адрес очередного искусителя его верности, всегда добавляя: «Относительно того, хорошие или плохие товары у этого мошенника – один Бог знает, но, честно говоря, он дал мне тридцать франков, чтобы заслужить расположение вашего превосходительства. Хотя даже за эту сумму я не стал бы рекомендовать его, если ваше превосходительство имеет знакомства с более честным человеком!»

Среди прочих возможностей, которые богатство открывало передо мной, было щедрое внимание всевозможных свах к моей персоне. Мои черные очки нисколько не отталкивали этих дипломатичных дам, напротив, некоторые из них заверяли, что они мне чрезвычайно к лицу, столь сильно они желали заполучить меня в качестве зятя. Юные благородные девицы, краснеющие и бесхитростные, искусно были мне представлены или, я бы сказал, приводились для моей инспекции, как рабы на рынок; хотя, стоит отдать им должное, они действительно обладали замечательной проницательностью и сообразительностью для столь нежного возраста. Юные годами, они уже прекрасно осознавали всю важность выгодного замужества и, несомненно, эти невинные красотки уже строили в своих умах изящные планы на будущую свободу и многочисленные развлечения, когда та или иная стала бы графиней Олива и начала бы дурачить старого мужа в черных очках, как ее душе угодно. Само собой разумеется, их планам не суждено было осуществиться, хоть я и премного насладился изучением предпринимаемых ими всевозможных хитростей с целью очаровать меня. Что за прелестные взгляды милых глазок меня одаривали! Какие восхищения моими прекрасными, «изысканными» седыми волосами мне шептали! Какие только жеманные уловки ни чередовались перед моим взглядом: от серьезности до веселья, от легкой волнующей радости до чарующей слабости! Многими вечерами я непринужденно сидел на борту своей яхты, наблюдая с внутренней насмешкой, как одна, а порой две или три из этих благородных интриганок напрягали свои молодые умы в надежде изобрести новые методы, чтобы заманить старого миллионера, каковым меня считали, в брачную ловушку. Я видел их глаза, сверкавшие в ярком солнечном свете и становившиеся мечтательными в мягком сиянии октябрьской луны, которые смотрели на меня с таким чудесным неясным желанием и не менее восхитительным притворством! Я мог положить свою ладонь на обнаженную белую ручку без боязни быть отвергнутым, я мог сколько угодно удерживать маленькие цепкие пальчики в своих руках, не нанеся никакой обиды, – и таковы лишь некоторые привилегии богатства!

Я пользовался всеми видами удовольствий – а их было немало – при этом моя жена и Феррари, само собой, тоже принимали в них участие. Вначале Нина отказывалась, ссылаясь на свою скорбь из-за «недавней столь тяжкой потери», но я легко ее переубедил. Я даже попросил нескольких своих знакомых дам проведать ее, чтобы прибавить их уговоры к моим, когда я говорил с благожелательностью пожилого человека, что не пристало столь молодой особе тратить время впустую и наносить вред здоровью столь бесполезным горем. Она увидела в этом здравый смысл, должен признать, с потрясающей готовностью и быстро уступила нашим совместным приглашениям, хоть и с хорошо разыгрываемым нежеланием, говоря, что она делает это «лишь потому, что граф Олива был столь давним семейным другом и знал моего бедного покойного мужа еще ребенком».

На Феррари я тратил денег, не жалея. Некоторые его карточные долги я тайно уплатил, чтобы приятно его удивить, – его признательности тогда не было границ. Я легко играл на его страсти к безумной расточительности, как рыбак – с добычей на крючке, и преуспел в завоевании его полного доверия. Не то чтобы я знал абсолютно все о его преступной любви, но он всегда держал меня в курсе того дела, которое сам любил называть «продвижением своих успехов», и снабжал меня множеством мелких деталей, которые хоть и разжигали мою кровь и сознание яростью, однако при этом успокаивали неотвратимостью грядущего возмездия. В кошмарном сне не мог он увидеть, кому доверялся! И даже не представлял, чьи руки им играли! Порой нечто вроде ужасного возмущения вскипало во мне, когда я слушал его пошлые разговорчики или рассказы о его планах на будущее, которым не суждено было сбыться. Он казался столь уверенным в своем счастье, столь абсолютно убежденным, будто ничто в мире не могло бы вмешаться и расстроить его планы. Предатель, каким он был, не способен предвидеть наказание; материалист до мозга костей, он не имел понятия о божественном законе воздаяния. То и дело меня подмывало высказать ему все прямо:

«Ты – приговоренный преступник, обреченный человек на краю могилы. Брось свои пустые разговоры и фривольную шутливость и, пока есть время, приготовься к смерти!»

Однако я сжимал губы и хранил строгое молчание. Часто также я чувствовал порыв сжать его горло и, объявив свое настоящее имя, прямо в лицо обвинить его в предательстве, но я всегда успевал опомниться и сдержать себя. Одну черту его характера, которой прежде не замечал, я теперь хорошо изучил: это была его чрезмерная любовь к хорошему вину. Я оказывал пособничество и подстрекал его в этой страсти: когда бы он ни приходил ко мне, я всегда заботился о наличии широкого выбора лучших вин. Нередко после совместно проведенного вечера в моих апартаментах с другими молодыми людьми такого же положения и качества, он покидал меня с пурпурно-красным лицом, и его тонкий голос свидетельствовал о подпитом состоянии. В таких случаях я размышлял со злобной усмешкой над тем, как Нина примет его, поскольку, хоть она и не находила ничего обидного в собственных пороках, однако приходила в ужас от любого проявления вульгарности, а пьянство было одной из тех низостей, что она особенно ненавидела.

«Ступайте к своей возлюбленной, мой прекрасный Силен!» – думал я, наблюдая, как он покидает мой отель с парочкой своих дружков, шатаясь и громко хохоча на ходу или распевая сомнительную песенку из репертуара неаполитанского отрепья. «Вы находитесь в потенциально буйном дикарском состоянии, и ее лучшие животные инстинкты восстанут против вас и спугнут ее, словно гибкую газель, бегущую прочь от отвратительного топота носорога. Она уже сейчас вас боится, еще немного и она начнет смотреть на вас с ненавистью и отвращением – тем хуже для вас и тем лучше для меня!»

Я, конечно же, занимал теперь позицию близкого друга на Вилле Романи. В любой час мне были здесь рады, я мог просматривать и читать свои книги в собственной библиотеке на досуге (что было моей привилегией); я мог спокойно прогуливаться по саду в сопровождении Уивиса, который был всегда рядом, само собой; короче, весь дом практически находился в моем распоряжении, хоть я и не провел ни единой ночи под его крышей. Я тщательно следовал своему образу престарелого зрелого мужчины, немного потрепанного долгой и трудной карьерой в чужих далеких странах, и вел себя особенно благоразумно с моей женой в присутствии Феррари. Никогда я не позволял себе ни единого слова или действия, способного вызвать его ревность или подозрение. Я обращался с ней в духе отцовской доброты и сдержанности, но она – доверьтесь женщине в интригах! – она быстро начала принимать мое поведение за притворство. Как только Феррари поворачивался спиной, она начинала бросать на меня взгляды кокетливой разведчицы и улыбалась немного насмешливо, немного раздраженно; порой она отпускала какое-нибудь пренебрежительное замечание в его адрес, присоединяя к нему комплимент для меня. Не в моих интересах было выдавать ее секреты, и я не видел необходимости сообщать Феррари о том, что каждое утро она присылала ко мне в отель горничную с цветами и фруктами и справлялась о моем здоровье; того же мнения придерживался и мой камердинер Винченцо, который доставлял подарки и небольшие послания от меня к ней.

Однако в начале ноября дело зашло так далеко, что я оказался в непростом положении, начав испытывать тайные домогательства со стороны собственной жены! И мне приходилось отвечать ей взаимностью в той же скрытной манере! Факт моего частого присутствия в обществе прочих дам раздражал ее тщеславие, поскольку она знала, что меня расценивали, как «прекрасную партию», и сама мечтала меня заполучить. Поистине, мрачное ухаживание между мертвецом и его вдовой! Феррари не имел ни малейших подозрений насчет всего происходившего; он говорил мне о том, что «этого несчастного глупца Фабио так легко было одурачить», хотя не было в мире второго, столь же «легко одураченного», или к кому этот эпитет «несчастный глупец» столь хорошо подходил бы, как к нему самому. Как я уже говорил, он был слишком уверен в своей удаче. Порой я мечтал заронить в его душе сомнение или враждебное чувство, однако я понял, что не могу этого сделать. Он доверял мне – да! Настолько же, насколько я сам прежде доверял ему! Поэтому катастрофа для него должна была стать внезапной и фатальной, вероятно, после всего так было даже лучше.

Во время моих частных визитов на виллу я много виделся со своей Стелой. Она страстно привязалась ко мне – бедняжка! – ее любовь была обыкновенным природным инстинктом, хоть она об этом и не догадывалась. Часто также ее няня, Ассунта, приводила ее в мой отель, чтобы мы провели вместе часок другой. Это было большой радостью для нее, и ее счастье достигало кульминации, когда я сажал ее к себе на колени и начинал рассказывать сказку. Ее самая любимая повествовала о хорошей маленькой девочке, чей папа внезапно исчез, и о том, как она горевала о нем до тех пор, пока в конце концов феи не помогли ей найти его. Вначале я немного побаивался Ассунты, ведь она была и моей няней; возможно ли, чтобы она меня не узнала? Когда в первый раз я встретился с ней в новом образе, то почти задержал дыхание от волнения, но добрая старая женщина была уже практически слепа, и думаю, что она с трудом различала даже мой силуэт. У нее была другая природа, чем у дворецкого Джакомо, и поэтому она искренне верила в смерть своего хозяина, на что действительно были все основания, однако Джакомо странным образом не сдавался. Старик свято верил в то, что его молодой господин просто не мог умереть столь скоропостижно, и он был столь упрям в этом, что моя жена пришла к выводу, что он, должно быть, сходит с ума. Ассунта, с другой стороны, охотно говорила о моей смерти и с уверенной серьезностью поведала мне:

«Этого следовало ожидать, ваше превосходительство, он был слишком хорошим для этого мира, и святые взяли его душу. Конечно, Пресвятая Дева хотела его заполучить – она ведь всегда выбирает лучших из нас. Бедный Джакомо меня не слушает, он слабеет и становится как ребенок, пожалуй, он слишком сильно любил своего хозяина, – и здесь ее голос опускался до укоризненной торжественности. – Да, он был даже лучше, чем сам Святой Иосиф! И, конечно же, оказался наказан за это. Я всегда думала, что мой хозяин умрет молодым: он был слишком добрым ребенком и слишком добродушным мужчиной для того, чтобы долго жить на этой земле».

И она качала своей седой головой, прикасалась к бусинкам своих четок и много молилась за упокоение моей души. Как бы ни старался, я никак не мог добиться от нее ни слова о хозяйке – это была та тема, о которой она всегда умалчивала. Однажды я с показным энтузиазмом восхвалял красоту и достоинства молодой графини, когда она взглянула на меня с грустным и серьезным выражением, однако ничего не сказала и лишь кивнула. Я рад был видеть ее искреннюю преданность Стеле и то, как девочка отвечала ей взаимной любовью. Однако ноябрьские дни быстро бежали вперед, и моя малышка стала выглядеть не слишком хорошо. Она побледнела и похудела, ее глаза казались сверхъестественно большими и печальными, и она очень быстро утомлялась. Я обратил внимание Ассунты на эти болезненные признаки; она ответила, что говорила с графиней, но «мадам» не придала значения слабому состоянию здоровья ребенка. После этого я сам упомянул об этом деле Нине, которая лишь с благодарностью улыбнулась мне и ответила:

«На самом деле, граф, вы слишком добры! Со Стелой все в порядке, у нее прекрасное здоровье; возможно, она переедает конфет и слишком быстро растет, вот и все. Как любезно с вашей стороны о ней беспокоиться! Но, уверяю вас, с ней все в порядке».

Однако я не был в этом столь уверен, тем не менее, мне пришлось умерить свое беспокойство, так как чрезмерная забота о девочке не сочеталась с моим предполагаемым характером.

Немногим позже середины ноября произошло одно событие, которое дало толчок моим планам и поторопило их развязку. Дни становились холодными и грустными даже в Неаполе, прогулки на яхтах закончились, и я начинал планирование нескольких ужинов и балов к надвигающемуся зимнему сезону, когда в один день Феррари вошел в мою комнату без предупреждения и бросился в ближайшее кресло с нетерпеливым восклицанием и возмущенным самообладанием:

«В чем дело? – спросил я равнодушно, когда поймал скрытный взгляд его глаз. – Что-нибудь связанное с финансами? Прошу вас, обращайтесь ко мне! Я буду вашим самым любезным банкиром!»

Он улыбнулся тревожно, но с благодарностью:

«Спасибо, граф, но это совсем другое, это – Боже мой! Что за невезение!»

«Надеюсь, – и здесь я приложил выражение глубочайшего беспокойства, – надеюсь, что прекрасная графиня вас не обманула? Она отказалась выйти за вас замуж?»

Он засмеялся с презрением и легкомыслием:

«О, насколько обстоит дело, здесь нет никакой опасности! Она не посмеет меня обмануть!»

«Не посмеет? Это довольно смелое выражение, мой друг!» И я погладил бороду и пристально посмотрел на него. Он и сам, казалось, понял, что высказался слишком откровенно и поспешно, поскольку покраснел, когда отвечал с небольшим замешательством:

«Ну, я не совсем это имел в виду, конечно, она абсолютно свободна делать, что хочет, но она не сможет, я думаю, отказать мне после всех своих знаков внимания».

Я махнул рукой с жестом дружеского понимания.

«Конечно же нет, – сказал я, – если только она не пустая кокетка и поэтому нестоящая внимания женщина, а вам, кто прекрасно знаком с ее внутренним совершенством и чистотой, нет никакой причины бояться. Но, если не любовь и не деньги, то что же вас так обеспокоило? Судя по вашему лицу, это что-то серьезное».

Он рассеяно поиграл с кольцом, которое ему подарил я, провернув его вокруг пальца несколько раз перед ответом:

«Дело в том, – сказал он наконец, – что я вынужден покинуть Неаполь на какое-то время».

Мое сердце радостно подпрыгнуло в груди. Уезжает прочь из Неаполя! Покидает поле сражения, отдавая победу в мои руки! Удача определенно мне сопутствует! Однако я спросил с притворным беспокойством:

«Уезжаете! Не может быть. Почему? Зачем? И куда?»

«Мой дядя умирает в Риме, – ответил он с раздражением. – Он назначил меня своим наследником, так что я обязан соблюсти приличия и оставаться при нем в течение последних дней. И они могут оказаться довольно продолжительными днями, однако юристы говорят, что мне лучше присутствовать там, поскольку старику может взбрести в голову оставить меня ни с чем на последнем издыхании. Полагаю, что не буду отсутствовать долго – не больше двух недель, и в это время…»

Здесь он заколебался и взглянул на меня озабоченно.

«Продолжайте, мой дорогой, продолжайте! – сказал я в нетерпении. – Если я что-нибудь могу для вас сделать в ваше отсутствие, то только скажите».

Он поднялся с кресла и, подойдя к окну, где сидел я в наклонной позе, он поставил маленький стул напротив меня и, присев на него, доверительно положил одну руку на мое запястье.

«Вы можете сделать для меня очень многое! – ответил он страстно. – И я чувствую, что могу всецело на вас положиться. Приглядите за ней! Она останется без защитника, а она столь красива и легкомысленна! Вы можете охранять ее: ваш возраст, титул и положение в обществе, факт вашего давнего знакомства с семьей – все эти вещи выступают гарантами вашего бдительного покровительства над ней, и вы сможете оградить ее от внимания прочих мужчин».

«Если только кто-то посмеет, – воскликнул я, вскакивая с кресла с насмешливо трагическим видом, – я не смогу спать до тех пор, пока мой меч не обагрится его кровью».

И я громко рассмеялся, хлопая его по плечу, когда говорил. Это были те же слова, которые он сам произнес, когда я стал свидетелем их с моей женой разговора на ночной аллее. Казалось, он заметил что-то знакомое в этой фразе, поскольку выглядел удивленным и озадаченным. Видя это, я поспешил повернуть его подозрения под другим углом. Резко остановив свой смех, я напустил на себя серьезный вид и сказал:

«Нет, нет! Я вижу, что этот предмет столь священный для вас, что не стоит над ним шутить, простите мое легкомыслие! Уверяю вас, мой друг Феррари, я буду присматривать за вашей леди с братским ревнивым усердием, даже как старший брат, что будет выглядеть еще более пристойно. Хотя, если честно, я признаю это задание не совсем мне подходящим и даже несколько неприятным, тем не менее, я сделал бы и больше ради вашего удовольствия и ради того, чтобы вы смогли уехать из Неаполя со спокойной душой. Обещаю вам, – здесь я взял его руку и тепло ее пожал, – что я буду достоин вашего доверия и оправдаю его с той же точно привязанностью и преданностью, какую вы сами столь благородно выказали вашему покойному другу Фабио! История не могла снабдить меня лучшим примером!»

Он замер, будто получил неожиданный удар, и вся кровь до последней капли отлила от его лица, оставив его почти прозрачным. Он посмотрел на меня с выражением удивления и сомнения, однако я излучал такое добродушие и дружелюбие, что он пересмотрел несколько поспешных выражений, которые уже готовы были сорваться с его губ и, овладев собою усилием воли, кратко сказал:

«Благодарю вас! Я знал, что могу рассчитывать на вашу честность!»

«Конечно! – ответил я решительно. – Как на самого себя!» И снова он вздрогнул, как от невидимого удара. Выпуская его руку, я сказал с выражением горького сожаления:

«И когда же вам придется уезжать, дорогой мой?»

«К сожалению, немедленно, – ответил он. – Я отправляюсь завтра утренним поездом».

«Что ж, я рад, что вовремя обо всем узнал», – сказал я, глядя на свой письменный стол, который был набит неотправленными приглашениями и сметами декораторов и устроителей балов. «Я не смогу даже думать об увеселениях до вашего возвращения».

Он с благодарностью посмотрел на меня: «В самом деле? Как любезно с вашей стороны, однако мне было бы жаль нарушать ваши планы…»

«Ничего не говорите больше об этом, друг, – легко прервал я его. – Все это может подождать до вашего возвращения. Кроме того, я уверен, что вы предпочли бы знать, что графиня останется в некотором уединении в продолжение вашего вынужденного отсутствия».

«Я бы не хотел, чтобы она заскучала!» – с жаром воскликнул он.

«О нет! – сказал я с легкой улыбкой от его порыва: как будто она, Нина, позволила бы себе заскучать! – Я об этом позабочусь. Небольшие развлечения, как, например, поездки на природу или спокойные музыкальные вечера. Я понимаю, предоставьте это мне! Но танцы, ужины и прочие развлечения пусть подождут до вашего возвращения».

В его глазах вспыхнул радостный огонек. Он был чрезвычайно польщен и доволен.

«Вы необычайно добры ко мне, граф! – сказал он горячо. – Я никогда не смогу вас отблагодарить».

«Когда-нибудь я взыщу с вас этот долг, – ответил я. – А сейчас, не лучше ли вам отправиться упаковывать вещи? Завтра наступит быстро. Я зайду, чтобы проводить вас утром».

Получив эти заверения, как еще одно доказательство моей дружбы, он ушел. В тот день я больше его не видел; легко догадаться, где он был! С моей женой, конечно! Несомненно, заклиная ее всеми возможными священными клятвами, какие только мог придумать, чтобы она была честной с ним, настолько же честной, насколько он был лживым со мной. В своем воображении я мог представить, как он обнимает и страстно поцелует ее, заставляя помнить о верности день и ночь до тех пор, пока он не вернется обратно, чтобы снова упасть в ее объятия! Я холодно улыбнулся, когда эта пылкая картина предстала в моем воображении. Ах, Гуидо! Целуй ее и прижимай к сердцу – ведь это твой последний раз! Никогда больше этот чарующий взгляд не повернется к тебе даже с тенью благосклонности, никогда больше это нежное тело не окажется в твоих ревнивых объятиях, никогда больше твои поцелуи не обожгут этих насмешливых сладких губ! Твое время вышло, настают последние моменты твоего грешного наслаждения – получи от них все! Никто тебе не помешает! Испей последнюю каплю сладкого вина, моя рука не вырвет эту чашу из твоих рук, это последняя ночь твоей любви! Предатель, лжец и лицемер! Поторопись насладиться счастьем в те краткие мгновения, что у тебя еще остались, закрой дверь плотнее, чтобы светлые звезды не смотрели на твой любовный экстаз! Но позволь ароматным лампам утратить свой мягкий искусственный блеск на фоне той сияющей красоты, что заставила разрушиться твою чувственную душу, и на которую тебе теперь дозволено бросить последний взгляд! Пусть также играет музыка – музыка ее голоса, которая наполняет уши столь очаровательной ложью! «Я буду верна», – обещает она. Ты должен ей верить, Гуидо, как верил и я, и в таком заблуждении езжай прочь спокойно и с нежностью в сердце, уезжай от нее навсегда!

Глава 17

На следующее утро я сдержал слово и встретил Феррари на железнодорожном вокзале. Он выглядел бледным и измученным, хотя при виде меня немного просветлел. Он обращался странным образом раздраженно и суетливо со швейцарами, таскавшими его багаж, упрямился и спорил с ними по каждому пустяку, как глухая старуха. Его нервы были определенно взвинчены и напряжены, так что когда он наконец занял свое купе, то все вздохнули с облегчением. Он нес в руке обернутый в желтую бумагу предмет. Я поинтересовался, не лежит ли внутри какая-нибудь интересная книга.

«На самом деле, я не знаю, – ответил он безразлично. – Я ее только что купил. Это Виктор Гюго».

И он показал мне титульный лист.

«„Последний День Осужденного“, – прочитал я вслух четко и медленно. – Ах, конечно же! Отличный выбор вы сделали. Очень занимательное чтение».

Поезд уже готовился к отправлению, когда он выглянул из окна купе и подозвал меня поближе.

«Помните! – прошептал он. – Я доверяю вам заботу о ней!»

«Ничего не бойтесь! – ответил я. – Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас заменить!»

Он улыбнулся бледной озадаченной улыбкой и подал мне руку. Это были последние слова, поскольку поезд издал предупреждающий гудок и тронулся с места, а через минуту уже скрылся из виду. Я остался один, один с полной свободой действий, теперь я мог делать что хотел с моей женой! Я мог бы даже убить ее, если бы пожелал, никто не помешал бы мне. Я мог приехать к ней тем же вечером и объявить правду о себе, мог обвинить ее в неверности и нанести удар прямо в сердце! Любой итальянский судья нашел бы «смягчающие обстоятельства» для меня. Но зачем? Почему я должен попасть под обвинение в убийстве даже ради такого правого дела? Нет! Мой хитроумный план был идеален, и я должен был терпеливо следовать ему, хоть и нелегко было терпеть. И когда я таким образом размышлял, шагая от вокзала к дому, то был поражен внезапной встречей с моим камердинером, который неожиданно натолкнулся на меня. Он задыхался от бега, так как нес для меня сообщение с пометкой «Срочно». Оно было от моей жены, и я быстро пробежал его глазами:

«Пожалуйста, приходите немедленно! Стела очень больна и хочет вас видеть».

«Кто это принес?» – спросил я, ускорив шаг и давая знак Винченцо следовать за мной.

«Старик Джакомо, ваше превосходительство. Он рыдал и не знал, что делать. Он сказал, что у девочки лихорадит горло, полагаю, он имел в виду, что у нее дифтерия. Она заболела в середине ночи, но няня подумала, что ничего страшного. Утром ей стало хуже, а сейчас ее жизнь в опасности».

«За доктором, конечно, послали?»

«Да, ваше превосходительство. Так сказал Джакомо. Но…»

«Что но?» – спросил я быстро.

«Ничего, ваше превосходительство. Только то, что старик сказал, что доктор пришел слишком поздно».

У меня тяжело упало сердце, а к горлу подступил комок. Я остановил свой быстрый шаг и просил Винченцо позвать экипаж – обычную карету, которые стоят для найма на всех главных улицах Неаполя. Я запрыгнул в одну из таких и приказал кучеру как можно быстрее везти меня на Виллу Романи и, быстро сказав Винченцо, что меня скорее всего не будет в отеле весь день, я помчался вверх по дороге. Приехав на виллу, я увидел, что главные ворота были распахнуты, будто в ожидании моего приезда, и когда я приблизился к входу в дом, то сам Джакомо вышел навстречу.

«Как девочка?» – нетерпеливо спросил я его.

Он не ответил, а лишь тяжело покачал головой и указал на опрятного человека, который в этот момент спускался по лестнице, в нем я немедленно узнал прославленного доктора-англичанина, проживавшего по соседству. К нему я повторно обратил свой вопрос, он позвал меня внутрь комнаты и закрыл дверь.

«Фактически, – сказал он просто, – это следствие грубого пренебрежения. Девочка, очевидно, была ослаблена в последнее время и поэтому подвергалась опасности легко подхватить какую-нибудь инфекцию. По своей природе она сильна, как я вижу, и если бы за мной послали при первых симптомах заболевания, то я еще мог бы помочь ей. Няня сказала мне, что не посмела войти в комнату хозяйки, чтобы не побеспокоить ее ночью, иначе она бы позвала ее взглянуть на девочку, что прискорбно, поскольку сейчас я уже ничего не могу сделать».

Я слушал все это, словно во сне. Даже старая Ассунта не посмела побеспокоить графиню после полуночи – нет! Даже зная, что ребенок мог быть серьезно болен и подвергался страданиям. Я хорошо знал причину – слишком хорошо! Итак, в то время как Феррари наслаждался восторженными объятиями и слезными прощаниями, моя малышка страдала от боли и лихорадки без материнского ухода и утешений. Конечно, они вряд ли помогли бы, но я был дураком, надеясь на то, что хоть одна искра милосердия и женственности еще оставалась в той, на которую я потратил впустую первую и единственную любовь в своей жизни. Доктор посмотрел на мою молчаливую задумчивость и после паузы заговорил снова:

«Девочка горячо просила вас видеть, – сказал он, – и я убедил графиню послать за вами, хотя она сильно сопротивлялась: как она сказала, вы боитесь заразиться. Конечно, всегда есть риск…»

«Я не трус, синьор, – прервал я его, – хотя многие из нас, итальянцев, выставляют себя во время чумы малодушными мерзавцами, а особенно в сравнении с отважными и мужественными англичанами. Но исключения все же есть…»

Доктор учтиво улыбнулся и поклонился: «Тогда мне нечего больше добавить, кроме того, что хорошо бы вам увидеть мою маленькую пациентку прямо сейчас. Я вынужден буду отлучиться на полчаса, но по истечении этого времени я вернусь».

«Стойте! – сказал я, удерживая его за руку. – Есть ли хоть какая-то надежда?»

Он серьезно посмотрел на меня: «Боюсь, что нет».

«Неужели ничего нельзя сделать?»

«Ничего, кроме как поддерживать ее в тепле и покое. Я оставил некоторые лекарства у няни, которые помогут умерить боль. Я смогу лучше судить о ее состоянии, когда вернусь: тогда болезнь достигнет своего кризиса». Спустя несколько минут он покинул дом, и молодая служанка проводила меня в детскую.

«Где же графиня?» – спросил я шепотом, когда мягко поднимался по ступеням.

«Графиня? – отвечала девушка, раскрыв глаза от удивления. – В своей спальне, ваше превосходительство, мадам и не думает покидать ее, из-за опасной инфекции». Я подавил грубое ругательство, которое готово было невольно сорваться с языка. Еще одно доказательство крайней бессердечности этой женщины, подумал я!

«Она не видела девочку?»

«С тех пор, как та заболела? О нет, ваше превосходительство!»

Очень осторожно на мысках я вошел комнату. Жалюзи были частично опущены, поскольку яркий свет беспокоил ребенка; у небольшой белой кровати сидела Ассунта, я увидел ее печальное бледное лицо, почти застывшее от горя. При моем приближении она подняла глаза, мягко бормоча:

«Так всегда бывает. Пресвятая Дева забирает лучших из нас: сначала отца, а затем и ребенка, – это правильно и справедливо, только худшие остаются жить».

«Папа!» – слабо простонал голос малышки, и Стела села среди своих рассыпанных в беспорядке подушек с широко раскрытыми дикими глазами, горящими щеками и разжала губы, через которые вырывалось быстрое дыхание и прерывистые вздохи. Ужаснувшись видом тяжелого страдания на ее лице, я нежно обнял ее, она слабо улыбнулась и попыталась поцеловать меня. Я прикрыл бедный пересохший маленький ротик и пробормотал успокаивающе:

«Стела должна быть терпеливой и спокойной, Стела должна лечь, тогда будет меньше болеть! Вот так-то лучше!» – Девочка подчинилась и снова опустилась на подушки, не спуская с меня глаз. Я встал на колени у постели и смотрел на нее с тоской, пока Ассунта увлажняла ее губы и делала, что могла, чтобы облегчить боль, которую девочка переносила столь кротко; ее дыхание становилось все быстрее и слабее с каждой уходящей секундой. «Вы мой папа, правда?» – спросила она; яркий румянец заливал ее щеки и лоб. Я не ответил, а только поцеловал ее горячую ручку, которую держал. Ассунта покачала головой.

«Ах, бедняжка! Время близко – она уже видит отца. А почему нет? Он сильно любил ее, и он точно придет за ней, если святые ему разрешат».

И она упала на колени и начала благоговейно молиться, быстро перебирая свои четки. В это время Стела обняла меня одной рукой за шею, ее глаза оставались полузакрытыми, она говорила и дышала с возраставшим затруднением.

«У меня так горит горло, папа! – сказала она жалобно. – Ты можешь помочь мне?»

«Я бы хотел помочь, моя дорогая! – прошептал я. – Я бы взял себе всю твою боль, если бы мог!»

Она помолчала с минуту. Затем сказала:

«Как же долго тебя не было! А сейчас я слишком больна, чтобы поиграть с тобой! – Тогда слабая улыбка отразилась на ее лице. Бедный малыш То-то! – слабенько воскликнула она, когда ее взгляд упал на старую сломанную куклу в блестящем платье карнавального клоуна, которая лежала в ногах ее постели. – Бедный старенький То-то! Он подумает, что я больше его не люблю, потому что у меня болит горлышко. Дай мне его, папа!»

И когда я выполнил ее просьбу, она обхватила куклу одной рукой, пока сидела, обнимая меня второй, и добавила:

«То-то тебя помнит, папа, ты ведь привез его из Рима, и он тоже тебя очень любит, но не так сильно, как я!» И ее темные глаза лихорадочно заблестели. Вдруг ее взгляд нашел Ассунту, чья седая голова покоилась в ее руках, когда она стояла на коленях.

«Ассунта!»

Старуха подняла глаза.

«Девочка моя!» – ответила она дрожащим старческим голосом.

«Почему ты плачешь? – просила Стела с жалобным удивлением. – Ты не рада увидеть папу?»

Ее слова прервались острым приступом боли, который потряс все ее тело, она хватала ртом воздух и почти задыхалась. Ассунта и я подняли ее осторожно и поддержали, обложив подушками; агония медленно прошла, однако ее маленькое личико оставалось мертвенно-бледным и застывшим, и крупные капли пота собрались на бровях. Я попытался упокоить ее.

«Дорогая, тебе не нужно говорить, – умоляюще прошептал я, – постарайся лежать спокойно, тогда бедное горлышко не будет так сильно болеть».

Она жалобно взглянула на меня. Через минуту или две она сказала нежно:

«Поцелуй меня, тогда я буду хорошей».

Я горячо поцеловал ее, и она закрыла глаза. Десять, двадцать, тридцать минут миновали, а она все не шевелилась. Затем вошел доктор. Он оглядел ее, с опаской взглянул на меня и остался стоять тихо в ногах у кровати. Вдруг девочка проснулась и божественно улыбнулась всем нам.

«Тебе больно, дорогая моя?» – спросил я мягко.

«Нет! – отвечала она нежным голоском, таким слабым и далеким, что мы задержали дыхание, чтобы расслышать. – Мне теперь лучше. Ассунта должна меня одеть в белое платьице, ведь папа снова здесь. Я знала, что он вернется!»

И она одарила меня взглядом, наполненным ярким пониманием.

«Она уже бредит, – тихо сказал доктор с сожалением, – скоро все будет кончено».

Стела его не услышала, она повернулась и устроилась у меня на руках, спрашивая каким-то неясным шепотом:

«Ты же уходил не потому, что я плохо себя вела, правда, папа?»

«Нет, дорогая!» – ответил я, пряча лицо в ее волосах.

«Почему на тебе эти страшные черные штуки? – спросила она самым слабым и жалобным тоном, настолько слабым, что я сам едва мог расслышать слова. – Кто-то поранил твои глаза? Покажи мне твои глаза!» Я замешкался. Могу ли я обмануть ее сейчас? Я взглянул вверх. Доктор снова смотрел в сторону, Ассунта стояла на коленях, лицом уткнувшись в кровать, и молилась своим святым; как можно скорее я снял очки и прямо посмотрел на мою бедную малышку. Она испустила радостный вскрик: «Папа! Папа!» и протянула руки, когда ужасно сильная дрожь сотрясла ее тело. Доктор подошел ближе, я незаметным движением снова надел очки, и мы оба озабоченно склонились над страдалицей. Ее лицо совсем побелело, она больше не пыталась говорить, ее красивые глаза закатились и застыли, она вздохнула и обмякла на моих руках, умирая. Моя бедная маленькая девочка! Горький комок застрял в моем горле, я сжимал ее маленькое безжизненное тельце в своих объятиях и горячие обильные слезы хлынули из моих глаз. В комнате стояла глубокая долгая тишина, преисполненная благоговейного страха, – почтительная тишина, в то время как Ангел Смерти бесшумно спускался и улетал, забирая мою маленькую белую розу в свои Бессмертные цветочные сады.

Глава 18

Через некоторое время приветливый голос доктора, слегка дрожавший от волнения, пробудил меня от моего убитого горем состояния.

«Господин, позвольте мне просить вас уйти. Бедная маленькая девочка! Теперь она свободна от боли. Ее фантазия о том, что вы были ее отцом, оказалась прекрасным заблуждением, осчастливив ее последние минуты. Прошу, пойдемте со мной, я вижу, что эта смерть стала для вас серьезным ударом».

С почтением я положил хрупкое тельце на еще теплые подушки. Я с любовью погладил льняную голову, закрыл темные, смотревшие вверх глаза, поцеловал побледневшие как воск щеки и губы и сложил нежные ручки на груди. На мертвом детском лице застыла серьезная улыбка, выражавшая мудрость и радость, волшебная в своей простоте. Ассунта встала с колен и положила свое распятие на детскую грудь, несдерживаемые слезы лились из ее глаз. Когда она стала вытирать их своим передником, то с дрожью произнесла:

«Нужно сказать мадам». Хмурый взгляд омрачил лицо доктора. Он был, очевидно, истинным британцем, решительным и достаточно прямолинейным, чтобы открыто выражать свои взгляды. «Да, – сказал он кратко. – Мадам, как вы ее называете, должна была бы быть здесь».

«Маленький ангелочек не раз просила увидеть ее», – проговорила Ассунта.

«Это правда!» – ответил я. И снова наступила тишина. Мы стояли вокруг маленькой кроватки, глядя на опустевшую шкатулку, из которой исчез бесценный бриллиант – безупречная жемчужина невинного детства, которая ушла, согласно красивому суеверию, чтобы украсить праздничные одежды Мадонны, в которых она предстает во всем своем великолепии на Небесах. Глубочайшее горе заполнило мое сердце, смешавшись с чувством мистического и чудовищного удовольствия. Я чувствовал, будто бы не потерял ребенка, а наоборот, всецело заполучил ее только для себя. Мертвой она казалась ближе ко мне, чем при жизни. Кто мог предсказать, каковым стало бы ее будущее? Она бы достигла расцвета женственности – и что тогда? Какова обычно бывает судьба даже самых лучших женщин? Печаль, боль, мелкие беспокойства, тоска, неисполнимые желания, разочарование в несовершенстве жизни и налагаемых ограничениях, иначе говоря, физическая слабость и чрезмерная мечтательность женщины так или иначе вынуждает ее привлекать к себе мужское внимание. В лучшем случае она нуждается в его нежности, поддержке и галантном заступничестве, а в худшем – она получает то, что сама заслуживает: его безжалостное и беспощадное презрение. И всех этих опасностей и бед моя дочь Стела смогла избежать, и эти печали для нее больше не существовали. И я успокаивал себя этим, думая так и глядя на Ассунту, плотно закрывавшую жалюзи, что служило знаком для посторонних людей, что смерть посетила этот дом. По зову доктора я последовал за ним прочь из комнаты, он резко повернулся на лестнице и сказал:

«Вы сами скажете графине?»

«Прошу меня извинить, – ответил я решительно. – Я сейчас не готов к еще одной сцене».

«Вы полагаете, что она устроит сцену? – спросил он, подняв брови от удивления. – Смею сказать, что вы, наверное, правы. Она прекрасная актриса».

Здесь мы дошли до нижних ступеней.

«Она очень красивая», – ответил я уклончиво.

«О, очень! Без сомнений! – и тут странная хмурость коснулась бровей доктора. – На мой личный вкус я бы предпочел уродливую женщину, чем такую красоту, как эта».

И на этих словах он ушел, исчезнув в коридоре, который вел в апартаменты мадам. Оставшись один, я шагал взад-вперед по гостиной, бесстрастно глядя на ее дорогое убранство, на множество дорогих безделушек и предметов роскоши, большинство из которых я сам подарил своей жене в течение первых нескольких месяцев после нашей свадьбы. Снова и снова до меня доносились звуки насильственного истеричного рыдания, которое сопровождалось шумом поспешных шагов и шелестом женского платья. Через некоторое время доктор вернулся с выражением горькой насмешки на лице. «Да! – ответил он на мой немой вопрос. – Истерика, кружевные платочки, одеколон и притворные обмороки. Все прекрасно разыграно! Я заверил леди, что нет никакой опасности заражения, поскольку под моим руководством все будет тщательно обеззаражено. А сейчас я пойду. О, кстати, графиня просила, чтобы вы подождали еще несколько минут здесь – у нее есть для вас сообщение, но надолго она вас не задержит. Я бы посоветовал вам вернуться в отель как можно скорее и выпить хорошего вина. До свидания! Если я смогу быть чем-то вам полезен, только дайте мне знать!»

И после сердечного рукопожатия он покинул меня, и я услышал, как уличная дверь за ним захлопнулась. И снова я начал беспокойно мерить шагами пол, погруженный в болезненную печаль. Я не услышал тихих шагов по ковру позади меня, так что когда внезапно резко повернулся, то оказался лицом к лицу со старым Джакомо, который принес на серебряном подносе записку для меня и который в то же время внимательно оглядывал меня горящим взглядом столь внимательным образом, что я почти ощутил неловкость.

«Итак, маленький ангелочек умерла! – пробормотал он тонким дрожащим голосом. – Умерла! Ай, какая жалость, какая жалость! Однако мой хозяин – не мертв! Нет, нет! Я не настолько еще стар и глуп, чтобы в это поверить».

Я не обратил внимания на его сбивчивую речь, а стал читать сообщение от Нины.

«Мое сердце разбито! – гласили ровные карандашные строчки. – Вы будете столь добры, чтобы телеграфировать синьору Феррари о моей утрате? Я буду вам очень обязана». Я поднял глаза от надушенного письма и взглянул на старого морщинистого дворецкого: это был низкий сильно сгорбленный человек, и что-то в моем мимолетном взгляде очевидно захватило и приковало его внимание, поскольку он сложил руки вместе и пробормотал нечто, чего я не расслышал.

«Передайте госпоже, – произнес я низким хриплым голосом, – что я выполню ее пожелание. И что я полностью в ее распоряжении. Вам ясно?»

«Да, да! Я все понял! – нервно задрожал Джакомо. – Мой хозяин никогда не считал меня глупцом, я всегда его прекрасно понимал…»

«Знаете, друг мой, – заметил я нарочито холодным и непререкаемым тоном, – я уже слышал достаточно о вашем хозяине. Этот предмет разговора уже начинает меня раздражать! Если бы ваш хозяин был жив, он бы сказал, что вы попали во власть старческой слепой любви! Передайте мое сообщение графине немедленно».

Старик побледнел, а его губы затряслись, он попытался изобразить своей дрожавшей фигурой нечто вроде достоинства, когда отвечал: «Ваше превосходительство, мой хозяин никогда не говорил со мной так – никогда! Никогда!» Затем его самообладание рухнуло, и он мягко заговорил: «Хотя это просто я – старый дурак, и я ошибся, сильно ошибся, нет никакого сходства!» После небольшой паузы он кратко добавил: «Я передам ваше сообщение, ваше превосходительство». И, согнувшись еще более, чем обычно, он зашаркал прочь из комнаты. Мое сердце сжалось, когда он исчез, так как я очень грубо обошелся с бедным стариком, однако я нутром чувствовал, что это было необходимо. Его пристальное и неотступное внимание к моей персоне, его застенчивость при приближении, странное волнение, которое он испытывал, когда я к нему обращался, – все это послужило различными предупреждениями, чтобы держать ухо востро с этим преданным слугой. Если бы он непредвиденным образом распознал меня, то мои планы полностью рухнули бы.

Я взял свою шляпу и покинул дом. Когда я проходил через верхнюю террасу, то увидел маленький круглый предмет, лежавший на траве, – это был мячик Стелы, который она кидала Уивису, чтобы тот поймал и принес ей. Я с нежностью поднял эту несчастную игрушку и положил в карман, и, еще раз взглянув вверх, на темное окно детской, я послал последний прощальный поцелуй своей малышке, которая теперь заснула вечным сном. Затем, яростно пытаясь сдержать слабые предательские эмоции, которые меня переполняли, я поспешил прочь. По пути к отелю я зашел на телеграф и передал новость о смерти Стелы в Рим для Гуидо Феррари. Я подумал, что он будет удивлен, но точно не опечален, ведь бедный ребенок всегда стоял на его пути. Вернется ли он обратно в Неаполь, чтобы утешить свою ныне бездетную вдову? Только не он! Он прекрасно понимает, что она не нуждается ни в каких утешениях и что примет смерть Стелы точно так же, как и мою: как благословение, а не как тяжкую утрату. Придя домой, я отдал распоряжение Винченцо, что меня ни для кого нет, и провел остаток дня в полном одиночестве. У меня было много, о чем подумать. Порвалась последняя хрупкая ниточка, которая связывала меня с женой, – ребенок – одно невинное звено в длинной цепи ошибок и разочарований – больше не существовал. Был ли я этим опечален или обрадован? Я задавался этим вопросом сотню раз, хоть и боялся узнать ответ. Я был скорее рад – да! – рад! Доволен смертью собственного ребенка! Вы, пожалуй, назовете меня бесчеловечным? Почему же? Она была обречена на несчастье, а теперь стала счастливой!

Трагедия жизней ее родителей могла разворачиваться, более не омрачая и не огорчая дней ее юности, она теперь была свободна от всего этого, и я радовался сознанию этого факта. Коль скоро я был абсолютно непреклонен, и если бы моя маленькая Стела оставалась жить, то даже ради нее не сделал бы я исключений ни в одном пункте моего плана возмездия, ничто не казалось мне столь важным, как необходимость восстановить самоуважение и поруганную честь. В Англии, как я знаю, подобные вещи регулируются Судом по бракоразводным делам. Адвокаты получают огромные доходы, а имена виновных и невинных протаскиваются с возмущением в скандальной лондонской прессе. Возможно, что это прекрасный способ, но он не может поднять человека в его собственных глазах, и, определенно, он не помогает восстановить утраченное достоинство. Его преимущество лишь в том, что он позволяет преступной стороне продолжать свой путь без дальнейшего вмешательства: обманутый муж свободен, жестоко брошен и осмеян своими предателями. Без всяких сомнений, восхитительное решение вопроса, однако мне оно не подходит. У каждого свой вкус! Любопытно было бы узнать, действительно ли в подобных случаях разведенные супруги удовлетворены разводом, помогает ли вся эта бумажная волокита отвести душу и ощутить радость? Наконец, остается ли довольным преданный муж, когда избавляется от своей неверной жены (в полном согласии с официальным законом), толкая ее прямо в объятия своего соперника? Я в этом сомневаюсь! Однажды я слышал о странном случае в Англии. Один человек, который принадлежал к высшему обществу, имея небеспочвенные сомнения в верности своей жены, официально с ней развелся – и закон признал ее вину. Несколько лет спустя он, будучи свободным, вновь ее встретил, влюбился в нее во второй раз, и они снова поженились. Она была (поистине!) очень довольна тем, что он свалял такого дурака, поскольку, что бы она ни выделывала теперь, он не имел возможности пожаловаться, не подвергаясь риску быть осмеянным. Так что теперь количество ее любовников печально известно в особом общественном кругу, где она вращается, в то время как он, бедный неудачник, пребывает в вынужденном молчании и не смеет считать себя совершившим ошибку. Нет в мире мужчины, заслуживающего большей жалости, чем тот, кого тайно высмеивают и обсуждают его же приятели. Такой человек находится в худшем положении, чем раб на галерах, поскольку в своих собственных глазах он пал столь низко, что не смеет даже втайне измерить всю глубину своего падения. Некоторые утверждают, что положение разведенного налагает клеймо общественного позора. Возможно, раньше так и было, однако в наши дни общество стало более снисходительным. Разведенные женщины появляются в самых лучших и блистательных общественных кругах и, что странно, их там очень жалеют и прекрасно принимают.

«Бедняжка! – скажет общество, надевая очки, чтобы внимательнее рассмотреть прекрасную героиню последнего аристократического скандала. – Ее муж был таким грубияном! Не удивительно, что она влюбилась в этого лорда Такого-то! Большая ошибка с ее стороны, конечно, но она так молода! Она вышла замуж в шестнадцать лет, еще совсем ребенком! Она не могла знать своих желаний!»

Муж, о котором шла речь, мог быть лучшим и самым галантным из всех людей – ничего общего с грубияном – и все же он всегда представляется чем-то таким ужасным и не заслуживает симпатий. И, кстати, довольно примечательно, что все прекрасные, знаменитые и печально известные женщины «вышли замуж в шестнадцать». Как же это происходит? Я могу понять, что в южном климате Италии девушки полностью созревают к шестнадцати годам, а к тридцати уже успевают состариться. Однако я не понимаю в этом отношении англичанок, которые в свои шестнадцать лет являются не самыми желанными и довольно неловкими инженю, с полным отсутствием прелести и очарования и чьи разговоры всегда бессмысленны и глупы для тех, кто вынужден их выслушивать. Тем не менее, эти шестнадцатилетние браки являются единственной причиной многочисленности плодовитых английских семей, полных рослыми сыновьями и дочерьми. А также удобно оправдывают чрезмерный макияж и крашеные волосы резвых английских Матрон. Будучи молодыми (как они благородно заявляют), они хотят выглядеть еще моложе. «Их лучшие года!» Если мужчины не видят внутреннего содержания за тонкой завесой притворства, то они сами во всем виноваты. Что касается меня, то я верю в старую добрую легенду об Адаме и Еве, которые согрешили, и пало проклятие, – проклятие на мужчину, которое он несет на себе и по сей день. Господь сказал:

«За то, что (и запомните это!) ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него», (дерево и фрукт, бывшие злом, были изначально предложены женщиной мужчине), «проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей!»

Чистейшая правда! Проклятие лежит на всех, кто чрезмерно доверяется женщине, печаль – на всех, кто поддается ее чарующей лести. Какая польза от ее слабого оправдания в древней истории, что «змей обольстил меня, и я ела»! Она что никогда не слышала, что ее не могут обольстить помимо ее воли? Слабость и предательство уже сидели в ней и до сих пор там обитают. Горечь этой отравы пропитывает все. Женщина искушает – мужчина поддается, и врата Рая, – Рая чистой совести и незапятнанной души, захлопываются перед ними. На веки вечные Божественное обвинение отзывается эхом, словно грохочущий гром сквозь облака сменяющихся поколений; на веки вечные мы подсознательно повторяем это в наших собственных жизнях в полном объеме, пока сердце не заболевает и не утомляется разум; и мы жаждем конца всего этого, который являет собой смерть, – смерть – эта таинственная тишина и темнота, от которой мы иногда дрожим, задаваясь неопределенным вопросом: может ли она быть хуже, чем жизнь?

Глава 19

Более десяти дней минуло со смерти Стелы. Ее мать просила меня взять на себя ответственность за организацию похорон, провозгласив себя слишком больной, чтобы чем-либо заниматься. Я был вполне рад исполнить ее просьбу, поскольку у меня появилась возможность избрать иное место для захоронения девочки, минуя фамильный склеп Романи. Я не мог вынести мысли о том, что это маленькое взлелеянное мною тельце будет лежать и распадаться в том ужасном месте, где я пережил столь мучительные кошмары. Поэтому, проинформировав всех, кого следовало, что я действую по распоряжению графини, я выбрал прелестное место на открытом участке кладбища, рядом с тем деревом, где я услышал пение соловья в часы моего наивысшего отчаяния и страдания. Здесь моя малышка и была положена, чтобы навечно упокоиться на груди матери-земли, и я плотно обсадил прекрасными фиалками и первоцветами это место, а на простом белом мраморном кресте, венчавшем собой могилу, я выгравировал слова: «Исчезнувшая звезда». И добавил имена ее родителей, дату рождения и смерти. С тех пор как со всем этим было покончено, я видел свою жену несколько раз. Для меня она всегда была дома, хотя, конечно же, ради приличия и после смерти ребенка она отказывала в приеме всем остальным. Выглядела она даже прекраснее, чем обычно; настроение хрупкой слабости, которое она напустила на себя, подходило ей столь же удачно, как и нежная белизна – к лилии в оранжерее. Она отлично знала всю власть своей красоты и с ее помощью делала энергичные попытки меня очаровать. Но я изменил свою тактику: я уделял ей нарочито мало внимания и приходил проведать не ранее, чем получал ее очень настойчивое приглашение. Все комплименты и намеки с моей стороны прекратились. Отныне она ухаживала за мной, а я принимал ее ухаживания с безответным молчанием. Я играл роль молчаливого и сдержанного мужчины, который предпочел бы читать какой-нибудь древний и глубокомысленный трактат по метафизике всему очарованию ее компании. Нередко, когда она вдруг срочно желала меня увидеть, я просиживал в ее гостиной, переворачивая страницы книги и притворяясь полностью увлеченным чтением, в то время как она из своего бархатного кресла глядела на меня с милой задумчивостью, изображая уважение и нежное восхищение прекрасно наигранным выражением своего лица, которое, кстати, сделало бы честь и самой Саре Бернар[5]. Мы оба получали известия от Гуидо Феррари. Его писем к моей жене я, конечно, не читал, однако она говорила мне, что «он был весьма шокирован и потрясен известием о смерти Стелы». Его послание, адресованное мне, было иного содержания: «Вы сможете понять, мой дорогой граф, что я не слишком опечален смертью ребенка Фабио. Если бы она продолжала жить, то ее присутствие, признаюсь, стало бы постоянным напоминанием для меня о тех вещах, которые я предпочел бы забыть. Она меня никогда не любила, и она могла бы стать причиной больших проблем и неудобств, так что в целом я даже рад, что ее больше нет».

Далее в своем письме он сообщал мне:

«Мой дядя уже стоит на пороге смерти, но хотя эта дверь для него и широко открыта, он все никак не соберется шагнуть внутрь. Его сомнения не продлятся слишком долго, как доктора говорят, но в любом случае я очень надеюсь, что мне не придется слишком долго ждать, иначе я вернусь в Неаполь, пожертвовав своим наследством, поскольку я не знаю отдыха и очень несчастлив вдали от Нины, хоть и уверен, что она находится под вашей надежной защитой».

Я прочитал этот последний параграф своей жене, внимательно наблюдая за ее реакцией, когда медленно произносил содержащиеся в нем слова. Она выслушала, и яркий румянец залил ее щеки – румянец возмущения – и брови нахмурились тем негодованием, которое я так хорошо знал. Ее губы сложились в сладковатую и холодную улыбку, когда она тихо произносила:

«Должна вас поблагодарить, граф, за то, что вы показали мне, до какой степени дошла дерзость синьора Феррари. Я удивлена той манерой, в которой он вам это пишет! Дело в том, что привязанность моего покойного мужа к нему была столь сильна, что теперь он претендует на свое мнимое право, воображая, будто я действительно его сестра, и что он может тиранить меня, как иногда поступают старшие братья! Я очень сожалею, что была столь терпелива к нему и позволила слишком много свободы».

Чистая правда! Так я подумал и горько улыбнулся. Я теперь находился в самой горячей точке игры – следующий ход нужно было сделать быстро, больше не оставалось времени на сомнения и размышления.

«Я полагаю, мадам, – сказал я, тщательно взвешивая слова, когда складывал письмо от Гуидо и убирал его в карманную записную книжку, – что синьор Феррари горячо стремится стать кем-то большим, чем братом для вас, и весьма в скором времени».

Ох, великолепное женское лицемерие! Не удивительно, что они добиваются такого успеха на театральных подмостках, игра – это часть их природы, составляющая дыхание жизни! Без всяких признаков смущения она подняла свои честные глаза в показном удивлении, затем издала маленький презрительный смешок.

«В самом деле! – сказала он. – Тогда, я боюсь, синьор Феррари обречен на разочарование в своих устремлениях! Мой дорогой граф, – и тут она поднялась и мягко поплыла над полом через комнату ко мне тем грациозным скользким шагом, который чем-то всегда напоминал мне приближение пантеры, – вы действительно хотите сказать, что его смелость достигла такого размера, что – это слишком абсурдно! – он надеется на мне жениться?» И опустившись в соседнее кресло, она глядела на меня со спокойным ожиданием. Растерявшись от такой двуличности этой женщины, я ответил кратко:

«Я полагаю, что так! Он сообщил мне не больше этого». Она презрительно улыбнулась:

«Слишком много чести для меня! И вы, граф, подумали на секунду, что подобное предложение могло встретить мое одобрение?»

Я молчал. Мой разум был озадачен, и я находил сложным бороться и противостоять такому предательству, как это. Что это? Неужели у нее нет ни капли совести? Неужели все эти страстные объятия, длинные поцелуи, обещания верности и слова ласковых обожаний были ничем? Или все это стерлось из ее памяти так же легко, как меловые надписи со школьной доски? Я даже почти пожалел Гуидо! Его судьбе в ее руках, очевидно, суждено было повторить мою собственную; и все же, почему я должен быть удивлен в конце концов? Не я ли сам все это просчитал? И не было ли это частью моего возмездия?

«Скажите мне! – продолжил сладкий голос моей жены, проламываясь сквозь мои мысли. – Вы действительно вообразили, что предложение синьора Феррари могло бы встретить мою благосклонность?»

Я обязан был отвечать – комедию нужно было продолжать. Так что я прямо сказал:

«Мадам, я точно так и подумал. Это казалось мне естественным заключением, выведенным из хода событий. Он молод, несомненно красив и после смерти его дяди станет достаточно богатым – чего же еще вы могли бы пожелать? Кроме того, он был другом вашего мужа…»

«И именно по этой причине я никогда за него не выйду! – прервала она меня с решительным жестом. – Даже если бы он мне достаточно нравился, что совсем не так. – (О, злостная предательница!). – Я бы не пошла на такой риск, догадываясь о том, что скажет общество о подобном браке».

«Как, мадам? Простите, но я затрудняюсь понять вас».

«Неужели вы не видите, граф? – продолжила она доверительным тоном, которому трудно было не поверить. – Если бы я вышла замуж за человека, который приходился самым близким другом моему мужу, то злобное общество и люди стали бы с уверенностью говорить, что между нами было нечто и до смерти моего мужа; я точно знаю, что так и будет, а я бы не вынесла подобной клеветы!»

Как говорится, шила в мешке не утаишь! Этим последним заявлением она сама себя обличила, поскольку чистая невинная женщина не могла бы так легко предвидеть осуждение общества. Не имея понятия о зле, она была бы не способна просчитать его последствий. Чрезмерная ханжа сама себя предает: прекрасная леди, которая с негодованием дрожит при виде обнаженной статуи или подобной картины, тем самым сразу же показывает окружающим, что у нее на уме нечто более грубое, чем осуждаемое ею произведение искусства. Абсолютная чистота не боится общественной клеветы, поскольку она знает себе цену и уверена, что истина восторжествует в конце концов. А моя жена – и мне жаль так ее называть – была с рождения порочной и лживой; и все же, насколько щепетильно она вела себя, стараясь заслужить слепое одобрения общества! Бедный свет! Как изящно он был одурачен, и как естественно он принимал эту ложь! Однако мне следовало что-то ответить прекрасной лгунье, чьи сети ловкого обмана теперь старались меня оплести, поэтому я сказал с нарочитой любезностью:

«Никто не посмеет оклеветать вас в моем присутствии, графиня! – она кивнула и прелестно улыбнулась. – Но если это правда, что вы ни капли не увлечены синьором Феррари….»

«Это чистая правда! – воскликнула она с внезапным рвением. – Он груб и невоспитан, мне доводилось видеть его пьяным, а порой он просто невыносим! Я его даже боюсь!»

Я спокойно на нее взглянул: ее лицо побледнело, руки, занятые какой-то шелковой вышивкой, слегка подрагивали.

«В таком случае, – продолжил я неспешно, – тогда мне очень жаль Феррари, бедный парень! Он будет весьма разочарован! Однако признаюсь, что с другой стороны я даже рад, поскольку…»

«Что же?» – страстно вопрошала она.

«Потому что, – отвечал я, изображая небольшое смущение, – появится больше шансов у другого человека, который мог бы искать руки столь совершенной и прекрасной графини Романи».

Она легко встряхнула своими светлыми волосами. Сменяющееся выражение разочарования промелькнуло на ее лице.

«Другому человеку, о котором вы говорите, граф, лучше бы не баловаться подобными амбициями, – сказала она со слабым вздохом, – а особенно, – и тут ее глаза сверкнули возмущением, – с тех пор как синьор Феррари посчитал своим долгом приставить ко мне охрану. Полагаю, что он мечтает приберечь меня для себя, весьма дерзкое и глупое намерение! У меня остается лишь одна возможность: я вынуждена покинуть Неаполь до его возвращения».

«Отчего же?» – спросил я.

Она глубоко покраснела. «Я желаю от него избавиться, – сказала она после небольшой паузы. – Признаюсь вам честно, недавно он дал мне значительный повод для беспокойства, и я часто его опасаюсь. Под вашей защитой я чувствую себя в полной безопасности, но я не всегда имею это удовольствие…»

Момент настал, и я продвинулся вперед еще на пару шагов.

«Почему же нет? – сказал я. – Это зависит всецело от вашей воли».

Она замерла и наполовину поднялась в своем кресле, ее работа выпала из рук.

«Что вы имеете в виду, граф? – она затрепетала, немного смутившись и даже встревожившись. – Я вас не понимаю!»

«Я имею в виду именно то, что говорю, – продолжил я холодным жестким тоном и, наклонившись, я поднял ее вышивку и подал ей. – Но, прошу вас, не подумайте дурного! Вы сказали, что не можете всегда располагать моей защитой, а мне кажется, что это возможно, если только вы станете моей женой».

«Граф!» – здесь она запнулась. Я поднял руки в знак молчания.

«Я прекрасно осознаю, – продолжал я деловым тоном, – ту разницу в возрасте, что существует между нами. Я не располагаю рекомендациями ни молодости, ни здоровья, ни красоты. Тяжелое и горькое разочарование в жизни сделало меня таким, какой я сейчас. Однако я располагаю почти неистощимым богатством, у меня есть положение и власть, а помимо этих вещей, – и тут я посмотрел на нее пристально, – я страстно желаю воздать должное вашим замечательным качествам и дать вам все то, чего вы поистине заслуживаете. Если вы можете представить себя счастливой со мной, – скажу вам откровенно, я не в состоянии предложить вам страстного обожания молодого мужчины, моя кровь холодна, а пульс бьется медленно, – то я сделаю все, что в моих силах!»

Произнеся все это, я замолчал, напряженно глядя на нее. Она попеременно то бледнела, то краснела, а на минуту казалась потерянной в своих мыслях, а затем внезапная победная улыбка тронула ее губы, она подняла свои огромные любящие глаза, глядя на меня с тающей и задумчивой нежностью. Она аккуратно отложила свою вышивку, подошла близко ко мне – тепло ее нежного дыхания коснулось моей щеки, а ее странный взгляд зачаровывал меня, и что-то вроде ужаса встряхнуло мои нервы.

«Вы хотите сказать, – проговорила она с нежным пафосом в голосе, – что вы желаете на мне жениться, но на самом деле меня не любите?»

И почти умоляюще она положила свою белую ручку на мое плечо, музыка ее голоса зазвучала низкими и пугающими нотами, она с трудом дышала. Я же хранил молчание, отчаянно сражаясь с той глупой страстью, которая внезапно нахлынула на меня: со страстным желанием прижать это очаровательное хрупкое существо к сердцу, покрыть ее губы поцелуями и задушить в своих неистовых объятиях! Однако я подавил этот безумный импульс и сидел молча. Она смотрела на меня, медленно подняла свою руку и провела ею, ласково погладив мои волосы.

«Нет, вы и правда меня не любите, – прошептала она, – но я скажу вам правду – я люблю вас!»

И она выпрямилась во весь рост и снова улыбнулась, когда произносила эту ложь. Я знал, что это не было правдой, тем не менее я взял руку, которая гладила меня, и крепко ее сжал, отвечая:

«Вы любите меня? Нет, нет, я не могу в это поверить, это невозможно!»

Она мягко рассмеялась. «И, тем не менее, это правда, – сказала она уверенно, – в самый первый раз, когда я вас увидела, то поняла, что непременно вас полюблю! Мой муж мне никогда даже не нравился, и хотя в чем-то вы на него и похожи, но в целом вы с ним абсолютно разные, и вы превосходите его во всем. Верьте мне или нет, но вы единственный мужчина на земле, которого я когда-либо любила!»

И она утверждала это столь бесстыдно, с гордостью и с чувством собственного достоинства. Несколько ошеломленный такой манерой речи, я спросил:

«Тогда, значит, вы станете моей женой?»

«Стану! – ответила она, – и скажите мне, ваше имя Чезаре, верно?»

«Да», – ответил я механически.

«Тогда, Чезаре, – пробормотала она нежно, – я заставлю вас сильно меня полюбить!»

И быстрым гибким движением ее податливой фигуры, она мягко устроилась напротив меня и подняла пылавшее радостью лицо.

«Поцелуйте меня!» – сказала она и стала ждать. Словно в каком-то кружащемся кошмаре я нагнулся и поцеловал эти лживые сладкие губы! Я бы скорее предпочел коснуться губами отравленной пасти змеи! И все же этот поцелуй пробудил во мне некую ярость. Я обхватил руками ее полунаклоненную фигуру, нежно толкнул ее обратно в кресло, с которого на встала, и уселся позади нее, не разжимая объятий.

«Вы и правда меня любите?» – спросил я почти что страстно.

«Да!»

«И я – первый мужчина, который стал вам не безразличен?»

«Вы – первый!»

«И вам никогда не нравился Феррари?»

«Никогда!»

«Он когда-нибудь целовал вас, как я сейчас?»

«Ни разу!»

Бог мой! Ее ложь вылетала, как стрелы из лука! Целый град стрел! И каждое слово было сказано с такой искренностью! Я был поражен той непринужденностью и быстротой, с которой они слетали с языка этой женщины, ощутив нечто вроде того тупого удивления, которое выражает крестьянин, впервые видя фокусника, вытягивающего многоцветную ленту метр за метром изо рта. Я взял маленькую ручку, где все еще поблескивало обручальное кольцо, которое я сам когда-то туда поместил, и аккуратно надел на тонкий пальчик кружочек с великолепным розовым бриллиантом. Я долгое время носил с собой эту вещь в ожидании момента, который наконец настал. Она выскочила из моих рук с довольным возгласом.

«О Чезаре, какая прелесть! Как вы добры ко мне!»

И, наклонившись ко мне, она снова поцеловала меня, а затем, облокотившись на мое плечо, она подняла руку, чтобы полюбоваться сверканием алмаза на свету. Внезапно она сказала с некоторым беспокойством в голосе:

«Вы же не скажете Гуидо? Пока что?»

«Нет, – ответил я, – определенно он ничего не узнает, пока не вернется. В противном случае он немедленно покинет Рим, а мы не хотим видеть его так скоро, верно?» И я начал машинально играть с ее вьющимися золотыми локонами, в то время как внутренне радовался столь быстрому успеху своих планов. Она тем временем стала задумчивой и рассеянной, и в течение нескольких минут мы оба молчали. Если бы она только знала! Если бы она только могла вообразить, что только что обручилась со своим собственным мужем, – с человеком, которого она одурачила и обманула, с бедным дураком, над которым она смеялась и которого презирала, с тем, чья жизнь представляла собой лишь препятствие на ее пути, и чьей смертью она была так довольна! Стала бы она тогда улыбаться так сладко? Поцеловала бы она тогда меня?

Она припоминала, спокойно лежа рядом со мной, некоторые моменты из прошлого, то и дело поворачивая подаренное мною кольцо вокруг своего пальца.

«Вы окажете мне одну услугу? – просила она молящим тоном. – Всего лишь пустяк, который доставит мне огромное удовольствие!»

«Что же это? – спросил я. – Я в вашей власти: вы – моя госпожа, а я – ваш покорный слуга».

«Снимите эти темные очки всего на минуту! Я хочу видеть ваши глаза!»

Я быстро поднялся с дивана и ответил с некоторой холодностью:

«Просите о чем угодно, только не об этом, моя красавица. Малейший свет причиняет моим глазам нестерпимую боль, – боль, которая будет потом мучить меня долгие часы. Довольствуйтесь мною таким, какой я сейчас стою перед вами, хотя я могу вам пообещать, что это желание будет исполнено…»

«Когда?» – прервала она меня с нетерпением. Я нагнулся и поцеловал ее руку.

«Вечером, после нашей свадьбы», – ответил я.

Она вспыхнула и кокетливо отвернулась.

«Ах, слишком долго ждать!» – сказала она с некоторым сожалением.

«Не очень долго, надеюсь, – заметил я с некоторой таинственностью. – Сейчас ноябрь. Могу я просить вас сократить ожидание и позволить мне назначить дату свадьбы на второй месяц будущего года?»

«Но как же мое недавнее вдовство! Смерть Стелы!» – начала она слабые возражения, нежно прижимая надушенный платочек к своим глазам.

«В феврале исполнится полгода со смерти вашего мужа, – сказал я решительно, – это вполне достаточный период траура для столь молодой красавицы, как вы. А смерть ребенка лишь усиливает одиночество вашего положения, так что вполне естественно, даже необходимо, чтобы вы обрели покровителя как можно скорее. Общество вас не осудит, можете быть уверены, кроме того, я смогу заставить умолкнуть любые сплетни, если кто-то станет слишком дерзко смаковать подробности».

Улыбка сознательного триумфа раздвинула ее губы.

«Пусть будет по-вашему, – сказала она сдержанно, – если вы, известный в Неаполе, как абсолютно равнодушный к женщинам, хотите теперь действовать подобно пылкому влюбленному, то я не стану возражать!»

И она одарила меня быстрым взглядом из-под томных век ее мечтательных темных глаз, наполненных зловредным довольством. Я заметил это, однако ответил натянуто:

«Вы знаете, графиня, и я также знаю, что я не влюбленный, согласно общепринятым представлениям, но я с готовностью допускаю, что я нетерпелив».

«И почему же?» – спросила она.

«Потому что, – отвечал я медленно и решительно, – я желаю, чтобы вы были моей, и только моей, желаю заполучить вас в свою абсолютную власть и чувствовать, что никто больше не встанет между нами и не посмеет вмешаться в мои планы, касающиеся вас».

Она весело рассмеялась: «В добрый путь! Вы и есть влюбленный, но не подозревающий об этом! Ваша гордость не позволяет поверить в то, что вы влюблены в меня, но, несмотря на это, так оно и есть – и вы знаете это!»

Я стоял перед ней в почти мрачном молчании. Наконец я промолвил: «Если вы так говорите, графиня, значит, это так. У меня не было опыта в сердечных делах, как их называют, я нахожу непростым делом подобрать название тем чувствам, которые меня наполняют. Я лишь осознаю очень сильное желание стать абсолютным властелином вашей судьбы». И я непреднамеренно поднял руку при этих словах. Она не заметила этого движения, но ответила мне грациозным поклоном и улыбкой.

«О большем я и мечтать не могла, – сказала она, – поскольку я уверена, что моя судьба станет самим блеском и очарованием под вашим руководством!»

«Я стану тем, чего вы сами желаете», – ответил я вполголоса. Затем, резко сменив тон, я сказал: «Я теперь пожелаю вам спокойной ночи, графиня. Становится поздно, и состояние моего здоровья взывает рано возвращаться ко сну».

Она поднялась с кушетки и сострадательно взглянула на меня.

«Значит, вы и впрямь великий страдалец? – вопрошала она с нежностью. – Мне так жаль! Но, возможно, тщательный уход поможет вам восстановиться. Почту за честь оказать вам помощь в обретении более крепкого здоровья».

«Отдых и счастье, без сомнений, сильно помогут мне, – ответил я, – и все же я вас предупреждаю, моя дорогая, что, принимая меня в качестве мужа, вы берете поломанного мужчину, того, у кого легион прихотей и чье хроническое состояние инвалидности может со временем превратиться в нелегкую ношу для вашей молодой жизни. Вы уверены, что принимаете мудрое решение?»

«Вполне уверена! – последовал твердый ответ. – Разве я не люблю вас! И вы не всегда ведь будете больны – вы выглядите такими сильным».

«Я силен в некоторой степени, – сказал я, неосознанно выпрямляясь во весь рост. – У меня еще есть сила в мышцах, если на то пошло, однако моя нервная система полностью расстроена. Я… Что, что случилось? Вы больны?»

Она вдруг смертельно побледнела, а ее глаза выразили удивление и ужас. Думая, что она сейчас упадет в обморок, я простер вперед руки, намереваясь удержать ее от падения, но она тревожным, но учтивым жестом отстранила их.

«Ничего, – пробормотала она слабо, – лишь внезапная слабость; я вообразила невесть что! Скажите мне, вы не родственник семье Романи? Когда вы только что вот так выпрямились, то стали так похожи на Фабио! Я вообразила, – она содрогнулась, – что вижу его призрак!»

Я поддержал ее и усадил на стул рядом с окном, которое распахнул для того, чтобы впустить воздух, хотя вечер и был холодным.

«Вы устали и переутомились, – сказал я успокаивающим тоном, – у вас очень впечатлительная натура. Нет, я не принадлежу к семье Романи, хотя, возможно, я обладаю схожей манерой поведения. Многие мужчины похожи в этом отношении. Но вы не должны давать воли подобным фантазиям. Вам следует хорошенько отдохнуть и скоро все наладится».

Я налил стакан воды и подал ей. Она медленно выпила, откинувшись на спинку стула, на который я ее усадил, и в молчании мы оба любовались ноябрьской ночью в окне. Светила луна в дымке движущихся облаков, которые то и дело раздвигались в стороны, открывая ее мертвенную бледность, словно беспокойный дух обманутой и убитой дамы. Поднимавшийся ветер мрачно стонал среди увядавших лиан и шумел тяжелыми ветвями огромного кипариса, который стоял на газоне, как огромный плакальщик, одетый во все черное, в ожидании лесных похорон. Здесь и там упало несколько крупных дождевых капель, словно внезапные слезы, насильственно выжатые из черного сердца небес. Моя жена задрожала.

«Закройте окно! – попросила она, оглянувшись на меня, стоявшего позади нее. – Мне уже гораздо лучше. Это было так глупо. Не знаю, что на меня нашло, но на секунду я испугалась – так испугалась вас!»

«Не могу назвать эти слова комплиментом для будущего мужа, – заметил я тихо, когда закрывал и запирал окно, выполняя ее просьбу. – Не должен ли я просить прощения?»

Она нервно рассмеялась и поиграла бриллиантовым колечком.

«Еще не слишком поздно, – подытожил я, – если, поразмыслив хорошенько, вы передумаете выходить за меня, то вам нужно только сказать об этом. Я приму свою судьбу с хладнокровием и не стану вас винить».

Тут она встревожилась и поднялась на ноги, умоляюще положив свою руку на мое плечо.

«Вы точно не обижены? – сказала она. – На самом деле я вас не испугалась, знаете, это была лишь глупая фантазия – я даже не могу ее объяснить. Но сейчас я в порядке и очень счастлива. Зачем, зачем мне терять вашу любовь? Вы должны стать моим!»

И она ласково прикоснулась губами к моей руке. Я аккуратно высвободил ее и погладил ее волосы с почти отцовской нежностью, а затем спокойно сказал:

«Если так, то мы обо всем договорились. Позвольте дать вам совет: воспользуйтесь этой ночью для длительного отдыха – ваши нервы слабы и несколько взвинчены. Вы желаете, чтобы я держал нашу помолвку в тайне?»

Она на секунду задумалась, а затем ответила задумчиво:

«Возможно, пока так будет лучше. Хотя, – и она усмехнулась, – было бы забавно посмотреть на то, как другие женщины станут ревновать и завидовать моей удаче! И все же, если эта новость просочится в круг наших знакомых, то – кто знает? – она может случайно дойти и до ушей Гуидо и тогда…»

«Я вас понимаю! Вы можете рассчитывать на мое молчание. Спокойной ночи, графиня!»

«Зовите меня Нина», – мягко пролепетала она.

«В таком случае, Нина, – сказал я с некоторым усилием, целуя ее, – спокойной ночи! И пусть ваши сны будут обо мне!» На это пожелание она ответила благодарной улыбкой, и когда я выходил из комнаты, она помахала рукою на прощание. На ней блеснул мой бриллиант, словно маленький огненный язычок; свет исходил от розовых ламп, свисавших с расписного потолка, и красиво подчеркивал все изящное очарование моей жены, придавая ей воздушную мягкость и нежное сияние; и когда я шагнул прочь из дома в ночной воздух, тяжелый от угрожающего мрака надвигающейся бури, картина ее прекрасного лица и фигуры мерцала перед моими глазами, словно мираж: блеск ее волос сверкнул в глазах, как маленькие огненные змейки, маленькие ручки, казалось, призывали меня, а ее губы будто оставили ожоги на моих губах. Погруженный в мучительные мысли я часами бродил по улицам. Наконец разразилась буря; дождь полил как из ведра, но, не заботясь о ветре и погоде, я брел вперед, как покинутый всеми изгой. Я казался единственным выжившим человеком в этом мире ярости и темноты. Рев и раскаты грома, яростный шум волн, стремительно разбивавшихся о берег, хлесткие потоки дождя, что падали на мою беззащитную голову, – ничего из этого я не чувствовал и не замечал. Бывают моменты в жизни человека, когда обычные физические ощущения цепенеют под давлением сильных мук сердца, когда возмущенный дух, страдая от пережитой мерзкой несправедливости, забывает ненадолго о своем тесном и убогом глиняном вместилище. Похожее настроение завладело мною тогда, я полагаю, поскольку самого процесса ходьбы я практически не осознавал. Казалось, чудовищное одиночество направляло меня, а мое собственное создание молчало. Я представлял себе, что даже элементы зла избегали меня, в то время как я шел, что не существовало больше ничего во всей вселенной, кроме меня самого и задуманного черного ужаса под названием Месть. Внезапно весь туман моих мыслей рассеялся, и я вышел из глухого и слепого оцепенения. Луч света живо заплясал перед моим взором, сопровождаемый разрушительным раскатом грома. Я увидел, к какому концу своего дикого путешествия я пришел! Эти тяжелые ворота, этот таинственный участок земли, эти призрачные мерцания неподвижных белых мраморных плит, появлявшихся из мрака, – я знал все это слишком хорошо – это было кладбище!

Я смотрел сквозь железную ограду с болезненным интересом человека, который смотрит на поднимающийся занавес перед последней сценой разыгрываемой трагедии. Вспышка света еще раз прошила небо и на короткое мгновение выхватила из мрака отдаленные очертания мраморного склепа Романи. Здесь драма началась, но где же она закончится? Очень медленно всплыло в моей памяти лицо потерянной дочки: молодое серьезное лицо, каким оно выглядело в тот момент, когда спокойная, сверхъестественно мудрая улыбка Смерти упокоилась на нем; и тогда странное чувство сожаления охватило меня, сожаление о том, что ее тело лежало не в фамильном склепе, а отдельно, в сырой земле под потоками неутомимого дождя. Мне захотелось вытащить ее из холодного ложа, перенести в какой-нибудь дом, где был свет, тепло и смех, отогреть ее в своих объятиях и снова вернуть к жизни; и когда мой мозг играл этими глупыми фантазиями, то редкие горячие слезы сами выступили на глазах и, стекая, обожгли щеки. Эти слезы меня оживили, постепенно и с большим трудом натянутые струны моих нервов расслабились, и я восстановил свое обычное самообладание. Намеренно отвернувшись от призывавших меня могильных камней, я побрел обратно в город сквозь бушующий шторм, на этот раз твердым шагом и полностью осознавая маршрут. Я добрался до отеля не раньше полуночи, но для Неаполя это было не поздно, так что мое ночное прибытие и беспорядок внешнего вида не слишком возбудили любопытство толстого французского швейцара.

«Ах, Боже мой! – вскричал он. – Господин, должно быть, попал в сильную бурю без всякой защиты! Почему господин не прислал за экипажем?» Я легко прервал его причитания, бросив пять франков на его всегда готовую ладонь, уверив в том, что я поистине насладился новыми ощущениями от прогулки под дождем, после чего он улыбнулся и поздравил меня с той же энергичностью, с какой до этого мне сочувствовал.

Когда я добрался до комнат, мой камердинер Винченцо уставился на мой мокрый и растрепанный костюм, однако сохранил таинственное молчание. Он быстро помог мне переодеться в теплый халат, а затем принес стакан выдержанного портвейна, исполнив все эти обязанности с видом такой невозмутимой серьезности, что я внутренне поразился выдержке этого парня. Когда я уже собирался отходить ко сну, то протянул ему наполеондор. Он посмотрел на него задумчиво и вопросительно, затем сказал:

«Ваше сиятельство желает что-то приобрести?»

«Всего лишь ваше молчание, друг мой! – ответил я со смехом. – Поймите меня, Винченцо, вы сослужите лучшую службу и мне, и себе, если не будете удивляться и задавать вопросов. Счастлив тот слуга, кто, привыкнув видеть своего хозяина каждую ночь пьяным, клянется окружающим, будто никогда не встречал второго такого трезвенника и истинного джентльмена. Это как раз ваш характер, Винченцо, не отступайте от него, и мы с вами не поссоримся». Он серьезно улыбнулся и положил в карман мой золотой без единого слова, как истинный тосканец, каковым он и являлся. Сентиментальный слуга, чьи возвышенные чувства не позволяют ему принять порой некие «дополнительные» чаевые, вы можете быть уверены, полный вздор. Я никогда в таких не верил. Труд всегда имеет свою цену, а что может быть более тяжким трудом в его возрасте, чем хранить честность? Что может быть труднее, чем хранить молчание о чужих проделках? Столь титанические задачи заслуживают поощрения! На камердинера, который привык брать взятки в качестве дополнения к своей зарплате, всегда можно рассчитывать; если же ему не доплачивать, то даже святые Небеса не смогут удержать его язык.

Оставшись наконец один в своей спальне, я не сразу отправился спать. Я снял темные очки, что мне так славно служили, и взглянул на себя в зеркало с некоторым любопытством. Я никогда не дозволял Винченцо входить в свою комнату ночью или утром, пока я еще был неодет, чтобы он не увидел меня без этого атрибута, который составлял главный элемент маскировки, поскольку в таком случае, мне кажется, что даже его выученное самообладание не выдержало бы искушения. Поскольку без моих очков я уже выглядел так же, как и прежде: молодым, энергичным, несмотря на седые волосы и бороду. Мое лицо, которое вначале казалось осунувшимся и усталым, теперь располнело и приобрело здоровый цвет; мои глаза, ораторы мыслей, ярко светились чистотой и огнем внутренней силы и физического здоровья. Я задавался вопросом, глядя на свое отражение, отчего я не выглядел больным? Душевные страдания, которые я постоянно испытывал, хоть и смешанные с неким мрачным удовольствием, должны были оставить больше нестираемых отпечатков на моем лице. Однако уже доказано, что не всегда пустоглазый, желтолицый и отчаявшийся человек действительно находится в серьезном жизненном затруднении, а чаще всего таковым является кто-нибудь весьма желчный и с пищеварительными проблемами, не знающий большего горя, чем неспособность удовлетворить свой аппетит изысканными деликатесами за столом.

Человек может обладать огромной физической силой и атлетическим телосложением, его лицо и наружность могут выражать самое гармоничное сочетание с его внутренними жизненными принципами, – и при всем этом его нервы могут оказаться настолько натянутыми, что он будет способен переживать более острые муки внутри своего сердца, чем если бы его тело медленно разрезали на части острыми ножами; причем все это не оставляет никаких следов на его внешности, пока молодость еще поддерживает его плоть и кровь. Так оно и происходило со мной; и я не представляю, что бы Нина сказала, если бы увидела меня без маски, как теперь, в одиночестве моей спальни. Эти мысли проходили через мой разум, и я мрачно посмеивался над ними. Я был обручен! Обручен со своей собственной женой и стал дважды суженым одной и той же женщины! Но какова разница между первым и вторым моим сватовством! Тогда не было большего глупца, чем я; не было столь обожающего, страстного и преданного! Теперь – нет жениха более мрачного, холодного, абсолютно безжалостного! Кульминация моего возмездия приближалась. Я смотрел сквозь пелену проходящих дней, как некто смотрит через телескоп в море, и я мог видеть конец истории, словно корабль-призрак: приближавшимся ни медленно, ни быстро, но неотвратимо и молчаливо. Я мог просчитать каждое событие и даже время, когда оно произойдет, и в конце не было никаких сомнений или возможности провала. Сама природа – солнце, луна и звезды, сменяющийся цикл сезонов – все, казалось, помогало мне восстановить законную справедливость. Человеческая двуличность может преуспеть в сокрытии истины лишь временно, но в конце концов правда восторжествует. Примите однажды решение, а затем следуйте ему неотступно, и вы будете удивлены той чудесной легкостью, с какой вам удастся осуществить все планы, при условии, что никакая врожденная слабость внутри вас не помешает и не заставит колебаться. Когда-то я был слаб, я знаю, очень слаб, а кроме того, меня никогда не дурачили жена и друг, но теперь моя сила была сравнима с силой того демона, что жил внутри меня. Моя кисть уже сомкнулась в железной хватке на глотках двух лживых, ничего не стоящих жизней, и не я ли клялся никогда не отдыхать и не отступать, пока моя месть не будет окончена? Я! Небо и земля явились свидетелями моей клятвы и теперь призывали меня к ее строгому исполнению.

Глава 20

Зима, или то, что в Неаполе ею зовут, настала быстро. Прошло еще немного времени, и воздух исполнился тем умеренным холодом и влажным мраком, которого было недостаточно для того, чтобы замораживать, однако вполне хватало, чтобы умерить городскую активность и угнетать человеческий дух. Однако беззаботные и веселые темпераменты всегда пользовались этим временем года для того, чтобы пить еще больше горячего кофе, чем обычно, и согревать ноги танцами с полуночи до утра. Холера уже превратилась в призрак прошлого: чистка города, санитарные меры предосторожности, о которых столько говорили и настойчиво их рекомендовали в целях предотвращения повторной эпидемии в будущем году, – все это было позабыто и отброшено, и смеющееся отрепье лишь иногда спотыкалось о могилы сотен погибших людей, будто это были ароматные цветочные вазы. «Сегодня! Сегодня!» – вот, каков был их девиз! Неважно, что было вчера или случится завтра, – оставьте заботу об этом Святым и Мадонне! И в конце концов есть рациональное зерно во всей их глупости, поскольку для многих людей самые горькие страдания произрастают из фатальной привычки оглядываться назад или смотреть вперед и никогда не жить сегодняшним днем. А затем пришло время Карнавала, который хоть и был лишен многих своих лучших ярких особенностей, однако по-прежнему прокатывался с грохотом по улицам Неаполя в том же красочном безумии, которое в былые времена сопровождало его предтечу – Вакханалию в честь бога Бахуса. Мне напомнили о приближении этого праздника утром двадцать первого декабря, когда я заметил некоторые трудности с самообладанием у Винченцо, которое то и дело, невзирая на все его усилия, прорывалось солнечной улыбкой, как будто некие приятные мысли о веселье будоражили его ум. Наконец он выдал себя, сдержанно поинтересовавшись о том, собирался ли я принимать какое-либо участие в карнавале. Я улыбнулся и покачал головой. Винченцо сначала засомневался, но наконец набрался мужества и сказал:

«Ваше сиятельство позволит мне…»

«Сделать из себя дурака? – прервал я его. – Ради Бога! В свое свободное время вы можете веселиться, как вам угодно; обещаю, что не потребую отчета о ваших действиях!»

Он остался очень довольным и стал служить мне с еще большим усердием, чем обычно. Когда он подавал завтрак, я спросил:

«Кстати, когда начинается карнавал?»

«Двадцать шестого, – ответил он с легким оттенком удивления. – Ваше превосходительство, конечно же, это знает».

«Да, да, – сказал я нетерпеливо. – Я это знаю, но позабыл. Я уже не так молод, чтобы держать в уме даты подобных глупостей. Что там за письма у вас?»

Он подал мне маленький поднос, полный официальных писем различной формы: некоторые пришли от знатных дам, которые просили «оказать им честь моей компанией», другие – от торговцев, просивших «оказать им честь стать их клиентом», – и все это, как обычно, от подхалимов женского и мужского пола, как я высокомерно полагал, когда их просматривал. И вдруг мой взгляд внезапно остановился на одном особом конверте квадратной формы и с черной рамкой, на котором отчетливо выделялся почтовый штемпель «Рим».

«Наконец-то!» – подумал я и тяжело вздохнул. Я повернулся к своему камердинеру, который как раз заканчивал полировать мою чашку и блюдце для завтрака:

«Вы можете идти, Винченцо!» – сказал я кратко. Он поклонился, и дверь бесшумно закрылась за ним. Медленно я сломал печать этого судьбоносного конверта, вынимая письмо от Гуидо Феррари, – собственноручно подписанный им приговор для себя!

«Мой лучший друг! – гласили его строки. – Вы догадались по черной рамке конверта о той прекрасной новости, которую я собираюсь вам сообщить. Мой дядя умер наконец, слава Богу! И оставил меня своим единственным и безоговорочным наследником. Я свободен теперь и, конечно, возвращаюсь в Неаполь немедленно, как только некоторые пустяковые формальности будут завершены. Я полагаю, что могу планировать возвращение на 23-е или 24-е число, однако телеграфирую вам точную дату и, если возможно, точный час своего прибытия. Вы очень меня обяжете, если не станете сообщать об этом графине, поскольку я бы хотел сделать ей сюрприз. Бедняжка! Она была так одинока, и я бы хотел увидеть первый восторг и удивление ее прекрасных глаз! Вы поймете это, не правда ли, друг, или это покажется вам глупым? В любом случае с моей стороны было бы грубостью держать вас в неведении относительно своего возвращения, и я знаю, что вы посмеетесь над моим желанием сокрыть это от Нины. Как она будет счастлива, и что за прекрасный карнавал мы отпразднуем вместе этой зимой! Не думаю, что когда-либо я был так счастлив; возможно, это связано со столь значительным пополнением моих карманов. Я очень рад этим деньгам, поскольку они поднимают меня на ступень выше к ее положению. И хотя все ее письма ко мне были наполнены крайней нежностью, я все же думаю, что теперь она будет обо мне еще лучшего мнения. Что касается вас, мой дорогой граф, вернувшись, я первым делом возвращу с процентами тот значительный долг, которым я вам обязан, – тем самым моя честь будет удовлетворена, а вы, я уверен, будете лучшего мнения о

Вашем преданном

Гуидо Феррари».

Таковым было его письмо, и я перечитывал его снова и снова. Некоторые строки врезались в мою память, словно выжженные каленым железом. «И хотя все ее письма ко мне были наполнены крайней нежностью!» Ох, подлое двуличие! Глупец, глупец в высшей степени, равно каким и я был прежде! Она, лукавая предательница, с целью предотвратить его малейшее подозрение или ревность во время его отсутствия, очевидно, писала ему сладкие медовые письма, наполненные вдохновенными эпитетами и клятвами верности, даже в то время, когда она приняла меня в качестве мужа, – меня, Бог мой! Что за дьявольский танец смерти! «Вернувшись, я первым делом возвращу с процентами тот значительный долг, которым я вам обязан» (действительно, немалый долг, Гуидо, настолько огромный, что ты даже не представляешь его истинные размеры!), «тем самым моя честь будет удовлетворена» (отчасти и моя), «а вы, я уверен, будете лучшего мнения о вашем преданном». Вероятно, буду, Гуидо, мой преданный друг, вероятно, когда все мои планы осуществятся окончательно, то я буду о тебе лучшего мнения. Но не ранее!

В течение нескольких минут я пребывал в задумчивости, а затем сочинил для него следующий ответ:

«Дорогой друг! Я рад слышать о вашей удаче, а еще более доволен тем, что вскоре вы осчастливите нас своим приездом! Я восхищен вашей небольшой задумкой с сюрпризом для графини и выполню все ваши пожелания по этому делу. Однако вы в свою очередь должны оказать мне одну пустячную услугу: мы очень скучали в ваше отсутствие, и я намереваюсь возобновить увеселения и назначить ужин на 24-е число (канун Рождества) в честь вашего возвращения – эпикурейскую трапезу лишь для мужского общества. Поэтому я вас просил бы сделать мне одолжение и возвратиться именно в этот день, а по прибытии в Неаполь направиться прямиком ко мне в отель, чтобы я мог иметь удовольствие первым приветствовать вас должным образом. Телеграфируйте мне ваш ответ и время прибытия вашего поезда – в этом случае мой экипаж будет ждать вас на станции. Время начала ужина может быть назначено соответственно вашему приезду, конечно. Что вы скажете о восьми вечера? После ужина вы сможете направиться на Виллу Романи, когда вам будет угодно, – ваша радость от сюрприза для леди и ее восторгов будет еще слаще от этой маленькой задержки. Я верю, что вы не откажете старому джентльмену в его прихоти,

Навеки искренне Ваш,

Чезаре Олива».

Это послание было окончено и подписано намеренно грубой подписью, которая стала частью моего нового характера; я завернул конверт, поставил печать и написал адрес и, подозвав Винченцо, приказал немедленно его отправить. Как только он исчез, чтобы выполнить мое поручение, я принялся за мой нетронутый завтрак, стараясь есть его, как обычно. Но мои мысли работали слишком бурно для хорошего аппетита, я сосчитал дни по пальцам: их оставалось всего четыре между мною и – чем? В одном я был уверен: я должен увидеть свою жену, а точнее, мою суженую, причем сегодня же. Тогда я стал обдумывать, насколько продвинулось вперед мое ухаживание с того дня, как она призналась мне в любви. Я виделся с нею часто, но не ежедневно, ее поведение поочередно выражало нежность, преклонение, застенчивость, доброту, а один или два раза – страстную влюбленность, хотя это последнее я всегда в ней холодно отрицал. Поскольку, хоть я и мог многое выдержать, но любая притворная вспышка чувств с ее стороны вызывала во мне отвращение и наполняла такой сильной ненавистью, что нередко, когда она разыгрывала чрезмерную нежность, я боялся, как бы мой скрытый гнев не прорвался наружу и не подтолкнул меня убить ее на месте, словно ядовитую змею, хотя это была бы слишком милосердная смерть для такой, как она. Я предпочитал добиваться ее благосклонности исключительно подарками, и ее ручки всегда были готовы принять их – неважно, от меня или от других мужчин, что ей их предлагали. От драгоценного камня исключительной редкости до простого цветка она никогда ни от чего не отказывалась, ведь ее сильнейшими страстями были тщеславие и жадность. Сверкающие драгоценности из ворованного наследия Кармело Нери – безделушки, которые я тщательно выбирал для нее: кружева, богатые вышивки, букеты самоцветов из оранжереи, золотистые коробки дорогих конфет – ничем она не брезговала и все принимала с жадным ликованием, даже не пытаясь скрывать его от меня, а скорее наоборот, очевидно демонстрируя мне, что всего этого она заслуживала по праву. И в конце концов я считал, что это не имело значения: к чему было все мое богатство, кроме как послужить средством для осуществления наказания, к которому я приговорил ее? Я изучал ее натуру с критической холодностью, я видел все ее жеманство, искусно маскируемое под добродетель, с каждым днем она падала все ниже в моих глазах, и я смутно поражался тому, как я раньше мог любить столь грубую и пошлую женщину! Она определенно была красива, но красивыми бывают и многие падшие несчастные женщины из тех, что продают себя за золото на улицах, и кто, несмотря на их незаконную деятельность, являет собой менее отвратительный образец, чем та женщина, на которой я женился. Обычное красивое лицо и тело можно купить так же легко, как цветок на базаре, однако верное сердце, чистая душа, возвышенный ум, что превращают женщину в ангела, – это все не продается и является большой редкостью. Красота – хоть и скоропроходящая вещь, однако представляет ловушку для всех нас: она сводит с ума помимо воли, все мы, мужчины, таковы. Случилось так, что даже я, который теперь поднялся над любимым когда-то существом, не смог заглянуть под оболочку ее физической красоты без глупой страсти, проснувшейся во мне, – той страсти, что несет в себе нечто убийственное: почти жестокое восхищение, неконтролируемые чувства, за которые я презираю себя теперь, когда они ушли! Это и есть слабое звено даже у самых сильных из нас, и подобные женщины прекрасно знают, где наше уязвимое место. Всего один хорошо нацеленный булавочный укол – и все барьеры предосторожности и скрытности сломаны, мы готовы распахнуть наши души для улыбок и поцелуев. Несомненно, в заключительный Судный день, когда нас приговорят, мы сможем высказать наше последнее оправдание Творцу словами первого обманутого человека: «Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел!»

Не теряя времени, я в тот же день отправился на Виллу Романи. Я подъехал туда на своем экипаже, прихватив с собой обычное любовное подношение в виде огромной позолоченной плетеной корзины, наполненной белыми фиалками. Их великолепный аромат напомнил мне то майское утро, когда родилась Стела, а затем в моем уме мгновенно всплыли слова, сказанные Гуидо Феррари. Какими загадочными они тогда мне показались – и какое ясное значение приобрели теперь! Приехав на виллу, я обнаружил свою невесту в ее будуаре, одетую в утреннее домашнее платье, если замысловатое одеяние из белого кашемира, отделанное мехельнским кружевом и лебединым пухом, можно было назвать домашним платьем. Ее шикарные волосы свободно лежали на плечах, и она сидела в бархатном мягком кресле перед маленьким деревянным камином, читая. Ее манера поведения выказывала роскошную непринужденность и изящество, однако она подпрыгнула, как только слуга возвестил о моем приходе, и вышла вперед, приветствуя меня с ее обычным шармом, в котором угадывалось нечто от императрицы, принимающей гостя. Я преподнес ей цветы, прибавив несколько заученных и учтивых комплиментов, произнесенных ради служанки, которая задержалась в комнате, а затем добавил более тихим голосом:

«У меня для вас важные новости, могли бы мы поговорить наедине?»

Она улыбнулась и кивнула, приглашая меня сесть изысканным движением руки, и сразу же отпустила служанку. Как только дверь затворилась за девушкой, я тут же перешел к делу, едва дождавшись, пока моя жена также усядется перед камином.

«Я получил послание от синьора Феррари».

Она слегка вздрогнула, но ничего не сказала и лишь едва кивнула головой и приподняла свои прекрасные брови в вопросительном взгляде, как бы говоря: «В самом деле! И как же это связано со мной?». Я пристально посмотрел на нее и продолжил: «Он возвращается через два или три дня и говорит, что это точно, – тут я улыбнулся, – и что вы будете счастливы его видеть».

На этот раз она привстала с кресла, ее губы двинулись, как будто в порыве что-то высказать, однако она снова промолчала и, усаживаясь обратно на мягкие бархатные подушки, она сильно побледнела.

«Если, – продолжал я, – у вас имеется какая-либо причина полагать, что его поведение будет представлять опасность для вас, после того как он узнает о нашей помолвке, вследствие его разочарованных амбиций, тщеславия или иных личных интересов (поскольку вы, конечно, никогда его не привечали), то я бы посоветовал вам отправиться погостить у каких-нибудь друзей на несколько дней, пока его ярость немного не успокоится. Что вы скажете о таком плане?»

Она казалась задумчивой в течение нескольких минут, затем, подняв прекрасные глаза, исполненные покорностью, она ответила:

«Пусть будет так, как вы желаете, Чезаре! Синьор Феррари несомненно груб, обладает горячим темпераментом и слишком самонадеян, однако вы совсем не думаете о себе в этом деле! Определенно, вы тоже находитесь в опасности подвергнуться преследованию с его стороны, когда он обо всем узнает!»

«Я буду на страже! – сказал я спокойно. – Кроме того, я с легкостью прощу любое негодование с его стороны, которое представляется мне вполне естественным! Потерять все надежды на вашу столь желанную любовь должно стать серьезным испытанием для такой страстной натуры и горячей головы, как он. Бедняжка!» – и я вздохнул и покачал головой с доброжелательной нежностью: «Кстати, он пишет, что вы посылали ему письма?»

Я бросил этот вопрос с равнодушием, однако он ее удивил. Она задержала дыхание и подозрительно посмотрела на меня с тревожным выражением. Найдя мое лицо абсолютно бесстрастным, она немедленно вернула свое самообладание и отвечала:

«Ах, да! Я была вынуждена написать ему раз или два по поводу вопросов, связанных с делами моего покойного мужа. К сожалению, Фабио назначил его одним из наследников своего состояния в случае смерти, а меня чрезвычайно возмущает это его положение, которое обеспечивает ему некоторые возможности оказывать влияние на мои действия. Хотя на самом деле он ничего не может. Несомненно, Феррари преувеличил количество моих писем к нему? Вполне в духе его дерзости так поступать».

Хотя это последнее замечание было адресовано ко мне в вопросительном тоне, я предпочел оставить его без внимания. Я вернулся к первоначальной теме.

«Так что же вы намереваетесь делать? – сказал я. – Вы остаетесь здесь или уедете на время?»

Она поднялась и подошла ко мне, встав рядом на колени и обхватив своими маленькими ручками мою руку. «С вашего позволения, – мягко начала она, – я бы отправилась в монастырь, где меня воспитывали. Он всего в восьми или десяти милях отсюда, и я думаю, – здесь она изобразила самое сладостное выражение невинности и жалости, – думаю, мне будет приятно вновь оказаться там, то есть, посвятить себя на некоторое время исключительно духовным обязанностям, прежде чем я вступлю во второй брак. Дорогие монахини будут счастливы меня видеть вновь, уверена, вы не возражаете? Это стало бы прекрасным приготовлением к моему будущему».

Я сжал ее ласковые ручки и жестко удерживал их, пока смотрел на нее, стоявшую на коленях, словно святую за молитвою, в белых одеждах.

«Несомненно, так и будет! – ответил я хриплым голосом. – Самая лучшая подготовка! Никто ведь не знает, что может случиться завтра, и мы не ведаем, жизнь или смерть ожидает нас впереди, – очень мудрое решение подготовиться к будущему словами раскаяния и молитвы! Я восхищен вашим возвышенным порывом, дорогая! Отправляйтесь в монастырь без всяких сомнений! Я найду вас там и приеду, когда гнев и горечь нашего друга Феррари утихнет и иссякнет. Да, поезжайте в монастырь, в общество добрых и набожных монахинь и помолитесь там о своей душе, о загробной участи вашего покойного мужа и за меня! Такая молитва, как ваша, бесхитростная и искренняя, исходя из ваших уст, взлетит прямиком на небеса! А что касается Гуидо – не бойтесь, обещаю, что он больше вас не обидит!»

«Ах, вы совсем его не знаете! – бормотала она, слегка целуя мои руки, которыми я все еще держал ее. – Боюсь, он доставит вам массу неприятностей».

«В любом случае, я смогу его утихомирить, – сказал я, поднимая ее на ноги и глядя на нее, стоявшую передо мною в своем нежном блеске, словно белый ирис, покачивающийся на ветру. – Вы ведь никогда не подавали ему ложных надежд, так что ему не на что жаловаться».

«Это правда! – ответила она с готовностью и честной улыбкой. – Но я такая нервная! Я всегда воображаю всякие беды, которых не случается. А теперь, Чезаре, скажите мне, когда вы хотите, чтобы я отправилась в монастырь?»

Я безразлично пожал плечами.

«Ваша покорность моей воле, моя красавица, – сказал я прохладно, – одновременно и чарует, и весьма льстит мне, однако я не ваш повелитель, пока нет! Прошу, выбирайте время сами и устройте отъезд по своему вкусу».

«Тогда, – отвечала она с решительным видом, – я поеду сегодня же. Чем скорее, тем лучше, поскольку какое-то внутреннее чувство подсказывает мне, что Гуидо проведет нас и вернется раньше, чем мы его ожидаем. Да! Я еду сегодня же!»

Я поднялся, собираясь уйти: «Тогда не стану мешать вашим приготовлениям, – сказал я учтиво. – Уверяю, я оправдаю ваши надежды. Если вы сообщите настоятельнице монастыря, что я ваш будущий муж, то надеюсь, мне будет позволено видеть вас, как только я пожелаю?»

«Ох, непременно! – ответила она. – Любезные монахини сделают для меня что угодно. Они относятся ко мне с бесконечным обожанием, и хотя их правила строги, но они не применяют их к своим старым воспитанницам, а я – одна из главных любимиц».

«Естественно! – заметил я. – И вы так же солидарны с ними в этом бесконечном обожании?»

«О да!»

«Необходимо иметь такую же чистую душу, как ваша, – сказал я с оттенком насмешки, которого она не заметила, – чтобы молиться перед всезнающим Господом, который видит насквозь вашу совесть! Я завидую вашему счастью! Я бы так не смог! Но вы, похоже, стоите ближе к ангелам, чем все мы думали. Так вы будете молиться за меня?»

Она подняла свои глаза с искренней добротой: «Несомненно, буду!»

«Я вас благодарю! – и я подавил внутри себя горькое презрение и отвращение к ее лицемерию, когда произнес. – Сердечно вас благодарю! С Богом!»

Она подошла, а точнее подплыла ко мне, ее белые одежды колыхались вокруг ее торса, и золото ее волос сверкало в смешанном сиянии камина и зимних солнечных лучей, что проникали через окно. Она взглянула вверх – чарующая слабость покоилась в ее глазах – и ее красные губки пропели:

«Лишь один поцелуй, перед тем как вы уйдете!»

Глава 21

В какой-то момент я полностью утратил самообладание. Сейчас я даже с трудом вспоминаю свои действия. Кажется, я почти грубо притянул ее к себе и стал страстно целовать ее губы, шею и лоб, пылко при этом обнимая; и вдруг ко мне пришла мысль о том, каким страшным чудовищем она была, заставив оттолкнуть от себя с такой внезапностью, что она ухватилась за мягкую спинку кресла, чтобы удержаться от падения. Ее дыхание вырывалось от возбуждения короткими и быстрыми рывками, ее лицо вспыхнуло – она, казалось, была поражена и взглянула на меня с удивлением, хотя и без обиды. Нет, она вовсе не расстроилась, а вот я страшно разозлился сам на себя за то, что был таким глупцом.

«Простите меня, – пробормотал я, – я забылся…»

Маленькая улыбка зародилась в уголках ее рта.

«Вы полностью прощены! – ответила она тихим голосом. – Вам не нужно извиняться».

Ее улыбка расцвела; вдруг она рассмеялась порывистым смехом, сладким и серебристым, как колокольчик, – смехом, который резал меня как ножом. Именно он пронзил мой мозг тогда на ночной аллее, когда я стал тайным свидетелем ее любовного разговора с Гуидо. Именно эта жестокая насмешка почти свела меня тогда с ума! Я не смог этого вынести и прыгнул прямо к ней – она отступила, смеясь и глядя на меня широко раскрытыми удивленными глазами.

«Послушайте! – сказал я нетерпеливым, почти бешеным голосом. – Не смейтесь так! Это раздражает мои нервы и ранит меня! И я скажу вам причину. Однажды, очень давно в моей юности, я полюбил женщину. Она была не такой, как вы, – нет! – поскольку она оказалась обманщицей! Лгуньей до мозга костей, и в каждом сказанном ею слове звучала лишь одна ложь. Вы меня понимаете? Она совсем была на вас не похожа, абсолютно! Но она смеялась надо мной – она захватила мою жизнь и сломала ее, она разбила мне сердце! Теперь все это в прошлом, и я никогда о ней не вспоминаю, и только ваш смех напомнил мне сейчас о ней! – и я взял ее за руки и поцеловал их. – Я рассказал вам историю из моей глупой юности – забудьте ее и простите меня! Вам пора готовиться к отъезду, не правда ли? Если я смогу вам чем-то быть полезен – сообщите, вы знаете, где меня найти. До свиданья! Да пребудет с вами мир и чистая совесть!»

И я положил свою горящую руку на ее голову, украшенную тяжелой копной золотых волос. Она посчитала этот жест благословением. Я же – один Бог знает, что подумал; определенно, если бы проклятия могли быть наложены так легко, то мое проклятие короновало бы ее в тот момент! Я не смел дольше испытывать судьбу, задерживаясь в ее обществе, и без единого слова или взгляда я вышел из дома и поспешил прочь. Я знал, что она была удивлена и одновременно очень довольна тем, что сумела пробудить во мне движение каких-то эмоций, однако я даже не обернулся, чтобы поймать ее прощальный взгляд. Я просто не мог, я чувствовал себя больным от себя и от нее. Я буквально разрывался на куски между любовью и ненавистью, – любовью, порожденной в основном физическим влечением, и ненавистью, что явилась результатом глубокой душевной раны, лекарство от которой вряд ли могло быть найдено. Как только я оказался за пределами влияния ее изумительной красоты, мой разум успокоился, и обратная поездка в отель в моем экипаже сквозь сладкую печаль декабрьской погоды охладила пылающее возбуждение моей крови и вернула самообладание. День был превосходным – ярким и свежим, морской привкус ощущался в воздухе. Воды залива отливали стальной синевой, переходящей в темно-зеленый оливковый цвет, и мягкий туман окутывал берега Амальфи[6], как серая вуаль, расшитая серебром и золотом. Вниз по улицам направлялись женщины в разноцветных одеждах, неся на головах корзины, заполненные до верху сочным виноградом, аромат которого наполнял окружающий воздух; оборванные и грязные дети бегали по улицам, отбрасывая спутанные темные волосы прочь с их красивых глаз, подобных глазам дикой антилопы; они носили в руках букеты из роз и нарциссов с сияющей как солнце улыбкой, предлагая прохожим купить их ради Христа, который скоро вновь придет на землю!

Колокола звонили на всех церквях в честь Святого Томассо, чей праздник тогда отмечался, и по этому поводу город окутала атмосфера всеобщего веселья, которая на самом деле характерна всем континентальным городам, но которая представляется столь странной гордому лондонцу, когда он впервые видит так много очевидно беспричинного веселья. Он, привычный к искусственному смеху, который может вызвать только случайный поход в театр, где показывают «оригинальную» английскую версию французской комедии, не может понять, что эти глупые неаполитанцы постоянно смеются, размахивают руками и кричат просто потому, что они счастливы, что живут. И после еще более пристальной оценки он приходит к выводу, что все они просто канальи – отбросы общества, и что он, и только он, являет собой пример лучшего представителя человеческого рода, образец цивилизованной респектабельности. И в наших сердцах мы, «приземленные» иностранцы, жалеем то жалкое зрелище, которое он представляет собой, и мы надеемся, что когда-нибудь он наконец стряхнет путы своих предубеждений и привычных взглядов на жизнь и сможет наслаждаться жизнью почти так же, как и мы!

По пути я заметил небольшую толпу на углу одной из улиц – жестикулирующую, смеющуюся толпу, которая слушала уличного артиста, – пухленького парня, у которого все стихи Италии висели на кончике языка и который мог составить поэму на любой предмет или акростих на любое имя с потрясающей ловкостью. Я остановил экипаж, чтобы послушать его исполненные экспромтом стихи, многие из них были и впрямь очаровательны, и подал ему три франка. Он подбросил их в воздух один за другим и поймал ртом, как будто проглатывая на лету, а затем с неповторимой гримасой он перевернул свою рваную кепку и сказал: «Я все еще голоден, ваше сиятельство!», чем вызвал новый взрыв хохота у своей аудитории. Это был бессовестный весельчак, и его отличное настроение заслуживало еще нескольких серебреников, которые я ему дал, что побудило его пожелать мне «отличного аппетита и улыбки Мадонны!» Вообразите себе какого-нибудь лорда Лауреата премии Англии стоящим на перекрестке Риджн Стрит и глотающего полпенса за свои рифмы! Тем не менее, такие гордецы, чьи имена непонятным образом прославлены в Великобритании, если бы встретились с подобным уличным импровизатором, могли бы почерпнуть немало материалов для своих «великих поэм». Далее я встретил группу добытчиков кораллов в красных шапках, окруживших переносную печь, на которой жарились каштаны, потрескавшиеся по глянцевым бокам и изумительно ароматные. Мужчины весело напевали знакомую мне песню под аккомпанемент старой гитары. Подождите, где же я уже слышал ее?

«Sciore limone

Le voglio far mori de passione

Zompa llari llira!»

Ха! Теперь я вспомнил. Когда я выкарабкивался из склепа через бандитский лаз; когда мое сердце предвкушало сказочное счастье, коему не суждено было настать; когда я еще верил в любовь и дружбу; когда я видел сияющее на морской глади солнце и подумал – бедный дурак! – что эти длинные лучи были похожи на миллионы золотых радостных флагов, поднятых вверх в честь моего счастливого освобождения от смерти и возвращения к свободе, – именно тогда я и услышал голос моряка в отдалении, напевавший эту песню, и я наивно вообразил, что ее страстные строки говорили именно обо мне! Ненавистная музыка – самая горькая сладость! Вспомнив то время, я захотел закрыть руками уши, чтобы не слышать ее звука. Поскольку тогда у меня еще было сердце, бьющееся, страстное, чувственное и живое для проявления нежности или сочувствия, а сейчас оно было мертвым и холодным, как камень. Лишь его труп ходил повсюду со мной, утягивая за собою вниз, в ту одинокую могилу, где оно лежало и где также остались похороненными многие дорогие заблуждения, такие, как горькие сожаления, молящие воспоминания, и, конечно, неудивительно, что их маленькие призраки поднимались и преследовали меня, говоря: «Не будешь ли ты оплакивать эту потерянную сладость? Не отступишь ли перед такими воспоминаниями? Разве не желаешь ты вернуть былое счастье?». Однако пред всеми подобными приходящими искушениями моя душа оставалась глухой и неумолимой. Справедливость, суровое и неотступное правосудие было тем единственным, чего я искал и хотел добиться.

Возможно, вам трудно представить, как можно вынашивать столь длительный план возмездия? Если вы, читающий эти строки, англичанин, то я знаю, что это покажется вам непостижимым. Холодная кровь северянина вместе с его открытым бесхитростным характером, признаюсь, имеет свои преимущества перед нами в вопросах личных обид. Англичанин, как я слышал, просто не способен к длительному взращиванию смертельного негодования внутри себя даже по отношению к неверной жене, ведь он слишком равнодушен, он считает это ниже его достоинства. Однако мы, неаполитанцы, мы способны пронести «вендетту» через целую жизнь и даже передать ее по наследству будущим поколениям! Это не хорошо, скажете вы, так аморально и не по-христиански. Несомненно! Мы в душе наполовину язычники, мы – таковы, какими нас делает наша страна и наши традиции. Понадобится второе пришествие Христа, чтобы научить нас прощать тех, кто бессовестно нас использовал. Доктрина милосердия представляется нам красивой легендой, принципом для слабаков, пригодным только для детей и священников. Кроме того, простил ли сам Иисус иудеев? Евангелие об этом умалчивает!

Придя в отель, я почувствовал себя измученным и уставшим. Я решил предаться отдыху и никого не принимать в тот день. Пока я отдавал Винченцо соответствующие распоряжения, одна мысль пришла мне в голову. Я зашел в кабинет и отпер секретер. Внутри лежал прочный кожаный кейс. Я вынул его и попросил Винченцо открыть. Он так и сделал, не выказав ни капли удивления, когда пара богато украшенных резьбой пистолетов предстала его взору.

«Хороши?» – спросил я в своей обычной манере.

Мой слуга взял их в руки и критически осмотрел по очереди.

«Они нуждаются в чистке, ваше превосходительство».

«Верно! – ответил я кратко. – Так почистите их и приведите в должный порядок. Они могут мне потребоваться вскоре».

Невозмутимый Винченцо поклонился и, забирая пистолеты, хотел уже покинуть комнату.

«Постойте!»

Он повернулся. Я пристально на него смотрел.

«Я верю, что вы честный человек, Винченцо», – сказал я.

Он встретил мой взгляд с добродушием.

«Однажды может настать тот день, – продолжал я спокойно, – когда мне, возможно, придется подвергнуть испытанию вашу верность».

Темные глаза тосканца, внимательные и чистые секундой ранее, вспыхнули и затем повлажнели.

«Ваше сиятельство, вам нужно лишь отдать приказ! И я буду самым преданным слугой – я знаю, что значит долг. Однако есть и более важная вещь – благодарность. Я ваш покорный слуга, поскольку вы завоевали мое сердце. Я отдам за вас свою жизнь, если потребуется!»

Он остановился, несколько устыдившись тех эмоций, что грозили прорваться сквозь маску его бесстрастия, еще раз поклонился и снова хотел уйти, когда я подозвал его обратно и протянул ему свою руку.

«Пожмите мне руку, друг!» – сказал я просто.

Он взял ее с удивленным, но польщенным видом и, наклонившись, поцеловал ее, прежде чем я смог его остановить, и на этот раз буквально вылетел из комнаты, глубоко позабыв о своем обычном достоинстве. Оставшись один, я раздумывал над этим его поступком с несколько болезненным удивлением. Этот бедный парень полюбил меня, это было очевидно, но почему – этого я не знал. Я сделал для него не больше, чем обычный хозяин для своего слуги. Я нередко говорил с ним нетерпеливым и даже грубым тоном, и все же «я завоевал его сердце», как он сказал. Какое ему было до меня дело? Почему мой бедный дворецкий Джакомо столь преданно лелеял воспоминания обо мне; почему даже моя собака все еще любила и слушалась меня, в то время как самые дорогие и близкие люди – моя жена и мой друг – предали меня с такой легкостью и так страстно желали избавиться от воспоминания обо мне! Может, верность была не в моде у образованных людей? Вероятно, это была устаревшая добродетель, оставленная лишь низшим вульгарным сословиям и животным? Возможно, это прогресс привел к такому результату; несомненно, так оно и было.

Я устало вздохнул, упал в кресло у окна и стал наблюдать за белыми морскими лодками, скользящими, как пятна серебра, по сине-зеленым водам залива. Звяканье бубна вскоре привлекло мое рассеянное внимание, и, взглянув вниз с моего балкона, я увидел танцующую девушку. На нее было приятно смотреть, и танцевала она с чрезвычайной грацией и скромностью, однако красота ее лица заключалась не столько в совершенстве природных очертаний, сколько в каком-то грустном выражении, являвшим нечто благородное и гордое. Я стал за ней наблюдать; в конце своего танца она подняла свой бубен с яркой вызывающей улыбкой. Серебро и медные монеты быстро посыпались к ней, и я также внес свою лепту, однако все полученное она немедленно высыпала в кожаную сумку, которую нес за ней молодой красивый мужчина, который был – о Боже! – абсолютно слеп. Я отлично знал эту пару и часто их встречал; их история была вполне прозаична. Девушка обручилась с парнем, когда он еще занимал отличную должность в ювелирной мастерской. Его глаза, долгое время страдавшие от тяжкого кропотливого труда, внезапно его подвели – и он потерял свое место и, конечно, остался в крайней нужде. Он предложил своей невесте расторгнуть помолвку, но она отказалась от своей свободы и настояла на женитьбе. Она выбрала свой путь и посвятила себя служению ему душой и телом, начав танцевать и петь на улицах, чтобы прокормить себя и его; она научила его плести корзины, так что он мог чувствовать себя не вполне зависимым от нее, а она продавала их столь успешно, что он постепенно даже начал небольшое торговое дело. Бедное дитя! А она казалась почти ребенком, но что за светлое лицо было у нее! Прославленное самоотречением и отвагой ее повседневной жизни. Неудивительно, что она завоевала симпатии добродушных и импульсивных неаполитанцев, которые смотрели на нее, как на героиню романа; и когда она проходила по улицам, нежно ведя своего мужа за руку, то не было ни одного человека в городе даже среди самых отъявленных и низменных негодяев, кто посмел бы нанести ей хоть малейшее оскорбление или кто отважился бы обратиться к ней с иным чувством, кроме уважения. Она была добра, невинна и честна; как же случилось, удивлялся я, что мне не удалось заслужить такого чистого сердца, как ее? Неужели одни только бедняки еще хранили старые добрые благодетели – честь и верность, любовь и преданность? Или в роскошной жизни богачей было что-то иссушающее благородство на корню? Очевидно, что детское воспитание ничего не может изменить в будущем характере человека, поскольку, не моя ли жена росла среди монахинь, известных своей простотой и святостью; не ее ли отец называл ее «чистым цветком на алтаре Мадонны»; и все же зло присутствовало внутри нее, и ничто не могло его уничтожить, поскольку даже религия в ее понимании была лишь средством изящного обмана, чем-то вроде театрального эффекта, служившего для того, чтобы скрыть ее природное лицемерие. Мои собственные мысли начали преследовать и утомлять меня. Я взял в руки книгу по философии и начал читать, чтобы хоть как-то отвлечь свой разум от бесконечных мыслей об одном единственном предмете. День тянулся медленно, и я был рад, когда наконец настал вечер, и Винченцо, заметив, что ночь будет холодной, затеплил камин в моей комнате и зажег лампы. Незадолго до ужина он вручил мне письмо, доложив, что оно только что прибыло с посыльным от графини Романи. На нем стоял мой собственный герб и печать. Я его распечатал; оно было подписано «Свято-Благовещенский монастырь» и сообщало следующее:

«Мой любимый! Я прекрасно добралась до места, монахини были очень рады меня видеть и вас сердечно здесь примут, когда вы соберетесь приехать. Думаю о вас ежеминутно, как счастлива я была этим утром! Вы выглядели таким влюбленным; отчего вы не всегда бываете столь откровенным с

искренне вашей

Ниной?»

Я смял эту записку в кулаке и яростно швырнул в горящее пламя камина. Нежный аромат духов от нее вызывал во мне тошноту – этот тонкий запах, словно крадущаяся за добычей виверра через путаницу тропических зарослей. Я всегда ненавидел душистую писчую бумагу, и я не единственный мужчина такого мнения. Она дает повод предположить, что на пишущих женских пальчиках присутствует какая-то ядовитая и заразная инфекция, которую она пытается скрыть при помощи химической смеси. Я не позволил себе остановиться на мысли об этой фразе «искренне ваша Нина», как она себя называет. Я предпочел возобновить чтение книги и продолжил его даже за ужином, когда Винченцо стоял позади меня в своей обычной молчаливой серьезности, соблюдая этикет, хоть я и чувствовал, что он смотрел на меня с некоторой заботливостью. Полагаю, что я выглядел уставшим и так же себя чувствовал, поэтому отправился спать необычно рано. Время тянулось для меня так медленно, что я не знал, наступит ли когда-нибудь конец всему этому? Настал следующий день и принес новые томительные часы ожидания, которые тянулись до самого заката, словно железная цепь узника; затем, когда серое зимнее небо вспыхнуло ненадолго красным цветом, когда вода стала похожа на кровь, а облака – на пламя, тогда несколько кратких слов, прилетевших по телеграфным проводам, раздразнили мое нетерпение, встряхнули душу и приготовили каждый нерв и мускул моего тела к стремительным действиям. Слова были лаконичными и четкими:

«Гуидо Феррари, Рим, графу Чезаре Олива, Неаполь. Приезжаю 24-го. Поезд прибудет в 6:30 вечера. Приеду к вам, как условились без изменений».

Глава 22

Наступил канун Рождества! День выдался чрезвычайно морозным с частыми зарядами сильного дождя, но к пяти часам вечера погода прояснилась. Облака, одетые в скучную серую униформу, начали разрываться и приоткрывать небольшие просветы бледно-голубого и ярко-золотого цвета; море казалось широкой атласной лентой, колеблемой и мерцающей опаловыми оттенками. Девочки-продавщицы цветов собирались в группы, наполняя воздух мягкими возгласами: «Цветы! Кому цветы!» и высоко поднимали заманчивые букеты – не связки падуба и омелы, что продают в Англии, а розы, лилии, жонкилии и сладкие нарциссы.

Магазины ломились от букетов и корзин с фруктами и цветами; внимание людей привлекала красочная выставка подарков на любой вкус и возраст, где можно было найти все: от коробки конфет за один франк, до драгоценной тиары за миллион. В то же время во многих окнах выставлялись модели Вифлеема с младенцем Иисусом в яслях на радость удивленным детишкам, которые после пристального разглядывания Его воскового образа убегали, держась за руки, в ближайшую церковь, где открывались рождественские детские сады, и там преклоняли колени, чтобы просить дорогого маленького Иисуса – их личного братика – не забывать о них с той простотой веры, что была столь же трогательна, сколь и невинна.

Мне говорили, что в Англии главным атрибутом Сочельника является мясницкий магазин, завешанный тушами недавно убитых животных со связками колючего падуба во рту, на которые гуляющие мимо зеваки и прохожие смотрят с крайним одобрением. Определенно, нет ничего приятного в подобном символе рождения Христа в мир, ничего живописного и поэтического. Нет даже ничего ортодоксального, поскольку Христос родился на Востоке, а восточные люди не слишком много едят, особенно мясных продуктов. Кто-то может удивиться, что общего столь необычная выставка вульгарного продовольствия может иметь с приходом в мир Спасителя, который явился среди нас в такой бедности, что Ему было отказано даже в крыше над головой. Возможно, англичане прочитали другое Евангелие и поняли на свой лад, что мудрые Волхвы с Востока, которые принесли Божественному Младенцу свои дары золота, ладана и смирны, на самом деле притащили угощения из говядины, индейки и тыквенного пудинга – эту мерзкую и трудно перевариваемую смесь, при виде которой итальянцы лишь пожимают плечами с видимым отвращением.

Я полагаю, что есть нечто варварское в британских традициях, что-то напоминающее состояние общества во времена римских завоеваний, когда высшее удовольствие британцев заключалось в том, чтобы жарить целый день быка, напиваясь виски до тех пор, пока они не попадают под столы в худшем состоянии, чем обожравшиеся свиньи. Грубое и вульгарное изобилие все еще является главной особенностью ужинов английских или американских выскочек; едва ли они имеют представление об умеренности, которая может сопутствовать обычной потребности в еде, о маленьких изысканных хитростях столового этикета, которые прекрасно понимаются французами, но которые, вероятно, никогда не достигнут того абсолютного совершенства вкуса и сервировки, как традиционные банкеты итальянской аристократии. Некоторые из них поистине олицетворяют собой банкеты богов и сделали бы честь даже легендарному Олимпу. Именно таким и был тот праздничный ужин, который я подготовил к приезду Гуидо Феррари, чтобы отпраздновать его возвращение из Рима – праздник приветствия и прощания навсегда!

Я задействовал все ресурсы моего отеля. Шеф-повар, выпускник одной из самых уважаемых кулинарных школ в мире «Le Cordon Bleu», переложил всю текущую работу на своих подчиненных и направил все свое кулинарное мастерство исключительно на приготовление ужина, который я заказал. Владелец гостиницы неожиданно для себя разразился криками удивления и весь затрепетал, когда слушал и записывал мои распоряжения, касавшиеся ассортимента вин самых редких сортов и давней выдержки. Слуги сновали туда и сюда, стараясь выполнить все мои указания с видом неотложной важности; старший официант, превосходный работник, который гордился своим изысканным вкусом, взял лично на себя обязанности по сервировке столов, и никто не смел ни говорить, ни думать ни о чем другом, кроме великолепия моего грандиозного ужина.

Около шести вечера я отправил свою карету на железнодорожный вокзал, чтобы встретить Феррари, как я и обещал ему; и затем, по приглашению владельца гостиницы, я пошел осматривать ту импровизированную сцену, которая готовилась для показа важного спектакля, что составлял часть всей моей драмы. Я должен был убедиться в том, что декорации, освещение и все в целом было исправно и готово к представлению. Чтобы избежать беспорядка в моих комнатах, местом для вечеринки я избрал зал на нижнем этаже отеля, который нередко сдавался для свадебных мероприятий и других подобных целей; он имел восьмиугольную форму, не был слишком велик, и я находил его наиболее удачно оформленным для моего случая. Стены были завешаны драпировками из золотистого шелка и темно-красного бархата, перемежавшимися тут и там длинными зеркалами, которые украшали хрустальные канделябры, мерцавшие сотнями огней под окрашенными в розовый цвет стеклянными плафонами. В глубине зала взору представала миниатюрная оранжерея, полная редких папоротников и нежно пахнувших экзотических растений, посреди которой поднимались и падали струи фонтана с размеренным мелодичным журчанием. Здесь немного позже будет играть группа музыкантов на струнных инструментах в сопровождении хора мальчиков, так что сладкую музыку можно будет слышать и ощущать повсюду, но при этом музыканты будут скрыты от гостей. Одно единственное высокое французское окно в зале оставалось незанавешенным, но было окаймлено бархатом, словно прекрасная картина, и через это окно взгляд устремлялся на превосходный вид Неаполитанского залива, белевшего зимним лунным светом.

Стол для ужина, накрытый на пятнадцать персон, сверкал роскошными серебряными приборами, венецианским стеклом и редчайшими цветами; пол был устлан бархатным ворсом, по которому разбрасывались благовонные травы, так что ноги словно утопали во мху, насыщенном запахами тысячи весенних цветов. Сами стулья, на которых моим гостям предстояло сидеть, имели самую шикарную форму и мягкую набивку, так что гость мог с легкостью откинуться назад или наклонить спинку; короче, все было организовано с расточительной пышностью, приличествующей застольям восточных шейхов, и в то же время с изысканным вкусом, не упуская ни единой детали.

Я был полностью удовлетворен, однако прекрасно знал, насколько неразумно нахваливать прислугу за качественное выполнение той работы, за которую им, вообще-то, щедро платят, так что решил выразить благодарность хозяину гостиницы лишь в форме простого бездушного кивка головы и одобрительной улыбки. Он, который смиренно ловил каждый мой жест, принял эту снисходительную похвалу с полным восторгом, как будто она исходила от самого короля, и я понял, что факт моего безразличного удовлетворения работой его слуг возвысил меня в его глазах до недосягаемых высот. Тогда я отправился в свои комнаты, чтобы переодеться к ужину; я нашел Винченцо за тщательной чисткой моего фрака, сдувавшим каждую пылинку с прилежной педантичностью, остальные предметы одежды лежали уже подготовленные на кровати. Я отпер дорожный чемодан, откуда достал три гвоздики, каждая из которых состояла из одного бриллианта редкой чистоты и блеска, и отдал их ему, попросив закрепить на манишке. В то время как он натирал их с восхищением своим рукавом, я наблюдал за ним с искренним интересом, а затем неожиданно обратился:

«Винченцо!» – он встрепенулся.

«Ваше сиятельство?»

«Сегодня вечером вы будете стоять позади моего стула и разливать вино».

«Да, ваше сиятельство».

«Вы будете, – продолжал я, – особенно заботиться о синьоре Феррари, который усядется по правую руку от меня. Позаботьтесь о том, чтобы его стакан никогда не пустел».

«Да, ваше сиятельство».

«Что бы ни было сказано или сделано, – говорил я спокойно, – вы не выкажете никаких признаков тревоги или удивления. С самого начала ужина и до того, как я вас отпущу, запомните, что ваше место – позади меня».

Верный слуга выглядел слегка озадаченным, однако ответил, как и прежде:

«Да, ваше сиятельство».

Я улыбнулся, подходя к нему, и положил руку ему на плечо.

«Что насчет пистолетов, Винченцо?»

«Они начищены и готовы к использованию, ваше сиятельство, – был ответ. – Я отнес их в ваш кабинет».

«Это хорошо! – сказал я с довольным кивком. – Вы можете идти и приготовьте гостиную к приему моих друзей».

Он исчез, а я занялся своим туалетом, которому в этот раз уделил необычно много внимания. Традиционный фрак идет далеко не всем мужчинам, редко встречается среди них тот, кто выглядит в нем великолепно, а не походит на официанта. Большинство мужчин в повседневной одежде смотрятся еще более-менее сносно, однако достигают высшей степени вульгарности, надев на себя этот вечерний наряд. К счастью, я принадлежал к тому типу людей, на ком строгий черный цвет и широкий белый вырез накрахмаленной манишки с опрятным галстуком смотрелись отлично. В моих интересах нынче было казаться еще старше и серьезнее обычного. Едва я закончил одеваться, как стук приближающихся колес во дворе заставил кровь броситься к моему лицу, а сердце забиться с горящим волнением. Тем не менее я вышел из своей комнаты спокойным шагом с холодным самообладанием и переступил порог гостиной, лишь когда ее двери широко распахнулись и мне возвестили о приезде синьора Феррари. Он вошел с широкой улыбкой на губах, лицо его светилось отличным настроением и добрыми предчувствиями, он даже выглядел еще красивее обычного.

«И вот, я здесь! – воскликнул он, горячо пожимая мои руки. – Мой дорогой граф, я так счастлив вас видеть! Что за прекрасный вы человек! Словно добрый джин из „Арабской Ночи“, который живет лишь для того, чтобы дарить людям счастье. Как ваши дела? Вы выглядите просто отлично!»

«Могу возвратить вам этот комплимент, – сказал я весело. – Вы сегодня еще больший Антиной, чем когда-либо».

Он рассмеялся, довольный, и уселся, снимая свои перчатки и дорожное пальто.

«Что ж, я полагаю, что большая сумма наличных всегда располагает человека к хорошему настроению и к такому же внешнему виду, – ответил он. – Но, мой дорогой друг, вы одеты для ужина, словно первый Рыцарь короля! Я положительно не достоин вашей компании! Вы настаивали на том, чтобы я приехал к вам прямо с вокзала, но мне поистине необходимо переодеться. Ваш слуга забрал мой чемодан, а в нем находится вся одежда, так что не более чем через десять минут я буду готов».

«Сперва выпейте бокал вина, – сказал я, наливая его любимое „Монтепульчано“. – Еще масса времени впереди, ведь сейчас даже нет и семи, а ужин начнется в восемь». Он взял вино из моих рук и улыбнулся. Я возвратил ему улыбку, добавив: «Для меня большая честь вас принимать, Феррари! Я с нетерпением ждал вашего возвращения, почти с таким же нетерпением, как…» Он замер на середине глотка, и его глаза блеснули довольством.

«Как она? Моя малышка! Мне так не терпится увидеть ее вновь! Клянусь вам, друг, я бы рванул прямиком на Виллу Романи, если бы следовал своим собственным желаниям, но я пообещал вам приехать сюда, и в целом ужин здесь пройдет не хуже, – тут он рассмеялся скрытому за этими словами смыслу, – возможно, даже лучше!»

Мои кулаки сжались, но я выдавил веселое выражение:

«Естественно! Вечер будет намного лучше! Не Байрон ли сказал, что женщины, как звезды, выглядят прекраснее ночью? Вы найдете ее такой же, как и всегда: изумительно красивой и очаровательной. Должно быть, ее честная душа делает ее личико столь нежным! Для вас станет облегчением узнать, что я – единственный мужчина, которому дозволялось видеть ее в течение вашего отсутствия!»

«Слава Богу за это! – воскликнул Феррари искренне, спешно допивая вино. – А сейчас скажите, мой дорогой граф, какие гуляки приезжают сегодня ночью? Бог мой, после всего этого я более расположен к веселой вечеринке, чем к амурным делам!»

Я резко рассмеялся: «Ну конечно же! Любой разумный мужчина предпочтет отличную еду прекрасной женщине! Кем будут мои гости, спрашиваете вы? Я думаю, вы со всеми знакомы. Первый – герцог Филиппо Марина».

«Боже мой! – прервал меня Гуидо. – Истинный джентльмен, который своим поведением показывает, что бросил бы вызов всей вселенной, дабы защитить свою честь! Может ли он снизойти до того, чтобы вкушать пищу на людях? Мой дорогой граф, вам следовало задать ему этот вопрос!»

«Затем, – продолжал я, игнорируя это замечание, – синьор Фрачетти и маркиз Гуилано».

«Гуилано пьет, как вол, – рассмеялся Феррари, – и если он начнет смешивать вина, то может запросто поколотить всех официантов уже на середине вечера».

«В смешении вин, – возразил я прохладным тоном, – он не сможет вас превзойти, дорогой мой».

«Ах, но я прекрасно это переношу! – сказал он. – А вот он – нет! Немногие неаполитанцы таковы, как я!»

Я пристально на него посмотрел и продолжил перечислять список приглашенных:

«За ними следует капитан Луиджи Фречча».

«Что! Этот неистовый пожиратель огня? – вскричал Феррари. – Тот, кто на каждом слове кричит о своей преданности язычеству или Христианству и кто в жизни не вспомнит разницы между ними!»

«И прославленные джентльмены Криспьяно Дульчи и Антонио Бискарди – художники, как и вы», – продолжал я.

Он слегка нахмурился, а затем улыбнулся.

«Желаю им приятного аппетита! Было время, когда я завидовал их таланту, а теперь могу себе позволить быть благородным. Их приветствуют на любом поприще искусства, насколько я знаю. А я навсегда распрощался с кистью и мольбертом – никогда больше не буду рисовать».

Чистая правда! Подумал я, глядя на его белую красивую руку, которой он только что подергивал свои темные усы, – на ту же руку, где звездою сверкал мой фамильный бриллиант. Вдруг он поднял глаза:

«Продолжайте, граф. Я весь внимание. Кто там следующий?»

«Еще пожиратели огня, как, я полагаю, вы их назовете, – ответил я. – А также французский пожиратель огня. Монсиньор маркиз де Авенкорт и прекрасный капитан Юджин де Амаль».

Феррари выглядел удивленным. «Во имя бога Бахуса! – воскликнул он. – Два известных парижских дуэлянта! Зачем, что за нужда у вас была в столь доблестных ребятах? Признаюсь, ваш выбор меня удивляет».

«Я считал их вашими друзьями, – сказал я озадаченно. – Если помните, именно вы меня им представили. Я ничего не знаю об этих джентльменах, кроме того, что они кажутся приятными людьми и отличными собеседниками. Что же касается их доброй славы, то я склонен считать ее следствием обычных сплетен, в любом случае, мой обеденный стол едва ли представит собой область для демонстрации их искусства фехтования».

Гуидо рассмеялся: «Конечно нет! Однако эти ребята постараются сделать его таковым, они могут затеять ссору из-за одного неверного движения бровью. А остальная часть компании?»

«Неразлучные братья скульпторы Карло и Франческо Респетти, Шевалье Манчини – ученый и писатель, Лучиано Салустри – поэт и музыкант и великолепный маркиз Ипполито Гуалдро, чьи разговоры, как вы знаете, еще более прекрасны, чем голос великой итальянской оперной певицы Аделины Патти. Мне осталось только добавить, – и я улыбнулся полунасмешливо, – имя синьора Гуидо Феррари – преданного друга и страстного влюбленного, и тогда мой список будет полон».

«Превосходно! Всего пятнадцать человек, включая и вас, – сказал Феррари весело, сосчитав по пальцам. – Боже мой! С такой великолепной компанией и хозяином во главе мы весело проведем время. И вы, друг мой, устроили этот банкет только для того, чтобы почтить приезд столь недостойной персоны, как моя?»

«Исключительно по этой причине», – ответил я.

Он подпрыгнул со своего кресла и сжал обеими руками мои плечи.

«В добрый путь! Но почему, во имя всех святых и дьявола, вы так обо мне заботитесь?»

«Почему так забочусь о вас? – повторил я медленно. – Мой дорогой Феррари, я определенно не одинок в своем обожании ваших высоких достоинств! Не все ли вокруг в вас влюблены? Не вы ли – вселенский фаворит? Не вы ли мне рассказывали, что ваш покойный друг, граф Романи, ценил вас дороже всех на свете, после своей жены? Полно вам! Зачем себя недооценивать?»

Его руки медленно сползли с моих плеч, и взгляд, наполненный болью, омрачил его лицо. После небольшого молчания он сказал:

«Снова Фабио! Как же мне надоело его имя и воспоминания о нем! Я говорил вам, он был дураком, и, вероятно, частью его глупости явилась и привязанность ко мне. Знаете, я ведь много думал о нем в последнее время».

«В самом деле? – я притворился увлеченным тем, что прилаживал веточку японской айвы к петлице. – Как это?»

Серьезный задумчивый взгляд смягчил привычный непокорный блеск в его глазах.

«Я видел, как мой дядя умирал, – продолжил он тихим голосом. – Он был стариком, и немного сил оставалось у него, и все же он так отчаянно сражался со смертью! Я видел его желтое дергающееся лицо, искривлявшиеся руки, его клешнеобразные ладони, хватавшие воздух, затем кошмарную отвисшую челюсть, широко раскрытые глаза! Пфф! Все это просто отвратительно!»

«Так, так! – сказал я спокойным тоном, все еще занимаясь своей петлицей и втайне удивляясь этим новым эмоциям, что зародились в потрясенном воображении моей жертвы. – Несомненно, это было угнетающее зрелище, однако вам не стоит слишком изводить себя сожалениями: он ведь был стариком, и хоть это и банальность, которую не стоит повторять, но все мы умрем».

«Сожаления! – воскликнул Феррари, обращаясь более к себе самому, чем ко мне. – Я обрадовался! Он был старым негодяем, глубоко увязшим во всех видах подлости. Нет, я не сожалел о нем, а лишь смотрел на его неистовую борьбу, яростно продолжавшуюся за каждый вздох, и я тогда подумал – сам не знаю, почему – о Фабио».

Глубоко пораженный, но скрывая свое удивление под маской безразличия, я начал смеяться.

«Честное слово, Феррари, простите меня за эти слова, но воздух Рима, кажется, оказал какое-то мрачное воздействие на ваш разум! Признаюсь, что не могу вас понять».

Он тяжело вздохнул. «Посмею сказать, что нет! Хотя я и сам едва могу себя понять. Но если даже старик так тяжело расставался с жизнью, то каково же пришлось Фабио! Мы оба были студентами; мы часто ходили вместе, положив руки на шеи друг друга, как школьницы, и он был так молод и полон жизни – физически даже сильнее меня. Он, должно быть, сражался за жизнь каждым своим нервом и сухожилием до боли, – он остановился и задрожал. – Во имя Неба! Смерть не должна быть столь тяжела для нас! Это очень страшная вещь!»

Высокомерная жалость поднялась во мне. Неужели он не только предатель, но еще и трус? Я слегка коснулся его руки.

«Простите меня, мой юный друг, если я откровенно скажу, что ваш мрачный разговор немного утомителен. Не могу считать его подходящим для начала ужина! И позвольте вам напомнить, что вы все еще не одеты».

Тонкая насмешка в моем тоне заставила его поднять глаза и улыбнуться. Его лицо прояснилось, он отер рукой лоб, словно отмахиваясь от неприятных мыслей.

«Думаю, я перенервничал, – сказал он с усмешкой. – За последние несколько часов я пережил все возможные неприятные предчувствия».

«Неудивительно! – заметил я равнодушно. – После такого зрелища, как вы описали. Вечный Город полон могил. Стряхните пыль Цезарей со своих ног и наслаждайтесь жизнью, пока она длится!»

«Превосходный совет! – сказал он, улыбаясь. – И легко выполнимый. Ну, а теперь готовимся к празднику. С вашего позволения?»

Я позвонил в колокольчик, чтобы вызвать Винченцо и предоставил его в распоряжение Феррари. Гуидо исчез в его сопровождении, кивнув мне со смехом на прощание. Я смотрел на его удалявшуюся фигуру со странным сожалением, впервые с тех пор, как я узнал о его предательстве, подобное чувство возникло у меня к нему. Воспоминание о совместном времени студенчества, когда мы гуляли, «положив руки на шеи друг друга, как школьницы», затронуло меня сильнее, чем я хотел в этом признаться. Это правда, мы были тогда счастливы – два беззаботных юноши, и целый мир будто бы лежал у наших ног. Она еще не успела тогда омрачить небеса нашего доверия; она еще не явилась со своим обманчиво-честным лицом, чтобы сделать из меня слепца, влюбленного сумасшедшего, а его превратить в обманщика и лицемера. Во всем была виновата она, во всех тайнах и ужасах; она стала проклятием для наших жизней; и она заслужила самого жестокого наказания, которое и получит. Если бы только мы никогда ее не видели! Ее красота, как меч, разрезала узы нашей дружбы, которая, когда действительно существует между двумя мужчинами, бывает намного лучше, чем любовь женщины. Однако все сожаления теперь бесполезны: зло совершилось, и ничего нельзя исправить. Я недолго оставался в задумчивости; каждая уходящая секунда приближала меня к концу, который я запланировал и предвидел.

Глава 23

Примерно без четверти восемь мои гости начали прибывать, и один за другим все собрались, кроме двоих – братьев Респетти. Пока мы их ожидали, зашел Феррари в вечернем костюме с видом красавца, который знает, что выглядит лучше всех. Я сразу же отметил весь шарм его манер; не я ли сам в счастливые и глупые дни прошлого находился под влиянием его очарования? Его возвращение в Неаполь радостно приветствовали все собравшиеся джентльмены, многие из них принадлежали к числу его близких друзей. Все они импульсивно обнимали его, что характерно итальянцам, за исключением величественного герцога де Марина, который только учтиво поклонился и поинтересовался некоторыми известными аристократическими семьями, которые, как он сказал, должны были приехать в Рим на зиму. Феррари как раз отвечал на этот вопрос со своим обычным изяществом, грацией и непринужденностью, когда мне принесли записку с пометкой «Срочно». В ней с глубочайшими извинениями и в витиеватых фразах сообщалось, что непредвиденные дела не позволяли Карло Респетти и его брату удостоиться неоценимой чести иметь удовольствие отужинать со мной этим вечером. Тогда я позвонил в колокольчик, провозгласив тем самым, что более не было необходимости задерживать начало вечеринки, и, повернувшись к собравшимся, я сообщил им о непредвиденном отсутствии двоих гостей.

«Очень жаль, что Франческо не смог прийти, – сказал капитан Фречча, накручивая ус. – Он любит отличное вино, а еще больше – хорошую компанию».

«Дорогой капитан! – послышался музыкальный голос маркиза Гуалдро. – Вы знаете, что наш Франческо нигде не появляется без своего любимого Карло. Если Карло не может прийти, то и Франческо не будет. Если бы все мужчины были такими дружными братьями!»

«Если бы так, – засмеялся Лучиано Салустри, вставая из-за рояля, на котором он играл сам для себя, – то полмира осталось бы без работы. Вы, в частности, – повернулся он к маркизу де Авенкорту, – едва ли нашли бы, куда девать свободное время».

Маркиз улыбнулся и взмахнул рукой в примирительном жесте. Эта рука, между прочим, выглядела невероятно маленькой и изнеженной, почти хрупкой. И все же сила и ловкость запястья де Авенкорта заслужили уважение тех, кто видел его держащим меч для развлечения или с мрачной серьезностью.

«Это несбыточная мечта, – отвечал он на замечания Гуалдро и Салустри, – идея о том, что все мужчины объединятся вместе в одном общем свинарнике равенства. Взгляните на кастовые различия! Благородное происхождение, воспитание и образование превращают мужчину в отважное чувствительное существо, известное как джентльмен, и никакие социалистические теории в мире не вынудят его опуститься обратно на уровень грубого хама, чей плоский нос и уродливые черты лица выказывают в нем плебея даже прежде, чем он скажет хоть слово. Мы ничего не можем поделать с этими вещами. И не думаю, что мы бы захотели, даже если бы и могли».

«Вы правы, – сказал Феррари. – Породистых скакунов не запрягают в плуг. Я всегда считал, что причиной самой первой ссоры, произошедшей между Каином и Авелем, могло стать какое-нибудь классовое различие или ревность, возможно, Авель был негром, а Каин – белым человеком, или наоборот; это было нечто вызывающее антипатию между народами и по сей день».

Герцог де Марина многозначительно кашлянул и пожал плечами.

«Первая ссора, – сказал он, – описанная в Библии, получилась чрезвычайно пошлой. Она должна была бы стать чем-то вроде состязания за первенство. И пусть победит сильнейший!»

Гуалдро довольно рассмеялся.

«Это так похоже на вас, герцог! – воскликнул он. – Я солидарен с вашими чувствами. Вообразите мясника Авеля, нагромождающего смердящие туши животных на жертвенник, в то время как с другой стороны стоит зеленщик Каин с капустой, турнепсами, морковью и прочими овощами! Каково зрелище! Даже олимпийских богов затошнило бы от этого! Тем не менее еврейский Бог, а вернее откормленный священник, который его представляет, продемонстрировал здесь неплохой вкус; я ведь и сам предпочитаю запах жареного мяса противной вони горящих овощей!»

Мы рассмеялись, и в этот момент распахнулась дверь, и старший официант провозгласил важным голосом, приличествующим его должности:

«Монсиньор граф Олива, ужин подан!»

Я сразу же направился в банкетный зал, а мои гости последовали за мной, весело переговариваясь между собой. Все они находились в отличном настроении, и никто даже не обратил внимания на фатальный пробел, вызванный отсутствием двух братьев Респетти. Однако сам я отметил, что теперь число моих гостей составило тринадцать вместо пятнадцати. Тринадцать человек за столом! Я задумался о том, не было ли суеверных среди моих гостей? Феррари, насколько я знал, вообще не придавал значения таким вещам, пока его нервы не потрясла дядюшкина смерть. Я любом случае, я решил не привлекать внимания веселящихся к этому досадному совпадению, если же кто-то заметил бы, то я смог бы легко отшутиться от подобного вздора. Сам же я был глубоко потрясен – это совпадение приобрело для меня серьезное судьбоносное значение. Поглощенный размышлениями об этом, я едва не пропустил слова обратившегося ко мне герцога де Марина, который шел позади меня и, казалось, располагал к более фамильярному общению, чем это входило в его обычную привычку. Мы дошли до двери зала, которая широко растворилась при нашем приближении, и изумительные музыкальные звуки встретили входящих гостей. Тихий шепот удивления и восхищения пробежал среди джентльменов, когда их взору предстала роскошная картина. Я притворился глухим к их похвале, когда занимал свое место во главе стола с Гуидо Феррари по правую руку и герцогом де Марина по левую. Музыка зазвучала громче и более торжественно, и, пока компания рассаживалась по своим местам, хор молодых чистых голосов разразился неаполитанской национальной песней, которая, насколько я могу перевести ее, гласила следующее:

«Час веселья наступает!

Налейте красное вино в золотые кубки

За здоровье мужчин, что сильны и смелы!

Час веселья наступает!

Буйная радость пусть эхом разнесется —

Забудьте обо всех земных печалях

В веселье наступающего часа!

Вино – это король смеха и шуток,

Сегодня вечером сама смерть должна развеселиться!

Веселья – грядущему часу!»

Восторженные аплодисменты встретили эти куплеты, пропетые невидимыми исполнителями, и когда музыка умолкла, разговор вышел на передний план.

«Бог мой! – воскликнул Феррари. – Если этот пир олимпийских богов организован по случаю моего приезда, друг, то могу лишь сказать, что я этого не достоин. Потому что все это больше приличествует визиту короля в соседнее государство!»

«Так и есть! – сказал я. – Есть ли в мире лучший король, чем честный человек? Давайте надеяться, что мы в настоящее временя достойны уважения друг друга».

Он бросил яркий благодарный взгляд в мою сторону и промолчал, слушая похвалы и комплименты со стороны герцога де Марина в адрес исключительного художественного вкуса, заметного в сервировке стола.

«Несомненно, вы много путешествовали на Востоке, граф, – сказал дворянин. – Ваш банкет напоминает мне восточный роман, что я однажды прочел, называется „Ватек“[7]».

«Точно! – поддержал его Гуидо. – Думаю, что граф – само олицетворение Ватека».

«Едва ли! – сказал я с холодной улыбкой. – Я не претендую на сверхъестественные способности. Реальная жизнь сама по себе достаточно удивительна для меня».

Художник Антонио Бискарди, возвышенный человек с нежной наружностью, посмотрел на нас и скромно сказал:

«Думаю, вы правы, граф. Красота природы и человечества настолько разнообразна и многогранна, что если бы не существовало той неустранимой жажды бессмертия, которая живет в каждом из нас, то, я полагаю, мы полностью довольствовались бы этим миром».

«Вы говорите, как художник и даже человек с характером, – вмешался маркиз Гуалдро, который поскорей прикончил свой суп, чтобы поучаствовать в разговоре, ведь болтовня представляла для него высшее удовольствие. – Лично я никогда не бываю довольным. Мне всегда всего мало! Такая уж у меня натура. Когда я смотрю на прелестные цветы, то хочу их больше, когда наблюдаю прекрасный закат – жажду увидеть еще сотню таких же, а когда вижу симпатичную женщину…»

«Вы желаете бесконечное их количество! – засмеялся француз капитан де Амаль. – В самом деле, Гуалдро, вам следовало родиться турком!»

«А почему нет? – спросил Гуалдро. – Турки – весьма чувствительные люди, они знают, как приготовить кофе вкуснее, чем наш. А что может быть очаровательнее гарема? Он, должно быть, похож на благоухающую оранжерею, где мужчина будет удивляться каждый день, срывая то великолепную лилию, то простую фиалку, то…»

«Тернии?» – предположил Салустри.

«Что ж, возможно! – рассмеялся маркиз. – И все же стоит пойти на такой риск ради самой прекрасной розы».

Шевалье Манчини, который носил на своей петлице Орден Почетного легиона, поднял глаза – это был худой человек с острым взглядом и проницательным лицом, поначалу казавшимся строгим, однако способным по малейшему поводу сморщиться от смеха.

«В этой идее определенно есть что-то привлекательное, – заметил он в своей методичной манере. – Я всегда подозревал, что брак в том виде, как он принят у нас, представляет собой большую ошибку».

«И поэтому вы никогда не были женаты?» – спросил Феррари насмешливо.

«Определенно! – и тут серьезность Шевалье перешла в сатиру. – Я принял решение, что никогда не буду законодательно обязан целовать лишь только одну женщину. В настоящее время я могу расцеловать их всех, если пожелаю».

Веселый шум и крики: «Ох! ох!», сопутствовали этому замечанию, которое Феррари, однако, казалось, не был настроен принять с благосклонностью.

«Всех? – сказал он несколько сомнительно. – Вы имеете в виду всех, за исключением замужних?»

Шевалье надел очки и рассмотрел его с какой-то комичной серьезностью.

«Когда я говорю всех, то я имею в виду всех, – отвечал он, – а замужних в особенности. Они, бедняжки, нуждаются в подобном внимании и нередко его приветствуют, а почему бы и нет? Их мужья в своем большинстве забывают о влюбленности через несколько месяцев после свадьбы».

Я разразился хохотом: «Вы правы, Манчини, – сказал я, – и даже если мужья настолько глупы, что продолжают хранить любовь, то они заслуживают быть одураченными – и таковыми чаще всего и остаются! Будет вам, друг мой, – добавил я, поворачиваясь к Феррари, – это ведь ваше собственное мнение, которое вы мне нередко излагали».

Он неловко улыбнулся, но его брови сомкнулись. Я легко догадался, что он раздражен. Чтобы сменить тему разговора, я дал знак музыкантам, и тут же мелодия медленного чувственного Венгерского вальса поплыла по залу. Ужин теперь был в самом разгаре; аппетит моих гостей возбуждался избранными и вкуснейшими блюдами, приготовленными со всем мастерством и умением, которое первоклассный шеф-повар может приложить к своей работе; отличное вино лилось рекой.

Винченцо неотступно следовал моим инструкциям и стоял позади моего стула, даже двигаясь нечасто, кроме как с той целью, чтобы пополнить стакан Феррари, и за одно предлагал свежий винтаж герцогу де Марина. Он, тем не менее, был трезвенным и осторожным человеком и являл собой добрый пример мудрого итальянца, который никогда не смешивал вин. Он хранил верность самому первому выбранному напитку – великолепному кьянти, которое свободно вкушал без всякого страха, что его аристократическая бледность окрасится даже малейшей краснотой. Теплый зрелый вкус этого вина лишь добавил блеска его глазам и слегка развязал язык, так что он стал почти таким же искусным собеседником, как маркиз Гуалдро. Этот последний, кто едва ли имел хоть один скудо за душой и кто каждый день роскошно обедал за чужой счет, ради того чтобы осчастливить хозяев своей компанией, к этому времени уже развлекал сидящих рядом с ним гостей самыми блестящими историями и остроумными шутками.

Веселье возрастало по мере того, как подавались разнообразные блюда; взрывы смеха часто прерывали тихое жужжание разговоров, смешиваясь со звоном бокалов и звяканьем столовых приборов по тарелкам. Повсюду слышался мягкий голос капитана Фречча, выкрикивающего свои любимые клятвы верности с мелодичностью и выразительностью ведущего солиста в опере; иногда элегантный французский маркиза де Авенкорта с его выраженным парижским акцентом возвышался над прочими голосами; и снова исключительный тосканский диалект поэта Лучиано Салустри прокатывался над всеми с мелодичным звучанием, как будто он пел строки из Данте или Ариосто[8], а не говорил о малозначительных вещах. Я принимал участие во всеобщем веселье, хотя в основном вел разговор лишь с Феррари и с герцогом, уделяя им обоим, а особенно Феррари, то абсолютное внимание, которое служило лучшим комплиментом, какой хозяин только может подарить тем, кого он взялся развлекать.

Мы уже дошли до той стадии вечеринки, когда моя игра должна была вот-вот начаться; невидимый хор мальчиков только что закончил восхитительное сторнелло[9] под аккомпанемент мандолин; тогда неподвижность, странная и необъяснимая, опустилась на всю компанию – пауза, зловещая тишина, словно некто, наделенный властью, внезапно вошел в зал и отдал приказ: «Тишина!». Никто, казалось, не мог шевельнуться или заговорить, шаги официантов приглушались мягким бархатом ковров, ни звука не было слышно, кроме размеренного журчания фонтана, что играл среди папоротников и цветов. Луна, сиявшая морозной белизной сквозь единственное незанавешенное окно, бросала один длинный бледно-зеленый луч, похожий на протянутую руку молящего призрака, на одну сторону бархатной портьеры – оптический эффект еще усиливался контрастом резкого блеска тонких восковых свечей. Все гости поглядывали друг на друга с видом неловкости и смущения, я с усилием начал двигать губами, чтобы заговорить и таким образом рассеять чары, однако обнаружил себя в замешательстве и никак не мог подобрать подходящих моменту слов. Феррари механически поигрывал со своим стаканом вина; герцог выглядел занятым собиранием крошек на своей тарелке; тишина, казалось, затянулась настолько, что стала похожа на удушающую тяжесть в воздухе. Вдруг Винченцо на своем посту главного распорядителя с громким хлопком откупорил бутылку шампанского – поп! Мы все вздрогнули, будто от пистолетного выстрела над ухом, и маркиз Гуалдро разразился смехом.

«Во имя бога Бахуса! – вскричал он. – Наконец-то вы все пробудились! Вы что, все онемели, друзья мои, что так пристально уставились на скатерть с замогильной серьезностью? Да сохранит меня Святой Антоний и его свинья, но на минуту мне показалось, что я нахожусь на банкете на другой стороне Стикса, а вы, мои нынешние товарищи, все были мертвецами!»

«И эта мысль заставила так же и ваш язык приклеиться, что само по себе необъяснимое чудо, – засмеялся Лучиано Салустри. – Вы никогда не слышали красивую легенду, которая объясняет внезапную тишину посреди веселого праздника? Это Ангел входит, даруя свое благословение».

«Эта история старше самой Церкви, – сказал Шевалье Манчини. – Это опровергнутая теория, поскольку мы больше не верим в ангелов – этим словом мы теперь называем женщин».

«Браво, мой старый весельчак! – закричал капитан де Амаль. – Ваши чувства сродни моим лишь с очень незначительной разницей. Вы верите, что женщины могут быть ангелами, а я уверен, что они дьяволы, – невелика разница! Мы не станем ссориться из-за игры слов – за ваше здоровье, друг мой!»

И он осушил свой стакан, кивнув Манчини, который последовал его примеру.

«Вероятно, – произнес ровный, размеренный голос капитана Фречча, – эта тишина была вызвана инстинктивным сознанием чего-то неправильного в нашей вечеринке – небольшого неравенства, которое, смею сказать, наш хозяин не счел достойным упоминания».

Все головы повернулись в его сторону.

«Что вы имеете в виду?»

«Какое неравенство?»

«Объяснитесь!» – прозвучало сразу несколько голосов.

«На самом деле это чистая ерунда, – отвечал Фречча лениво, рассматривая с видом восхищенного гурмана изящное блюдо из фазана, стоявшее перед ним. – Уверяю вас, лишь необразованный придал бы значение такому совпадению. Великолепные братья Респетти виноваты в этом, ведь их отсутствие этим вечером вызвало… Но зачем бы мне беспокоить ваше хладнокровие? Я не суеверен – но кто знает? – возможно, кто-то из вас таков».

«Я понял, о чем вы говорите! – быстро прервал его Салустри. – Нас за столом тринадцать!»

Глава 24

При этих словах мои гости стали украдкой переглядываться, и я понял, что каждый из них про себя подсчитывал собравшихся. Все они представляли собой несомненно умных и развитых светских людей, но элемент суеверия присутствовал в их крови, и все они, за исключением, вероятно, только Фречча и всегда хладнокровного маркиза де Авенкорта, были заметно смущены открывшимся фактом. На Феррари он оказал любопытное влияние: он неистово задрожал, а лицо его вспыхнуло. «Дьявол!» – пробормотал он, задержав дыхание, и, сжав свой вечно полный стакан, он жадно опустошил его одним глотком, словно в лихорадке, и заметно дрожащей рукой отодвинул прочь свою тарелку. Я же тем временем повысил голос и весело обратился к своим гостям:

«Наш драгоценный друг Салустри совершенно прав, джентльмены. Я и сам обратил внимание на это расхождение в нашем количестве некоторое время назад, однако я уверен в том, что все мы – прогрессивные мыслители, которые уже давно освободились от суеверных предрассудков, которые явились результатом воображения священников, и придерживаемся исключительно светских понятий. Вот почему я ничего не сказал. Глупое поверье касательно несчастий, сопровождающих число тринадцать, восходит, как вы знаете, к истории Тайной Вечери, поэтому дети и женщины могут, вероятно, до сих пор верить в то, что один из тринадцати человек за столом должен оказаться предателем и обреченным на смерть. Но мы, мужчины, лучше знаем. Ни один из нас сегодня ночью не имеет причины играть роль Иисуса или Иуды, все мы – добрые друзья и близкие знакомые, и я не могу даже на секунду предположить, что это маленькое облачко способно серьезно омрачить нашу встречу. Помните также, что нынче – канун Рождества, и согласно великому и всем известному Шекспиру:

«Тогда, по слухам, духи не шалят,

Все тихо ночью, не вредят планеты

И пропадают чары ведьм и фей,

Так благодатно и священно время».[10]

Ропот сердечных аплодисментов вознаградил эту небольшую речь, и маркиз Гуалдро вскочил на ноги:

«Во имя Неба! – восклицал он. – Мы же не сборище старых напуганных женщин, чтобы трястись от страха перед древними предрассудками! Наполните свои бокалы, господа! Еще вина, официант! Во имя Бахуса! Если бы сам Иуда Искариот пировал на таком же банкете перед тем, как повесился, то ему не стоило бы сильно печалиться! Выпьем, друзья! За здоровье нашего благородного хозяина, графа Чезаре Олива!»

Он трижды поднимал вверх бокал, и все последовали его примеру и выпили под этот тост с энтузиазмом. Я выразил поклоном свою благодарность и признательность, и суеверный страх, несомненно сперва охвативший компанию, быстро улетучился, а разговоры, веселье и смех возобновились, и вскоре досадное обстоятельство было полностью позабыто. Только Гуидо Феррари все еще казался несколько взволнованным, но даже его неловкость сама собой постепенно исчезла, и, подогреваемый большим количеством поглощаемого вина, он начал болтать в хвастливой манере о своих любовных похождениях и рассказывать самые непристойные анекдоты с таким видом, который начал вызывать некое надменное удивление у герцога де Марина, который поглядывал на него время от времени с плохо замаскированным нетерпением, граничившим с презрением. Я же, напротив, выслушивал все это с учтивой любезностью, подшучивал над ним и как можно больше провоцировал; я довольно улыбался его глупым шуткам и вульгарным остротам, и когда он произнес нечто особенно возмутительное, я лишь довольствовался доброжелательным покачиванием головы и скромно заметил: «Ах, молодая кровь! Горячая кровь!», произнеся это мягко и вполголоса.

Затем был подан десерт, а вместе с ним и самые дорогие вина, которые я приказал приберечь да последнего. Бесценное «Шато д’Икем», «Clos Vougeot», а из лучших вин давней выдержки – «Вальполичелла» и исключительно превосходное «Лакрима Кристи». Одно за другим все эти вина были критически опробованы и по достоинству оценены. Среди них подали и уникальное брендовое шампанское по цене около сорока франков за бутылку, которое искрилось и имело выдержанный вкус и отменное качество. Этот исключительный напиток обладал столь соблазнительным ароматом, что каждый гость снял с него пробу, после чего даже самые скромные из присутствующих превратились в шумных и разговорчивых. Антонио Бискарди, тихий и незаметный художник, за компанию со своим сокурсником Криспьяно Дульчи, обычно стеснительным молодым человеком, внезапно оживились и начали болтать явный вздор на тему их любимого искусства. Капитан Фречча обсуждал тонкости техники фехтования с маркизом де Авенкортом, причем оба собеседника наглядно иллюстрировали разнообразные приемы при помощи столовых ножей, искусно пронзая мясистые бока персиков, которые лежали перед ними на блюде. Лучиано Салустри откинулся на спинку своего стула, его голова покоилась на бархатных подушках, и в таком положении он декламировал низким и размеренным голосом стихи собственного сочинения, мало заботясь о том, слушают их соседи или нет. Бойкий язык маркиза Гуалдро не останавливался ни на минуту, хотя его хозяин нередко терял нить своих анекдотов и путался в лабиринте противоречивых утверждений. Огромный нос Шевалье Манчини заметно покраснел, когда он весело смеялся сам себе без особого повода, – короче, банкет превратился в блестящий водоворот волнения и лихорадочного безумия, который при малейшем поводе или неудачном слове, грозил взорваться неистовым штормом бурлящих разногласий. Герцог де Марина и я единственные из всей компании сохранили прежнее самообладание: он удержался от шампанского, а я вообще пропустил все эти несравненные вина и выпил не более двух бокалов некрепкого кьянти.

Я внимательно наблюдал за буйным празднеством, отметил покрасневшие лица и ускорившуюся жестикуляцию своих гостей, прислушался к почти Вавилонскому столпотворению конфликтующих языков. Я задержал дыхание и просчитал, что уже через две-три минуты я наконец смогу выложить козырную карту, что весь вечер так долго и терпеливо прятал в своем рукаве.

Особенно внимательно я наблюдал за Феррари. Он слегка отодвинул свой стул от меня и вел конфиденциальный разговор со своим соседом, капитаном де Амалем. Он произносил слова тихо, но все же я смог различить, как он перечислял в несколько грубых выражениях достоинства внешнего очарования женщины, однако какой именно женщины, я не уловил; меня тогда пронзила жгучая мысль о том, что он описывал физические прелести моей жены этому де Амалю, презренному шпажисту, который вообще не имел в себе ничего святого. Моя кровь стремительно вскипела гневом, до сего дня я помню, как она пульсировала внутри, оставив мои руки и ноги холодными как лед. Я поднялся и оперся руками о стол, привлекая внимание и прося тишины, но некоторое время шум яростных споров и гомон языков был столь велик, что меня даже не замечали. Герцог сделал попытку удвоить наши усилия, но все напрасно. Наконец Феррари сумел привлечь всеобщее внимание, когда повернулся и, схватив десертный нож, стал стучать им по столу и по собственной тарелке с таким настойчивым звоном, что громкий смех и разговоры немедленно прекратились. Момент настал! Я поднял голову, надвинув темные очки поглубже на глаза, и заговорил четким громким голосом, в первую очередь бросив скрытый взгляд на Феррари. Он снова лениво упал обратно на стул и зажигал сигарету.

«Друзья мои! – начал я, отвечая улыбкой на вопрошающие взгляды, направленные на меня. – Я вынужден прервать ваше веселье на минуту, не для того чтобы завершить его, а чтобы придать ему свежий импульс. Я просил всех вас оказать мне честь своим присутствием этой ночью, чтобы устроить достойный прием нашему общему другу, возвратившемуся синьору Гуидо Феррари», – здесь долгие аплодисменты и одобрительные выкрики прервали мою речь, пока сам Феррари бормотал какую-то благодарность сквозь облака сигаретного дыма: «Слишком много чести, друг мой, слишком много чести!». Я продолжал: «Этот прекрасный молодой джентльмен, наш всеобщий любимчик, насколько я вижу, был вынужден по родственному долгу отсутствовать в нашем обществе в последние две недели, и я думаю, он и сам знает, насколько всем нам его не хватало. Однако для вас, как и для меня, станет приятным известием тот факт, что он возвратился в Неаполь гораздо более состоятельным человеком, чем был прежде, и что фортуна воздала ему должное, и обладание этим значительным состоянием станет наконец достойным вознаграждением за все его заслуги!»

Здесь последовали еще более продолжительные аплодисменты и выкрики поздравлений, и пока все вокруг Феррари поднимали свои бокалы и пили за его здоровье, он принимал все эти любезности с беспечным самодовольным поклоном. Я снова глянул на него – каким спокойным он казался! – развалившийся среди бархатных подушек на своем стуле с наполненным до краев стаканом шампанского рядом с ним, с сигаретой во рту; его красивое лицо было немного повернуто кверху, в то время как слегка вялые глаза любовались видом Неаполитанского Залива в лунном свете через незанавешенное окно.

Я продолжил: «Причиной того, что я собрал вас здесь этой ночью, джентльмены, послужил не только приезд синьора Феррари и его фортуна – это лишь отчасти явилось поводом к сегодняшнему празднеству. Однако есть и еще одна причина, которую я теперь имею удовольствие вам объяснить, – причина, которая, поскольку касается лично меня и моего непосредственного счастья, я уверен, вызовет ваше понимание и удостоится добрых пожеланий».

На этот раз все молчали, пристально следя за моими словами.

«То, что я хочу сказать, – продолжал я холодным тоном, – очень может быть, вас удивит. Я был известен вам, как немногословный человек, боюсь, резковатых и бесцеремонных манер, – выкрики: „Нет, нет!“, перемешиваясь с различными комплиментами, долетели до моего слуха со всех сторон стола. Я поклонился с благодарностью, и тогда тишина возобновилась. – В любом случае вы вряд ли относили меня к тому сорту мужчин, кто способен завоевать женские симпатии». Удивленные и любопытные взгляды теперь скользили на лицах собравшихся. Феррари вытащил изо рта сигарету и уставился на меня в немом удивлении.

«Нет, – продолжил я задумчиво, – такой старик, как я, и, кроме того, полуслепой, – кажется невероятным, чтобы какая-то женщина захотела взглянуть на меня во второй раз хоть мельком. Но все же я встретил – позвольте мне согласиться с Шевалье Манчини – ангела, которая сочла мое общество не неприятным, и, короче говоря, я собираюсь жениться!»

Здесь настала пауза. Феррари медленно приподнялся и, казалось, собирался что-то сказать, но, вероятно, изменил свое намерение и промолчал, лишь его лицо несколько побледнело. Временное замешательство среди моих гостей быстро прошло. Все присутствующие, кроме Гуидо, разразились дружным хором поздравлений, смешавшихся с дружескими жестами и смехом.

«Скажите прощай веселью, граф! – кричал Шевалье Манчини. – Однажды потянувшись за музыкой шелеста женского платья, вы больше не увидите таких вечеринок, как сегодняшняя!»

И он покачал головой с тоской подвыпившего гуляки.

«Во имя всех богов! – воскликнул Гуалдро. – Ваша новость меня поразила! Я считал вас последним из мужчин, кто расстался бы со своей свободой ради женщины! Единственная женщина! Зачем, друг мой, если свобода даст вам двадцать!»

«Ах! – мягко и сочувственно бормотал Салустри. – Но одна идеальная жемчужина, один бесценный бриллиант…»

«Ба! Салустри, мой дорогой, вы уже почти заснули! – повернулся к нему Гуалдро. – Это вино говорит, а не вы. Вас победила бутылка, друг. Вы, любимчик всех неаполитанок, говорите об одной! Спокойной ночи, друг мой!»

Я все еще стоял, опираясь на стол двумя руками.

«Слова нашего дорогого Гуалдро, – говорил я далее, – это чистая правда. Прежде я имел серьезные предубеждения против женского пола. Но когда самая прекрасная из них явилась, чтобы подвергнуть мою волю искушениям; когда она использовала весь арсенал своих бесчисленных прелестей, чтобы привлечь мое внимание; когда особыми скрытными намеками мне было ясно показано, что мои самые смелые претензии на ее руку могли встретить одобрение, – что же еще мне оставалось, как только принять свою фортуну с благодарностью к Провидению? Я был бы самым неблагодарным из мужчин, если бы не принял этот бесценный дар Небес и, признаюсь, что не намерен отказываться от того, что считаю истинным счастьем. Поэтому я прошу всех вас наполнить бокалы и оказать мне услугу, выпив за здоровье и счастье моей будущей супруги».

Гуалдро выпрямился, поднимая бокал вверх, все мужчины последовали за ним, Феррари поднялся на ноги несколько неуверенно, а его рука, державшая вино, заметно подрагивала.

Герцог де Марина с учтивым жестом обратился ко мне: «Вы, конечно, раскроете нам имя той благородной леди, за которую мы готовы выпить со всем соответствующим почтением?»

«Я как раз собирался задать тот же вопрос, – сказал Феррари хриплым голосом, его губы пересохли, и, казалось, ему непросто было говорить. – Вероятно, мы с ней не знакомы?»

«Напротив, – повернулся я к нему, оглядывая с холодной улыбкой. – Вы все прекрасно знаете ее имя, глубокоуважаемые господа! – и тут мой голос отчетливо зазвучал. – За здоровье моей будущей жены, графини Романи!»

«Лжец!» – закричал Феррари, и со всей звериной яростью он выплеснул свой бокал шампанского прямо мне в лицо! На секунду воцарилось дикое смущение. Все мужчины выскочили из-за стола и окружили нас. Я стоял прямо и абсолютно спокойно, вытирая своим платком маленькие дорожки вина, что стекали с одежды, бокал упал к моим ногам, задев при падении край стола и разлетевшись на тысячу осколков.

«Вы пьяны или сошли с ума, Феррари? – закричал капитан де Амаль, схватив его за руку. – Вы хоть понимаете, что натворили?»

Феррари взглянул на него, как загнанный в угол тигр, его лицо вспыхнуло и раздулось, как у припадочного, вены выступили на лбу, словно толстые веревки, его дыхание вырывалось рывками, как будто он долго бежал. Он повернул свои выкатившиеся глаза ко мне: «Будьте вы прокляты! – пробормотал он сквозь сжатые зубы, затем, внезапно повысив голос до громкого крика, он заорал: – Я доберусь до вас и вырву ваше сердце!» И он попытался накинуться на меня. Маркиз де Авенкорт спокойно поймал вторую его руку и удержал ее словно в тисках.

«Не так быстро, не так быстро, друг мой, – сказал он прохладным тоном. – Мы тут не убийцы! Какой дьявол в вас вселился, что вы предъявляете столь немыслимые обвинения нашему хозяину?»

«Спросите его сами! – отвечал Феррари злобно, пытаясь освободиться от двух державших его французов. – Он это отлично знает! Спросите!»

Здесь все взгляды вопрошающе повернулись ко мне. Я молчал.

«Благородный граф действительно не обязан давать никаких объяснений, – заметил капитан Фречча, – даже допуская, что они у него имеются».

«Уверяю вас, друзья мои, – сказал я, – я не имею сведений о причине этого скандала, за исключением того, что у этого молодого джентльмена были собственные претензии на руку леди, чье имя столь серьезно на него повлияло!»

На секунду мне показалось, что Феррари задохнется.

«Претензии? Претензии! – выдохнул он. – Бог мой! Послушайте его! Послушайте этого злостного негодяя!»

«О, довольно! – презрительно воскликнул Шевалье Манчини. – Вы закончили? Просто комедия! Феррари, прежде вы казались более благоразумным! Что это? Устраивать ссору с лучшим другом из-за женщины, которой случилось предпочесть его вам! Друг мой! Женщин много – друзей единицы».

«Если, – продолжил я, все еще методично вытирая капли вина со своего фрака, – если эта экстраординарная демонстрация синьора Феррари явилась следствием обычного разочарования, то я охотно его извиняю. Он молод и горяч, пусть он извинится, и я легко прощу его».

«По-моему, – сказал герцог де Марина возмущенно, – такое великодушие не пристало графу! Позвольте заметить, что оно вообще неслыханно после такого оскорбительного поведения».

Феррари переводил взгляд с одного на другого в молчаливой ярости. Его лицо побледнело, как у мертвеца. Он выкручивался из захвата де Авенкорта и де Амаля.

«Глупцы! Пустите! – говорил он дико. – Вы все против меня – я вижу!» Он отступил к столу, налил стакан воды и осушил его одним глотком. Затем он повернулся и встретился взглядом со мною – голова откинута назад, а глаза сверкали злобой и болью.

«Обманщик! – вскричал он снова. – Проклятый двуличный лжец! Ты украл ее, ты меня одурачил, но, клянусь Богом, ты за это заплатишь жизнью!»

«Охотно! – отвечал я с насмешливой улыбкой, жестом заставляя умолкнуть поспешные восклицания окружавших нас свидетелей. – Очень охотно, дорогой синьор! Но простите меня, если я не вижу причины, по которой вы находите себя обманутым. Та леди, что теперь моя невеста, не имеет к вам ни малейшей привязанности – это она сама мне сказала. Если бы она выказала хоть каплю подобных чувств, то я немедленно отступил бы с вашего пути, но, как обстоят дела, в чем же я виноват перед вами?»

Хор возмущенных голосов прервал меня. «Стыдитесь, Феррари! – вскричал Гуалдро. – Граф говорит, как джентльмен и человек чести. Если бы я стоял на его месте, то вам не потребовалось бы слов для того, чтобы объясниться. Я бы не снизошел до разговоров с вами, клянусь Небом, это так!»

«И я!» – сказал герцог кратко.

«И я!» – проговорил Манчини.

«Определенно, – добавил Лучиано Салустри, – Феррари, вам следует признать свою вину перед всеми».

Наступила пауза. Каждый смотрел на Феррари с некоторым беспокойством. Внезапность этой ссоры отрезвила всех гостей лучше, чем холодный душ. Лицо Феррари становилось все бледнее и бледнее, пока его губы не окрасились прямо-таки синим цветом, и тогда он громко рассмеялся с горьким презрением. Затем, медленно пойдя ко мне с глазами, полными чудовищной мстительности, он произнес тихим четким голосом:

«Вы говорите это, вы говорите, что я ей никогда не нравился – вы! И я еще должен извиняться перед вами! Вор, трус, предатель – вот, как я приношу вам свои извинения!» И тут он ударил меня по лицу своей голой рукой с такой яростью, что бриллиантовое кольцо (с моим камнем) врезалось в мою плоть, и кровь немедленно выступила из раны. Злобный крик вырвался у всех присутствующих! Я повернулся к маркизу де Авенкорту:

«На это уже не может быть иного ответа, – сказал я с бесстрастной холодностью. – Синьор Феррари сам напросился. Маркиз, вы окажете мне честь устроить дело?»

Маркиз кивнул: «Буду счастлив!»

Феррари оглянулся вокруг и затем спросил: «Фречча, вы будете моим секундантом?»

Капитан Фречча пожал плечами: «Вы должны меня извинить, – ответил он. – Моя совесть не позволяет мне примкнуть к вашему вопиюще возмутительному оскорблению, дорогой мой! Я с удовольствием буду действовать за одно с де Авенкортом за графа, если он мне позволит». Маркиз сердечно принял его, и они оба начали возбужденно переговариваться. Феррари повторил ту же просьбу своему бывшему другу де Амалю, который также отказался, как поступили и все прочие члены нашей компании. Тогда он сжал губы с глубоко раненным тщеславием и сначала не знал, что делать дальше, тогда маркиз приблизился к нему с холодной любезностью и, казалось, предложил ему какой-то выход из ситуации тихим голосом, поскольку через несколько минут разговора Феррари вдруг повернулся на каблуках и резко выскочил из комнаты без единого слова.

В тот же миг я обратился к Винченцо, кто, следуя моему приказу, наблюдал с бесстрастным, однако очевидно удивленным видом за всем происходящим, и прошептал: «Проследите за этим человеком, но не дайте ему вас заметить». Он так быстро исполнил мою просьбу, что дверь едва успела закрыться за Феррари, как Винченцо уже также за нею исчез. Маркиз де Авенкорт подошел ко мне.

«Ваш оппонент отправился на поиски секундантов, – сказал он. – Как вы видите, ни один из нас не поддержал его. И это вполне понятно».

«Вполне», – подтвердил де Амаль, который, хоть и не участвовал, но искренне наслаждался всем происходящим.

«Со своей стороны, – сказал герцог де Марина, – я удивляюсь, как наш благородный друг смог проявить столько снисхождения к этому молодому щенку. Его тщеславие просто невыносимо!»

Остальные высказывали подобные замечания и, очевидно, страстно хотели продемонстрировать, насколько они меня поддерживали. Я, однако, пребывал в молчании, чтобы никто не заметил радости от столь успешного хода моего плана. Маркиз снова ко мне обратился:

«Пока мы ожидаем других секундантов, которые найдут нас здесь, – сказал он, поглядывая на часы, – мы с Фречча продумали некоторые условия дуэли. Сейчас около полуночи. Мы предлагаем решить это дело ровно в шесть утра. Вас это устроит?»

Я кивнул.

«Как оскорбленная сторона, вы имеете право выбирать оружие. Скажем…»

«Пистолеты», – ответил я кратко.

«Отлично! Тогда, полагаю, мы можем встретиться на открытом месте прямо позади холма, слева от Дома Гирлянде – как раз между ним и Виллой Романи – там тихое и удаленное место, и можно не бояться, что кто-нибудь помешает».

Я снова кивнул.

«Тогда решено, – дружелюбно продолжал маркиз, – время – шесть утра, оружие – пистолеты, количество шагов определим, когда прибудут секунданты».

Я выразил свое полное удовлетворение этими условиями и пожал руки моим любезным помощникам. Затем я оглянулся на остальных собравшихся, улыбнувшись их серьезным лицам.

«Джентльмены, – сказал я, – наш праздник был прерван весьма неприятным образом, о чем я весьма сожалею, и особенно мне жаль, что это заставляет меня отвлечься от вашей компании. Примите мою благодарность за поддержку и за то дружелюбие, что вы проявили ко мне! Я верю, что это не последний раз, когда я имею честь вас развлекать, но если случится так, то я в любом случае унесу приятные воспоминания обо всех вас в мир иной! Если же, напротив, я переживу утреннее сражение, то надеюсь вновь увидеться с вами в день моей свадьбы, когда уже ничто не омрачит нашу встречу. А сейчас я желаю вам, спокойной ночи!»

Они обступили меня, горячо пожимая мне руки и уверяя в своей искренней симпатии ко мне в этой злосчастной ссоре. Герцог проявил особенную сердечность, давая мне понять, что даже если бы все остальные отказались от своей задачи, то он сам, невзирая на достоинство и миролюбивость, добровольно выступил бы в роли моего секунданта. Наконец я сбежал от всех и добрался до тишины моих комнат. Там я оставался в одиночестве более часа в ожидании возвращения Винченцо, которого отправил следить за Феррари. Я слышал шаги расходящихся гостей, когда они покидали отель по двое или трое; я слышал ровные голоса маркиза и капитана Фречча, просившие, чтобы им подали горячий кофе в отдельную комнату, где они ждали секундантов моего соперника; то и дело я ловил отдельные слова взволнованных официантов, которые активно обсуждали ссору, когда убирали остатки феерической вечеринки, где – хоть никто и не знал об этом, кроме меня, – сидела сама смерть. Тринадцать человек за столом! Один из них был предателем и должен умереть. И я знал кто. Никакого дурного предчувствия не возникало у меня по поводу результата грядущей дуэли. Была не моя очередь пасть – мое время еще не пришло, и я был в этом абсолютно уверен! Нет! Все судьбоносные силы вселенной будут помогать мне остаться в живых, пока моя месть не завершится. О, что за горькие глубины отчаяния раскрывались в этот момент в сердце у Феррари, думал я. Как он изменился, когда я произнес слова о том, что она никогда его не любила! Несчастный негодяй! Я жалел его, даже когда наслаждался его мучениями. Сейчас он страдал так же, как когда-то я, был так же обманут, как и я, и каждое движение его дрожащего лица и мучимых членов отзывалось во мне радостью! Каждая секунда его жизни служила теперь укором и мукой для него. Что ж! Скоро все это прекратится, по крайней мере в этом я был милосерден. Я достал ручку и бумагу и начал писать несколько последних распоряжений на тот случай, если результат сражения окажется для меня фатальным. Я изложил все очень кратко и четко, поскольку знал, что в написанном не будет нужды. И все же, ради соблюдения обычая, я написал и, запечатав документ, направил его герцогу де Марина. Я смотрел на часы – было уже больше часа ночи, а Винченцо все еще не возвращался. Я подошел к окну и, раздвинув шторы, смотрел на прекрасную сцену, открывшуюся взору. Луна все еще стояла высоко и ярко светила, и ее отражение делало воды залива похожими на кольчугу воина, набранную из тысячи блестящих звеньев полированной стали. Тут и там на высоких мачтах стоявших на якоре кораблей и на рыбацких лодках мерцали красные и зеленые огоньки, неясно просвечивавшие, как упавшие и догоравшие звезды. Повсюду стояла тяжелая, неестественная тишина, которая давила на меня, так что я распахнул окно настежь, чтобы воздух вошел внутрь. Затем послышался мягкий звон колокольчиков. Люди засновали туда и сюда тихими шагами, кто-то останавливался, чтобы обменяться дружескими приветствиями. Я вспоминал сегодняшний день с какой-то болью в сердце. Ночь закончилась, и хотя рассвет еще не забрезжил, но уже настало Рождественское утро!

Глава 25

Звук открывшейся комнатной двери пробудил меня от размышлений. Я повернулся и встретился глазами с Винченцо, который стоял передо мной со шляпой в руке – он только что вошел.

«Итак, – весело сказал я, – какие новости?»

«Ваше сиятельство, я исполнил ваш приказ. Молодой синьор Феррари сейчас в своей студии».

«Вы оставили его там?»

«Да, ваше сиятельство», – и Винченцо поспешил рассказать мне историю своих приключений. Покинув банкетный зал, Феррари взял экипаж и погнал прямиком на Виллу Романи. Винченцо незаметно запрыгнул на заднюю подножку кареты и таким образом последовал за ним.

«Прибыв на место, – продолжал мой слуга, – он отпустил извозчика и неистово зазвонил в дверной колокольчик раз шесть или семь. Ответа не было. Я же спрятался за деревьями и наблюдал. В окнах виллы не было видно огней – все темно. Он снова зазвонил и даже начал трясти ворота, как будто намеревался их выломать. Наконец подошел старый Джакомо, наполовину одетый и с фонарем в руке, он выглядел испуганным и так сильно дрожал, что фонарь дергался вверх и вниз, как пламя могильной свечи.

«Я должен видеть графиню», – сказал молодой синьор, и Джакомо заморгал, как филин, и закашлялся, словно сам дьявол сдавил его горло.

«Графиня, – отвечал он, – она уехала!»

Тогда синьор набросился на Джакомо и начал трясти его, словно мешок с мукой.

«Уехала! – и тут он закричал как сумасшедший. – Куда? Скажи мне куда, болван! Идиот! Осел! Пока я не свернул тебе шею!»

По правде сказать, ваше превосходительство, я бы бросился на помощь бедному Джакомо, но, помня о вашем распоряжении, продолжал сидеть тихо. «Тысячу извинений, синьор! – прошептал он, задыхаясь от тряски. – Сейчас я вам скажу, сейчас скажу. Она в Благовещенском Монастыре в десяти милях отсюда – видит Бог, я говорю правду! – она уехала два дня назад».

Синьор Феррари тогда оттолкнул несчастного Джакомо с такой силой, что тот упал на край дорожки и разбил свой фонарь вдребезги. Старик издал жалобный стон, но синьору не было дела до него. Он был безумен, полагаю. «Отправляйся спать! – кричал он. – Иди спать и спи, пока не умрешь! Скажи своей хозяйке, когда увидишься с ней, что я приходил, чтобы ее убить! Я проклинаю этот дом и всех, кто здесь живет!» И после этого он побежал столь быстро через сад на дорогу, что я с трудом за ним поспевал. Затем, после непродолжительной и неуверенной ходьбы, он вдруг осел вниз без чувств».

Здесь Винченцо остановился. «И что, – сказал я, – что же было дальше?»

«Ваше сиятельство, я не мог так оставить его без всякой помощи. Я натянул свой плащ на подбородок и спустил шляпу на глаза, чтобы он не смог признать меня. Затем принес воды из ближайшего фонтана и побрызгал ему лицо. Вскоре он пришел в себя и, приняв меня за незнакомца, поблагодарил за помощь, сказав, что с ним случился внезапный шок. Потом он отпил воды прямо из фонтана и пошел дальше своим путем».

«Вы последовали за ним?»

«Да, ваше сиятельство, на коротком расстоянии. Он затем зашел в таверну на одной из мрачных городских улочек и вышел оттуда с двумя мужчинами. Они были хорошо одеты и имели вид джентльменов, потерявших благоволение фортуны. Синьор переговорил с ними некоторое время и выглядел крайне взволнованным. Я не смог расслышать всего разговора, кроме последних слов, когда эти два незнакомца выразили согласие выступить секундантами синьора Феррари, после чего сразу же оставили его, чтобы явиться прямиком в отель. И они уже прибыли, насколько я видел через полуоткрытую дверь, когда заходил, и сейчас разговаривают с маркизом де Авенкортом».

«Что ж! – сказал я. – А что же было с синьором Феррари, когда он остался один, без своих новых друзей?»

«Особенно не о чем рассказывать, ваше сиятельство. Он поднялся вверх по холму к своему дому, и я заметил, что шел он, словно старик с опущенной головой. Однажды он даже остановился и потряс кулаком, будто грозя кому-то. Он открыл свою дверь собственным ключом, и я больше его не видел. Я чувствовал, что он еще долго не появится снаружи. И когда я двинулся прочь, чтобы возвратиться сюда, то услышал чудовищные рыдания».

«И это все, Винченцо?»

«Это все, ваше превосходительство».

Я молчал. Было что-то такое в этом простом повествовании, что затронуло меня, хотя решительность меня и не покинула. Спустя несколько минут я сказал:

«Вы все правильно сделали, Винченцо. Вы были свидетелем того, насколько серьезно этот молодой человек меня оскорбил, и его страшная угроза может быть смыта лишь одним способом. Для этого уже все подготовлено. Вы можете достать те пистолеты, которые начистили».

Винченцо подчинился, но когда поднял тяжелый кейс с оружием и поставил его на стол, он отважился скромно заметить:

«Ваше сиятельство помнит о том, что сегодня Рождество?»

«Я прекрасно осведомлен об этом факте», – отвечал я несколько холодно.

Нисколько не смутившись, он продолжил: «Возвращаясь только что, я видел большого Николу; ваше сиятельство, несомненно, часто его видит? Он – винодел и, как говорят, самый важный человек в Неаполе; три месяца назад он чуть не убил своего брата, Бог мой! Сегодня этот самый большой Николо пил кьянти с этим же своим братом, и оба они кричали, проходя мимо меня: „Привет! Винченцо Фламма! У нас все отлично, потому что сегодня день рождения Христа!“», – Винченцо остановился и задумчиво на меня посмотрел.

«Ну, – сказал я спокойно, – и что же общего большой Николо и его брат имеют со мной?»

Мой камердинер смутился, посмотрел вверх, а потом вниз и наконец сказал: «Пусть святые сохранят ваше превосходительство от беды!»

Я улыбнулся серьезно: «Благодарю вас, друг мой! Я понимаю, что вы имеете в виду. Не бойтесь за меня. Я сейчас пойду, прилягу и отдохну до пяти часов или около того, и советую вам сделать то же самое. А к этому времени вы могли бы принести мне кофе».

И я добродушно кивнул ему, когда уходил в свою спальню, где бросился на кровать прямо в одежде. У меня не было желания спать – мой мозг был слишком перегружен всем тем, через что я прошел. Я мог проникнуть в чувства Гуидо – не я ли страдал таким же образом, как он теперь? Нет! Даже больше него! Поскольку он, по крайней мере, не будет похоронен заживо! Мне стоит хорошенько об этом позаботиться! Ему не придется пережить агонию освобождения из ледяного плена могилы, чтобы вернуться к жизни и обнаружить свое имя оклеветанным, а дом – занятым узурпатором. Что бы я ни делал, я не смог бы причинить ему больших мучений, чем пережил сам. И об этом я сожалел, ведь быстрая и почти безболезненная смерть казалась мне слишком легкой для него. Я поднял свою руку на уровень света и пристально пригляделся в поисках малейшего признака дрожи. Ничего! Она была тверда как скала, и я чувствовал уверенность в своей цели. Я бы не стал стрелять ему в сердце, думал я, а разве что выше него, поскольку одна вещь была очень важна: он должен был прожить достаточно, чтобы узнать меня перед смертью. Именно в этом и заключалась та изюминка, которую я приберег напоследок! Болезненные мечты, что наполняли мой разум, когда я заболел и оказался в трактире, вернулись теперь ко мне. Я вспомнил маленькую фигурку, так похожую на Феррари, что скользила ко мне по воде на индейском каноэ и что трижды вонзила кинжал в мое сердце. Разве я не узнал, кого она изображала? Не сам ли Гуидо трижды пронзил меня: украв мою жену, презрев мою бедную погибшую дочку и оклеветав мое честное имя? Тогда к чему нужны все эти глупости – жалость и прощение, которые уже начинали зарождаться в моей душе? Теперь было уже слишком поздно для прощения: сама идея об этом рождалась лишь из глупой сентиментальности, разбуженной воспоминаниями Феррари о днях нашей молодости, – о тех днях, когда он действительно ни о чем не беспокоился. Думая обо всех этих вещах, я, кажется, незаметно провалился в дремоту, которая постепенно углублялась, пока не переросла в глубокий исцеляющий сон. Меня разбудил стук в дверь. Я поднялся и впустил Винченцо, который вошел, неся в руках поднос с дымящимся кофе.

«Уже так поздно?» – спросил я его.

«Сейчас без четверти пять, – отвечал Винченцо, а затем, глядя на меня с удивлением, он добавил: – Ваше сиятельство не переменит вечернюю одежду?»

Я утвердительно кивнул и пока пил кофе, мой слуга принес грубый твидовый костюм, какой я привык носить каждый день. Затем он вышел, а я быстро переоделся и внимательно обдумал положение дел. Ни маркиз де Авенкорт, ни капитан Фречча никогда не знавали меня прежде, когда я был еще Фабио Романи, представлялось также маловероятным, чтобы меня видели те два дружка Феррари из трактира. На дуэли также будет присутствовать врач и, скорее всего, незнакомый. Обдумав эти условия, я решился на смелый ход: на дуэли я встречусь с Феррари лицом к лицу без темных очков. Я с трудом мог представить себе, какое впечатление это произведет на него. Я ведь очень сильно изменился даже и без маскирующих очков благодаря моей седой бороде и волосам, и все же я знал, что нечто знакомое все еще оставалось в выражении моих глаз, что не может не поразить того, кто прекрасно меня знал. Мои секунданты посчитают вполне естественным то обстоятельство, что я сниму темные очки, для того чтобы четко видеть цель, так что единственным человеком, который этим будет сбит с толку, окажется сам Феррари. Чем больше я об этом думал, тем больше утверждался в своем решении. Я только закончил одеваться, когда Винченцо вошел с моим пальто и сообщил мне, что маркиз уже ждал, и что закрытая карета была подана к заднему выходу отеля.

«Позвольте мне вас сопровождать, ваше превосходительство!» – умолял верный слуга с заботой в голосе.

«Раз так, идем, друг! – сказал я весело. – Если маркиз не возражает, то и я не стану. Но вы обязаны дать мне обещание ни во что не вмешиваться и не издавать ни звука».

Он с готовностью мне это обещал, и, когда я присоединился к маркизу, он последовал за нами, неся кейс с пистолетами.

«Я полагаю, ему можно доверять? – спросил де Авенкорт, пристально глядя на него, когда сердечно пожимал мне руку.

«До самой смерти! – отвечал я со смехом. – У него разобьется сердце, если ему не позволят перевязать мои раны!»

«Я вижу, вы в отличном настроении, граф, – заметил капитан Фречча, когда мы занимали места в карете. – Так всегда бывает с правым человеком. Феррари, боюсь, не чувствует себя столь уютно».

И он протянул мне сигару, от которой я не стал отказываться. Как раз когда мы уже собирались трогаться, толстый хозяин отеля возник перед нами и схватился за дверь экипажа. «Ваше сиятельство, – заметил он тихим шепотом, – у меня лишь вопрос касательно кофе и сигарет! Они будут ждать вашего возвращения. Я знаю, я понимаю!» И он улыбнулся, затем низко поклонился много-много раз и умышленно приложил палец к носу[11]. Мы искренне рассмеялись, уверив его, что этот жест был нам абсолютно ясен, и он остался стоять на нижней ступени входа в отель в отличном настроении, наблюдая, как наша карета тяжело отъезжала.

«Очевидно, – заметил я, – он не считает дуэль серьезным делом».

«Только не он! – ответил Фречча. – Он слишком часто сталкивался в своей жизни с показными драками, чтобы по достоинству оценить настоящую дуэль. Де Авенкорт тоже кое-что об этом знает, хотя сам он всегда доводит дело до убийства. Однако очень часто бывает достаточно легкой царапины кончиком шпаги и одной четверти капли крови, чтобы чья-то честь была удовлетворена! Затем бывшие соперники усаживаются за кофе и сигареты, о которых и говорил наш друг, хозяин гостиницы».

«Смешные времена, – сказала маркиз, вынимая сигару изо рта и довольно рассматривая свою маленькую, гибкую белую руку, – поистине смешные, но я уверен, что им никогда не удастся сделать из меня дурака. Видите ли, мой дорогой граф, сегодня дуэль намного чаще происходит на шпагах, чем на пистолетах, а знаете почему? Потому что трусы воображают, будто шпагой убить намного труднее. Но они ошибаются. Очень давно я принял решение, что ни один посмевший оскорбить меня человек дольше жить не будет. Поэтому я начал учиться фехтованию, как искусству. И я вас уверяю, что убить шпагой – это элементарное дело, чрезвычайно простое. Мои соперники бывают поражены тем, как легко я с ними разделываюсь!»

Фречча рассмеялся: «Де Амаль – ваш ученик, маркиз, не так ли?»

«Я смею сказать, что да! Он удивительно неуклюж. Нередко мне приходилось честно заявлять ему, что лучше бы он съел свою шпагу, чем столь непочтительно с ней обращался. И все же он тоже убивал своих обидчиков, но с грацией мясника – без всякого изящества и техники. Должен сказать, что он стоит примерно наравне с нашими двумя коллегами – секундантами Феррари».

Я пробудился от мечтательности, в которую погрузился.

«Что это за люди?» – спросил я.

«Один из них назвался капитаном Чабатти, а другой – кабальеро Дерси, – ответил Фречча безразлично. – Оба знатные грубияны и глубокие пьяницы, набитые банальными фразами, вроде „наш выдающийся дорогой друг, Феррари“, „оскорбление, которое можно смыть только кровью“ – сплошное хвастовство и напыщенность! Этим ребятам все равно, на чьей стороне выступать».

Он закончил курить, и мы втроем погрузились в молчание. Путь казался очень длинным, хотя на самом деле расстояние было невелико. Наконец Дом Гирлянде остался позади – превосходный замок, принадлежавший выдающемуся дворянину, кто в прежние времена был моим хорошим соседом, – а затем наша карета затряслась вниз по склону, который упирался в небольшую равнину, где и располагалась подходящая зеленая площадка. С этой точки легко просматривались замковые башенки моего дома – Виллы Романи. Здесь мы остановились. Винченцо ловко соскочил со своего сидения позади кучера и стал помогать нам выйти. Карета затем отъехала в укромный уголок за деревья. Мы осмотрелись и увидели, что кроме нас сюда прибыл пока лишь один человек. Это был врач – щеголеватый добродушный маленький немец, который говорил на плохом французском и на еще худшем итальянском и который обменялся сердечными рукопожатиями со всеми нами. Узнав, кем я был, он низко поклонился и улыбнулся очень любезно: «Лучшее пожелание с моей стороны, синьор, – сказал он, – чтобы вам не потребовались мои услуги. Вы отдохнули? Это хорошо – сон успокаивает нервы. Ах! Вы дрожите! Действительно утро выдалось холодным».

Я и в самом деле ощутил пронизывающую дрожь, но не из-за морозного воздуха. А по причине того, что я очень ясно предчувствовал, что мне предстояло убить человека, которого я когда-то любил. И я почти сожалел о том, что не чувствовал ни малейшей опасности для себя, – нет! – все мои инстинкты убеждали меня в том, что на это не было ни малейшего шанса. У меня появилось нечто вроде боли в сердце, когда я подумал о ней, об этой змее с глазами, как бриллианты, которая и явилась причиной всего этого зла, и моя ненависть к ней десятикратно возросла. Я с презрением представил себе, что она могла делать в тот момент в тихом монастыре, где святой Бог сиял на алтаре, как утренняя звезда. Несомненно, она спала; было еще слишком рано для нее, чтобы практиковать притворство и обман. Она спала, скорее всего, самым мирным сном, в то время как ее муж и ее любовник предстали перед лицом смерти, чтобы окончательно выяснить отношения. Медленные четкие удары колокола раздались со стороны города, отбив шесть часов утра, и когда его запоздалое эхо еще мрачно подрагивало в воздухе, среди моих товарищей произошло небольшое оживление. Я поднял глаза и увидел Феррари, приближавшегося с двумя секундантами. Он шел медленно, на нем был толстый плащ и шляпа, надвинутая на брови, так что я не мог разглядеть выражения его лица, поскольку он ни разу не повернулся в мою сторону, но стоял в стороне, облокотившись на ствол голого дерева. Секунданты с обеих сторон начали отмерять расстояние на земле.

«Мы пришли к согласию относительно расстояния, джентльмены, – сказал маркиз. – Двадцать шагов, я полагаю?»

«Двадцать шагов», – кратко повторил один из друзей Феррари – выглядевший потрепанным распутник средних лет с большими торчащими усами, который, как я знал, именовал себя капитаном Чабатти.

Они продолжили тщательно отсчитывать шаги в тишине. Во время этой паузы я повернулся ко всем спиной, снял очки и положил их в карман. Затем я надвинул шляпу пониже, чтобы изменение внешности сразу не бросалось в глаза и, заняв прежнее положение, стал ждать. Приближался рассвет, хотя солнце все еще не встало, но его опаловый блеск уже начал окрашивать небо, и одна бледно-розовая полоса появилась на востоке, словно развевающийся флаг на копье героя, оповещавший о его приближении. Слышалось нежное чириканье просыпавшихся птиц, трава блестела миллионами капель ледяной росы. Необычное спокойствие охватило меня. Периодически я начинал чувствовать себя так, будто я был механическим роботом, которого приводила в движение чья-то иная воля, отличная от моей. Во мне не оставалось никаких страстей.

Пистолеты уже зарядили, и маркиз, глядя вокруг себя с веселым деловым выражением, заметил:

«Думаю, настало время занимать позиции?»

Его предложение встретило одобрение, Феррари покинул свое место у дерева, где он стоял, наполовину согнувшись, будто уставший, и отправился на точку, которую ему указали секунданты. Он сбросил свои шляпу и плащ, тем самым открыв, что все еще оставался в вечернем костюме. Его лицо выглядело изнуренным и болезненно-бледным, а глаза лежали внутри темных кругов и были полны острой и горькой злобы. Он нетерпеливо схватил пистолет, который ему подали, и внимательно рассмотрел его с мстительным интересом. Я в это время также снял шляпу и пальто, и тогда маркиз взглянул на меня с небрежным одобрением.

«Вы выглядите намного моложе без этих темных очков, граф», – заметил он, подавая оружие. Я безразлично улыбнулся и занял свою позицию на обозначенном расстоянии, точно напротив Феррари. Он все еще был занят изучением пистолета и не поднимал глаз.

«Вы готовы, джентльмены?» – спросил Фречча с холодной учтивостью.

«Вполне готовы», – последовал ответ. Маркиз де Авенкорт вытащил свой платок. Тогда Феррари поднял голову и впервые открыто встретил мой взгляд. Боже мой! Смогу ли я когда-нибудь забыть ужасную гримасу, которая исказила его бледное лицо, сумасшедший взгляд его ошеломленных глаз и дикое выражение ужаса! Его губы начали двигаться, как будто он собирался что-то выкрикнуть, но замешкался.

«Раз!» – скомандовал де Авенкорт.

Мы подняли оружие.

«Два!»

Дикий испуг, который выражало лицо Феррари, заметно усилился, когда он держал меня на мушке. Я гордо улыбнулся, вернув ему его же взгляд, я увидел, как он вздрогнул, а рука затряслась.

«Три!» – и белый платок поплыл по воздуху к земле. В ту же секунду, мы оба одновременно выстрелили. Пуля Феррари просвистела мимо меня, лишь слегка порвав мой пиджак и задев плечо. Дым рассеялся – Феррари все еще стоял прямо напротив меня, глядя вперед с тем же безумным далеким взглядом, пистолет выпал из его руки. Вдруг он поднял вверх свои руки, содрогнулся и упал с придушенным стоном лицом вниз, ничком на траву.

Врач поспешил к нему и перевернул его на спину. Он был без сознания, хотя его темные глаза оставались широко открытыми и слепо уставились на небо. Передняя сторона рубашки уже вся пропиталась кровью. Мы все собрались вокруг него.

«Верный выстрел?» – спросил маркиз с невозмутимостью опытного дуэлянта.

«Ах! Действительно отличный выстрел! – отвечал маленький немец, качая головой, когда поднимался, отходя от раненого. – Превосходный! Через десять минут он будет мертв. Пуля прошла сквозь легкое рядом с сердцем. Честь, несомненно, восстановлена!»

В этот момент глубокий мучительный вздох сорвался с губ умирающего. Сознание и зрение возвратились к этим жутко закатившимся глазам. Он посмотрел на всех нас с сомнением, переводя взгляд с одного на другого, пока, наконец не остановил его на мне. Тогда он странным образом взволновался: его губы задвигались, он страстно хотел говорить. Доктор, заметив его движения, влил бренди ему между зубов. Спиртное мгновенно придало ему сил – он поднялся в страшном усилии.

«Дайте мне поговорить, – прошептал он слабо, – с ним!» И он указал на меня, а затем продолжил бормотать, как во сне: «С ним наедине, наедине! С ним наедине!»

Остальные, немного напуганные его поведением, отступили на расстояние слышимости, а я приблизился и встал на колени рядом, наклонив свое лицо и заслонив ему утреннее небо. Его дикие глаза встретились с моими с жалобным молящим выражением ужаса.

«Бога ради, – прошептал он слабо, – кто ты такой?»

«Ты меня знаешь, Гуидо! – ответил я уверенно. – Я – Фабио Романи, которого ты когда-то называл своим другом! Я тот, чью жену ты украл! Чье имя оклеветал! Чью честь опозорил! Ах! Посмотри на меня хорошенько! Твое собственное сердце скажет тебе, кто я!»

Он издал слабый стон и поднял дрожащую руку.

«Фабио? Фабио? – выдохнул он. – Он умер – я сам видел его в гробу…»

Я нагнулся к нему еще ниже: «Меня похоронили живым, – сказал я с леденящей душу отчетливостью. – Ты понял меня, Гуидо, похоронили заживо! А я выбрался – неважно как. Я вернулся домой, чтобы узнать о твоем предательстве и своем бесчестии! Мне рассказывать дальше?»

Ужасная дрожь сотрясла его тело, его голова нервно моталась из стороны в сторону, пот выступил крупными каплями на лбу. Своим собственным платком я аккуратно вытер его губы и брови – мои нервы были натянуты до хрупкого предела – я улыбнулся, как это делает женщина на грани истерического рыдания.

«Ты помнишь аллею, – сказал я, – добрую старую аллею, где поют соловьи? Я видел тебя там, Гуидо, с ней! В ту самую ночь моего бегства от смерти она была в твоих объятиях, ты целовал ее, и вы говорили обо мне, ты тогда играл с ожерельем на ее груди!»

Он скорчился под моим пристальным взглядом в сильной конвульсии.

«Скажи мне скорее! – выдыхал он. – Она знает тебя?»

«Пока нет! – отвечал я медленно. – Но скоро узнает – после нашей свадьбы!»

Выражение горькой злости наполнило его напряженные глаза. «О Боже, Боже! – захлебывался он, как раненное дикое животное. – Это ужасно, ужасно! Спаси меня, спаси…» Его рот наполнился кровью. Дыхание становилось все слабее и слабее, мертвенная бледность приближавшейся смерти начала постепенно распространяться по его лицу. Дико уставившись на меня, он ощупывал руками вокруг, словно искал потерянную вещь. Я взял его за одну из этих ослабевших, ищущих ладоней в свою руку и крепко сжал, притянув к себе.

«Остальное ты знаешь, – сказал я мягко, – и ты поймешь, почему я это сделал! Но все уже кончено, Гуидо, теперь все кончено! Она нас обоих обманула. Пусть Бог простит тебя, как прощаю и я!»

Он улыбнулся, выражение мягкости осветило его быстро угасавшие глаза – прежний мальчишеский взгляд, что завоевал мое сердце в прежние дни.

«Все кончено! – повторил он каким-то жалобным лепетом. – Все кончено теперь! Боже, Фабио, прости!..» Чудовищная судорога вывернула и исказила его конечности и черты лица, горло его захрипело и, весь вытянувшись, с длинным дрожавшим вздохом, он умер! Первые лучи восходящего солнца, прорезав темные, поросшие мхом ветви сосен, упали на спутавшиеся волосы и отразились насмешливым сиянием в его широко раскрытых невидящих глазах: на сомкнутых губах светилась улыбка! Горячий, удушающий ком поднялся у меня в горле, и неудержимые слезы силой пролагали себе путь. Я все еще держал руку своего друга и врага, она уже похолодела в моем захвате. На ней блеснул мой фамильный бриллиант – кольцо, которое она ему подарила. Я стянул его с пальца, затем нежно и почтительно поцеловал эту несчастную обмякшую руку и аккуратно опустил ее. Услышав приближавшиеся шаги, я поднялся с колен и стоял прямо с опущенными руками, глядя вниз без слез на коченеющий труп передо мной. Остальные мужчины подошли; с минуту никто не говорил ни слова, все смотрели на мертвое тело в молчании. Наконец капитан Фречча произнес мягким, полувопросительным тоном:

«Он умер, я полагаю?»

Я кивнул, поскольку не мог доверять своему голосу в тот момент.

«Он просил у вас прощения?» – спросил маркиз.

Я снова кивнул. И снова наступила тяжелая пауза. Застывшее, улыбавшееся лицо трупа, казалось, насмехалось над любыми словами. Доктор нагнулся и осторожно закрыл его остекленевшие глаза, и тогда мне показалось, что Гуидо просто заснул, и лишь одно прикосновение способно было разбудить его. Маркиз де Авенкорт взял меня за руку и прошептал: «Отправляйтесь обратно в город, друг, и выпейте вина – вы выглядите совсем больным! Ваше очевидное горе делает вам честь, учитывая обстоятельства – но что поделать? – это была честная дуэль. Принимая во внимание его провокацию! Я бы посоветовал вам покинуть Неаполь на пару недель до тех пор, пока это дело не забудется. Я знаю, как все уладить – предоставьте это мне».

Я поблагодарил его, дружески пожал руку и повернулся, собираясь уйти. Винченцо ожидал меня у кареты. Один раз я оглянулся назад, когда медленным шагом покидал поляну; золотое сияние осветило небо прямо над застывшим телом, лежавшим столь прямо на траве; в это время недалеко от замершего человеческого сердца взлетела из своего гнезда среди травы маленькая птичка и взмыла в небеса, восторженно напевая в своем полете к теплу и славе жизни, наслаждаясь этим днем.

Глава 26

Усевшись в карету, я проехал на ней очень короткий путь до города и приказал извозчику остановиться на развилке извилистой дороги, что вела к Вилле Романи, где я и сошел. Я отдал приказания Винченцо, чтобы тот отправлялся в отель и прислал оттуда мой экипаж и лошадей прямо к воротам виллы, где я оставался ждать их. Я также просил его приготовить вещи для отъезда в тот же вечер, поскольку намеревался отправиться в Авеллино, в горы, на несколько дней. Он молча выслушал все мои распоряжения с заметным замешательством. В конце он сказал:

«Я тоже еду с вашим превосходительством?»

«Не стоит! – ответил я с вымученной грустной улыбкой. – Вы разве не видите, друг, что я тяжело подавлен, а мужчину в состоянии меланхолии лучше всего оставить в покое. Кроме того, вспомните о карнавале, не я ли говорил, что вы сможете свободно принять участие в празднике, и я не лишу вас такого удовольствия? Нет, Винченцо, оставайтесь и наслаждайтесь жизнью, а обо мне не беспокойтесь».

Винченцо поклонился мне своим обычным учтивым поклоном, но его лицо сохраняло упрямое выражение.

«Ваше сиятельство должны меня извинить, – сказал он, – но я только что видел смерть, и мое настроение испорчено для карнавала. И снова повторюсь, что ваше сиятельство в печали – просто необходимо, чтобы я мог сопровождать вас в Авеллино».

Я понял, что он уже принял решение, а у меня не было настроения спорить с ним.

«Как вам угодно, – ответил я устало, – только, поверьте мне, вы приняли глупое решение. Однако делайте, что хотите, только подготовьте все к сегодняшнему отъезду. А сейчас бегите быстрее и ничего не говорите в отеле о том, что произошло, и поскорее пришлите мою карету. Я буду ждать ее прибытия один у Виллы Романи».

Карета покатила прочь, увозя Винченцо, сидевшего на месте позади кучера. Я смотрел ей вслед, а затем свернул на дорогу, которая привела меня к собственному обесчещенному дому. Место выглядело молчаливым и пустынным – нигде не виднелось ни души. Шелковые жалюзи гостиной все плотно задвинуты, показывая тем самым, что хозяйка в отъезде; дом выглядел так, словно внутри кто-то умер. Смутное воспоминание поднялось в моей душе. Кто же там умер? Несомненно, это должен был быть я – хозяин владений, лежащим холодным и неподвижным в одной из этих зашторенных комнат! Тот ужасный седоволосый человек, что бродил сейчас в исступлении туда и обратно около наружной стены, был не я – а какой-то злобный демон, восставший из могилы, чтобы обрушить наказание на виновных. Я был мертв! Я бы никогда не смог убить человека, бывшего моим другом. И он также погиб – нас с ним убил один и тот же человек – но она еще жила! Ха! И это представлялось мне неправильным – теперь она должна была умереть, причем в таких мучениях, от которых сама ее душа бы сжалась и высохла, и вверглась бы в дьявольское пламя адовой печи!

Мое воображение было наполнено подобными мыслями, когда я заглянул через кованую геральдическую решетку главных ворот виллы. Здесь же стоял Гуидо, несчастный негодяй, и тряс эти изогнутые железные прутья в бессильной ярости. Сюда, на мозаичную дорожку, он швырнул трясущегося старого слугу, который сообщил об отсутствии его предательницы. На этом самом месте он выкрикивал свои проклятия, которые, знал он это или нет, были проклятиями обреченного человека. Я был рад, что он их произнес, подобные пророчества нередко сбываются! Теперь, когда он уже умер, в моем сердце оставалось к нему лишь сострадание. Его одурачили и обманули, точно как и меня; и я чувствовал, что его дух, освободившись от тела, будет работать со мной за одно, в своем стремлении наказать ее.

Я шагал вокруг молчаливого дома, пока не оказался у маленькой калитки, что вела на аллею; я открыл ее и ступил на знакомую тропинку. Здесь я не появлялся с той самой роковой ночи, когда узнал о том, что меня предали. Какими же торжественными представали предо мною сосны, какими огромными, темными и мрачными! Ни одна ветка не качалась, ни один листок не трепетал. Холодная роса, едва подмороженная, сверкала на мху под моими ногами. Ни единый птичий голос не нарушал впечатляющей тишины утреннего лесного сна. Ни один яркий цветок не раскрыл еще своего волшебного плаща навстречу бризу; и все же повсюду витали тонкие ароматы – запах невидимых фиалок, фиолетовые глаза которых были все еще закрыты в дремоте.

Я любовался этим видом, как человек может созерцать то место, где когда-то был счастлив. Я сделал несколько шагов, затем остановился со странно забившимся сердцем. Какая-то тень упала на мою дорожку, заколебалась передо мной, остановилась на месте и неподвижно замерла. Я увидел, как она превратилась в фигуру мужчины, распростертого в мертвой тишине с легкой играющей улыбкой на губах, а также с глубокой раной прямо над сердцем, из которой кровь расползалась красным пятном, окрашивая траву, на которой он лежал. Преодолевая дикий ужас, охвативший меня при виде этого зрелища, я прыгнул вперед, и видение немедленно испарилось, оказавшись обычным обманом зрения – результатом моего переутомленного и взвинченного состояния. Я невольно задрожал от этой игры моего разгоряченного воображения; неужели я теперь вечно буду видеть Гуидо таким, даже в своих снах?

Внезапно радостные звенящие и дрожащие звуки прорвали тишину – дремавшие деревья проснулись, листья зашелестели, темные ветви задрожали, и травы подняли свои зеленые карликовые клинки. Колокола! И какие колокола! Звонкий мелодичный бой штурмовал воздух самым сладким красноречием, волны музыки, расходившиеся от него, внезапно доносились ветром и затем рассеивались тонким ломающимся эхом.

«Мир земле, благословение людям! Мир – земле – благословение – людям!» – казалось, повторяли они снова и снова, пока не начали причинять боль моим ушам. Мир! Что мне делать с миром и с благословением? Иисусова Месса ничему не могла меня научить. Я словно был оторван от всей человеческой жизни – изгой среди ее традиций и привязанностей, для меня не существовало больше ни любви, ни братства. Дрожавший колокольный перезвон сотрясал мои нервы. С чего бы этому дикому заблуждающемуся миру со всеми грешными людьми радоваться рождению Спасителя? Им, которые не заслуживали спасения! Я быстро повернулся прочь и яростно зашагал мимо величественных сосен, которые теперь действительно пробудились и, казалось, наблюдали за мной со строгим презрением, как будто говорили между собой: «С какой стати этот маленький человечек так мучает себя страстями, столь чуждыми нам в нашем неспешном разговоре со звездами?».

Я обрадовался, когда вновь оказался на большой дороге, и испытал бесконечное облегчение, когда услышал приближавшийся быстрый цокот копыт, грохот колес и когда увидел свою закрытую карету, запряженную породистыми арабскими скакунами. Я вышел к ней навстречу; кучер, завидев меня, немедленно спрыгнул, я приказал ему везти меня в Благовещенский монастырь и, поднявшись в карету, мы быстро помчались прочь.

Монастырь располагался, насколько я знал, где-то между Неаполем и Сорренто. Я думал, что это рядом с Кастелламаре, но он оказался в целых трех милях оттуда, так что поездка заняла два часа. Он находился на приличном расстоянии от главной дороги, откуда нужно было свернуть на объездной путь, которым из-за его ужасного состояния, очевидно, пользовались нечасто. Здание монастыря стояло в стороне от всех прочих деревень на большом открытом пространстве, и его окружала высокая каменная зубчатая стена. Розы густо карабкались между ее зубцов и почти скрывали их острые пики, из всего этого великолепного гнезда зеленой листвы тонкий шпиль монастырской колокольни возвышался к небу, как белый указующий перст. Мой кучер подъехал к тяжелым запертым воротам. Я вышел и приказал ему отогнать карету к главной гостинице Кастелламаре и ожидать меня там. Как только он уехал, я позвонил в дверной колокольчик. Небольшая калитка, вырезанная прямо в воротах, немедленно отворилась, и моему взору предстала очень древняя и некрасивая монахиня. Она низким голосом спросила, кого я здесь искал. Я вручил ей свою карточку и изложил свое желание увидеть графиню Романи, если это дозволит настоятельница. Пока я говорил, она с любопытством меня разглядывала: мои очки, я полагаю, вызвали ее интерес, ведь я вновь надел их, покинув сцену дуэли. Необходимость в их ношении оставалась у меня еще ненадолго. Рассмотрев меня в течение минуты или двух своими поблекшими старческими глазами, она с резким звуком захлопнула калитку перед моим носом и исчезла. Пока я ждал ее возвращения, послышался детский смех и легкие шаги, пробегавшие по каменной дорожке внутри.

«Фи на тебя, Рози! – произнес голосок девочки на французском. – Мать Маргарита будет очень тобою недовольна!»

«Замолчи, маленькая святоша! – закричал другой голос, еще более тонкий и серебристый. – Я хочу посмотреть, кто там! Я точно знаю, что это мужчина, потому что старушка мать Лаура покраснела!» И оба молодых голоса одновременно рассмеялись звонким смехом.

Затем послышался шаркающий звук шагов возвращавшейся старой монахини; очевидно, она поймала тех двух шутниц, кем бы они ни были, поскольку я услышал ее причитания, затем выговор, обращение ко всем святым – и все это на одном дыхании, когда она приказывала им оправляться внутрь дома и просить доброго маленького Иисуса простить их непослушание. Последовала тишина, затем задвижки и замки больших ворот медленно открылись, и меня впустили меня внутрь. Я снял шляпу, когда заходил, и шел далее с непокрытой головой через длинный холодный коридор, следуя за преподобной монахиней, которая больше на меня не смотрела, а только перебирала свои четки на ходу и не произнесла ни слова, пока не провела меня внутрь здания через высокий великолепный зал со священными изображениями и статуями, а затем – в большую, со вкусом обставленную комнату, из окон которой открывался прекрасный вид на окружающие земли. Здесь она просила меня сесть и ждать и, не поднимая глаз, сказала:

«Мать Маргарита вскоре выйдет к вам, синьор».

Я кивнул, и она выскользнула из комнаты так тихо, что я даже не услышал звука закрывшейся за ней двери. Оставшись один в этой, как я понял, комнате для приема гостей, я огляделся по сторонам с некоторым интересом и любопытством. Я прежде никогда не видел изнутри то, что называют образовательным женским монастырем. На стенах и на камине висело множество фотографий – девичьих портретов, некоторые из них не блистали красотой, а другие изображали красавиц; несомненно, все они были присланы монахиням в качестве подарка за прошедшие годы ученичества. Поднявшись со стула, я более пристально рассмотрел некоторые из них и уже собирался приступить к изучению репродукции изображения Девы Марии художника Мурильо, когда мое внимание привлекла вертикальная бархатная рамка, украшенная моим собственным гербом и диадемой. В ней красовался портрет моей жены в свадебном платье, который изображал ее в день замужества. Я поднес портрет к свету и с сомнением стал его разглядывать. Это была она – это худое, сказочного вида существо, одетое в легкий белый цвет и со свадебной фатой, отброшенной назад с ее уложенных волос и детского личика. И это она явилась причиной того, что жизни двух мужчин оказались принесены в жертву! С жестом отвращения я повесил рамку на ее прежнее место; едва я это сделал, как дверь тихо открылась и высокая женщина, одетая в складчатое платье бледно-синего цвета с лентой монахини и в головном уборе из прекрасного белого кашемира, стояла передо мной. Я приветствовал ее глубоким поклоном; она ответила самым незначительным наклоном головы. От ее внешности и манер исходило спокойствие и невозмутимость, и когда она говорила, ее бесцветные губы едва двигались, а дыхание нисколько не тревожило серебряного распятия, что лежало как блестящий знак отличия на ее спокойной груди. Ее голос, хоть и тихий, прозвучал исключительно ясно и проникновенно.

«Я обращаюсь к графу Олива?» – спросила она.

Я утвердительно кивнул. Она пристально посмотрела на меня: ее глаза были темными и блестящими, в которых все еще мерцали тлеющие огни многих побежденных страстей.

«Вы желаете видеть графиню Романи, которая временно здесь находится?»

«Если это удобно и не противоречит правилам…» – начал я.

Тень улыбки мелькнула на бледном и мудром лице монахини и почти сразу же испарилась.

«Вовсе нет, – отвечала она тем же ровным тоном. – Графиня Нина находится здесь по своему желанию и соблюдает строгий режим, но сегодня всеобщий праздник, и все правила несколько послаблены. Преподобная мать-настоятельница просила сообщить вам, что как раз сейчас начинается служба, а сама она уже в часовне. Если вы присоединитесь к богослужению, то графиня после него сможет вас принять».

Мне ничего не оставалось, как только принять это предложение, хотя на самом деле оно вызывало неприязнь. Я был не в настроении для священников и молитв; я капризно представил, насколько бы поразилась эта бесстрастная женщина, если бы только она могла знать, что за человека пригласила преклонить колени в святилище. Тем не менее я не высказал сопротивления, и она просила меня следовать за ней. Когда мы вышли из комнаты, я спросил:

«С графиней все в порядке?»

«Кажется, так, – повернулась ко мне мать Маргарита, – она с точностью выполняет все религиозные правила и не жалуется на усталость».

Теперь мы шли через холл. Я отважился на другой вопрос:

«Она была вашей любимой ученицей, полагаю?»

Монахиня повернула ко мне свое бесстрастное лицо с выражением удивления и недовольства.

«У меня нет любимчиков, – отвечала она холодным тоном. – Все дети, обучающиеся здесь, получают мое внимание и заботу в равной степени».

Я пробормотал извинения и добавил с вымученной улыбкой:

«Простите мою кажущуюся настойчивость, но я, как будущий муж этой леди, которая воспитывалась под вашим присмотром, естественно интересуюсь всем, что ее касается».

И снова изучающий взгляд подвижницы остановился на мне, и она слегка вздохнула.

«Я осведомлена о вашей помолвке, – сказала она с некоторой болью в голосе. – Нина Романи принадлежит миру и следует его правилам. Конечно, замужество является естественным воплощением судьбы большинства девушек, сравнительно немногие из них находят свое призвание в служении Христу. Поэтому, когда Нина вышла замуж за уважаемого графа Романи, о ком всегда звучали прекрасные отзывы, мы все очень радовались, чувствуя, что ее будущее находилось в безопасности в руках доброго и мудрого защитника. Пусть душа его покоится с миром! Однако ее второй брак стал для меня неожиданностью и тем, что моя совесть не позволяет мне воспринимать с одобрением. Вы видите, что я с вами совершенно откровенна».

«Для меня это честь, мадам! – сказал я искренне, ощущая истинное уважение к этой суровой и одновременно терпеливой женщине. – И все же, хотя в целом вы можете выдвинуть немало объективных возражений против этого, но второй брак, я полагаю, в случае с графиней Романи является практически необходимостью. Она ведь абсолютно не имеет покровителя, будучи столь молодой и прекрасной!»

Глаза монахини стали торжественными и почти жалобными.

«Такая красота – это проклятие, – ответила она с ударением, – роковое, страшное проклятие! Как ребенка – она сделала ее своенравной. И как женщину – она все еще поддерживает ее таковой. Довольно об этом, синьор! – и она наклонила голову. – Простите мою прямоту в разговоре. Все остальные уверены, что я желаю счастья вам обоим».

К этому времени мы уже подошли к двери в часовню, из-за которой долетали звуки органа, источавшего триумфальные мелодии. Преподобная Маргарита опустила пальцы в святую воду и, осенив себя крестом, указала мне на скамью у задней стены церкви, которую дозволялось занять постороннему. Я уселся и смотрел с истинным спокойствием и восхищением на живописную мессу передо мной. Здесь был блеск мерцавших огней, цветы и их аромат. Здесь стояли молчаливые ряды монахинь, одетых в синие мантии и в белых монашеских шляпах, приклонившие колени и полностью погрузившиеся в молитву. Позади них – несколько рядов молодых фигур в черном, чьи склоненные головы полностью скрывались под завесами из летящего белого муслина. Далее за ними стояла маленькая фигура, завернутая в тяжелые траурные одежды; ее вуаль была черна, хотя и не слишком толста, так что я мог различить блеск ее золотых волос – это была моя жена, я это знал. Чистый ангел! Какой набожной она выглядела! Я улыбнулся с тоскливым презрением, когда на нее смотрел, и проклял ее снова во имя человека, которого убил. И над всем этим окруженный блеском золотых лучей и драгоценных камней сам Господь сиял ярко, как свет утренней звезды. Величественная служба продолжалась, органная музыка раздавалась в церкви, словно сильный ветер, пытавшийся обрести свободу, но среди всего этого я сидел, как в темном кошмаре, едва видя, едва чувствуя, – застывший и холодный как кусок мрамора. Густой уверенный голос одной и монахинь хора, выводивший гимн «Агнец Божий», подтолкнул меня к холодному удивлению. «Принявший на себя грехи мира». Нет! Нет! Бывают грехи, которые невозможно изъять – это грехи неверной женщины, маленькие «прегрешения», как их называют в наши дни, поскольку мы стали слишком терпимы к некоторым вещам и в то же время очень строги – к другим. Мы отправляем в тюрьму жалкого негодяя, укравшего пять франков из нашего кармана, но хитрый вор в женском обличье, который крадет нашу честь, наше имя и достойное положение среди наших друзей, уходит почти безнаказанным; она не может быть брошена в тюрьму или принуждена к тяжелому труду – только не она! Очень жаль, что Христос не оставил нам никаких инструкций относительно того, что нам делать с такими женщинами: не с раскаявшейся Магдалиной, а с теми бестиями, чьи уста полны обмана, даже когда они притворяются молящимися; с теми, кто был способен искушать даже священника, пришедшего принять их последнюю исповедь; с теми, кто даже разыграл бы раскаяние во лжи на самом смертном одре, лишь бы только хорошо выглядеть. Что мы можем сделать с подобными дьяволицами? Немало говорят в последнее время о несправедливости к женщинам со стороны мужчин; неужели никто не осмелится взглянуть на обратную сторону этого вопроса? Мы, сильный пол, в этом слабы – мы слишком галантны. Когда женщина полагается на наше милосердие, мы спасаем ее и храним молчание. Даже под пыткой мы не выдаем ее секретов, поскольку что-то удерживает нас от предательства. Я не представляю, что это может быть, вероятно, это память о наших матерях. Как бы там ни было, но я уверен, что многие мужчины предпочтут принять позор на себя, чем позволить женщине утратить честь. Но близится время, когда это наше глупое благородство вымрет. Все изменится! Когда однажды наши тугие мужские мозги осознают новую идею, что женщина по своему собственному желанию и выбору утратила все притязания на уважение и целомудрие, – мы совершим свою месть. Мы с трудом меняем традиции наших предков, но, несомненно, вскоре мы сумеем подавить последнюю искру рыцарства, еще остающуюся в нас по отношению к женскому полу, поскольку это, очевидно, и есть та точка, к которой женщина и желает нас привести. Мы встретимся с ней на узкой платформе под названием «равенство», за которое они так борются, и станем обращаться с ними с решительной и беспристрастной фамильярностью, которой они так страстно желают!

Поглощенный мыслями, я не заметил, как закончилась служба. Чья-то рука прикоснулась ко мне и, взглянув вверх, я увидел преподобную Маргариту, которая прошептала:

«Следуйте за мной, если угодно».

Я поднялся и подчинился механически. Позади церковной двери она произнесла:

«Прошу простить меня за то, что вас тороплю, но посетителям не дозволяется видеть, как монахини и ученики выходят».

Я кивнул и продолжал идти позади нее. С трудом подбирая слова, я спросил:

«Много ли у вас учениц на этих праздниках?»

«Всего четырнадцать, – отвечала она, – и все они – еще дети, чьи родители далеко уехали. Бедняжки!» И строгие черты лица монахини сменились нежностью, когда она говорила: «Мы делаем все, что можем, чтобы дать им счастье, но на самом деле они одиноки. Обычно у нас пятьдесят или шестьдесят молодых девушек здесь, помимо дневных школьников».

«Большая ответственность», – заметил я.

«В самом деле, огромная! – кивнула она. – Можно сказать, ужасная. Столь многое в будущей жизни женщины зависит от раннего воспитания, которое она получает. Мы делаем все, что можем, но порой даже наши крайние усилия пропадают впустую; зло вползает в душу, и мы не знаем откуда, какие-то неожиданные ошибки портят человека, которым мы восхищались, и нередко мы разочаровываемся в самых многообещающих учениках. Увы! В этом мире не существует ничего идеального».

Говоря таким образом, она проводила меня в маленькую уютную комнатку, где было много книг и мягкие ковры.

«Это одна из наших библиотек, – объяснила она. – Графиня примет вас здесь, поскольку в гостиной вас могут побеспокоить другие посетители. Простите, – и в ее проницательном взгляде отразилось некое сострадание, – но вы выглядите не очень хорошо. Могу я предложить вам немного вина?»

Я отказался от этого предложения с многочисленными извинениями и уверил ее, что со мной все было отлично. Она сомневалась в этом, но наконец сказала озабоченно:

«Я надеюсь, что вы не обижены моим замечанием, касающимся вашей женитьбы на Нине Романи? Боюсь, я была слишком откровенна».

«Вовсе нет, мадам, – отвечал я со всей возможной искренностью. – Ничто не делает мне такого удовольствия, как честно высказанное мнение. Я так привык слышать обман…» Здесь я оборвал свою фразу и поспешно добавил: «Прошу, не подумайте, что у меня сложилось о вас неверное представление».

Она, казалось, обрадовалась и улыбнулась этой своей скрытной улыбкой, сказав:

«Несомненно, вы в нетерпении, синьор. Нина придет прямо к вам», – и с кратким прощальным жестом она ушла.

Определенно, она была доброй женщиной, и я смутно гадал о ее прошлой жизни, о том прошлом, которое она навсегда похоронила под тысячей молитв. Какой она была в молодости, до того как заперла себя в монастырских стенах, до того как наложила распятие на свое сердце, словно печать? Могла ли она также ловить мужские души в ловушку, мучая их обманом? Я полагал, что нет, – ее вид выражал чистоту и искренность; и все же, кто может быть уверен? Глаза Нины ведь тоже умели выглядеть так, будто в них сосредоточена сама душа истины. Прошло несколько минут. Я услышал звонкие детские голоса, поющие в соседней комнате:

«Пришел ли маленький Иисус?

Этот прекрасный розовый бутон,

Что цветет, – нежно любимый ребенок

В сердце нашей Пречистой Девы Марии».

Затем послышался мягкий шелест шелковых одежд, дверь отворилась, и вошла моя жена.

Глава 27

Она приблизилась, покачиваясь, со своей обычной грацией пантеры, ее красные губы произнесли с чарующей улыбкой:

«Как хорошо, что вы приехали! – начала она, простирая ко мне обе руки, словно приглашала в свои объятия. – И особенно в это Рождественское утро!» Она остановилась и, заметив, что я не двигался и не говорил, она оглядела меня с некоторой тревогой. «В чем дело? – спросила она слабым голосом. – Что-нибудь случилось?»

Я посмотрел на нее и заметил, что она испытала внезапный страх. Я не пытался ее утешить, а просто подвинул к ней стул.

«Присядьте, – сказал я серьезно. – Я принес плохие новости».

Она уселась на стул, как будто спокойная, и смотрела на меня напуганными глазами. Ее трясло. Внимательно глядя на нее, я отметил все эти внешние признаки трепета с глубоким удовольствием. Я точно знал, что творилось у нее в уме. Великий страх терзал ее – страх перед тем, что я обнаружил ее предательство. Так оно и было на самом деле, но время объявить об этом еще не пришло. А пока она страдала, сильно мучилась этим грызущим ужасом и подозрениями, пожиравшими ее душу. Я ничего не говорил, я ждал, чтобы она начала первой. Спустя немного времени, в течение которого ее щеки потеряли свой нежный румянец, она произнесла с вымученной улыбкой:

«Плохие новости? Вы меня удивили! Что же это может быть? Что-нибудь дурное, связанное с Гуидо? Вы виделись с ним?»

«Да, я с ним виделся, – отвечал я тем же сухим и серьезным тоном. – Я только что от него. Он послал вам вот это». И я протянул ей бриллиантовое кольцо, которое снял с пальца мертвеца.

Теперь она побледнела еще сильнее. Все сияние цвета ее лица превратилось в тот момент в ужасную изможденность. Она взяла кольцо заметно дрожавшими ледяными пальцами. Теперь она уже не пыталась улыбаться. Она резко и глубоко вздохнула, посчитав, что я все знал. Я снова молчал. Она глядела на бриллиант с диким выражением.

«Я не совсем понимаю, – пробормотала она жалобно. – Я отдала это ему в память о погибшем друге, моем муже, зачем же он вернул его?»

Мучимая совестью преступница! Я изучал ее с мрачным интересом, но ничего не отвечал. Вдруг она взглянула на меня полными слез глазами.

«Отчего вы столь холодный и отстраненный, Чезаре? – захныкала она умоляюще. – Не стойте же, как мрачный страж, поцелуйте меня и расскажите наконец, что произошло».

Поцеловать ее! Так скоро после того, как я целовал руку ее погибшего любовника! Нет, я не мог и не стал бы. Я продолжал стоять на месте в неподвижном молчании. Она снова взглянула на меня очень скромно и опять захныкала:

«Ах, вы разве меня не любите? – бормотала она. – Вы бы не были таким строгим и молчаливым, если бы меня любили! Если у вас в самом деле есть какие-то плохие новости, то вам следовало бы рассказать мне обо всем мягко и любезно. Я думала, что вы всегда будете стараться облегчить мои страдания…»

«Это я и пытаюсь сделать, мадам, – сказал я, прерывая ее жалобы. – Из ваших собственных слов я заключил, что ваш приемный брат Гуидо Феррари сделался для вас неприятным. Я пообещал, что усмирю его, и вы помните это! Я сдержал свое слово. Он успокоился – навсегда!»

Она вздрогнула.

«Успокоился? Как? Вы имеете в виду…»

Я сдвинулся со своего места позади ее стула и стоял так чтобы видеть ее лицо, когда говорил:

«Я имею в виду, что он мертв».

Она издала слабый вскрик, выражавший не сожаление, а удивление.

«Мертв! – воскликнула она. – Это невозможно! Мертв! Вы его убили?»

Я серьезно покачал головой: «Я убил его, да! Но в открытом поединке, при свидетелях. Прошлой ночью он очень серьезно меня оскорбил; дуэль произошла этим утром. Мы простили друг друга перед тем, как он умер».

Она внимательно слушала, небольшой румянец вернулся на ее щеки.

«Каким образом он вас оскорбил?» – спросила она тихим голосом.

Я рассказал ей все вкратце. Она все еще выглядела взволнованной.

«Он упоминал мое имя?» – спросила она.

Я взглянул в ее лицо с глубоким презрением. Она боялась, что умирающий мог в чем-то мне признаться! Я ответил:

«Нет, не после ссоры. Но я слышал, что он приходил на виллу, чтобы убить вас! И, не найдя там, он вас только проклял».

Она с облегчением вздохнула, подумав, что теперь была в безопасности!

Ее красные губы разошлись в жестокой улыбке.

«Какой дурной тон! – проговорила он с холодностью. – С чего бы ему меня проклинать, не понимаю! Я всегда была к нему добра, даже слишком добра!»

В самом деле, очень добра! Настолько добра, чтобы почувствовать себя довольной, когда объект ее доброты оказался мертв! А она была довольна! Я видел это в убийственном блеске ее глаз.

«Вам его не жаль?» – спросил я с притворным удивлением.

«Жаль? Вовсе нет! С чего бы? Он был очень приятным другом, пока мой муж оставался в живых, чтобы держать его в узде, но после смерти моего бедного Фабио его поведение со мной стало просто невыносимым».

Осторожнее, прекрасная лицемерка! Осторожнее! Берегись, чтобы пальцы «бедного Фабио» внезапно не свернули твою тонкую шейку одним резким смертоносным движением! Один Бог знает, каким усилием я удержал свои руки в тот момент! Потому что любая пресмыкающаяся тварь на земле имела больше сочувствия, чем эта негодяйка, на которой я женился! Даже ради Гуидо – таковы бывают бессознательные порывы человеческого сердца – я мог бы убить ее тогда. Но я обуздал свою ярость; я успокоил голос и сказал: «Значит, я ошибался? Я полагал, что вы будете в глубоком горе, что моя новость вас страшно потрясет и разозлит, отсюда была моя серьезность и напускная холодность. Но, кажется, я все сделал правильно?»

Она подпрыгнула со стула, как довольный ребенок, и обвила руками мою шею.

«Вы – такой храбрец! Вы храбрец! – восклицала она с явным преувеличением. – Вы не могли поступить иначе! Он оскорбил вас – и вы убили его. Это было правильно! Я больше всего люблю вас за то, что вы – человек чести!»

Я посмотрел на нее свысока с ненавистью и отвращением. Ужас! И это самое слово прозвучало из ее уст. Она не заметила выражения моего лица, будучи поглощенной своей ролью, как прекрасная актриса.

«Так значит, вы были печальны и сердиты из-за того, что боялись меня огорчить! Бедный Чезаре! – сказала она с детской капризной интонацией, которая у нее столь хорошо получалась. – Но теперь, когда вы видите меня счастливой, вы вернете свое веселое настроение? Да? Подумайте о том, как сильно я вас люблю, и как мы будем счастливы вместе! И знаете, вы подарили мне такие прекрасные драгоценности, да так много, что я едва смею предложить вам такой пустяк, как это; но поскольку он действительно принадлежал Фабио, а до этого – отцу Фабио, которого вы знали, я думаю, что именно вам следует им владеть. Вы ведь возьмете его и будете носить ради меня?» – и она надела на мой палец бриллиантовый перстень – мое собственное кольцо!

Я чуть было не рассмеялся вслух! Однако я серьезно поклонился ей, когда его принимал.

«Только в качестве доказательства ваших чувств, моя дорогая! – сказал я. – Хотя у меня оно связано с ужасными воспоминаниями. Я ведь снял его с руки Феррари, когда…»

«О да, я понимаю! – она перебила меня с небольшим содроганием. – Для вас, вероятно, стало серьезным испытанием видеть его смерть. Полагаю, что все мертвецы выглядят зловеще – подобное зрелище очень расстраивает нервы! Я помню, когда была еще школьницей здесь, они могли привести меня к умершей монахине; это всегда пугало меня, и я болела по нескольку дней. Так что я вполне понимаю ваши чувства. Но вы должны попытаться забыть об этом. Дуэли – вполне обычное явление в конце концов!»

«Вполне, – отвечал я механически, все еще видя перед собой бесстрастное, повернутое кверху лицо, застывшие глаза и раздуваемые ветром волосы, – но не всегда они заканчиваются столь печально. Результат этого поединка вынуждает меня покинуть Неаполь на несколько дней. Я уезжаю в Авеллино сегодня же».

«В Авеллино? – воскликнула она с любопытством. – О, я отлично знаю этот город. Я однажды побывала там с Фабио, когда была замужем».

«И вы были счастливы там?» – спросил я холодным тоном.

Я помнил о том времени – о периоде такой беспричинной, глупой радости!

«Счастлива? О да! Все было мне в новинку тогда. Было прекрасно чувствовать себя хозяйкой своей судьбы, и я была так рада вырваться из монастыря».

«Я думал, что вы любите монахинь?» – сказал я.

«Некоторых из них – да. Мать-настоятельница – прекрасная добрая женщина. Но вот мать Маргарита – наместница, как ее называют, и как раз та, которая вас встретила, – о, я ее ненавижу!»

«В самом деле! И почему?»

Красные губки слегка искривились.

«Потому что она такая хитрая и тихая. Некоторые дети здесь обожают ее, но им же нужно кого-то любить, понимаете», – и она весело рассмеялась.

«Нужно?»

Я задал вопрос автоматически, просто для того, чтобы хоть что-то сказать.

«Ну конечно же, нужно, – отвечала она весело. – Глупенький Чезаре! Девочки часто притворяются, что кого-то любят, они лишь стараются, чтобы монахини не прознали об их игре. Это весьма забавно. С тех пор как я здесь, они, что называется, без ума от меня. Дарят мне цветы, гоняются за мной в саду, а иногда даже целуют мое платье и зовут меня всяческими нежными именами. Я позволяю им все это, потому что это раздражает мадам Наместницу, но, конечно же, это очень глупо».

Я промолчал. Я думал над тем, что это за проклятие – необходимость любить. Яд этой любви обязательно найдет дорогу к сердцам детей – к этим маленьким существам, запертым в стенах нелюдимого монастыря и охраняемым добросовестной заботой святых женщин.

«А монахини? – сказал я, произнося вслух часть моих мыслей. – Как же они обходятся без любви и романтики?»

Маленькая злая улыбка, блестящая и презрительная, сверкнула в ее глазах.

«А всегда ли они обходятся без любви и романтики? – спросила она несколько лениво. – А как же Абеляр и Элоиза[12] или Фра Липпи[13]?

Задетый чем-то в ее тоне, я обхватил ее вокруг талии и крепко держал, когда проговорил с некоторой строгостью:

«А вы? Возможно ли, чтобы вы увлеклись или нашли интерес в созерцании незаконной и постыдной страсти, отвечайте мне?»

Она вовремя взяла себя в руки; ее нежные веки скромно опустились.

«Только не я! – ответила она серьезным добродетельным тоном. – Как вы могли такое подумать? По-моему нет ничего ужаснее обмана, из него никогда не выходит ничего хорошего».

Я выпустил ее из своих объятий.

«Вы правы, – ответил я спокойно. – Я рад, что у вас нет заблуждений на этот счет! Я всегда ненавидел ложь!»

«И я тоже! – уверенно доложила она с дружелюбным и открытым взглядом. – Я нередко удивляюсь, почему люди врут? Ведь они непременно будут уличены!»

Я покрепче сжал губы, чтобы сдержать жестокие обвинения, которые уже висели на языке. Зачем мне было проклинать актрису или ее игру, если занавес упал бы тогда на нас обоих? Я сменил тему разговора.

«Как долго вы еще намереваетесь оставаться в монастыре? – спросил я. – Теперь ничто не мешает вам вернуться в Неаполь».

Она подумала с минуту, прежде чем ответила:

«Я сказала наставницам, что приехала на неделю. И лучше я останусь здесь, пока этот срок не истечет. Но не дольше, потому что если Гуидо действительно умер, то мое присутствие будет необходимо в городе».

«Неужели! Могу я узнать причину?»

Она рассмеялась немного натянуто.

«Просто чтобы подтвердить его завещание, – был ответ. – Перед отъездом в Рим он оставил его у меня на сохранение».

Меня осенила одна мысль.

«А в чем оно заключается?» – спросил я.

«Его воля объявляет меня владелицей всей его собственности!» – провозгласила она с видом злорадного триумфа.

Несчастный Гуидо! Какое доверие он оказывал этой низменной, корыстной, бессердечной женщине! Он любил ее так же, как любил и я, – ее, которая была недостойна этой любви! Я взял под контроль свои нараставшие эмоции и просто сказал серьезным тоном:

«Поздравляю вас! Вы позволите мне взглянуть на этот документ?»

«Конечно, я могу показать его вам прямо сейчас. Он у меня с собой, – и она достала из кармана папку из выделанной кожи и, открыв ее, вручила мне запечатанный конверт. «Сломайте печать! – добавила она с детским нетерпением. – Документ запечатали уже после того, как я его прочитала».

Неверной рукой и с болью в сердце я раскрыл конверт. Внутри оказалось, как она и сказала, завещание, оформленное по всем правилам, подписанное и заверенное и гласившее, что Феррари безусловно оставляет все свое имущество «Нине, графине Романи, в Неаполе». Я прочел это и возвратил ей.

«Должно быть, он вас любил!» – сказал я.

Она засмеялась.

«Конечно же, – сказала она легкомысленно. – Но меня многие любят – это не новость; я привыкла быть любимой. Но знаете, – продолжала она, вновь возвращаясь к завещанию, – здесь сказано: „все, чем владеет на момент своей смерти“; это включает и все деньги, полученные им от дяди из Рима, верно?»

Я кивнул, будучи не в силах отвечать.

«Так я и думала, – пробормотала она злорадно, обращаясь больше к самой себе, чем ко мне. – И у меня есть право читать все его письма и бумаги». Здесь она резко замолчала, оборвав свою речь.

Я ее понял. Она захотела вернуть обратно свои собственные письма к мертвецу, чтобы их любовная связь не выплыла наружу каким-то случайным образом, к которому она оказалась бы не готова. Хитрая дьяволица! Я уже почти радовался тому, что она продемонстрировала мне, насколько глубоко погрязла в пошлости и мерзости. В случае с ней не могло быть и речи о жалости или прощении. Если бы все пытки, изобретенные дикарями и инквизиторами, могли одновременно обрушиться на нее, то даже такое наказание оказалось бы недостаточным за все ее преступления – преступления, за которые, заметьте, закон не предлагает иного воздаяния, кроме развода. Утомленный этой гадкой комедией я взглянул на часы.

«Настало время мне уезжать, – сказал я кратко и со своей обычной учтивостью. – Время летит столь незаметно в вашей очаровательной компании! Но мне еще необходимо дойти до Кастелламаре, догнать там свою карету и уладить еще немало дел перед вечерним отъездом. По возвращении из Авеллино, будете ли вы рады меня видеть?»

«Вы знаете, что да, – она повернулась, положив голову мне на плечо, пока ради простого приличия я был вынужден держать ее в полуобъятиях. – Я только мечтаю, чтобы вы не уехали навсегда. Дорогой мой, не покидайте меня надолго – я буду очень несчастна, пока вы не вернетесь!»

«Разлука укрепляет любовь, как говорят, – заметил я с вымученной улыбкой. – Пусть так и будет в нашем случае. Прощайте, моя дорогая! Молитесь за меня; я полагаю, что вы очень много молитесь здесь?»

«О да! – отвечала она наивно. – Здесь больше и делать нечего!»

Я взял ее ручку в свои, обручальное кольцо на ее пальце и бриллиантовый перстень – на моем блеснули на свету, как скрестившиеся мечи.

«Тогда молитесь, – сказал я, – штурмуйте небесные врата сладкоголосым ходатайством об упокоении бедной души Феррари! Помните, что он вас любил, хоть и не взаимно! Из-за вас он поссорился со мною, своим лучшим другом, и ради вас он погиб! Молитесь за него, кто знает, – и я заговорил с пугающей серьезностью, – кто знает, не рядом ли с нами сейчас стоит его слишком поспешно отлетевший дух, слушая наши голоса, видя наши взгляды?»

Она слегка задрожала, и ее ручка похолодела в моей.

«Да-да, – продолжал я спокойнее, – вы не должны забывать о нем молиться – он был еще молод и не готов к смерти».

Мои слова возымели некое подобие желаемого эффекта, поскольку ее уже подготовленная речь провалилась, и она как бы находилась в поисках подходящего ответа и не находила его. Я все еще держал ее руки.

«Пообещайте мне! – продолжал я. – Молиться в то же время и о вашем покойном муже! Он и бедный Феррари были близкими друзьями, как вы знаете; с вашей стороны было бы весьма благородно соединить их имена в одной молитве, обращенной к Тому, от Кого не спрятаться, и Кто безошибочно знает искренность ваших намерений. Вы сделаете это ради меня?»

Она улыбнулась натянутой слабой улыбкой.

«Конечно сделаю, – был тихий ответ. – Обещаю вам».

Я отпустил ее руки, оставшись доволен. Если она осмелится молиться таким образом, то я знал, что этим она заслужит двойное наказание Небес, – я ведь уже помышлял о ее загробной участи! Простая физическая смерть лишь отчасти меня удовлетворит, я желал абсолютного уничтожения ее души. Я поклялся себе в том, что она никогда не раскается; у нее не останется ни единого шанса на то, чтобы сбросить кожу ее подлости, подобно змее, и облачиться в невинность, осмеливаясь просить позволения вступить в Вечные сады Рая, куда ушла моя маленькая дочка, – никогда, никогда! Никакая церковь ее не спасет, ни один священник не освободит от грехов – только не пока я жив!

Она наблюдала, как я застегивал пальто и начинал натягивать перчатки.

«Вы уже уходите?» – спросила она несколько застенчиво.

«Да, сейчас я ухожу, моя дорогая, – сказал я. – Что с вами? Отчего вы так побледнели?» Поскольку и впрямь вся краска внезапно сошла с ее лица.

«Покажите мне вашу руку еще раз, – потребовала она с болезненным нетерпением. – Ту руку, на которую я надела кольцо!»

С готовностью улыбаясь, я вытащил руку из перчатки, которую только что надел.

«Что за странная фантазия вас посетила теперь, красавица?» – спросил я игриво.

Она не ответила, а взяла мою руку и внимательно и долго изучала ее. Затем подняла глаза, ее губы нервно подергивались, и она засмеялась несколько жестоким и безрадостным смехом.

«Ваша рука, – пробормотала она бессвязно, – с этим перстнем на ней выглядит в точности, как у Фабио!»

И прежде чем я успел сказать хоть слово, она разразилась буйной истерикой – рыданиями, всхлипами и смехом, смешавшимися в диком и беспричинном безумии, которое обычно полностью деморализует мужчину, если он к нему не привык. Я позвонил в колокольчик, чтобы вызвать помощь; келейница ответила на мой зов и, видя состояние Нины, выбежала за стаканом воды и чтобы позвать мадам Наместницу. Эта последняя вошла своим тихим шагом и с прямой спиной, оценила ситуацию, отпустила келейницу и, взяв в свои руки стакан воды, побрызгала лоб необычной пациентки и силой заставила ее выпить несколько капель воды. Затем, повернувшись ко мне, она с достоинством спросила меня о причинах такого эмоционального взрыва.

«Я действительно не могу ответить на этот вопрос, мадам, – сказал я с видом озабоченного беспокойства. – Конечно, я рассказал графине о неожиданной смерти ее друга, но она восприняла эту новость с образцовым смирением. Обстоятельство, которое представляется мне причиной столь сильного расстройства – это то, что она увидела или сказала, что увидела, сходство между моей рукой и рукой ее покойного мужа. Мне это представляется абсурдным, но я не могу поручиться за капризное женское воображение».

И я пожал плечами, как будто был раздражен и терял терпение.

На бледном серьезном лице монахини теперь мелькала улыбка, в которой определенно было нечто саркастическое.

«Это все от избытка чувствительности ее нежного сердца, знаете ли! – сказала она своим ледяным, бесстрастным тоном, в котором мне послышался некий совсем иной смысл, чем тот, что выражали сказанные слова. – Мы не можем, вероятно, понять чрезвычайной тонкости ее чувств и мы не в состоянии воздать им должное уважение».

Здесь Нина открыла глаза и посмотрела на нас жалобным взглядом, в то время как ее грудь вздымалась глубокими, длинными вздохами, которые явились заключительными аккордами Сонаты Истерия.

«Вам лучше, я надеюсь? – продолжила монахиня без всякой симпатии в монотонном голосе, обращаясь к ней с некоторой сдержанностью. – Вы сильно напугали графа Олива».

«Мне очень жаль…» – начала Нина слабым голоском.

Я поспешил к ней.

«Умоляю, не говорите об этом! – затараторил я, изображая пылкого влюбленного. – Я весьма сожалею, что мне не посчастливилось явиться обладателем таких же рук, как были у вашего покойного мужа! Уверяю вас, я очень об этом сожалею. Вы сможете простить меня?»

Она быстро приходила в себя и, очевидно, начинала осознавать, что повела себя несколько глупо. Она улыбнулась слабой бледной улыбкой, но сохраняла очень напуганный, взволнованный и болезненный вид. Она медленно и лениво поднялась со стула.

«Думаю, мне лучше пойти в свою комнату, – сказала она, не глядя на мать Маргариту, которая несколько отстранилась и стояла очень прямо и с неподвижным лицом, и ее серебряное распятие холодно сияло на спокойной груди.

«До свиданья, Чезаре! Пожалуйста, простите мою глупость и напишите мне из Авеллино».

Я взял ее протянутую руку и, наклонившись к ней, нежно коснулся губами. Она повернулась к двери, когда внезапная вредоносная идея, казалось, зародилась в ее уме. Она взглянула на мадам Наместницу и вернулась ко мне.

«Адьос, любовь моя! – сказала она восторженно и, забросив руки вокруг моей шеи, она поцеловала меня почти неистово.

Затем она кинула злорадный взгляд на монахиню, которая опустила глаза настолько, что они казались совсем закрытыми, и, разразившись низким звонким смехом, махнула мне рукой и покинула комнату.

Я был несколько смущен. Внезапность и горячность ее ласк явились, как я знал, обычным обезьяньим трюком, показанным для того, чтобы задеть религиозные чувства матери Маргариты. Я не знал, что сказать этой статной женщине, что стояла напротив меня с опущенным взором и губами, которые молча двигались, будто в молитве. Как только дверь закрылась за моей женой, монахиня подняла глаза; легкий румянец коснулся ее бледных щек и, к моему удивлению, на ее темных ресницах заблестели слезы.

«Мадам, – начал я искренне, – я вас уверяю…»

«Ничего не говорите, синьор, – прервала она меня легким примирительным жестом. – Это совсем ни к чему. Дразнить затворницу – вполне обычное развлечение молодых светских девушек и женщин. Я к этому привыкла, хотя и чувствую жестокость этого больше, чем должна была бы. Леди вроде графини Романи полагают, что мы – могилы женственности, опустошенные и вычищенные в меру наших способностей, настолько, чтобы в нас лучше вмещалось тело распятого Христа; эти известные дамы воображают, что мы несведущи ни в чем, что знают они, что мы не можем понять любви, нежности и страсти. Они никогда не задумываются – с чего бы им? – что и у каждой из нас есть своя история, которая, возможно, заставила бы ангелов рыдать от жалости! Даже я…» И она отчаянно вздохнула, а затем, вдруг собравшись, продолжила прохладным тоном: «Правила нашего монастыря, синьор, не позволяют посетителям задерживаться долее, чем на один час, и он уже истек. Я позову сестру, чтобы вас проводили».

«Подождите минуту, мадам, – сказал я, чувствуя, что должен сделать попытку оправдать поведение Нины, чтобы следовать своей роли до конца. – Позвольте мне сказать! Моя невеста очень молода и легкомысленна. Я уверен, что ее невинная нежность, проявленная ко мне, не имела под собой цели обидеть вас».

Монахиня взглянула на меня – ее глаза сверкнули презрением.

«Вы полагаете, что это явилось следствием ее страсти к вам, синьор? Весьма естественное предположение и мне жаль, что я вас отрезвила».

Она остановилась на секунду и затем подытожила:

«Вы кажетесь честным человеком, возможно, вы предназначены для спасения Нины; я бы даже больше сказала, хотя мудрее было бы промолчать. Если вы ее любите – не льстите ей, ее безграничное тщеславие погубит ее. Строгая мудрая властная рука ей поможет, вероятно, но кто знает?» Она замешкалась и вздохнула, затем любезно добавила: «Прощайте, синьор! Благословляю вас!» – и, осенив меня крестом, когда я почтительно наклонил голову, чтобы взять ее благословение, она бесшумно вышла из комнаты.

Секунду спустя хромая престарелая привратница вошла, чтобы проводить меня до ворот. Когда я шел назад по каменному коридору, боковая дверь слегка приоткрылась, и два молоденьких личика уставились на меня. Я сразу же заметил их смеющиеся яркие глаза и услышал, как приглушенный голос сказал: «О! Это старый отец!» – и тогда моя проводница, хоть и хромая, но не слепая, заметила открывшуюся дверь и захлопнула ее гневным толчком, который, однако, не остановил звонкого веселья, что эхом докатилось изнутри. Дойдя до ворот, я повернулся к моей почтенной спутнице и, положив четыре двадцатифранковых купюры на ее трясущуюся ладонь, я сказал:

«Передайте это матери-настоятельнице от меня и попросите отслужить завтра панихиду в часовне за упокой души человека, чье имя написано вот здесь».

И я дал ей визитную карточку Гуидо Феррари, прибавив более тихим и торжественным голосом:

«Он встретил внезапную и неожиданную смерть. По вашему милосердию помолитесь также и за человека, который его убил!»

Старуха выглядела пораженной и набожно перекрестилась, но пообещала, что моя просьба будет выполнена; я простился с ней и вышел наружу, а тяжелые ворота захлопнулись за мной с унылым лязгом. Я прошел вперед несколько ярдов, а затем остановился, оглянувшись. Каким мирным местом казался монастырь; каким тихим и надежным убежищем с этими белыми Назаретскими розами, покрывавшими древние серые стены! И все же, внутри них находились проклятия во плоти в образе девочек, подраставших, чтобы стать женщинами; женщинами, для которых вся забота, строгое обучение и любовь монахинь оставались бесполезны; женщины, которые выносили даже из этой обители святости подлый характер и животные страсти и которые в последствие вели презренную и лицемерную жизнь, преподнося всю строгость своего раннего образования в качестве доказательства их безупречной невинности и благодетельности! Какой урок был усвоен такими женщинами из ежедневного примерного поведения монахинь, которые умертвляли свою плоть, постились, молились и плакали? Абсолютно никакого – ничего, кроме насмешек и презрения. Для девушки в расцвете юности и красоты жизнь монахини представляется смешной. «Бедные монахини! – говорит она со смехом. – Они такие несведущие. Их время прошло – мое еще не настало». Немногие, очень немногие из тысяч молодых женщин, которые оставляют арену своих тихих школьных лет ради круговерти светского общества, научаются принимать жизнь всерьез, любить искренне, неподдельно сожалеть. Для большинства из них жизнь – это огромное ателье или магазин женских шляпок; любовь – это вопрос денег и бриллиантов; горе – торжественный подсчет дней траурного периода, который считается приличным или модным. И ради таких женщин мы, мужчины, работаем до тех пор, пока наши волосы не поседеют, а спины не согнуться тяжким трудом; мы работаем, пока вся радость и интерес к жизни не уходят, а что мы получаем взамен? Редко – счастье, часто – измену. Смешно? В действительности, мы должны быть довольны, если бываем всего лишь высмеяны и отодвинуты на второе место в собственных домах; наши жены называют это «невинная шутка». Есть ли на свете женщина, которая при случае не бросит маленький камешек обидной насмешки в спину своего мужа, когда тот отвернется? Что, мадам? Вы, которая читает эти строки, скажите же с негодованием: «Безусловно, есть, и я – та самая женщина!» Ах, правда? Примите мои поздравления! Вы, несомненно, единственное исключение!

Глава 28

Авеллино – один из тех спокойных живописных городков, которые вандалы-туристы еще не успели осквернить, поскольку владельцы туристических фирм продавали им «сквозные билеты» на поезда, проходившие через этот город без остановки. Здесь не было никаких достопримечательностей, кроме старинного кладбища под названием «Монте Вирджин», располагавшегося на высоком холме и наполненного воспоминаниями древних дней, которые цеплялись за него, словно плащ волшебника, и обертывали его в какую-то таинственную задумчивую тишину. Ретроспектива его истории просматривалась до богатого событиями одиннадцатого века, когда кладбище было возведено, как говорят люди, на руинах храма богини Кибелы[14]. Однако что могли знать иностранные погонщики туристических стад из конторы «Cook and Gaze»[15] о кладбище «Монте Вирджин» и о богине Кибеле? Ничего – и это их мало заботило; таким образом, тихий городок Авеллино смог избежать их набегов и не значился на туристических картах. Авеллино был зажат высокими Апеннинами и построен на склоне холма, полого спускавшегося к зеленой плодородной равнине, через которую река Сэбато прорывалась и струилась меж отвесных скал, похожих на воинственные и пустынные замки; сонный покой окружал его и некая величавость, которая, в сравнении с буйным весельем и легкомыслием Неаполя всего в тридцати милях оттуда, представляла такой же контраст, как и статуя нагой Эгерии[16] рядом с раскрашенной восковой фигурой полуодетой балерины. Немного найдется в мире столь же прекрасных природных пейзажей, как вид заката даже с самого низкого холма в окрестностях Авеллино, когда вершины Апеннинских гор, кажется, ловят огонь полыхающих облаков, а долины под ними наполняются нежно-пурпурными и серыми тенями, которые можно увидеть на полотнах Сальваторе Роза[17]; в это время городок становится похожим на бронзовое изображение на старом щите, обретая четкие очертания на фоне великолепного блеска небес. В это уединенное местечко я и приехал, радостно предвкушая кратковременный отдых от работы над моей местью и довольный возможностью отложить бремя горечи в сторону и стать вновь человечным в глазах близлежащих гор. Поскольку в их непосредственной близости простые и привычные вещи, кажется, теряют свое значение, и некая широта наполняет мысли, а судорожной прозе жизни не остается места в душе; великий покой опускается на штормящие воды страстей, и, подобно пристыженному ребенку, сильный мужчина стоит, ощущая всю бесконечность своей ничтожности перед этими магическими повелителями ландшафта, чьи огромные вершины коронует голубой купол небес.

Я нашел пристанище в тихом, почти неприлично скромном жилье с простой обстановкой, где меня навещал только Винченцо. Я испытывал усталость от той показной роскоши, которой вынужден был окружать себя в Неаполе для достижения своей цели, и для меня стало облегчением недолго пожить как бедняк. Мой дом представлял собой хаотично построенное здание, живописный маленький уголок, располагавшийся в окрестностях городка, а его владелица являла собой занимательную личность. Она была римлянкой, как сама говорила, и гордый блеск сверкал в ее глазах; я мог бы сразу об этом догадаться по ее резко очерченному лицу, великолепно сложенной фигуре и раскованной уверенной походке – по тому шагу, что был быстрым, но не поспешным, и присущ всем урожденным римлянам. В нескольких словах она рассказала мне свою историю, сопроводив ее такими красноречивыми жестами, что она, казалось, прожила ее вновь в процессе рассказа. Ее муж работал в мраморном карьере, и один из его коллег сбросил здоровенный кусок скалы ему на голову, который и раздавил его на месте.

«И, насколько я знаю, – сказала она, – он убил моего Тони намеренно, потому что тот стоял на его пути к моему сердцу. Но я – обычная женщина, знаете ли, из тех, кто не умеет врать. И когда тело моего любимого мужа едва засыпали землей, тот презренный мерзавец – его убийца – пришел ко мне и предложил выйти за него замуж. Я обвинила его в преступлении, а он отнекивался, сказав, что камень выскользнул из его рук случайно и он даже не знал как. Я ударила его по лицу и велела убираться с глаз долой и прокляла его! Сейчас он уже умер, и, несомненно, если святые меня услышали, то душа его нынче не в раю!»

Так она говорила с горящими глазами и ярким выражением, пока своими сильными загорелыми руками открывала настежь широкие створки окон гостиной, которую я арендовал, и приглашала меня полюбоваться садом. То был новый зеленый участок приблизительно восьми акров хорошей земли, полностью засаженной яблоневыми деревьями.

«Да, верно! – сказала она, показав белые зубы в довольной улыбке, когда я выразил свое восхищение, которого она и ожидала. – Авеллино долгое время славился своими яблоками, но, слава Мадонне, в этом сезоне не найдется яблок лучше моих во всех окрестностях. Их урожай меня почти обеспечивает – он и этот дом, когда находится синьор, желающий поселиться здесь. Но немного незнакомцев приезжает сюда; иногда художник, иногда поэт – такие люди быстро пресыщаются весельем и рады здесь отдохнуть. Но для простого народа я не открыла бы двери – ни за что! Если у вас есть дочь – осторожность никогда не бывает излишней!»

«Значит, у вас дочь?»

Ее жесткий взгляд смягчился.

«Одна – моя Лила. Я зову ее моим благословением и чрезмерной милостью ко мне. Нередко мне кажется, что сад так хорошо плодоносит, а яблоки такие сладкие, потому что она за ними ухаживает! А когда она везет телегу с фруктами на рынок и так улыбается, сидя позади, то мне кажется, что само ее личико приносит удачу торговле».

Я улыбнулся материнскому восхищению и вздохнул. У меня больше не оставалось запаса веры, и в Лилу я тоже верить не мог. Моя хозяйка, ее звали синьора Монти, заметила, что я выглядел раздраженным, и оставила меня в одиночестве, так что во время моего пребывания там я очень редко с ней виделся; Винченцо, который сам себя назначил моим мажордомом или скорее больше походил на любезного раба, всегда пристально следил за моим комфортом и выслушивал мои пожелания с тревожной заботой, которая доставляла мне трогательную радость. Только спустя полных три дня моего уединения он отважился завести со мной разговор, поскольку он видел, что я всегда искал одиночества и подолгу бродил по лесам и окрестным холмам, и, не смея прерывать мою молчаливость, он, однако, довольствовался тем, что, по крайней мере, скрупулезно и молчаливо следил за всеми материальными элементами комфорта. Тем не менее однажды днем, убрав остатки моего легкого завтрака, он задержался в комнате.

«Ваше сиятельство еще не видели Лилу Монти?» – спросил он несмело.

Я поглядел на него с некоторым удивлением. На его щеках оливково оттенка мелькнул румянец, и я отметил необычный блеск в его глазах. Впервые я осознал, что этот мой камердинер, оказывается, был вполне красивым молодым парнем.

«Видел Лилу Монти! – повторил я несколько рассеянно. – Ох, вы имеете в виду дочь хозяйки? Нет, я ее не видел. А почему вы спрашиваете?»

Винченцо улыбнулся: «Простите, ваше сиятельство, но она прекрасна, и как говорят в моей провинции: если на сердце тяжесть, то прекрасное личико ее снимет!»

Я нетерпеливо махнул рукой: «Все это глупости, Винченцо! Красота – это проклятие мира. Почитайте историю и вы найдете величайших завоевателей и мудрецов, погибших и опозоренных из-за ее козней».

Он серьезно кивнул. Вероятно, он думал о том заявлении, которое я сделал на банкете о моей скорой женитьбе, и стремился примирить ее с явным несоответствием моего нынешнего замечания. Однако он был слишком скрытным для того, чтобы высказывать свои мысли вслух, поэтому он просто сказал:

«Несомненно, вы правы, ваше сиятельство. И все же, кое-кто радуется виду цветущих роз и сияющих звезд и пенным брызгам на волнах – и этот кто-то радуется также Лиле Монти».

Я развернулся на стуле, чтобы лучше его видеть; он глубоко покраснел, когда я его рассматривал. Я рассмеялся с горькой грустью.

«Вы влюблены, друг, не так ли? Так скоро! Всего три дня – и вы пали добычей улыбки Лилы! Мне вас жаль!»

Он страстно меня прервал.

«Ваше сиятельство ошибается! Я бы не посмел – она так невинна, совсем ничего не знает! Она – как маленькая птичка в гнездышке, такая мягкая и нежная, что одно лишь слово о любви спугнуло бы ее; я был бы трусом, если бы сказал ей!»

Так-так! Я подумал, что было бы бесполезно смеяться над бедным парнем! Почему, если моя собственная любовь разлетелась вдребезги, я должен был теперь насмехаться над теми, кто воображал, будто обнаружил золотое яблоко Гесперид? Винченцо, когда-то бывший солдатом, а теперь разделяющий обязанности посыльного и камердинера, имел и что-то от поэта в сердце; у него был серьезный задумчивый образ мышления, свойственный тосканцам вместе с любовным пылом, который всегда горит под их легкой маской напускной замкнутости.

«Я вижу, Винченцо, – начал я с доброжелательной шутливостью, – что присутствие Лилы Монти с лихвой компенсирует вам веселье неаполитанского карнавала, которое вы пропускаете, будучи здесь. Но я не могу понять, с чего бы вам желать, чтобы я увидел этот образец чистоты, если только не для того, чтобы я пожалел о собственной потерянной юности».

Выражение любопытства и замешательства мелькнуло на его лице. Наконец он сказал твердо, как будто принял какое-то решение:

«Ваше сиятельство должны простить меня за то, что я, вероятно, увидел то, чего не должен был видеть, но…»

«Но что?» – спросил я.

«Ваше сиятельство, вы еще не потеряли вашу юность».

Я снова повернулся к нему: он смотрел на меня с некой тревогой, видимо, боялся вспышки гнева.

«Что ж! – сказал я прохладным тоном. – Вы так думаете, да? И почему же?»

«Ваше сиятельство, я видел вас без темных очков в тот день, когда вы стрелялись с несчастным синьором Феррари. Я смотрел на вас, когда вы выстрелили. Ваши глаза красивы и ужасны – глаза молодого человека, хотя ваши волосы и седы».

Молча я снял свои очки и положил их на стол позади себя.

«Раз вы уже видели меня без них однажды, то можете поглядеть и еще, – заметил я любезно. – Я ношу их с особой целью. Здесь, в Авеллино, они не нужны. До настоящего времени я вам доверял. Но остерегайтесь не оправдать моего доверия».

«Ваше сиятельство!» – воскликнул Винченцо с искренней болью в голосе и с обиженным взглядом.

Я поднялся и положил руку ему на плечо.

«Вот как! Я был неправ, простите меня. Вы – честный человек, вы достаточно послужили своей стране, чтобы узнать цену верности и долгу. Но когда вы говорите, что я не утратил своей юности, то вы ошибаетесь, Винченцо! Я потерял ее – она была убита внутри меня тяжелым горем. Сила, гибкость рук и ног, яркий блеск глаз – все это только внешние признаки, но внутри моего сердца – лишь холод и безотрадная горечь потерянных лет. Нет, не улыбайтесь! Я и впрямь старик – настолько древний, что уже устал от своего долголетия; и все же я еще не слишком стар, чтобы не ценить вашу преданность, друг мой, и… – здесь я с усилием улыбнулся, – когда я увижу девушку Лилу, то скажу вам честно, что думаю о ней».

Винченцо наклонил голову, взял мою руку в свою и поцеловал, а затем быстро вышел из комнаты, чтобы скрыть слезы, которые выступили у него на глазах от моих слов. Он жалел меня, я это понял, и я верно судил о нем, когда полагал, что сама тайна, окружавшая мою личность, породила его привязанность. В целом я даже был доволен тем, что он видел меня без грима, поскольку для меня стало облегчением пожить немного без темных очков, и в течение всего оставшегося времени в Авеллино я их больше ни разу не надевал.

Однажды я встретил Лилу. Я прогуливался вверх в направлении древней церкви, что стояла на крутом холме в окружении красивых старых ореховых деревьев, внутри которой находилась картина «Бичевание Христа», считавшаяся работой Фра Анджелико[18]. Маленькое святилище было довольно безлюдным, когда я вошел внутрь и остановился на пороге, тронутый простотой этого места и оглушенный внезапной тишиной. Я прошел на цыпочках к тому углу, где находилась картина, и в это время мимо меня прошла девушка легкими шагами, неся корзину ароматных зимних нарциссов и адиантумов[19]. Что-то в ее грациозной бесшумной походке заставило меня оглянуться, однако она уже повернулась спиной и преклонила колени у статуи Девы Марии, положив цветы на нижнюю ступень алтаря. Она носила одежду крестьянки: простую короткую голубую юбку и алый корсаж, оттененный белым платком, который был завязан узлом на плечах, а вокруг ее маленькой красивой головки ярко-каштановые волосы лежали толстыми сияющими косами.

Я захотел увидеть ее лицо и для этого отошел назад к церковной двери и стал ждать, пока она пройдет мимо меня. Очень скоро она приблизилась ко мне теми же легкими скромными шагами, и ее чистые молодые черты лица полностью предстали моему взору. Что такое я заметил в этих искренних глазах, что заставило меня невольно склониться в приветствии, когда она проходила? Я не знал. Это была не красота, поскольку, хотя девушка и была красива, но я видал и еще прекраснее; это было нечто необъяснимое и редкое, что-то вроде девичьего самообладания и смиренного достоинства, чего я никогда прежде не замечал на женских лицах. Ее щеки слегка вспыхнули, когда она скромно ответила на мое приветствие, и когда она только вышла из церкви, то остановилась, а ее маленькие белые пальчики все еще держали резные коричневые бусинки ее четок. Она на мгновение замешкалась, а затем заговорила застенчиво, но все же ясно:

«Если ваше превосходительство прогуляются еще немного вверх по холму, то прекрасный вид на горы откроется их взгляду».

Что-то знакомое в ее глазах – некое отражение прелести ее матери – безошибочно подсказало мне ее имя. Я улыбнулся.

«Ах! Вы – Лила Монти?»

Она снова покраснела.

«Да, синьор. Я Лила».

Я позволил своему взгляду надолго остановиться на ней с почти печальным выражением. Винченцо оказался прав: девушка была прекрасна, но не той искусственной, парниковой красотой светского мира с его надуманными ограничениями, а естественным и свежим сиянием, которым природа одаривает тех, кто живет среди нее и находится с ней в дружбе. Я видел немало исключительных женщин с фигурой и лицом, как у богини Юноны; женщин с глазами василиска, чарующих и подчиняющих мужчин, но я никогда не встречал такой душевной чистоты, как у этой маленькой крестьянки, которая скромно, но все же открыто глядела на меня с вопросом в глазах, как невинный ребенок, который неожиданно видит нечто новое, к чему он не привык. Она слегка смутилась под моим пристальным взглядом и с милой учтивостью повернулась, чтобы взойти на холм. Я любезно сказал:

«Вы идете к дому, красавица моя?»

Добрый повелительный тон, с которым я это сказал, успокоил ее. И она с готовностью отвечала:

«Да, синьор. Моя мать ждет меня, чтобы я помогла ей с ужином для его сиятельства».

Я подошел ближе и взял маленькую ручку, что держала четки.

«Что! – воскликнул я шутливо. – Вы все еще тяжко трудитесь, маленькая Лила, даже когда яблочный урожай прошел?»

Она мелодично рассмеялась.

«Ох! Я люблю работать. Это закаляет характер. Люди обычно такие сердитые, когда их руки незаняты. И многие даже болеют по той же причине. Да, правда! – и она многозначительно закивала головой. – Так часто бывает. Старый Пьетро, сапожник, слег в постель, когда ему стало некому шить обувь, да; он даже послал за священником и сказал, что умрет, но не от безденежья, нет! У него все есть и он довольно богат, но потому, что ему стало нечего делать. Так что мы с мамой нашли какие-то старые дырявые ботинки и отнесли их ему; он сел на кровати, чтобы их починить, и сейчас он здоров, как и прежде! И мы всегда помним о том, чтобы давать ему работу!»

Она снова рассмеялась и опять посерьезнела.

«Да-да! – сказала она с мудрым кивком ее маленькой золотистой головки. – Человек не может жить без работы. Моя мать говорит, что добрая женщина никогда не устает, а только грешники вечно ленятся. И это напомнило мне о том, что я должна спешить, чтобы вернуться и приготовить кофе для вашего сиятельства».

«Так это вы готовите мой кофе, дорогая? – спросил я. – А разве Винченцо вам не помогает?»

Легкое подозрение окрасило ее прелестные щечки.

«О, он очень добрый, Винченцо, – сказала она, скромно потупив взор. – Он то, что мы называем хорошим другом, да, в самом деле! Но нередко он бывает довольным, когда я готовлю кофе и для него тоже, он его очень любит! И говорит, что я хорошо умею варить его! Но, возможно, ваше превосходительство предпочитает стряпню Винченцо?»

Я рассмеялся. Она была так наивна, так поглощена своими маленькими заботами и вместе с тем еще совсем дитя.

«Нет, Лила, я горжусь сознанием того, что вы что-то делаете для меня. Теперь я буду радоваться этому еще больше, поскольку узнал, какие добрые руки над этим поработали. Но вы не должны испортить Винченцо – он может задрать нос, если вы слишком часто станете варить ему кофе».

Она казалась удивленной и не поняла намека. Очевидно, в ее восприятии Винченцо был лишь добрым молодым парнем, который мог радоваться только ее кулинарным умениям; она воспринимала его, смею сказать, в точности, как если бы он был ее подружкой. Она, казалось, задумалась над моими словами, как будто разгадывая загадку, затем она, очевидно, сочла это делом безнадежным и слегка встряхнула головой, отгоняя эти мысли прочь.

«Ваше сиятельство собираются посмотреть Место Ангела?» – сказала она радостно, поворачиваясь, чтобы уйти.

Я никогда не слышал об этом месте и спросил ее о нем.

«Это недалеко отсюда, – объяснила она, – это тот самый вид, о котором я вам говорила. Всего немного вверх по холму и вы увидите плоский серый камень, поросший голубыми горечавками. Никто не знает, как они растут, но они всегда там и цветут летом и зимой. Но люди говорят, что один из величайших Ангелов Господа спускается один раз в месяц в полночь, чтобы благословить „Монте Вирджин“, и что он встает на этот камень. И естественно, что на том месте, куда ступал Ангел, появляются цветы, и ни одна буря не может их уничтожить, даже горная лавина. Вот почему люди называют это Местом Ангела. Вам оно понравится, ваше сиятельство, идти не более десяти минут».

И с улыбкой и любезностью, настолько же милой и легкой, как у цветка по отношению к ветру, она удалилась вниз по холму наполовину бегом, наполовину танцуя и напевая вслух от переполнявшего ее чистого счастья и непорочности сердца. Ее чистые, подобные пению жаворонка слова стояли в моих ушах, когда я задумчиво наблюдал, как она удалялась. Теплые полуденные лучи любовно играли в ее каштановых волосах, окрашивая их в золотистую бронзу, касались белизны ее шеи и рук и сияли на ее алом корсаже, когда она спустилась по травянистому склону и скрылась наконец из виду среди листвы окружающих деревьев.

Глава 29

Я глубоко вздохнул, когда возобновил свою прогулку. Я пытался осознать все то, что потерял. Это прекрасное дитя с ее простой искренней натурой – отчего не встретил я подобную девушку и не женился на ней, вместо того мерзкого существа, которое уничтожило мою душу? Ответ пришел быстро. Даже если бы я увидел ее, когда был еще свободен, сомневаюсь, что осознал бы ее ценность. Мы, светские люди, имеющие положение в обществе, почти не замечаем крестьянского типа женственности; мы обязаны жениться на «леди», на так называемых образованных девушках, которые столь же сведущи в светских традициях, как и мы, если не больше. Таким образом нам и достаются Клеопатры, Дюбарри[20] и Помпадур, пока неиспорченные девушки, такие как Лила, слишком часто становятся домашней ломовой лошадью обычного механика или поденщика, живя и умирая в окружении одной только рутины и тяжкого труда, нередко не видящие и не знающие ничего другого, кроме горной хижины, фермерской кухни или крытой рыночной палатки. Несомненно, что этот мир несбалансирован – так много ошибок совершается в нем; Судьба разыгрывает с нами множество, казалось бы, малозначительных трюков, и все мы превращаемся в слепых сумасшедших, не имеющих понятия, куда мы движемся изо дня в день! Мне говорили, что вера в дьявола нынче не в моде, но меня не волнует мода! Дьявол здесь, я уверен, и каким-то непостижимым образом он принимает участие в управлении нашей планетой; дьявол, который наслаждается, обманывая нас с самой колыбели и до могилы. И, вероятно, мы ни в чем не бываем столь безнадежно одурачены, как в браке!

Погруженный в свои мысли я едва замечал, где бродил, пока вспыхнувшее мерцание синих цветов не напомнило мне о цели моей прогулки. Я пришел к Месту Ангела. Оно представляло собой, как и говорила Лила, плоский валун, полностью голый, кроме середины, которую скрывал плотный слой прекрасных горечавок, весьма редких цветов в этой части Италии. Значит, здесь сказочный ангел прервал свой полет, чтобы благословить священное кладбище «Морте Вирджин»; я остановился и огляделся вокруг. Вид и впрямь был великолепен: зеленые холмы, словно пологие катящиеся волны, поднимались вверх от поросшей листвой груди долины, пока их изумрудная зелень не терялась среди густых пурпурных теней и высоких вершин Апеннинских гор; городок Авеллино лежал у меня под ногами: маленький, но все же ярко очерченный, как миниатюрное изображение на фасаде; и немного вдали передо мной вздымалась высокая башня на кладбище «Монте Вирджин» – единственный грустный объект во всем великолепии окружавшего меня ландшафта.

Я присел отдохнуть на травянистый холмик рядом, дабы не оказаться претендентом на покрытый цветами трон ангела. И затем вспомнил о почтовом пакете, который пришел утром из Неаполя, – о том пакете, который я страстно желал открыть, но все колебался. Его мне прислал маркиз де Авенкорт, приложив учтивое письмо, в котором информировал меня, что тело Феррари было тайно похоронено со всеми необходимыми почестями на кладбище, «недалеко от фамильного склепа семьи Романи», писал де Авенкорт, «поскольку, как мы узнали, таковым было его собственное пожелание. Он приходился, как выяснилось, кем-то вроде названного брата недавно скончавшемуся графу, и, узнав об этом обстоятельстве, мы похоронили его в соответствии с теми чувствами, которые он, несомненно, выразил бы, если бы предполагал возможную близость своей смерти во время дуэли».

Относительно приложенного пакета де Авенкорт продолжал: «В нагрудном кармане Феррари мы нашли письма, и, открыв первое из них в надежде обнаружить завещание или последнюю волю покойного, мы пришли к заключению, что вам, как будущему мужу леди, чью подпись и почерк вы в них непременно узнаете, следует ознакомиться с их содержанием не только ради вас самих, но и ради справедливости к покойному. Если все письма написаны в том же стиле, как это первое, которое мы ненароком прочли, то я не сомневаюсь, что Феррари имел право считать себя в достаточной мере обиженным. И в связи с вашим решением, если только я имею право так далеко заходить в моей дружбе к вам, я бы порекомендовал вам тщательно изучить приложенную корреспонденцию перед тем, как связать себя семейными узами с той, о которой объявили нам в тот вечер. Неразумно было бы ходить по краю пропасти с завязанными глазами! Капитан Чабатти был первым, кто сообщил мне о том факте, что Феррари оставил завещание, в котором все свое имущество завещал безраздельно графине Романи. Вы, несомненно, сможете сделать из этого факта определенные выводы и простить меня, если я слишком усердствую во всем этом деле. Мне остается только добавить, что вся неприятность этой ситуации весьма быстро сглаживается и проходит без всякого скандала – я об этом позаботился. Вам нет необходимости долее продолжать свое вынужденное отсутствие. И как только вы соблаговолите возвратиться, я прежде всех буду рад приветствовать вас в Неаполе. Выражаю вам свое самое высокое уважение и почтение, мой дорогой граф,

ваш искренний друг и преданный слуга,

Филиппе де Авенкорт».

Я осторожно свернул это письмо и отложил в сторону. Маленький пакет, который он мне прислал, лежал теперь в моих руках: связка аккуратно сложенных писем, перетянутых узкой лентой и сильно надушенных тошнотворным ароматом, который я знал и ненавидел. Я повертел их в руках; края бумаги были запачканы кровью – кровью Гуидо – как будто в последнем вялом течении она пыталась стереть следы изящно сочиненных строк, которые теперь ожидали моего прочтения. Я медленно развязал ленту. С отвлеченным хладнокровием я прочел одно письмо за другим. Все они были написаны Ниной для Гуидо, когда тот находился в Риме, на некоторых из них даже стояла дата того самого дня, когда она притворялась влюбленной в меня – своего нового жениха. Одно крайне чувственное послание было написано в тот самый вечер, когда произошла наша с ней помолвка! То были нежные и яркие письма, наполненные страстными уверениями в верности и самыми сладкими обращениями; с такой искренностью и любовью, проходящей через них, неудивительно, что подозрительность Гуидо была усыплена и что он имел все основания считать себя в безопасности в своих наивных грезах. Один отрывок из этих поэтических и романтических писем привлек мое внимание. Он гласил следующее:

«Почему ты так много пишешь о нашей женитьбе, мой Гуидо? Боюсь, что вся радость нашей любви улетучится, как только жестокий мир узнает о нашей страсти. Если ты станешь моим мужем, то ты, несомненно, перестанешь быть моим любовником, а это разобьет мое сердце. Ах, мой возлюбленный! Я желаю, чтобы ты вечно оставался моим любовником, как было и при жизни Фабио. К чему тащить банальное супружество на небеса столь сильной страсти, как наша?»

Я внимательно перечитал эти слова. Конечно, я понял их скрытый смысл. Она пыталась по-своему выстроить отношения с Гуидо, собираясь выйти замуж за меня и все же приберечь его для часов одиночества в качестве «ее любовника навечно»! Какой это был прелестный и изобретательный план! Ни один вор, ни один убийца никогда не смог бы придумать более хитрой схемы, чем она, но закон преследует только воров и убийц. О такой женщине, как она, закон гласит: «Разведитесь с ней – это лучший выход». Развестись с ней! И позволить преступнице безнаказанно уйти! Другие, возможно, и пошли бы на это – у меня же другое понимание правосудия!

Вновь завязав пакет писем с их тошнотворным запахом и кровавыми краями, я достал последнее любезно сформулированное официальное послание от Нины. Конечно же, я получал письма от нее каждый день – она была самым последовательным корреспондентом! Ее письма ко мне характеризовались теми же восхищенными выражениями, что и к ее мертвому любовнику, с той только разницей, что в обращении к Гуидо она яростно выступала против прозаичности брака, а для меня она рисовала трогательные картины своей вынужденной изоляции, описывая, какой одинокой она себя чувствовала со времени смерти ее мужа и какую радость испытывала при мысли о том, что скоро вновь станет счастливой женой, – женой такого благородного, честного и преданного человека, как я! Она уже покинула монастырь и находилась дома, где ожидала счастья приветствовать меня, ее возлюбленного Чезаре, вновь в Неаполе. Определенно она была достойна награды в номинации самой искусной лгуньи; я не понимал, как ей это удавалось так хорошо. Я почти восхищался ее талантом, как можно иногда восхищаться хладнокровным грабителем, который обладает большим умением, хитростью и мужеством, чем его коллеги. Я с триумфом подумал о том, что хоть завещание Феррари и позволило ей скрыть все прочие письма, которые могли остаться от их переписки, но этот небольшой пакет документальных доказательств в моих руках мог оказаться более чем достаточным для моих целей. И я принял решение сохранить их у себя до того момента, когда смогу использовать их против нее.

А как вам понравился дружеский совет де Авенкорта по поводу супружеских уз? «Человек не должен ходить по краю пропасти с завязанными глазами!». Чистая правда. Но если его глаза открыты и он держит своего врача за горло, то край пропасти – вполне подходящее место, чтобы швырнуть этого врага вниз, к смерти, спокойно сознавая, что мир ни о чем не узнает! Так что в настоящее время край пропасти был для меня предпочтительнее, чем ровная земля!

Я поднялся с места. Было уже далеко за полдень. От маленькой церквушки внизу раздавался мягкий звон колоколов, и с ним смешивался торжественный и более резкий звук, доносившийся с колокольни на «Монте Верджин». Я снял шляпу привычным движением и стоял, слушая; мои ноги глубоко утопали в траве и в душистом тимьяне, и я несколько раз поглядел на ту высоту, где почтенное святилище занимало свой пост, как некий одинокий старый бог, размышляя о прошедших годах. Там, согласно преданию, однажды праздновалось поклонение фертильной Кибеле; внизу этого самого склона холма, поросшего фиалками, разражались воем обнаженные жрецы, отбивая нестройные такты в свои барабаны и выкрикивая сожаления о потере Атиса, прекрасного юноши и любовника их богини. Снова неверность! Даже в этой древней легенде, в которой Кибела нисколько не волновалась о старом Сатурне, которому приходилась женой. А ее обожатели поклонялись не ее целомудрию, а ее неверности, – таков и есть этот мир и по сей день!

Колокола прекратили звонить; я спустился по холму и возвратился домой через тенистую долину, наполненную ароматами сосен и мирт. Подходя к воротам дома синьоры Монти, – скромного, но живописного жилья – я услышал звук смеха и хлопающих ладошек, и, взглянув в направлении сада, я заметил Винченцо за тяжелой работой: рукава его рубашки были закатаны до плеча, и он раскалывал толстые деревянные бревна, в то время как Лила стояла позади него, весело аплодировала и хвалила его работу. Он, казалось, был в своей стихии и управлялся с топором последовательно и энергично, чего я едва ли мог ожидать от человека, которого привык видеть за выполнением скорее женских обязанностей. Я наблюдал за ним и за девушкой сзади в течение нескольких минут незамеченным.

Если этот начинавшийся маленький роман никто не потревожит, то он расцветет прекрасным цветком, а Винченцо обретет больше счастья, чем его хозяин. Он был истинным тосканцем, начиная с того, как он держал в руках топор; я заметил, что ему нравилась жизнь холмов и полей, жизнь простого фермера или виноградаря, наполненная простыми радостями, столь же сладкими, как и спелые яблоки в саду. Я мог попытаться представить его будущее с Лилой. У него будут дни просто невыносимого счастья, исполненные красоты, свежего воздуха и ароматов цветов; его вечера будут протекать под мягкие аккорды мандолин и под звуки песен его жены и детей.

Какой же лучшей судьбы может пожелать человек? Какая жизнь лучше поддержит телесное здоровье и душевный мир? Я задумался, мог ли я чем-то помочь ему в достижении этого счастья? Я, кто стал жестоким в длительной работе над моей местью, как мог я не помочь другим достичь радости! Если бы я мог, то мое сердце получило бы некоторое облегчение от того бремени, что стало еще тяжелее со смертью Гуидо, поскольку с его кровью во мне пробудилась новая группа Фурий, которые подстегивали меня кнутами на моем пути, удваивая мой гнев и страшную свирепость. И все же, если бы я мог сделать тогда хоть одно доброе дело, не засияло ли бы оно яркой звездой посреди бурь и тьмы в моей душе? Как раз в тот момент Лила рассмеялась столь же сладко, как маленький ребенок. Что ее обрадовало? Я взглянул и увидел, что она забрала у Винченцо топор и, подняв его своими маленькими ручками, храбро пыталась повторить его сильный и звонкий удар; он тем временем стоял в стороне с видом улыбающегося наставника и одновременно восхищенного той легкой гибкой фигуркой, одетой в голубую юбку и алый корсаж, на которую теплые лучи позднего солнца падали с такой любовной нежностью. Бедная маленькая Лила! Перочинный ножик произвел бы большее впечатление, чем ее отчаянные удары, наносимые неподвижному скрюченному старому пню, который она силилась разрубить пополам. Покрасневшая и задыхавшаяся от усилий она выглядела даже прекраснее, чем всегда, и наконец расстроенная она отдала топор Винченцо, весело смеясь над своей неспособностью к рубке дров и изящно отряхивая передник от щепок и пыли, когда голос ее матери призвал ее быстро бежать домой, бросив Винченцо работать в одиночестве с прежней энергичностью. Я подошел к нему; он увидел, как я приближался и прекратил работу с видом легкого смущения.

«Вам нравится подобная работа, друг мой?» – сказал я любезно.

«Всего лишь старая привычка, ваше сиятельство. Она напоминает мне дни юности, когда я работал для матери. Ах! В каком прекрасном месте это было: в старом доме чуть выше Фьезоле». Его глаза обрели задумчивость и погрустнели: «Все это в прошлом – закончилось. Это было до того, как я стал солдатом. Но я порой вспоминаю об этом».

«Понимаю. И, несомненно, вы были бы рады возвратить дни вашего детства?»

Он выглядел несколько удивленным.

«Не ценой расставания с вами, ваше сиятельство!»

Я улыбнулся довольно грустно: «Не покидая меня? Даже если вы женитесь на Лиле Монти?»

Его оливковые щеки вспыхнули, но он покачал головой.

«Это невозможно! Она не станет меня слушать. Она еще дитя».

«Она вскоре станет женщиной, поверьте мне! Недолгое пребывание в вашем обществе сделает ее таковой. Это лишь вопрос времени. Она прекрасна, как вы сказали, и даже лучше, чем прекрасна – она невинна, подумайте об этом, Винченцо! Знаете ли вы, насколько нынче редка невинность у женщин? Воздайте ей уважение, как Богу; пусть ее молодая жизнь будет для вас священной».

Он поглядел вверх почтительно.

«Ваше сиятельство, я скорее сорву Мадонну с ее алтаря, чем расстрою или напугаю Лилу!»

Я улыбнулся и больше ничего не сказал, а возвратился домой. С этого момента я принял решение дать этой любовной идиллии шанс на успех. Поэтому я остался в Авеллино намного дольше, чем вначале намеревался, не ради себя, а ради Винченцо. Он служил мне верой и правдой и был достоин своей награды. Я с удовольствием заметил, что мои усилия, направленные на продвижение его дела, были потрачены не совсем впустую. Я часто говорил с Лилой о малозначительных вещах, которыми она интересовалась, и пристально наблюдал за ней, когда она этого не замечала. Со мной она была откровенна и бесстрашна, как ручная малиновка, но спустя несколько дней я заметил, что она стала застенчивой при упоминании имени Винченцо, что она краснела при его приближении, что она стеснялась просить его об одолжении; и из всех этих маленьких знаков я догадался о ее чувствах, как мы догадываемся по розовому оттенку небес о приближении восхода солнца.

Однажды днем я позвал синьору Монти в свою комнату. Она вошла удивленная и несколько обеспокоенная. Что-то не так с обслуживанием? Я успокоил ее волнение относительно бытовых условий и перешел прямо к делу.

«Я хотел поговорить с вами о вашей дочери, маленькой Лиле, – сказал я приветливо. – Вы когда-либо задумывались над тем, что она может выйти замуж?»

Ее темные смелые глаза наполнились слезами, а губы задрожали.

«На самом деле, да, – отвечала она с грустью. – Но я молилась, вероятно, это было глупо, о том, чтобы пока она меня не покидала. Я так ее люблю, для меня она навсегда останется ребенком, такой маленькой и милой девочкой! Я отгоняла мысли о ее замужестве прочь, как печальную весть».

«Я понимаю ваши чувства, – сказал я. – И все же, я представляю вашу дочь замужем за тем человеком, который стал бы вам как сын и который не увез бы ее от вас. Например, скажем, Винченцо?»

Синьора Монти улыбнулась сквозь слезы.

«Винченцо! Он добрый парень, очень хороший парень, и я его люблю, но он не думает о Лиле – он предан вашему сиятельству».

«Я осведомлен о его преданности, – отвечал я. – И все же я верю, что вскоре вы узнаете о том, что он влюблен в вашу Лилу. В настоящее время он молчит, потому что боится обидеть вас и напугать ее; но его глаза говорят, также как и ее. Вы добрая женщина и хорошая мать – понаблюдайте за ними обоими и вскоре сами поймете, есть между ними любовь или нет. И, знаете, – тут я вручил ей запечатанный конверт, – внутри вы найдете чек на четыре тысячи франков». Она негромко вскрикнула от удивления. «Это приданое Лилы, за кого бы она не вышла замуж, хоть я и думаю, что выйдет она за Винченцо. Нет, не благодарите меня, деньги для меня – ничто; и это лишь одно удовольствие, которое я имею в течение многих нелегких месяцев. Подумайте хорошенько о Винченцо – он отличный парень. И все, о чем я вас прошу, это сохранить это небольшое приданое в тайне до дня свадьбы вашей девочки».

Прежде чем я смог остановить ее, восторженная женщина схватила мою руку и поцеловала. Затем она подняла голову с гордым достоинством свободнорожденной римской матроны, ее широкая грудь поднялась, и ее сильный голос задрожал от подавляемых эмоций.

«Я благодарю вас, синьор, – сказал она просто. – От имени Лилы! Не то чтобы моя дочь нуждалась в чем-то большем, чем руки ее матери могли ей дать, слава всем святым, которые сохраняют нас обеих! Но это – особенное благословение от Бога, переданное через ваши руки, и я была бы не достойна этого благословения, если бы вас не отблагодарила. Ваше сиятельство, простите меня, но мои глаза видят, что вы пережили большую печаль. Добрые действия освящают горе! Мы будем молиться о вашем счастье, Лила и я, до нашего последнего вздоха. Поверьте, что имя нашего благодетеля будет звучать перед святыми днем и ночью, и кто знает, возможно, из этого выйдет добро!»

Я слабо улыбнулся.

«Добро выйдет из этого, моя прекрасная синьора, хоть я и не достоин ваших молитв. Лучше молитесь за мертвых, – я тяжело вздохнул, – этим вы можете искупить их грехи».

Добрая женщина взглянула на меня с видом доброй жалости, смешанной со страхом, затем, пробормотав еще раз благодарности и благословения, она вышла из комнаты. Несколько минут спустя вошел Винченцо. Я весело обратился к нему:

«Расставание – лучшая проверка любви, Винченцо. Приготовьте все для отъезда! Мы покидаем Авеллино послезавтра».

Так и случилось. Лила выглядела немного удрученной, но Винченцо казался довольным, и я читал по их лицам и по загадочной улыбке синьоры Монти, что все шло хорошо. Я с сожалением покидал прекрасный горный городок, зная, что больше его не увижу. На прощание я слегка коснулся нежной щеки Лилы и в последний раз взглянул на честное нежное молодое лицо. И все же сознание того, что я совершил маленький добрый поступок, давало моему сердцу чувство радости и отдохновения, – то чувство, которого я не испытывал со времени своей смерти и воскресения из мертвых.

В последний день января я возвратился в Неаполь после более чем месяца отсутствия, и был с восторгом принят моими многочисленными знакомыми. Маркиз де Авенкорт верно меня информировал: дуэль уже стала делом прошлого, почти забытым происшествием. Карнавал находился в самом разгаре: улицы представляли собой сцены фантастической радости и кутежа, повсюду играла музыка и звучали песни, проходили танцы, маскарады и празднества. Но я устранился от шума веселья и всецело посвятил себя необходимым приготовлениям к своей женитьбе.

Глава 30

Оглядываясь назад на события тех странных лихорадочных дней, которые предшествовали моей женитьбе, они теперь кажутся мне снами умирающего человека. Смешение красок, путающиеся образы, моменты ясного света, часы длинной темноты – все материальное и духовное одновременно, перевернулось в моей жизни, как частицы в калейдоскопе, постоянно принимающие новые формы и изумительные образцы. Мой ум был ясен, и все же я часто задавался вопросом, не сходил ли я с ума, и не были ли все методичные шаги на пути к моей цели ничем иным, как туманными мечтами расстроенного разума? И все-таки нет, каждая составляющая моего плана представлялась слишком продуманной, слишком последовательной, слишком четкой для этого. У сумасшедшего может быть выработан план действий лишь до некоторой степени, но всегда присутствует некоторый маленький промах, какое-то упущение или ошибка, которая помогает обнаружить его состояние. Я же ничего не забывал, я действовал с абсолютной точностью и внимательностью бухгалтера, у которого баланс всегда сходится, благодаря постоянной скрупулезной работе. Сейчас вспоминая об этом, я мог бы рассмеяться, но тогда я двигался, говорил и действовал, как человеческая машина, направляемая внешними силами с точной беспощадностью.

На той неделе, когда я возвратился из Авеллино, мы объявили о нашей свадьбе с графиней Романи. Через два дня после этого, прогуливаясь по Ларго дель Кастелло, я встретил маркиза де Авенкорта. Мы не виделись с самого утра дуэли, и эта встреча меня несколько шокировала. Он проявил исключительное дружелюбие, хотя я и заметил в нем легкое смущение. После нескольких обычных фраз он вдруг резко сказал:

«Так значит, ваша свадьба состоится?»

Я вынужденно рассмеялся.

«Ба! Естественно! А вы сомневались?»

Его красивое лицо омрачилось, а речь стала еще более сбивчивой.

«Нет, но я думал, я надеялся…»

«Друг мой, – сказала я легкомысленно, – я прекрасно понимаю, к чему вы клоните. Но мы, светские мужчины, не слишком мнительны – мы не придаем значения глупым любовным мечтам женщины перед ее браком до тех пор, пока она нас не обманет потом. Письма, которые вы мне прислали, были пустяком, простым пустяком! В браке графиня Романи будет, я вас уверяю, самой верной, самой непорочной, самой прекрасной женой во всей Европе!» И я вновь искренне рассмеялся.

Де Авенкорт выглядел озадаченным, но он был разумным человеком и умел вовремя избежать щекотливой ситуации. Он улыбнулся:

«В добрый путь, – сказал он. – Я желаю вам счастья от всего сердца! Вы сами – лучший кузнец своего счастья; а что касается меня – да здравствует свобода!»

И с веселым прощальным жестом он ушел. Больше никто в городе не разделял его предчувствий и сомнений, если только они у него имелись, насчет моей близившейся женитьбы. О ней все говорили с большим интересом и возлагали значительные ожидания, как будто свадьба представлялась им каким-то новым развлечением, придуманным для того, чтобы усилить карнавальное веселье. Помимо всего прочего я снискал репутацию самого нетерпеливого влюбленного, поскольку я тогда не согласился бы отложить свадьбу ни на один день. Я поторапливал все необходимые приготовления с болезненным нетерпением. Мне потребовалось приложить немного усилий, чтобы убедить Нину в том, что, чем скорее совершится наша свадьба, тем лучше; она всецело разделяла мое рвение и стремилась к собственному концу так же яростно, как и Гуидо. Ее главной страстью была жадность, и поэтому повторяющиеся слухи о моих предполагаемых богатствах возбуждали ее алчность с того самого момента, когда она впервые встретилась со мной в образе графа Олива. Как только весть о ее помолвке разнеслась по Неаполю, она превратилась в объект жгучей зависти со стороны всех представительниц ее пола, которые в течение прошлой осени впустую потратили массу усилий и очарования, пытаясь поймать меня в свои сети, и это делало Нину абсолютно счастливой. Вероятно, наивысшее наслаждение женщины такого сорта получают оттого, что делают своих менее удачливых сестер недовольными и несчастными! Я, конечно же, преподносил ей самые дорогие подарки, и она, будучи единственной наследницей богатства ее недавно почившего мужа, а также и денег несчастного Гуидо, не ведала никаких пределов в своей расточительности. Она заказывала самые дорогие и тщательно продуманные платья; каждое утро она посвящала портным и модисткам и вращалась исключительно в избранном кругу друзей, где она гордо демонстрировала сокровища своего платяного шкафа, пока те не доходили до исступления в своей злости и досаде, хотя им и приходилось улыбаться и скрывать свою зависть и задетое тщеславие под маской напускного самообладания. И Нина ни в чем не находила большего удовольствия, чем в издевательстве над несчастными женщинами, которые стеснялись своих карманных расходов при виде сверкавших шелков, мягкого сияния плюша, дорогого бархата, обшитого драгоценными камнями или дорогостоящим старым кружевом, бесценных ароматов и всевозможных предметов бижутерии; она также обожала пускать пыль в глаза и смущать умы молоденьких девушек, чьи самые шикарные туалеты представляли собой одежду из простого белого материала, и отправлять их прочь с задетой гордостью и полностью разочарованными в жизни, ворчащими на свою судьбу за то, что она не дает им шанса носить столь же дорогие платья, как те, которыми владела счастливая и богатая будущая графиня Олива.

Бедные девицы! Если бы они только знали правду, то не стали бы ей завидовать! Женщины обычно слишком прочно связывают свое счастье с богатством своего гардероба, и я искренне верю, что платье – это единственная вещь, которая всегда может их утешить. Как часто женские слезы могут высохнуть при виде своевременно подаренного нового платья!

Моя жена с приближением второго замужества сбросила свой креповый траур и теперь представала в одеждах тех мягких полутонов, которые идеально подходили ее хрупкой сказочной красоте. Она вновь вооружилась против меня своими прежними чарами и изящными ужимками в обращении и речи. Я их все уже прекрасно знал! Я по достоинству оценил ее легкие ласки и ленивые взгляды! Она очень стремилась достигнуть высочайшей точки своего положения в качестве жены такого богатого дворянина, каковым меня считали, поэтому она не высказала никаких возражений, когда я назначил дату нашей свадьбы на Жирный четверг[21]. В это время глупость и пьянство, танцы, крики и шум достигают своего апогея, и все это должно было сыграть мне на руку. Свадьба планировалась максимально скромной, принимая во внимание «недавнюю печальную утрату» моей жены, как сама она сказала с милым вздохом и наполненным слезами взглядом. Венчание должно было состояться в часовне Святого Дженнаро, примыкавшей к кафедральному собору. В прошлый раз мы с ней женились здесь же! С течением времени поведение Нины оставалось практически неизменным. Со мной она часто была застенчивой и несколько опасливой. То и дело я ловил на себе взгляды ее огромных темных глаз, казавшиеся удивленными и беспокойными, но это выражение быстро исчезало. Она также нередко подвергалась диким припадкам веселья, быстро сменявшимся состоянием нелюдимой мрачности. Я ясно видел, что нервы ее были натянуты до предела, отчего проявлялась и раздражительность, но я не задавал никаких вопросов. Я считал, что если она мучилась воспоминаниями, то это было хорошо, а если она воображала, что видела сходство между мной и ее «бедным покойным Фабио», то меня также вполне устраивали ее муки и недоумение.

Я приезжал и уезжал время от времени на виллу, когда хотел. Как и прежде, я стал носить свои темные очки, и даже Джакомо не мог узнать меня своим пристальным вопросительным взглядом, поскольку с той ночи, когда Гуидо в ярости жестоко швырнул его на землю, бедный старик оказался парализован и не говорил ни слова. Он лежал в верхней комнате, Ассунта ухаживала за ним, и моя жена уже написала его родственникам в Ломбардию с просьбой забрать его к себе.

«Зачем мне держать его?» – спросила она меня.

Верно! Зачем предоставлять даже элементарный кров бедному старику, искалеченному, сломленному и уже бесполезному? После долгих лет верного служения – вышвырнуть его вон, отослать подальше! Какая разница, если он умрет от пренебрежения, голода и дурных условий? Он ведь лишь износившийся инструмент, и его дни сочтены – пусть умирает. Я не стану просить за него, с чего бы? У меня свои планы на его будущее, планы, которые вскоре исполнятся; а пока что Ассунта нежно ухаживала за ним, пока он молча лежал, без сил, подобно старому ребенку, и лишь дикая боль отражалась в его закатившихся тусклых глазах.

Одно происшествие случилось в течение последних дней подготовки к завершению моего плана возмездия, которое причинило сильную боль моему сердцу и воспламенило чувство горькой злости. Я поднимался вверх по дороге к вилле несколько рано утром, и на газоне я увидел темную фигуру, распростертую неподвижно на одной из дорожек, что вела прямо к дому. Я подошел, посмотрел на нее и отпрянул назад в ужасе – это был мой пес Уивис, застреленный насмерть. Его шелковистая черная голова и передние лапы лежали в крови, его честные коричневые глаза выражали муки агонии. В ужасе от этого зрелища и взбешенный я позвал садовника, который постригал кустарник.

«Кто это сделал?» – спросил я строго.

Человек с сожалением посмотрел на бедное истекавшее кровью животное и сказал тихим голосом:

«Это был приказ мадам, синьор. Вчера пес ее укусил; мы застрелили его утром на рассвете».

Я наклонился, чтобы погладить верного пса, и когда я трогал шелковистую шкуру, мои глаза затуманились слезами.

«Как это случилось? – спросил я придушенным голосом. – Леди сильно ранена?»

Садовник пожал плечами и вздохнул.

«Что вы! Нет! Но он оторвал зубами кусок кружева с ее платья и задел руку. Это был пустяк, но его хватило. Он больше никого не укусит – несчастное животное!»

Я дал парню пять франков.

«Мне нравился этот пес, – сказал я кратко, – он был верным созданием. Похороните его прямо под этим деревом, – и я указал на тот огромный кипарис на газоне, – и возьмите деньги за беспокойство».

Он выглядел удивленным, но благодарным и пообещал исполнить мою просьбу. В последний раз я с сожалением погладил упавшую голову, наверное, самого преданного друга, который у меня когда-либо был; я с трудом побрел к дому и встретил Нину, выходившую из ее будуара, одетую в одно из изящных свободных платьев, на котором мягкие лавандовые оттенки смешивались с более темными фиалковыми цветами.

«Значит, Уивиса застрелили?» – сказал я резко.

Она слегка вздрогнула.

«Ох, да; как это грустно! Но я была вынуждена это сделать. Вчера я проходила мимо его конуры в пределах досягаемости его цепи, и он без всякой причины яростно набросился на меня. Видите!» И подняв свою маленькую ручку, она показала мне три крошечных отметины на мягкой коже: «Я посчитала, что вы будете несчастны, если подумаете, что я держу опасную собаку, так что я приняла решение избавиться от него. Смерть любимого животного всегда причиняет столько боли, но на самом деле Уивис принадлежал моему покойному мужу, и я думаю, что никогда ему не было так хорошо, как сейчас, с тех пор как умер его хозяин. А теперь и Джакомо болен…»

«Понимаю!» – сказал я кратко, прервав ее объяснения.

Про себя я подумал, насколько более любимой и ценной казалась мне жизнь собаки, чем ее собственная. Храбрый Уивис – добрый Уивис! Он сделал все что мог: он пытался разорвать ее лживую плоть; его верные инстинкты призывали его совершить грубую месть над женщиной, которая, как он чувствовал, приходилась противницей его хозяину. И он встретил свою судьбу и умер при исполнении долга. Но я ничего не сказал ей об этом. Смерть моей собаки больше не упоминалась ни мною, ни Ниной. Он лежал в своей мшистой могиле под ветвями кипариса, его память не омрачалась никакой ложью, и его преданность запечатлелась в моем сердце, как прекрасная драгоценность, далеко превосходившая меркантильную дружбу так называемого Христианского человечества.

Медленно проходили дни. Для тех гуляк, которые с криками и смехом пытались поспеть за уходившим карнавалом, несомненно, часы казались короткими, будучи исполнены веселья; однако для меня, кто ничего больше не слышал, кроме тиканья моих собственных часов мести, и кто не видел ничего, кроме своих рук, которые каждую секунду подбирались все ближе к последней роковой фигуре на шахматной доске, – часы казались бесконечно длинными и утомительными. Я бесцельно бродил по городским улицам, чувствуя себя более чужестранцем, чем знаменитым дворянином, которому все завидовали, и чье богатство привлекало всеобщее внимание. Буйное ликование, музыка, многообразие цветов, которые кружились и раскачивались на знаменитой улице Толедо в то дикое время веселья, причиняли мне боль. И хоть я и привык к сумасбродным капризам карнавала, но все же в том году он казался мне неуместным, неприятным, бессмысленным и чужим.

Порой я сбегал от городского шума и бродил по кладбищу. Там я стоял, мечтательно глядя на свежую могилу Гуидо Феррари. Здесь пока еще не было могильного камня, но место находилось рядом со склепом Романи, не далее двух ярдов от железной решетки, которая заграждала вход в этот жуткий дом смерти. Мрачное восхищение испытывал я перед этим местом, и не раз я подходил к потайному ходу, сделанному разбойниками, чтобы убедиться в его сохранности. Все здесь было так же, как я и оставил в прошлый раз, кроме кучи листвы, которая стала еще больше, а кроме того, разросшиеся сорняки и колючки скрывали теперь проход еще лучше прежнего и, вероятно, затрудняли вход внутрь. По счастливой случайности мне удалось раздобыть ключ от склепа. Я знал, что для подобных помещений обычно изготавливают два ключа, один из которых хранится у смотрителя кладбища, а второй находится у владельцев мавзолея, и как раз его я исхитрился достать.

Однажды оставшись ненадолго на вилле в тишине своей библиотеки, я вспомнил, что в верхнем ящике старого дубового письменного стола, который всегда там стоял, обычно хранилось несколько ключей от погребов и других комнат в доме. Я поискал и обнаружил их все на прежнем месте, на каждом ключе крепилась надпись с обозначением замка, и я перерыл их в нетерпении, не находя нужного. Я уже собирался прекратить поиски, когда заметил огромный ржавый ключ, который завалился в самый дальний угол ящика. Я его достал и, к моей радости, обнаружил на нем надпись «Склеп». Я немедленно его припрятал, довольный столь ценным приобретением, поскольку знал, что вскоре он мне пригодится. Кладбище практически пустовало в праздничный период: никто не приходил, чтобы оставить букет цветов на священных камнях, что отмечали место последнего упокоения их друзей. Кто станет думать о смерти в дни радости и карнавального веселья? В своих частых прогулках туда я всегда был одинок; я мог бы открыть собственный фамильный склеп и спуститься вниз незамеченным, но я не стал; я лишь довольствовался тем, что при случае испробовал ключ в замке и убедился в том, что он работает исправно.

Возвращаясь с одной из таких прогулок во второй половине дня ближе к концу недели, предшествующей моей женитьбе, я направил свои шаги к молу, где заметил любопытную группу моряков и девушек, которые танцевали один из тех фантастических изящных национальных танцев, в котором весь смысл выражался страстными движениями и экспрессивной жестикуляцией. Их движения подчинялись звучному аккомпанементу гитары и звякающим ритмам тамбурина. Их красивые оживленные лица, блестящие глаза и смеющиеся губы, их веселые многоцветные костюмы, блеск бус на загорелых девичьих шеях, красные шляпы, небрежно надетые на густые черные локоны рыбаков – все это составляло картину, полную света и жизни, написанную поверх строгого фона бледно-серых и янтарных оттенков февральского неба и моря; в то время как сверху их оттеняли строгие темные стены Кастель-Нуово.

Сцена была подобна тем, которые английский художник Люк Филдес любил изображать на своих холстах. Этот современный человек, который хоть и был рожден в землях густых туманов и тяжелых дождевых облаков, все же смог, несмотря на эти недостатки, наполнить свою кисть неисчерпаемым богатством и жаром сияющих итальянских красок. Я наблюдал за танцем с удовольствием: он был полон гармонии и изящества ритма. Парень, игравший на гитаре, то и дело разражался песней на том диалекте, что подходил к музыке и танцу настолько же хорошо, насколько бутон розы подходит к ее чашечке. Я не мог разобрать всех слов этой песни, но припев повторялся, и он придавал ему всевозможные интонации и различные тона – от серьезного до веселого, от жалобного до сурового:

«Che bella cosa è de morire acciso,

Inanze a la porta de la Inamorata!»

Буквально это означало: «Как красиво было бы пасть внезапно убитым у дверей своей возлюбленной!»

Я подумал несколько раздраженно, что в этом не было смысла – лишь глупое чувство. И все же я не мог не усмехнуться над тем босым оборванцем, который это пел: казалось, он находил неописуемое удовольствие в повторении этих строк, закатывая черные глаза в муках любовных страданий и делая глубокие вздохи, которые звучали сквозь его музыку с трогательной серьезностью. Конечно, он просто следовал привычному стилю всех неаполитанцев, а именно, обыгрывал свою песню – все они так поют и не могут удержаться от актерской игры. Но у этого мальчишки была странная плутоватая привычка делать паузу и кричать дальше жалобное «Ах!» перед тем, как добавить «Che bella cosa» и так далее, что придавало особенность и пикантность его абсурдной частушке. Он был исполнен очевидного сарказма, который выдавало выражение его лица; несомненно, это был один из самых отъявленных негодяев, что когда-либо исполнял эту песню, однако некий шарм присутствовал на его красивом грязном лице и в неопрятных волосах, так что я наблюдал за ним с интересом, довольный тем, что мог отвлечься на несколько минут от утомляющей внутренней работы мысли. И я подумал, что придет время, когда этот самый мальчишка, возможно, перепишет свою песню о «возлюбленной» в ином ключе, так чтобы не самому оказаться убитым, а скорее убить ее! Такое в Неаполе было более чем вероятно. Постепенно танец прекратился, и я узнал в одном и смеявшихся до изнеможения моряков своего старого товарища Андреа Лучиани, с которым я плавал до Палермо. Его вид подсказал мне решение одной задачи, которая занимала мой ум в последние дни, и, как только небольшая компания мужчин и женщин частично рассеялась, я подошел к нему и тронул за плечо. Он вздрогнул, удивленно оглянулся и, казалось, не признал меня. Я вспомнил, что во время нашего плавания я еще не носил ни бороды, ни темных очков. Тогда я представился, и его лицо просияло улыбкой.

«Ах! Добрый день, ваше сиятельство! – воскликнул он. – Тысяча извинений, что не сразу узнал вас! Я нередко вспоминал о вас! И часто слышал ваше имя, ах! Что за имя! Богатый, великий, благородный! Ах! Что за прекрасная жизнь! И вы стоите на пороге женитьбы! Боже мой! Любовь прогоняет все проблемы!» И, вытащив сигару изо рта, он выпустил в воздух клуб бледного дыма и весело рассмеялся. Затем, внезапно сняв шляпу со своей темной головы, он добавил: «Всех благ вам, ваше сиятельство!»

Я улыбнулся и поблагодарил его. Я обратил внимание, что он оглядывал меня с интересом.

«Вы думаете, что я внешне изменился, друг мой?» – спросил я.

Сицилиец выглядел смущенным.

«Поистине, мы все, должно быть, меняемся, – отвечал он расплывчато, пряча глаза. – Время летит – каждый день уносит маленькую частичку вашей юности. Человек стареет, не замечая этого!»

Я рассмеялся.

«Понимаю, – заметил я. – Полагаю, что я несколько прибавил в годах с тех пор, как мы виделись в последний раз?»

«Немного, ваше сиятельство», – признался он честно.

«Я перенес серьезную болезнь, – сказал я тихо, – и мои глаза все еще слабы, как вы заметили». И я притронулся к очкам: «Но со временем я восстановлю силы. Вы не прогуляетесь со мной несколько минут? Мне нужна ваша помощь в одном важном деле».

Он с готовностью кивнул и последовал за мной.

Глава 31

Мы ушли с мола и остановились на углу отдаленной улицы, ведущей из Кьяджа.

«Вы помните Кармело Нери?» – спросил я.

Андреа пожал плечами с видом бесконечного сочувствия.

«Ах! Бедный дьявол! Конечно, я помню его! Отважный парень с большим сердцем, если бы только другие могли об этом догадаться! А теперь он в цепях! Ну что ж, несомненно, это именно то, чего он заслуживает, но я всегда буду утверждать, что есть немало людей и похуже Кармело».

Я вкратце поведал ему о том, как стал свидетелем поимки этого разбойника на площади в Палермо и даже говорил с ним. «Я упоминал и вас, – добавил я, – и он просил передать вам, что Тереза покончила с собой».

«Ах! Об этом я знаю», – сказал маленький капитан, внимательно меня слушавший, и по лицу его пробежала тень нежного сочувствия, когда он вздохнул: «Бедняжка! Такая хрупкая и маленькая! Подумать только, что она смогла вонзить кинжал себе в грудь! Это все равно, как если бы маленькая птичка налетела на поднятый штык. Ай-ай! Женщины совершают странные поступки, однако не вызывает сомнений, что она любила Кармело».

«Вы бы снова помогли ему бежать, если бы могли, верно?» – спросил я с легкой улыбкой.

Находчивость сицилийца немедленно показала себя.

«Только не я, ваше сиятельство, – отвечал он с достоинством и самой благородной честностью. – Нет-нет, только не я. Закон есть закон и не мне, Андреа Лучиани, его нарушать. Нет, Кармело должен понести свое наказание; его осудили на каторгу пожизненно, как говорят, что жестоко, но справедливо. Когда дело касалось маленькой Терезы, то, что я мог сделать, посудите сами? Но теперь пусть святые помогают Кармело, а я не стану».

Я засмеялся, заметив смелость в его взгляде, я чувствовал вопреки его словам, что если бы Кармело Нери когда-либо сбежал с галер, то ему сильно повезло бы, повстречай он корабль Лучиани.

«Вы все еще ходите на бриге „Лаура“?» – спросил я его.

«Да, ваше превосходительство, слава Мадонне! Недавно его подремонтировали и покрасили, так что он теперь стал самым красивым и надежным кораблем на всем Средиземноморье».

«Видите ли, – сказал я нетерпеливо, – у меня есть друг, родственник, который сейчас в беде: он хочет быстро и тайно бежать из Неаполя. Вы помогли бы ему? Я заплачу вам, сколько вы ни попросите».

Сицилиец казался озадаченным. Он задумчиво выпустил кольцо дыма от сигары и продолжал молчать.

«Он чист перед законом, – продолжал я, заметив его колебания. – Он всего лишь оказался жертвой жестоких неприятностей, которые обрушили на него члены его собственной семьи, и пытается сбежать от несправедливого преследования».

Лицо Андреа посветлело.

«Ох, если дело в этом, ваше сиятельство, то я к вашим услугам. Но куда же ваш друг желает уехать?»

Я на минуту задумался.

«В Чивитавеккья, – промолвил я наконец, – в его порту он сможет нанять корабль, чтобы отправиться еще дальше».

Лицо капитана нахмурилось, его одолевали сомнения.

«До Чивитавеккья долгий, очень долгий путь, – сказал он с сожалением. – А сейчас не самое удачное время года: могут помешать встречные течения и ветра. При всем моем желании помочь вам, ваше сиятельство, я не отважился бы гнать „Лауру“ так далеко, но есть иной способ…»

И, прервавшись, он на секунду задумался. Я терпеливо ждал, что он скажет.

«Не знаю, насколько это устроит вашего друга, – сказал он наконец, доверительно касаясь моей руки, – но есть один крепкий бриг, который отплывает в Чивитавеккья в следующую пятницу утром…»

«На следующий за Жирным четвергом день?» – заметил я с улыбкой, которой он не понял. Он кивнул.

«Именно так. Корабль везет груз вина „Лакрима Кристи“ и это весьма быстрое судно. Я знаю его капитана – он добрая душа, но, – и тут Андреа легко рассмеялся, – он, как и все мы, любит деньги. Вы не считаете франки – они для вас ничто, но мы ищем свою выгоду. Так что, если это вас устроит, то я мог бы предложить ему денег за посадочный билет – чем больше, тем лучше, – и я также назову время, когда ему нужно будет ждать его пассажира, и практически могу вам обещать, что он не откажется!»

Его предложение столь замечательно вписывалось в мои планы, что я немедленно принял его и сразу же предложил исключительно щедрое вознаграждение за проезд. Глаза Андреа заблестели, когда он это услышал.

«Это редкая удача! – воскликнул он восторженно. – Я не смог бы заработать столько и в двадцати плаваниях! Но не стоит расстраиваться – такая удача не всем выпадает».

Я улыбнулся.

«Неужели вы думали, друг мой, что я позволю вам остаться без должной награды?» – сказал я. И, положив две двадцатифранковых купюры на его ладонь, я добавил: «Как вы верно заметили, деньги для меня – ничто. Устройте это дело без лишних трудностей, и я вас не забуду. Вы можете прийти в мой отель завтра или послезавтра, когда все уладите, вот мой адрес, – и я написал его карандашом на своей карточке и дал ему. – Но помните, что это тайное дело, и я рассчитываю, что вы сумеете объяснить это вашему другу-капитану. Он не должен задавать никаких вопросов своему пассажиру – чем меньше слов, тем надежнее, и как только он высадит его на конечной остановке, то должен немедленно о нем позабыть. Вы понимаете?»

Андрея кратко кивнул.

«Да-да, синьор. Он и впрямь страдает плохой памятью, а в вашем деле этот недуг еще более усугубится! Поверьте!»

Я рассмеялся, пожал ему руку и простился с этим маленьким дружелюбным парнем: он возвратился в Моло, а я медленно побрел домой той дорогой, что проходила мимо Виллы Реаль. Открытая карета, быстро приближавшаяся ко мне, привлекла мое внимание; когда она оказалась ближе, я узнал мчавшихся коней и знакомые ливреи. Женщина в богатых одеждах из оливкового бархата и русских соболей выглядывала наружу, улыбаясь, и помахала мне рукой.

Это была моя жена – моя невеста, и позади нее сидела герцогиня де Марина, матрона с самой безупречной репутацией, знаменитая своим благочестием не только в Неаполе, но и по всей Италии. Она была настолько безукоризненна, что трудно было себе даже представить ее мужа, осмелившимся прикоснуться к ее величавой, шикарно одетой фигуре или рискнувшим поцеловать ее чопорные губы, которые казались холоднее резных бусин ее украшенных драгоценными камнями четок. И все же и она имела за плечами одну историю – старую сплетню, что пришла из Падуи, которая рассказывала о том, как молодой красивый дворянин был найден мертвым у дверей ее дворца, заколотый в сердце. Вероятно, он тоже мог думать:

«Che bella cosa è de morire accisa,

Inanze a la porta de la inamorata!»

Некоторые считают, что это герцог убил его, но тому не было доказательств. Герцог молчал, так же как и его герцогиня, и скандал сам собою быстро утих от одного вида этой величественной августейшей пары, чье отношение друг к другу на людях представляло собой урок высочайшего этикета миру. А что происходило за кулисами их жизни, никто не мог знать. Я приподнял шляпу в глубочайшем почтении, когда карета с двумя дамами поравнялась со мной; я не имел понятия, которая из них была большей лицемеркой, поэтому воздал равное уважение обеим. Пребывая в задумчивом ностальгическом настроении, я дошел до оглушающего шума улицы Толедо, где моя выносливость подверглась испытанию со стороны кричавших торговок цветами, продавцов жареных каштанов и конфетти, носового пения уличных артистов, жалобных стонов полишинеля[22] и ответного смеха его зрителей.

Чтобы удовлетворить свою внезапную прихоть, я направился в самые низменные и грязные кварталы города, проходя мимо заброшенных дворов и заполненных людьми улиц в попытке отыскать ту несчастную улочку, которою до сегодняшнего дня я старательно избегал даже в мыслях, ту самую, где я купил одежду кораллового рыбака в день восстания из мертвых. Я несколько раз выбирал неверное направление, но наконец она отыскалась, и с первого взгляда я отметил, что магазин старьевщика был все там же, нисколько не изменив своему прежнему беспорядку и грязи. Один человек сидел и курил у двери, но то был не прежний брюзжащий согбенный старик, а молодой и статный парень, походивший внешне на еврея, с темными свирепыми глазами. Я приблизился к нему, и по моему костюму и манерам он понял, что я принадлежал к высшему обществу, поэтому он встал, вынув трубку изо рта, и приподнял сальную шляпу с почтительным, но все же подозрительным выражением лица.

«Вы владелец этого магазина?» – спросил я.

«Да, синьор!»

«А что сталось со стариком, который раньше здесь жил?»

Он рассмеялся, пожав плечами, и провел своей трубкой поперек горла с многозначительным жестом.

«Вот так, синьор! Острым ножом! Для такого иссохшего тела в нем было слишком много крови. Убивать себя таким способом было глупостью: он испортил индийское покрывало, которое лежало на его кровати, стоимостью более тысячи франков. Кто бы мог подумать, что в нем было столько крови!»

И парень засунул трубку обратно в рот и с удовольствием затянулся. Я молчал из-за внезапного чувства тошноты.

«Он был сумасшедшим, я полагаю?» – промолвил я наконец.

Длинная трубка снова освободила его рот.

«Сумасшедшим? Так люди говорят. Я же считаю его вполне разумным во всем, кроме одной вещи – в деле с этим покрывалом: ему следовало бы сначала снять его с кровати. Но он имел достаточно мудрости, чтобы понять, что никому не был нужен, поэтому и сделал лучшее из того, что мог. Вы были с ним знакомы, синьор?»

«Я однажды дал ему денег», – ответил я уклончиво. Затем вытащил несколько франков и протянул их этому злобному и подозрительному сыну Израиля, который принял мой дар с восторженной благодарностью.

«Благодарю вас за эту информацию, – сказал я прохладным тоном. – Доброго вам дня».

«И вам доброго дня, синьор», – отвечал он, вновь занимая свой стул и глядя с любопытством, как я уходил.

Я покинул ту грязную улицу с чувством слабости и облегчения. История смерти старьевщика была мне поведана в краткой и весьма жуткой манере, и все же в глубине моей души возникло чувство сожаления и скорби. Аскетически бедный, наполовину сумасшедший и совершенно одинокий, он был моим братом по несчастью и безутешному горю. Я задавался вопросом с некоторым содроганием, ожидал ли и меня подобный конец? Когда моя месть будет полностью завершена, превращусь ли я в осевшего, старого безумца и не проведу ли я в один прекрасный день острым ножом по собственному горлу, поставив тем самым точку в конце истории моей жизни? Я прибавил ходу, чтобы стряхнуть с себя болезненные мечты, которые коварным образом закрадывались в мой мозг, и если прежде шум улицы Толедо казался мне невыносимым, то теперь я нашел в нем некое облегчение и отдохновение. Двое ряженых, ярко разодетых в фиолетовые и золотые цвета, проскочили мимо меня, подобно вспышке, один из них выкрикивал старую шутку, которую я едва расслышал и уж тем более не имел ни желания, ни остроумия отвечать на нее. Одна уважаемая знакомая мне дама высунулась на весело украшенный балкон и бросила букет роз к моим ногам; из вежливости я нагнулся и взял его, а затем, приподняв шляпу, поприветствовал черноглазую дарительницу, но через несколько шагов я отдал цветы одному оборванному ребенку. Из всех цветов розы были и все еще остаются самыми невыносимыми для меня. Как сказал английский поэт Суинберн:

«Мне роз теперь друзьями не назвать!».

Моя жена постоянно их носила, и даже в ту ночь, когда я увидел ее в объятиях Гуидо, алая роза рассыпалась на ее груди от этих ласк – роза, чьи опавшие лепестки я до сих пор храню. В лесном уединении, где я ныне обитаю, нет никаких роз – и я очень рад! Деревья здесь слишком высоки, а заросли ежевики и грубого кустарника слишком плотны, поэтому ничего не растет здесь, кроме нескольких видов трав и полевых цветов – тех сорняков, что вовсе не подходят для платья прекрасной леди, и все же мне они кажутся бесконечно более приятными, чем все нежные ароматы садовых растений, чей цвет и запах навсегда останется испорченным для меня. Я несправедлив, скажете вы? Розы не виноваты в моем горе? Верно, однако их аромат пробуждает воспоминания, а я вечно борюсь за то, чтобы забыть!

Я добрался до отеля в тот вечер и обнаружил, что на целый час опоздал к ужину, что представилось весьма необычным обстоятельством Винченцо и вызвало у него немалое беспокойство, которое легко можно было заметить по оживленному выражению его лица, когда я вошел. Уже несколько дней паренек наблюдал за мной с обеспокоенностью; моя рассеянность, длительные одинокие прогулки, которые я имел обыкновение совершать, вечера, которые я проводил, закрывшись в своей комнате за письменным столом, – все эти признаки моего странного поведения натягивали струны его терпения до предела, в чем я уже не сомневался, так что я стал замечать, что ему непросто теперь давалась обычная сдержанность, такт и молчаливость. В тот раз я поужинал очень быстро, поскольку уже пообещал моей жене и двум ее подругам быть вечером в театре.

Когда я туда приехал, она уже сидела в своей ложе и выглядела потрясающе прекрасной. Она надела какое-то мягкое облегающее бледно-желтое платье и драгоценности бандита, подаренные мною через Гуидо, которые сияли на ее непокрытой шее и пальцах. Она приветствовала меня со своим обычным детским восторгом, когда я вошел с дежурным подарком для нее – дорогим букетом на перламутровой подставке с бирюзовой отделкой. Я кивнул ее подругам – с обеими я был знаком – и затем встал позади нее, глядя на сцену. Комедия, которую показывали в тот вечер, представляла собой легкомысленную чушь, основанную на старой затасканной истории: молодая жена, старый муж-меценат и ее любовник с самыми благородными принципами. Муж был обманут (естественно), и главная смешная сцена состояла в том, что его вышвырнули вон из собственного дома в халате и тапочках под проливной дождь, в то время как его супруга (которая представлялась здесь особенно «невинной») наслаждалась шикарным ужином с ее высокоморальным и благодетельным воздыхателем. Моя жена довольно смеялась над плоскими шутками и бездарными эпиграммами и особенно аплодировала актрисе, которая успешно исполнила главную роль. Она, кстати, была дерзкой и наглой старой клячей с хитренькими блестящими черными глазками, которая трясла головой и шумно раздувала свою пышную грудь всякий раз, когда выплевывала слова «проклятый злодей, старый монстр!» своему смущенному мужу; этим она производила ошеломляющий эффект на зрителей, которые ей полностью сочувствовали, хоть она и находилась в несомненном заблуждении. Я наблюдал за Ниной с некоторой насмешкой, когда она кивала своей прекрасной головкой и отбивала веером в такт музыке. Я наклонился к ней.

«Вам нравится постановка?» – спросил я шепотом.

«Да, конечно! – отвечала она со смехом в глазах. – Ее муж такой несносный! Все это очень забавно».

«Муж всегда несносный! – заметил я с прохладной улыбкой. – Женитьба перестает быть столь привлекательной, когда мужчина знает, что в роли мужа он всегда будет выглядеть смешным!»

Она посмотрела вверх на меня.

«Чезаре! Вы же не злитесь? Конечно, такое бывает только в комедиях!»

«Спектакли, дорогая моя, часто являются ничем иным, как отражение реальной жизни, – сказал я. – Но давайте будем надеяться, что есть и исключения и что не все мужья глупцы».

Она улыбнулась сладкой выразительной улыбкой, поиграла с подаренными ей цветами и вновь повернулась к сцене. Я больше ничего не говорил и оставался несколько молчаливым спутником до конца вечера. Когда все мы выходили из театра, одна леди, сопровождавшая Нину, сказала легкомысленно:

«Вы, кажется, заскучали или не в духе, граф?»

Я выдавил улыбку.

«Только не я, синьора! Надеюсь, что вы не обвиняете меня в такой неучтивости? Если бы я заскучал в вашей компании, то прослыл бы самым неблагодарным мужчиной».

Она вздохнула несколько нетерпеливо. Она была молода и очень красива и, насколько я знал, невинна и обладала более вдумчивым и поэтическим характером, чем большинство женщин.

«Это простые слова вежливости, – сказала она, глядя прямо на меня своими честными глазами. – Вы – истинный джентльмен! Но часто я думаю, что ваша вежливость не искренна».

Я взглянул на нее в некотором удивлении.

«Неискренна? Синьора, простите меня, я не совсем понимаю!»

«Я полагаю, – продолжала она, все еще пристально глядя на меня, несмотря на слабый румянец, окрасивший бледность ее нежного лица, – что вы на самом деле не очень любите женщин; вы говорите нам приятные комплименты и пытаетесь быть любезным в нашем обществе, но на самом деле вы к нам не расположены, вы – скептик и считаете, что мы все лицемерки».

Я рассмеялся несколько холодно.

«В самом деле, синьора, ваши слова ставят меня в весьма неловкое положение. Если бы я высказал вам свои истинные чувства…»

Она прервала эту фразу прикосновением веера к моему плечу и серьезно улыбнулась.

«Вы бы сказали: „Да, вы правы, синьора. Я никогда не видел женщины, которую не подозревал бы в предательстве“. Ах, синьор граф, мы, женщины, и в самом деле часто ошибаемся, но ничто не может обмануть наших инстинктов!» Она остановилась, и ее сверкавшие глаза смягчились, когда она добавила: «Я думаю, что ваш брак может стать очень счастливым».

Я молчал. Мне даже не хватило любезности, чтобы поблагодарить ее за это пожелание. Я разозлился на то, что эта девчонка смогла прочесть мои мысли так быстро и безошибочно. Я что, в самом деле был таким плохим актером? Я мельком взглянул на нее, когда она слегка облокотилась на мою руку.

«Брак – это чистая комедия, – сказал я резко и грубо. – Мы видели это в сегодняшней игре. Через несколько дней я начну играть роль главного шута – иными словами, мужа».

И я рассмеялся. Моя собеседница выглядела пораженной, почти напуганной, и на ее благородном лице промелькнуло выражение, похожее на отвращение. Мне было плевать – а почему нет? – так как больше не оставалось времени на наш с ней разговор, поскольку мы дошли до внешнего вестибюля театра.

Карета моей жены была подана к выходу, а сама она уже поднималась в нее. Я ей помог, а также двум ее подругам, а сам остался стоять с непокрытой головой у дверей, желая им всем доброй ночи. Нина выставила свою нежную ручку в бриллиантах из окна кареты, я нагнулся и слегка поцеловал ее. Быстро втянув ее обратно, она выбрала одну гардению из своего букета и дала ее мне с чарующей улыбкой.

Затем сверкающий кортеж умчался с грохотом вращающихся колес и топотом скачущих копыт, а я остался стоять в одиночестве под высоким портиком театра, посреди толкающихся людей, которые все еще выходили из здания, бессознательно держа в руке ароматную гардению, как человек в лихорадке, который находит странный цветок в своих болезненных снах.

Через минуту или две я вдруг пришел в себя, и, швырнув цветок на землю, растоптал его каблуком в диком порыве злости, и его яркий аромат распространился от погибших лепестков, как будто сосуд с благовониями разлился у моих ног. Некое тошнотворное воспоминание принес с собою этот запах; где же я его встречал в прошлый раз? Я вспомнил: Гуидо Феррари носил один из таких цветков на моем царском банкете, и он все еще был в его петлице, когда я его убил!

Я побрел домой; на улицах звучала музыка и веселье, но я не слышал их. Я видел лишь спокойное небо, изогнутое надо мною и усеянное бесчисленными миллионами светящихся миров; я едва обращал внимание на мягкий плеск и ропот волн, который смешивался с нежными аккордами искусно игравшей мандолины, эхо которой доносилось откуда-то снизу, с берега; душа моя пребывала в каком-то оцепенении, а мой разум, бывший всегда на чеку, на этот раз был совершенно изможден, мои руки и ноги ныли, и когда я наконец добрался до постели, полностью измотанный, то мои глаза немедленно закрылись, и я заснул тяжелым неподвижным сном человека, уставшего до смерти.

Глава 32

«Всё приходит к тому, кто умеет ждать». Так писал великий Наполеон. Вся красота этого афоризма заключена в коротких словах «кто умеет», и я это очень хорошо знал и ждал, и вот наконец мое всё – моя месть – настала.

Медленно вращающееся колесо времени привело меня ко дню-предшественнику моей странной свадьбы – кануну моей вторичной женитьбы на собственной жене! Все приготовления были завершены, и нечего уже было добавить к блеску этого торжества. Поскольку церемония бракосочетания планировалась изначально довольно скромной и приглашены были всего несколько самых близких знакомых, то вся свадьба должна была пройти тихо. Романтика подобных знаменательных браков заключается не в их глубинном сакральном таинстве. Нет, самый смысл этого любопытного действа состоял в том изысканном праздничном вечере, когда великолепный пир и грандиозный бал, устроенные мною – счастливым женихом, которому все завидовали, – должны были состояться в отеле, что так долго служил мне домом.

Я не жалел никаких расходов на это мое последнее представление во всей блестящей карьере успешного графа Чезаре Олива, после которого должен был упасть черный занавес и скрыть разыгрываемую драму, чтобы больше никогда не подняться.

Абсолютно все, что искусство, изысканный вкус и королевская роскошь могли предложить, было включено в программу этого сказочного бала, на который разослано было сто пятьдесят приглашений, и ни одно из них не встретило отказа.

И теперь – теперь, накануне этого дня моего последнего испытания, – я сидел наедине с моей женой в гостиной Виллы Романи, легкомысленно болтая с ней на различные темы, связанные с торжествами завтрашнего вечера. Длинное окно оставалось открытым, и теплое весеннее солнце ложилось, как сотканная из золота завеса, на нежную зеленую траву; птицы пели от радости и порхали с ветки на ветку, то балансируя в полете над своими гнездами, то свободно взлетая в безоблачные синие небеса; огромные бутоны магнолии сливочного цвета, казалось, готовы были взорваться, превратившись в широкий великолепный цветок между больших темных сияющих листьев; ароматы фиалок и первоцветов витали в каждом глотке восхитительного воздуха; и вокруг широкой веранды карабкалась белая китайская роза, которая уже развернула свои небольшие плоские, как розетки, цветы навстречу ароматному ветру. То была весна в Южной Италии – в той земле, где она самая прекрасная среди всех прочих стран мира – внезапная и яркая в своей красоте, какой может быть улыбка счастливого ангела. Господь Всемогущий! Говоря об ангелах, не наблюдал ли я истинного ангела в своей собеседнице в тот момент? Что это было за прекрасное создание; она могла бы затмить даже дев в Райском Гареме Магомета своими прелестями, которыми лишь я один мог с гордостью любоваться без всякого упрека: темные глаза, вьющиеся золотые локоны, ослепительно прекрасное лицо, формы, способные соблазнить даже рыцаря Галахада, и губы, чьих поцелуев напрасно стал бы ждать сам император. Напрасно? Пожалуй, нет! Не совсем напрасно, если бы только его императорское величество смог предложить достаточно крупную взятку, скажем, бриллиант размером с голубиное яйцо, то, вероятно, смог бы приобрести один или два поцелуя этого соблазнительного красненького ротика, что казался слаще спелой клубники. Я украдкой поглядывал на нее время от времени, когда она не замечала этого, и весьма был доволен маскирующими темными очками, поскольку знал и чувствовал, что глаза мои излучали ужасный взгляд полуголодного тигра, готового броситься на долгожданную добычу. Сама она пребывала в исключительно веселом настроении; своим смеющимся выражением лица и проворными движениями она напоминала мне какую-то тропическую птицу с царственным оперением, покачивающуюся из стороны в сторону на ветке, столь же прекрасно цветущей.

«Вы словно сказочный принц, Чезаре, – сказала она с коротеньким довольным смешком. – За что бы вы ни взялись – все получается великолепно! Как приятно быть таким богатым – нет ничего лучше в целом мире».

«Кроме любви!» – отвечал я во мрачной попытке казаться сентиментальным.

Ее огромные очи потеплели, как доверчивые глаза ручного оленя.

«Ах, да! – и она улыбнулась с выразительной нежностью. – За исключением любви. Но когда у человека есть и любовь, и богатство, каким же раем может стать его жизнь!»

«Таким великолепным раем, – кивнул я, – что вряд ли стоит даже пытаться попасть в Рай небесный! Вы ведь создадите для меня рай, моя Нина, или вы всего лишь будете любить меня столь же сильно – или столь же мало – сколь вы любили вашего покойного мужа?»

Она пожала плечами и надулась, как испорченный ребенок.

«Почему вам так нравится заводить разговор о моем покойном муже, Чезаре? – спросила она злобно. – Я уже так устала от его имени! Кроме того, не всем нравится, когда им постоянно напоминают о мертвецах, а он умер ужасной смертью! Я часто вам говорила, что совсем его не любила. Он мне слегка нравился, и я почувствовала себя ужасно, когда тот страшный монах, который сам выглядел как призрак, пришел и сказал, что Фабио умер. Вообразите, внезапно услышать такую новость, когда мы с Гуи… синьором Феррари практически были за завтраком! Мы оба были поражены, конечно, но мое сердце от этого не разбилось. А сейчас я и вправду люблю вас…»

Я наклонился поближе к ней со своего места и положил руку на ее плечо.

«Вы правда любите? – спросил я несколько недоверчиво. – Вы уверены?»

Она рассмеялась и положила свою головку мне на плечо.

«Я вполне уверена! Сколько раз вы уже задавали мне этот абсурдный вопрос? Что я должна сказать, что я должна сделать, чтобы вы мне поверили?»

«Ничего, – ответил я искренне, поскольку действительно ничто сказанное или сделанное ею не могло заставить меня поверить в ее любовь на тот момент. – Но что вы любите во мне: мою душу или мое богатство?»

Она подняла голову гордым изящным движением.

«Конечно же, вашу душу! Неужели вы думаете, что обычное богатство способно завоевать мое расположение? Нет, Чезаре! Я люблю вас за то, какой вы человек, ваши достоинства делают вас дорогим для меня».

Я горько улыбнулся. Она не заметила этой улыбки. Я медленно погладил ее шелковые волосы.

«За эти сладкие слова, моя дорогая, вы получите свою награду. Вы только что назвали меня сказочным принцем, – вероятно, я заслужил этот титул даже больше, чем вы думаете. Вы помните бриллианты, которые я прислал для вас еще до нашей встречи?»

«Помню их! – воскликнула она. – Это мои любимые украшения. Подобные драгоценности пристало носить самой императрице».

«И императрица красоты их носит! – сказал я легко. – Но они – простой пустяк в сравнении с другими камнями, которые мне принадлежат и которые я смею предложить вам».

Ее глаза заблестели от жадности и предвкушения.

«О, позвольте мне взглянуть на них! – вскричала она. – Если они даже прекраснее, чем те, что у меня уже есть, то это и впрямь нечто исключительное! И все они – для меня?»

«Только для вас! – ответил я, притягивая ее ближе и поигрывая ее маленькой белой ручкой, на которой обручальное кольцо сверкало так ярко. – Все – для моей невесты. Небольшая кучка блестящих безделушек: красные рубины – ах! они красны, как кровь, бриллианты, сияющие, подобно скрещенным кинжалам, сапфиры – голубые как молния, жемчуга – чище маленьких ручек мертвого ребенка, опалы столь же изменчивых цветов, как любовь женщины! Почему вы дрожите? – спросил я, ибо она беспокойно зашевелилась в моих объятиях. – Я использовал плохие метафоры? Ах, дорогая моя, я ведь не поэт! Я не умею говорить о вещах иначе, чем они представляются моему бедному воображению. Да, все эти бесценные вещи – для вас, красавица; вам придется их принять, и пусть они принесут вам много радости!»

Мгновенная бледность прокралась по ее лицу, в то время как я говорил привычным твердым, хриплым голосом, которому стремился придать еще больше грубости, чем обычно, но вскоре она оправилась от мимолетного волнения, которое, вероятно, испытала, и отдалась радости удовлетворения своих главных страстей – тщеславия и жадности.

«Я стану обладательницей лучших драгоценностей во всем Неаполе! – смеялась она довольно. – Как же мне обзавидуются другие женщины! Но где же эти сокровища? Можно мне увидеть их прямо сейчас, немедленно?»

«Нет, не прямо сейчас, – отвечал я с презрительной насмешкой, которая избежала ее внимания. – Завтра вечером – вечером после нашей свадьбы – вы их получите. И я еще должен исполнить данное вам обещание. Вы ведь пожелали увидеть меня без этого, – и я притронулся к темным очкам, – не так ли?»

Она подняла на меня глаза, излучая их блестящими глубинами выражение всепобеждающей нежности.

«Да, – прошептала она, – я хочу увидеть, какой вы есть!»

«Боюсь, вы будете разочарованы, – заметил я иронично, – поскольку в мои глаза не слишком приятно смотреть».

«Неважно, – парировала она весело. – Я буду счастлива увидеть их хоть однажды, и нам не понадобится много света в комнате, если он причиняет вам боль. Я не стану причиной ваших страданий – нет, ни за что на свете!»

«Вы очень любезны, – отвечал я, – даже больше, чем я этого заслуживаю. Надеюсь, что окажусь достойным вашей заботы! Но вернемся к вопросу о драгоценностях. Я бы хотел, чтобы вы посмотрели их сами и отобрали лучшие из них. Вы пойдете со мной завтра ночью? И я покажу вам, где они».

Она сладко рассмеялась.

«Разве вы скупец, Чезаре? И нет ли у вас некого тайника, набитого сокровищами, как у Аладдина?»

Я улыбнулся.

«Вероятно, есть, – ответил я. – Бывают исключительные случаи, когда нельзя доверять даже банкам. Драгоценности, которые я собираюсь вам продемонстрировать, практически не имеют цены, и было бы неразумно, почти жестоко, искушать этими игрушками даже самого честного человека. В любом случае, если я и имею нечто общее со скупцом, то только из-за вас: ради вас я лично сберегал сокровища, которые станут вашим свадебным подарком. Вы же не будете винить меня за это?»

Вместо ответа она обвила мою шею своими руками и поцеловала. Как бы я ни старался побороть себя, но каждый раз вздрагивал от прикосновения ее губ: смешанное чувство тоски и ненависти охватывало меня, которое претило ее поцелуям, жалившим мою душу.

«Любовь моя! – пробормотала она. – Если бы я только могла вас винить! Вы не знаете, как много для меня значите. Вы добрый, храбрый и благородный – лучший из всех мужчин; есть только одно, о чем я порой мечтаю», – здесь она умолкла и исподлобья взглянула на меня, в то время как озадаченное, болезненное выражение появилось в ее глазах.

«И о чем же?» – спросил я.

«Чтобы вы не напоминали мне так часто о Фабио, – сказала она резко и несколько злобно. – Не тогда, когда вы говорите о нем, я не это имею в виду. А я говорю о вашем схожем поведении. Конечно, я знаю, что на самом деле нет ничего общего между вами, и все же…» Она снова замолчала и опять показалась озадаченной.

«В самом деле, дорогая моя, – заметил я легкомысленно и полушутя, – вы меня глубоко смущаете! Эта ваша фантазия представляется мне одной из самых неуместных. В монастыре, куда я к вам приезжал, вы чуть с ума не сошли от одного внешнего вида моей руки, которую сочли похожей на руку вашего покойного супруга; а теперь снова та же глупая идея возвращается, когда я уже надеялся, что она исчезла навсегда вместе с прочими болезненными прихотями слишком яркого воображения. Может, вы полагаете, что я – ваш покойный муж?»

И я рассмеялся вслух! Она немного задрожала, но вскоре присоединилась ко мне.

«Я знаю, что это абсурд, – сказала она, – вероятно, я немного перенервничала и преувеличиваю, поскольку пережила слишком много потрясений за последнее время. Расскажите мне еще о ваших драгоценностях. Когда вы отведете меня на них посмотреть?»

«Завтра ночью, – ответил я, – когда бал еще не закончится, вы и я ускользнем вместе, но мы вернемся обратно, еще до того, как кто-либо из наших друзей нас хватится. Вы со мной?»

«Конечно, – отвечала она с готовностью, – только мы не должны долго отсутствовать, потому что моя служанка должна будет упаковать мое свадебное платье и драгоценности в сейф. Мы проведем ночь в отеле и отправимся в Рим и Париж первым же утренним поездом, верно?»

«Таков план, несомненно», – сказал я с ледяной улыбкой.

«А тайник, в котором вы прячете свои камни, мой странный Чезаре, значит, находится недалеко?» – спросила она.

«Совсем рядом», – кивнул я, пристально глядя на нее.

Она засмеялась и захлопала в ладоши.

«О, я должна их заполучить, – воскликнула она. – Было бы смешно ехать в Париж без таких украшений. Но почему бы вам самому не достать и не принести их мне, Чезаре?»

«Их так много, – быстро нашелся я, – и я ведь не знаю, какие вы предпочтете. Некоторые из них дороже прочих. И мне будет особенно приятно – я так давно этого ждал – увидеть, как вы сами сделаете выбор».

Она улыбнулась немного застенчиво и отчасти искренне.

«Возможно, мне не придется делать выбор, – прошептала она. – Возможно, я возьму их все, Чезаре. Что вы тогда скажете?»

«Что они все в вашем распоряжении», – был мой ответ.

Она казалась немного удивленной.

«В самом деле, вы слишком добры ко мне, моя любовь, – сказал она, – вы меня портите».

«Разве можете вы быть испорчены? – задал я шутливый вопрос. – Красивые женщины, как отличный бриллиант: чем богаче их оправа, тем ярче они сверкают».

Она нежно провела по моей руке.

«Никто не умеет говорить так красиво, как вы!» – пролепетала она.

«Даже Гуидо Феррари?» – предположил я иронично.

Она отдернулась с неподражаемым, превосходно сыгранным жестом крайнего возмущения.

«Гуидо Феррари! – вскричала она. – Он не смел обращаться ко мне иначе, чем с величайшим почтением! Я была для него, как королева! Лишь в последнее время он начал злоупотреблять оказанным ему доверием моего мужа и тогда стал вести себя слишком фамильярно – большая ошибка с его стороны, за которую вы наказали его, как он того и заслужил!»

Я поднялся со своего кресла рядом с ней. Я не мог отвечать за свое поведение, пока сидел так близко к фактической убийце моего друга и ее любовника. Неужели она позабыла собственное «фамильярное» обращение с погибшим: тысячи невыразимых хитростей и очаровательных уловок с ее стороны, посредством которых она обманула его сердце и опорочила его честь?

«Я рад, что вы довольны моими действиями в этом деле, – сказал я холодно и спокойно. – Я и сам сожалею о смерти неудачливого молодого человека, и всегда буду сожалеть. По природе я, к несчастью, довольно чувствителен и склонен раздражаться по пустякам. Но теперь, моя красавица, я прощаюсь с вами до завтра – до счастливого завтра! – когда я назову вас поистине своей!»

Теплый румянец залил ее щеки, она подошла и прильнула к моему телу.

«Неужели я не увижу вас больше до самой встречи в церкви?» – вопрошала она с возрастающей застенчивостью.

«Нет. В этот последний день я оставляю вас с вашим вдовьим горем наедине. Было бы неучтиво с моей стороны навязывать вам свое общество и отвлекать от молитв. Оставайтесь! – и я поймал ее ручку, которая играла с цветком в моей петлице. – Вижу, что вы до сих пор носите ваше прежнее свадебное кольцо? Могу я его снять?»

«Конечно», – и она улыбнулась, когда я ловко стянул плоский золотой кружочек, который сам же ей надел несколько лет назад.

«Вы позволите мне сохранить его у себя?»

«Если вам угодно. Я бы предпочла его больше не видеть».

«Не увидите, – отвечал я, опуская кольцо в карман. – Завтра его заменит новое, которое, я надеюсь, станет символом большей радости для вас, чем прежнее».

И поскольку ее глаза повернулись ко мне во всем своем вероломном очаровании, то я вынужден был перебороть свою неприязнь, наклониться и поцеловать ее. Если бы я поддался своим истинным чувствам, то безжалостно раздавил бы ее собственными руками и растоптал бы ее нежную плоть со зверской свирепостью, порожденной самой горькой ненавистью, а не любовью. Но я не выказал ни малейшего признака отвращения, поэтому она видела перед собой лишь престарелого обожателя, который обращался с ней со спокойной учтивостью, холодной улыбкой и почти родительской нежностью; и она принимала его просто за влиятельного джентльмена с хорошим положением и неограниченными доходами, собиравшимся сделать ее одной из женщин, которой будет завидовать вся Италия.

Мимолетное сходство, которое она отметила между мной и своим «мертвым» мужем, несомненно, было приписано чистому совпадению, нередко встречавшемуся среди людей в этом мире, где у каждого человека, как говорят, есть свой близнец. Кто не помнит трогательного удивления Генриха Гейне, когда при посещении картинной галереи «Палаццо Дураццо» в Генуе он встретился лицом к лицу с портретом «Смерть Марии», принадлежавшим, как он подумал, мертвой женщине, которую он любил. И для него не имел значения ни древний возраст картины, ни то, что ее написал художник Джорджио Барбарелли за века до того, как его Мария могла родиться на свет; в тот момент он просто декламировал: «Действительно потрясающее сходство, напоминает тишину смерти!»

Подобные случаи довольно распространены, поэтому Нина, хоть моя похожесть на самого себя ее слегка и беспокоила, была далека от истинной разгадки, да и как она могла бы догадаться? Какая женщина, будучи полностью убежденной в смерти своего мужа, поверит в идею возможности его восстания из могилы! Никакая! Иначе у печальной вдовы появилась бы причина для еще более безутешного горя!

Вернувшись тем утром от нее в отель, я обнаружил там дожидавшегося меня Андреа Лучиани. Он сидел в холе у входа, поэтому я пригласил его в свою личную гостиную, куда мы и отправились. Впечатленный великолепием моих апартаментов он остановился в дверном проеме и стоял со шляпой в руке в замешательстве, хоть и с вежливой улыбкой на загорелом лице.

«Входите, друг мой, – сказал я с пригласительным жестом, – и присаживайтесь. Вся эта безвкусная демонстрация бархата и золота не должна раздражать ваших глаз, которые так долго наслаждались великолепными видами искрящихся пенных волн, прекрасного синего купола небес и блестящих белых парусов „Лауры“, сверкающей в золотых солнечных лучах. Если бы только я мог жить вашей жизнью, Андреа! Нет ничего прекраснее под небесами!»

Поэтический темперамент сицилийца был задет, и он загорелся от моих слов. Он сразу же позабыл обо всем блеске и великолепии окружавшей его роскоши, без колебаний вошел и уселся в кресло, обшитое бархатом и золотом, так же запросто, как будто это была катушка грубой веревки на борту «Лауры».

«Вы верно заметили, ваше сиятельство, – сказал он, сверкая белыми зубами из-под угольно-черных усов, в то время как его добрые глаза южанина светились огнем. – Нет ничего слаще жизни моряка. И на самом деле многие говорят мне: „Ах, ах! Андреа! Добрый друг, придет время тебе жениться и обзавестись домом, в котором жена и дети будут казаться тебе милее всех капризов волн и ветра“. Но я, знаете ли, придерживаюсь иного мнения. Женщина, на которой я женюсь, должна любить море; у нее должен быть бесстрашный взгляд, который не опустится вниз от вида штормов; ее нежный голосок должен звучать ярче и громче пузырящихся волн, врезающихся в борта „Лауры“, когда ветер крепок! А насчет детей, – он остановился и рассмеялся, – во имя Пресвятой Мадонны! Если в их крови не будет морской соли, то они точно не смогут назваться моими!»

Я улыбнулся его восторженности и, разливая изысканное «Монтепульчано», предложил ему снять с него пробу. Он так и сделал, высоко оценив аромат, чего многие из так называемых знатоков вин сделать не в состоянии.

«За ваше здоровье, ваше сиятельство! – сказал он. – Желаю вам долгих счастливых дней жизни!»

Я поблагодарил, но в моем сердце я был далек от того, чтобы откликнуться на это доброе пожелание.

«Собираетесь ли вы исполнить пророчество ваших друзей, Андреа? – спросил я. – Вы женитесь?»

Он поставил наполовину полный стакан и загадочно улыбнулся.

«Кто знает! – отвечал он, весело пожав плечами, и все же внезапная нежность его взгляда не избежала моего внимания. – Есть одна девушка – моя мама ее любит – она такая же маленькая и преданная, как была Тереза у Кармело Нери, – и тут он легко коснулся рукой своей груди и улыбнулся. – Она у меня вот здесь. На вид она хрупка как лилия, но на самом деле вынослива как чайка, и никто в целом мире не любит высокие волны больше нее. Вероятно, в декабре, когда цветут белые лилии, кто знает! Может, тогда для нас споют старую песню:

Лишь кто познал горячую любовь,

Тот только счастлив может быть!»

И напевая вполголоса куплет известной песни о любви, он поднял свой бокал к губам и с удовольствием осушил его, в то время как его честное лицо сияло от веселья и счастья. Я подумал о том, что вечно слышал одну и ту же историю. Любовь – она искушает, она разрушает и становится проклятием! Неужели не было никакого спасения от этой удивительной ловушки, в которую попадались и где гибли человеческие души?

Глава 33

Вскоре Андреа оставил свои приятные мечты и, пододвинув стул ближе ко мне, начал разговор с таинственным видом:

«Что касается вашего друга, который в беде», – сказал он конфиденциальным тоном, затем остановился и взглянул на меня, как бы спрашивая позволения продолжать.

Я кивнул.

«Говорите, друг мой. Вы все устроили?»

«Абсолютно все! – сообщил он с гордостью. – Поездка пройдет гладко. В пятницу в шесть утра „Рондинелла“, тот корабль, о котором я говорил вашему сиятельству, поднимет якорь и отплывет в Чивитавеккья. Капитан, старик Антонио Барди, будет ждать в течение десяти минут или даже четверти часа, если потребуется, этого…»

«Пассажира, – вставил я. – Весьма любезно с его стороны, но ему не придется задерживать отплытие ни на минуту. Остался ли он доволен оплатой проезда?»

«Доволен! – Андреа рассмеялся вслух, произнеся какую-то добродушную клятву. – Во имя Святого Петра! Если бы он не остался довольным, то заслужил бы потонуть, как собака, в этом плавании! Хотя ему и впрямь обычно нелегко бывает угодить, поскольку он старый, упрямый и твердолобый. Да, он один из тех людей, кто повидал на своем веку так много, что уже устал от жизни. Поверьте мне! Даже штормящее море – лишь искусственный рыбный садок для старого Барди. Но на этот раз он был весьма рад, ваше сиятельство, настолько, что его глаза и язык завязались намертво, так что я не удивлюсь, если ваш друг сочтет его немым и слепым, когда поднимется на борт».

«Это очень хорошо, – сказал я с улыбкой. – Я вас благодарю, Андреа. И попрошу оказать еще одну услугу для меня».

Он доброжелательно кивнул.

«Ваше сиятельство, я всецело к вашим услугам».

«Это всего лишь пустяк, – сказал я. – Нужно будет только забрать маленький чемоданчик, принадлежащий моему другу, и отнести его на борт „Рондинеллы“, оставив под присмотром капитана. Вы сделаете это для меня?»

«С большой радостью! Я могу забрать его прямо сейчас, если вам угодно».

«Это как раз то, чего я хочу. Подождите здесь, и я его принесу».

И, оставив его на пару минут, я зашел в свою спальню и вытащил из серванта, который всегда был заперт на ключ, простой потертый кожаный чемодан, который только недавно сам запаковал втайне от Винченцо, сложив туда самые необходимые вещи. Главную ценность среди них составлял большой рулон банкнот. Это было почти все, что осталось от тех денег, которые я поместил в банк Палермо. Я постепенно обналичил их все, оставив лишь пару тысяч франков, которые мне не были особенно нужны. Я запер чемоданчик; на нем отсутствовало мое имя, и вес его был очень мал. Я отдал его Андреа, который покачал его легко в правой руке и сказал с улыбкой:

«Ваш друг – небогат, ваше сиятельство, если это весь его багаж!»

«Вы правы, – ответил я с легким вздохом, – он действительно очень беден теперь, когда отказался от всего, что могло бы принадлежать ему, после предательства тех людей, для которых он был благодетелем». Здесь я остановился, Андреа слушал меня с сочувствием. «Вот поэтому я и оплатил его проезд, сделав для него все, что было в моих силах».

«Ах! У вас доброе сердце, ваше сиятельство, – пробормотал сицилиец задумчиво. – Если бы только было больше таких людей, как вы! Нередко, когда фортуна дает человеку хорошего подзатыльника, то и все окружающие его люди считают своим долгом добавить еще и от себя. И таким образом, бедного неудачника забивают до смерти! Этот ваш друг еще молод, несомненно?»

«Да, достаточно молод – ему нет и тридцати».

«Да вы ему в отцы годитесь! – воскликнул Андреа восторженно. – Надеюсь, что он вам искренне благодарен, ваше превосходительство!»

«Я тоже так надеюсь, – сказал я не в силах удержать улыбки. – А сейчас, друг, возьмите это, – и я положил маленький запечатанный конверт ему на ладонь. – Это вам! Не открывайте его, пока не окажетесь дома с матерью, которую так любите, и с милой леди, о которой недавно упоминали. Если содержимое конверта вас обрадует, а я уверен, что так и будет, то подумайте о том, что и я тоже разделяю частичку вашего счастья».

Его темные глаза сверкнули благодарностью, пока я говорил, и, поставив кожаный чемоданчик на пол, он протянул мне руку несколько застенчиво, но дружелюбно. Я тепло пожал ее и попрощался с ним.

«Во имя бога Бахуса! – сказал он со стыдливым рвением. – Должно быть, сам дьявол тянет меня за язык! Я вам должен что-то сказать, ваше сиятельство, но никак не нахожу верных слов. Я, пожалуй, смогу вас отблагодарить лучше, когда мы встретимся в следующий раз».

«Да, – ответил я мечтательно и несколько устало, – во время следующей нашей встречи, Андреа, вы сможете отблагодарить меня; поверьте, мне не нужно лишних слов».

И так мы расстались, чтобы никогда больше не встретиться вновь: он вернулся к своей опасной и приятной жизни, состоявшей из моря и ветра, а я… но не стану торопить события. Шаг за шагом, следуя лабиринтами моей памяти, позвольте мне пройти по земле, орошенной кровью и слезами, не упуская ни одного острого камня подробностей на мрачном пути, ведущему к горькому концу.

В тот же вечер я говорил и с Винченцо. Он пребывал в меланхоличном и молчаливом настроении, вызванном новостью, которую я объявил ему еще раньше, а именно, что его услуги мне не потребуются во время нашего свадебного путешествия. Он надеялся сопровождать меня и занять должность курьера, лакея, мажордома и в целом личного помощника; эта надежда частично успокаивала ту досаду, которую он явно чувствовал с тех пор, как мы объявили о нашей свадьбе. Теперь же его планы рухнули и, если вообще добрый парень мог находиться в плохом настроении, то он точно в нем пребывал. Он стоял передо мной со своим обычным почтением, но избегал при этом смотреть в глаза и остановил свой пристальный взгляд на ковровой дорожке. Я обратился к нему веселым голосом:

«Боже мой, Винченцо! Наконец радость пришла и ко мне, как видите! Завтра я женюсь на графине Романи – на самой прекрасной и, вероятно, богатейшей женщине Неаполя!»

«Я знаю, ваше сиятельство», – сказал он с тем же опущенным взглядом и печальным видом.

«Вы не рады, полагаю, перспективе моего счастья?» – спросил я насмешливо.

На секунду он поднял глаза, а затем столь же быстро опустил их вновь.

«Если бы ваш слуга мог быть уверен в том, что ваше превосходительство и впрямь счастливы, то это было бы прекрасно», – отвечал он двусмысленно.

«А вы не уверены?»

Он помолчал, а затем уверенно ответил:

«Нет, ваше сиятельство не выглядит счастливым. Поистине, нет и нет! У него вид одновременно печальный и усталый».

Я безразлично пожал плечами.

«Вы ошибаетесь на мой счет, Винченцо. Я хорошо себя чувствую и вполне счастлив. Боже мой! Кто же может быть счастливее? Но что касается моего здоровья и счастья, то они для меня ничего не значат и еще меньше должны бы значить для вас. Послушайте, есть кое-что, о чем я хотел бы вас попросить».

Он искоса взглянул выжидающим взглядом. Я продолжал:

«Завтра вечером я хочу, чтобы вы уехали в Авеллино».

Он был крайне удивлен.

«В Авеллино! – пробормотал он на выдохе. – В Авеллино!»

«Да, в Авеллино, – повторил я несколько нетерпеливо. – Неужели это так удивительно? Вы передадите от меня письмо для синьоры Монти. Послушайте, Винченцо, вы были так преданы и столько для меня сделали, что я жду от вас теперь той же искренней верности и повиновения во всем. Завтра, когда начнется бал, вы мне здесь не понадобитесь, так что можете сесть на девятичасовый поезд до Авеллино и – поймите меня правильно – там вы и останетесь до тех пор, пока не получите от меня дальнейших указаний. Вам не придется долго ждать и вскоре, – здесь я улыбнулся, – вы сможете заполучить любовь Лилы».

Винченцо не дал мне ответной улыбки.

«Но, но, – запинался он, крайне озадаченный, – если я поеду в Авеллино, то не дождусь вашего сиятельства. Надо еще упаковать вещи, и кто присмотрит за багажом, когда утром в пятницу вы отправитесь в Рим? И, и я надеялся проводить вас на вокзал…» Он остановился, поскольку был слишком взволнован, чтобы продолжать говорить.

Я добродушно рассмеялся.

«Сколько еще пустяков вы придумаете в противовес моим приказам? Что касается чемоданов, то вы можете упаковать их прямо сегодня, если желаете, тогда они будут уже готовы. Остальные же ваши обязанности могут быть один раз переложены на других исполнителей. Не просто важно, но необходимо, чтобы вы уехали в Авеллино по моему поручению. Я хочу, чтобы вы взяли с собой вот это», – и я указал на маленькую квадратную железную коробочку, крепко сбитую и надежно запертую на висячий замочек, которая стояла на столе около меня.

Он посмотрел на коробочку, и мрачность его настроения еще более углубилась. Я выказал некоторое раздражение.

«Да что с вами такое? – сказал я наконец с максимальной строгостью. – Если у вас есть что-то на уме, то говорите немедленно!»

Его поразила моя вспышка гнева. Он взглянул на меня с удивлением и болью в глазах и заговорил своим мягким тосканским голосом, в котором прозвучала красноречивая просьба:

«Ваше сиятельство! – воскликнул он страстно. – Вы должны меня простить – да, простите вашего несчастного слугу, который вел себя слишком самонадеянно, но который искренне вам предан – да, в самом деле, так искренне! – и кто пошел бы за вами на смерть, если бы это потребовалось! Я не слепой, я вижу ваши страдания, поскольку вы страдаете, ваше превосходительство, хотя и прекрасно скрываете это! Я нередко наблюдал за вами, пока вы этого не замечали. Я чувствую, что у вас на сердце, как мы говорим, зияет рана, – кровоточащая, постоянно кровоточащая. Подобная вещь предвещает смерть столь же верно, как и удачный выстрел на дуэли. Позвольте мне присмотреть за вами, ваше сиятельство, позвольте остаться с вами! Я научился вас любить! Ах, синьор, – и он подошел и застенчиво взял мою руку, – вы ведь не видите – как вы можете видеть? – этого вашего взгляда порой, взгляда человека, оглушенного сильным ударом. Я сказал себе: „Этот взгляд меня убьет, если я буду видеть его постоянно“. И ваша любовь к этой знаменитой леди, на которой вы завтра женитесь, не освещает вашу душу, как должна бы. Нет! Вы кажетесь даже печальнее, чем прежде, и тот взгляд, о котором я говорил, возвращается снова и снова. Да, я за вами следил и в последнее время видел, как вы засиживались до ночи за письменным столом, когда уже пора было спать. Ах, синьор! Вы сердиты, я знаю, что мне не следовало об этом говорить, но скажите мне, как я могу смотреть в глаза Лилы и быть счастливым, когда я чувствую ваше одиночество и грусть?»

Я остановил поток его красноречия немым жестом и вынул руку из его пожатия.

«Я не сержусь на вас», – сказал я довольно спокойно и все же с некоторой холодностью, хотя вся моя натура, обычно чувствительная, была глубоко взволнована тем быстрым, непринужденным выражением его привязанности, что так горячо слетала с его губ текучей музыкой глубокого тосканского голоса. «Нет, не сержусь, но мне жаль, что я стал объектом столь пристального внимания с вашей стороны. Ваша жалость неуместна, Винченцо, это действительно так! Пожалейте императора, наряженного в пурпур и посаженного на трон из чистого золота, но не жалейте меня! Я говорю вам, что завтра – да, уже завтра! – я обрету все, о чем мечтал, – мое величайшее желание исполнится. Поверьте! Ни один человек в мире никогда не был так искренне удовлетворен, как буду я!»

Затем, видя, что он все еще глядел на меня с грустью и недоверием, я хлопнул его ладонью по плечу и улыбнулся.

«Давайте, давайте, друг мой, сделайте более веселую физиономию ради дня моей женитьбы, иначе вы окажетесь недостойным Лилы. Я благодарю вас от всего сердца, – и я заговорил серьезнее, – за вашу искреннюю заботу и доброту, но я вас уверяю, что у меня все в порядке. Я прекрасно себя чувствую и очень счастлив. Вы хорошо усвоили, что завтра вечером вы едете в Авеллино?»

Винченцо вздохнул, но не проявил энтузиазма.

«Пусть будет так, как угодно вашему сиятельству», – пробормотал он покорно.

«Вот и хорошо, – ответил я довольно. – И раз вы знаете, что это мне угодно, то позаботьтесь о том, чтобы ничто не помешало вашему отъезду. И еще кое-что: вы должны перестать наблюдать за мной. Откровенно говоря, я не желаю находиться под вашим присмотром. Нет, я не обижаюсь, отнюдь, преданность и самоотречение – прекрасные качества, но в настоящее время я предпочитаю послушание – строгое, абсолютное послушание. Что бы я ни сделал, где бы я ни заснул или ни проснулся, куда бы ни пошел или ни встал – занимайтесь своими обязанностями и не принимайте во внимание моих действий. Так вы лучшим образом мне послужите, ясно вам?»

«Да, синьор! – и бедный парень снова вздохнул и покраснел от внутреннего смущения. – Вы простите меня, ваше сиятельство, за мою фамильярность и откровенность? Я чувствую, что ошибся…»

«Я прощаю вас за то, за что в этой жизни не прощают никого – за любовь, – ответил я доброжелательно. – Зная, как вы меня любите, я прошу вас подчиняться моим настоящим приказам, и таким образом мы навсегда останемся друзьями».

Его лицо просияло от этих последних слов, и его мысли приняли иное направление. Он посмотрел на металлическую коробочку, на которую я до этого ему указал.

«Это нужно отвезти в Авеллино, ваше сиятельство?» – спросил он с еще большей готовностью, чем прежде.

«Да, – ответил я. – Вы передадите ее лично в руки синьоре Монти, к которой я испытываю глубочайшее почтение. Она позаботится об этом, пока я не вернусь».

«Ваш приказ будет исполнен, синьор», – сказал он быстро, как будто стремясь искупить свое прошлое колебание. «В конце концов, – улыбнулся он, – мне будет приятно вновь увидеть Лилу; ей тоже будет интересно услышать новости о женитьбе вашего сиятельства».

И, несколько утешенный перспективой той радости, что принесет его непредвиденный визит очаровательной маленькой даме его сердца, он оставил меня, и чуть позже я уже слышал его мягкий шепот, напевающий популярную любовную песню во время сбора моего чемодана для свадебного путешествия – того чемодана, которому не суждено было пригодиться его хозяину. В ту ночь, вопреки моей привычке, я долго засиделся за ужином; в ознаменование его завершения я наполнил стакан первосортным «Лакрима Кристи» и тайно добавил в него безвкусный, но сильный опиат, затем позвал своего лакея и заставил его выпить это за мое здоровье. Он с готовностью выпил все до последней капли. То была неспокойная ночь; дул сильный ветер, и дождь лил как из ведра. Винченцо вычистил обеденный стол, сильно зевая, затем, перекинув мое уличное пальто через руку, вошел в свою спальню – маленькое смежное с моей комнатой помещение, собираясь его почистить, соответственно своей привычке. Я раскрыл книгу и, притворившись увлеченным чтением, терпеливо ждал примерно с полчаса.

По истечении этого срока я подкрался к его двери и прислушался. Как я и ожидал, побежденный внезапным и тяжелым действием снотворного, он завалился на кровать и глубоко спал с не начищенным пальто рядом с ним. Бедный парень! Я улыбнулся, глядя на него: верный пес был посажен на цепь и не мог больше следовать за мной по пятам, во всяком случае, сегодня.

Так я и оставил его спящим, а сам, завернувшись в толстую альмавиву, которая скрывала меня почти до самых глаз, поспешил наружу, по счастью, не встретив никого на своем пути; там, под покровом непогоды и темноты, я направился на «Кампо Санто» – к местожительству всезнающих, хотя и безмолвных мертвецов. Здесь у меня было одно важное дело, которое требовало обязательного выполнения. Я знал, что если не приму мер по одурманиванию моего слишком преданного слуги, то он мог бы, несмотря на свои заверения, поддаться искушению и броситься по моему следу. А так я чувствовал себя в безопасности, поскольку не менее четырех часов прошло бы, прежде чем Винченцо проснется. А мне столько времени и не требовалось.

Хоть я и выполнил всю работу очень быстро, но она все же отняла у меня больше времени, чем я ожидал, и вызвала у меня больше отвращения, чем я надеялся. То была тяжелая ужасная подготовительная работа, и когда я к своему облегчению ее завершил, то почувствовал, словно костлявые пальцы самой смерти проникли в мою душу. Я задрожал от холода и едва держался на ногах, мои зубы стучали, будто от жестокой лихорадки. Но важность цели подкрепляла мои силы до тех пор, пока все не было завершено, пока сцена не оказалась полностью готовой к последнему акту трагедии. Или комедии? Как вам угодно! Я знаю, что в современном мире позор мужа представляет собой наиболее популярную шутку в обществе. Но для меня – так уж я чудно устроен – бесчестие является более тяжким злом, чем убийство. Если бы все те, кто подвергся обману и предательству, от этого умерли, то правосудие стало бы более справедливым. Большая удача для адвокатов, что не все мужчины могут сохранить честь!

Когда я возвратился домой с моей мрачной прогулки под дождем, то обнаружил Винченцо, все еще спящим. Я был этим очень доволен, поскольку если бы только он увидел мое плачевное состояние, то у него появилась бы серьезная причина для опасений за мое физическое и умственное здоровье. Взглянув на себя в зеркале, я отскочил как от кошмарного чудовища. Оттуда на меня смотрел человек с голодными охотничьими глазами, выглядывающими из-под копны спутанных седых волос, его бледное изможденное лицо хранило строгость, как лицо беспощадного инквизитора старой Испании, с темного плаща стекали капли дождя, его руки и ногти были покрыты пятнами грязи, как будто он рыл ими чернозем, ботинки отяжелели от налипшей болотной глины, и весь его вид выдавал человека, который занимался каким-то отвратительным ремеслом, слишком мерзким, чтобы называть его вслух. Я смотрел на свое жуткое отражение и задрожал, затем я мягко рассмеялся с оттенком злобной насмешки. Я немедленно сбросил все свои грязные одежды и запер их подальше от глаз и, переодевшись в тапочки и халат, посмотрел на часы. Была половина второго – уже утро дня моей свадьбы. Я отсутствовал три с половиной часа. Тогда я отправился в гостиную и принялся писать. Немного спустя после двух часов ночи дверь бесшумно отворилась, и вышел Винченцо, все еще выглядевший очень сонным, с выражением вопросительного беспокойства. Он смутно улыбнулся и, казалось, немного успокоился, увидев меня спокойно сидевшим на привычном месте за письменным столом. Я спросил его с видом крайнего удивления:

«Ого, Винченцо! Что это с вами случилось?»

«Ваше сиятельство, – запинался он, – это все вино, я к нему не привык! Я заснул».

Я рассмеялся, изобразив удушающую зевоту, и встал с моего мягкого кресла.

«Действительно, – сказал я просто, – и я тоже! И если я должен завтра предстать веселым женихом, то пора мне отправляться спать! Доброй ночи!»

«Доброй ночи, синьор!»

И мы оба пошли отдыхать: он – довольный тем, что я провел в собственной комнате весь вечер, и я – с дикой радостью в сердце и с мыслью о том, что я приготовил там, во тьме, без единого свидетеля, кроме завывающего ветра и дождя.

Глава 34

Утро перед свадьбой выдалось ярким и свежим, хотя сильный ветер прошедшей ночи все еще чувствовался и быстро гнал белые облака, как бегущие по морю корабли, через голубые просторы небес. Воздух был свежий и морозный, и толпы людей, роившиеся на Пьяцца-дель-Пополо и Толедо, спешили начать шумное веселье Жирного четверга, единодушно пребывая в отличном настроении. Постепенно множество небольших компаний людей стали собираться у собора, которые стремились, если получится, занять места внутри или около часовни Сан Дженнаро, чтобы увидеть раньше всех блестящие наряды нескольких выдающихся людей, приглашенных на мою свадьбу. Церемония была назначена на одиннадцать часов, так что чуть раньше половины одиннадцатого я сел в свою карету в сопровождении герцога де Марина, как лучшего своего друга, и мы направились к церкви. Одетый в великолепно пошитый костюм, с аккуратно убранными волосами и бородой и с натянутым выражением умело смешанной серьезности и веселости, я мало походил на измученного жестокого человека, который несколько часов назад глядел на меня из зеркала

Странное внутреннее веселье овладело мной, что-то вроде полусумасшедшей радости, грозившей время от времени прорваться сквозь маску строгого самообладания, которую мне необходимо было носить. Бывали моменты, когда я мог бы рассмеяться, задрожать или запеть с неистовством пьяного сумасшедшего. И тогда я начинал болтать безостановочно; мои речи источали горькое остроумие и острый сарказм, так что один или два раза герцог даже одарил меня изучающим вопросительным взглядом, слово счел мое поведение напускным или неестественным. Мой извозчик был вынужден ехать очень медленно из-за плотных толп народа, которые толкались на каждом углу и в каждом проезде; при этом вопли скоморохов, прыжки уличных клоунов, стрельба из игрушечных пистолетов и звонкие взрывы разноцветных шаров, которые раскачивали из стороны в сторону в воздухе веселые гуляки, часто пугали моих быстрых лошадей и заставляли их подпрыгивать и угрожающе гарцевать, чем привлекали еще больше внимания к моему экипажу. Когда мы наконец подъехали к дверям часовни, я был удивлен тем количеством зевак, что собралось вокруг. Здесь скопилась целая толпа бездельников, нищих, детей и людей среднего класса всех видов, которые наблюдали за моим прибытием с предельным интересом и волнением.

В соответствии с моим распоряжением яркая темно-красная ковровая дорожка была расстелена от края мостовой и простиралась до самого алтаря; здесь также установили шелковый навес, под которым выстроилась целая миниатюрная аллея пальм и тропических цветов. Все глаза с любопытством обратились на меня, когда я выбрался из кареты и направился в часовню вместе с герцогом, и ропот о моем обширном богатстве и великодушии внятно прошелестел в толпе. Одна старая карга, ужасно уродливая, но с большими темными проникновенными глазами, словно угасавшие светильники потерянной красоты, хихикала и бормотала, вытянув шею и свое тощее горло вперед, чтобы увидеть меня поближе: «Ай, ай! Господь знает, что ему, бедняжке, понадобится все его богатство и благородство, чтобы накормить ее досыта. Этот маленький красный жестокий ротик вечно открыт и глотает деньги, как макароны, посмеиваясь над страданиями бедняков! Ах! Это нехорошо, нехорошо! Ему нужно быть очень богатым, чтобы ее ублажить!»

Герцог де Марина уловил эти слова и бросил на меня быстрый взгляд, но я притворился, что не слышал их. Внутри часовни собралось огромное количество людей, однако мои специально приглашенные гости числом не более тридцати сидели в отведенном для них пространстве около алтаря, отгороженном от простых зрителей шелковой веревкой, перекрывавшей проход. Я обменивался взглядами с большинством из них и в ответ получал их поздравления, затем я прошел уверенным шагом к Царским Вратам и там остановился. Великолепные картины на стенах вокруг меня, казалось, жили собственной таинственной жизнью: увенчанные славой головы святых и мучеников были повернуты ко мне, как будто вопрошая: «Должен ли ты это делать? Не осталось ли в тебе прощения?»

Но мой ответ был непреклонен: «Нет, даже если потом я буду гореть в неугасимом пламени ада! Пока я жив – я буду мстить!»

Истекающий кровью Христос на кресте остановил на мне Свой пристальный укоряющий взор, Его глаза, казалось, говорили: «О, заблудшая душа, что мучится бурлящими страстями, не встретишь ли ты вскоре и свой конец? И чем оправдаешься ты в последний свой час?»

А я внутренне отвечал: «Ничем! Ни капли сожаления нет во мне, и ничто не принесет мне радости, кроме завершения моей мести! И я это сделаю, даже если небеса разверзнутся и земля провалится под ногами! На этот раз предательство женщины не уйдет от наказания, на этот раз ее настигнет странное, изощренное правосудие!»

И моя душа вновь погрузилась в безмолвную задумчивость. Солнечный свет торжественно проникал через витражные окна: голубые, золотые, темно-красные и фиолетовые отблески великолепного сияния играли мерцающими образами на снежной белизне мраморного алтаря, и звук музыки – медленный мягкий величественный, будто ангел спускался с небес – звучал в пропитанном ладаном воздухе. Невидимый органист играл возвышенный отрывок из произведения Палестрина, и мягкие ноты изливались, гармонично ложась друг на друга, как струи фонтана, стекавшие на цветы.

Я думал о своей прошлой женитьбе, когда стоял на том же самом месте, полный надежд, опьяненный любовью и радостью, когда Гуидо Феррари находился рядом и сделал самый первый глоток искушения из отравленной чаши соблазнительной красоты моей жены; когда я – несчастный глупец! – думал, что скорее сам Господь солжет, чем хоть один из этих любимых мною людей предаст меня. Я вытащил обручальное кольцо из кармана и посмотрел на него: оно ярко сияло и выглядело как новое. И вместе с тем оно было старым – то же самое кольцо, что я снял с пальчика моей жены за день до этого; его всего лишь отполировал заново искусный ювелир, так что оно более не выдавало следов носки и выглядело так, будто я купил его этим утром.

Огромный кафедральный колокол отбил одиннадцать ударов, и, когда последний удар разносился эхом с башни, двери часовни распахнулись, и нежный шелест движущихся одежд предвосхитил появление моей жены. Она приближалась, слегка облокотившись на руку старого Шевалье Манчини, кто остался верен своему кредо храбрости и с готовностью принял на себя обязанность отца невесты в этом случае; меня тогда не удивил ропот всеобщего восхищения, что пробежал меж собравшихся людей, когда этот величайший шедевр дьявольского творения прошагал медленно и величественно мимо толпы. На ней было надето платье из тяжелого белого бархата очень простого пошива, бесценная кружевная вуаль не толще паутины закрывала ее с головы до ног, драгоценности, подаренные мной, сверкали, как солнечные зайчики в ее волосах, на талии, груди и обнаженных руках.

Коль скоро она называла себя вдовой, то ее не сопровождали подружки невесты; ее шлейф поддерживал красивый мальчик, одетый в фиолетово-золотой костюм, словно сошедший со страниц книги шестнадцатого века, – это был младший сын герцога де Марина. Две нежные девочки пяти и шести лет двигались впереди, разбрасывая белые розы и лилии и ступая задом наперед, словно перед королевой; они казались двумя феями, сбежавшими из ночного сна в их маленьких свободных платьицах из плюша золотого цвета и с луговыми нарциссами поверх рассыпанных в беспорядке вьющихся волос. Нина сама усердно их тренировала и теперь, достигнув алтаря, они скромно остановились по разные стороны от нее, а милый паж занял место позади, все еще держа конец бархатного шлейфа с видом очаровательного высокомерия и самодовольства.

Весь этот кортеж представлял собой интересную картину, как и планировала Нина, а она обожала подобные зрелищные эффекты. Дойдя до алтаря, она томно улыбнулась мне и опустилась рядом на колени в молитве. Музыка зазвучала с удвоенной торжественностью, появились священники и прислужники, и началось венчание. Когда я положил кольцо на книгу, то поглядел украдкой на невесту: ее прелестная головка скромно склонилась, и она казалась поглощенной святыми молитвами. Священник освятил кольцо, сбрызнув святой водой, я взял его снова и во второй раз надел на нежную мягкую ручку моей жены в соответствии с католической традицией: сначала на большой палец, затем на указательный, далее на средний и наконец на безымянный, где оно и заняло свое прежнее место; при этом я пробормотал «Во Имя Отца, и Сына и Святого Духа, Аминь!», думая о том, заметит ли она, что кольцо было тем самым, что она так долго носила! Но, очевидно, она не обратила на это внимания, поскольку оставалась совершенно спокойной и не повела даже бровью; у нее было прекрасное самообладание, как у довольной, красивой, тщеславной и совершенно бессердечной женщины.

Свадебная церемония вскоре завершилась, затем последовала Месса, во время которой мы, новобрачные, в соответствии с церковной традицией причастились. Я задрожал в тот момент, когда почтенный священник дал мне вкусить Тела и Крови Христовых. Что мне было делать с внутренней чистотой и миром, которые эти великие Дары Христа производят в наших душах? Мне думается, что распятый Господь в часовне еще раз одарил меня Своим наполненным сожалением взором и сказал: «Этим ты засвидетельствовал собственное проклятие!». Однако она, истинная убийца и искусная лгунья, приняла Причастие с лицом невинного ангела, и даже сам священник казался тронутым ее открытым честным гордым взглядом, сладкими губами, столь почтительно сложенными, абсолютным спокойствием и миром, который покоился на ее светлых бровях, как ореол вокруг головы святой!

«Если я проклят, то она – трижды проклята!» – опрометчиво говорил я сам себе. Смею даже сказать, что ад достаточно пространен для того, чтобы мы с ней там не встретились.

Таким образом я успокоил свою совесть и решительно отвернулся прочь от нарисованных зовущих ликов на стенах; от тех ликов, чье выражение горя, отрешенности, боли и смерти, казалось, теперь заменило выражение удивления, как я воображал, оттого, что такой человек, как я, женился на такой женщине, как она, и теперь оба мы безнаказанно стояли на коленях перед алтарем Господа, все еще не испепеленные на месте за свое богохульство!

Ах, добрые святые, вы были бы удивлены! Живи вы в наши дни, вам пришлось бы пройти через еще большие мучения, чем кипящее масло и камеры пыток! Те страдания касались только тела, отражаясь болью в порванных мышцах и горящей плоти, которые, по крайней мере, не могли длиться долго; но ваши души облачались в величие и власть, сияя великолепием в свете любви, веры, надежды и милосердия ко всем людям. Мы же полностью изменили это положение вещей! Мы только начали и все еще продолжаем осваивать науку заботы о наших нежно любимых телах: как их кормить, одевать, хранить от простуды и болезней; а вот наши души, которые были для вас всем, дорогие святые, мы пятнаем грязью, сжигаем позором, мучаем, пытаем и разрушаем, мы их попираем, пока окончательно не сотрем с них образ Божий, в них мы плюем, над ними издеваемся, распинаем и топим их! Вот в чем заключается разница между вами, жившими в старые добрые времена искренней веры, и нами – несчастными, тщедушными слабаками, жителями современной стерильной эпохи.

Если бы вы, Святая Дороти или Святое дитя Агнесс, жили сегодня, то ощутили бы нечто более острое, чем меч палача; поскольку, будучи чисты, вы были бы названы худшими из женщин; будучи набожными, вы стали бы лицемерками в глазах людей; будучи верными, вас заподозрили бы во всяких мерзостях; будучи любящими, вы подверглись бы более жестокому осмеянию, чем издевательства солдат Понтия Пилата над Христом; но при этом вы обладали бы свободой выражать свое собственное мнение, поскольку наш век – век свободы. И при этом, насколько же лучше для вас было умереть давным-давно, чем дожить до сегодняшних дней!

Погрузившись в странные угрюмые отвлеченные фантазии, я едва заметил окончание торжественной Мессы. Я очнулся от нежного прикосновения моей жены, чтобы, вздрогнув, услышать звучные гремящие аккорды свадебного марша из оперы «Лоэнгрин», грохотавшие в воздухе. Все закончилось: моя жена стала поистине моей, официально моей, моей посредством исключительно прочных двойных брачных уз, моей «до тех пор, пока смерть не разлучит нас». «И сколько же это, – размышлял я серьезно, – сколько времени пройдет, прежде чем смерть нагрянет, чтобы оказать нам эту великую услугу?» И я немедленно начал расчет этого конкретного промежутка времени, который должен был истечь, и продолжал решать в уме арифметические задачки, даже когда механически предложил руку своей жене, когда мы входили в ризницу, чтобы поставить наши подписи в книге-регистре браков. Я так увлекся подсчетами, что чуть было не начал бормотать конкретные цифры вслух. Но, вовремя остановившись, я обуздал свои мысли значительным усилием воли и попытался выглядеть заинтересованным и довольным, когда спускался по проходу вниз с моей прекрасной женой через ряды восхищенных и любопытных наблюдателей.

На выходе из часовни несколько девочек-продавщиц цветов опустошили свои полные ароматные корзины нам под ноги, в ответ я приказал одному из слуг отдать им целый мешочек монет, который захватил с собой на непредвиденные расходы, зная по старому опыту, что он непременно понадобится. Пробраться через такую гору цветов стоило нам некоторых усилий, поскольку они цеплялись за бархатный шлейф Нины, поэтому мы продвигались вперед медленно.

Как раз когда мы уже практически дошли до кареты, молодая девочка с огромными смеющимися глазами, что сияли как блестящие бриллианты на ее мягком овальном лице, бросила на дорожку передо мной букет красных роз. Внезапный приступ бессильной ярости овладел мной, и я тут же злобно раздавил каблуком ботинка темно-красные чашечки, наступая на них снова и снова так упорно, что моя жена подняла тонкие брови в изумлении и теснящиеся люди вокруг нас пожимали плечами и переглядывались с видом крайнего удивления, в то время как девочка, бросившая цветы, отпрянула назад в ужасе и с бледным лицом, пробормотав: «Пресвятая Мадонна! Он меня пугает!». Я закусил губу от раздражения, внутренне проклиная слабость собственного поведения, и легко рассмеялся, отвечая на тревожный немой вопрос в глазах Нины:

«Это пустяк – всего лишь одна из моих причуд. Я ненавижу красные розы! Они мне кажутся человеческой кровью на цветке!»

Она слегка задрожала.

«Что за жуткая идея! Как вы можете такое воображать?»

Я не ответил, а помог ей забраться в карету с преувеличенной заботливостью и учтивостью, затем залез сам, и мы вместе направились в отель, где нас ожидал праздничный обед.

Подобный банкет всегда и везде является причиной значительного беспокойства и смущения даже на солнечном сладострастном юге; все испытывают огромное облегчение, когда наконец он благополучно завершается, когда все цветы уже подарены, а пустые речи и преувеличенно громкие поздравления высказаны. Среди собравшихся гостей, где все принадлежали к лучшим и благороднейшим семействам Неаполя, витала атмосфера всеобщей холодности: женщины уныло сидели, ощущая зависть к красоте невесты и роскоши ее белого бархата и драгоценностей; мужчины были сдержаны и едва могли выдавить из себя признаки малейшей доброжелательности; они, очевидно, думали, что с таким богатством, как мое, я бы поступил мудрее, оставшись холостяком. Поистине итальянцы, а особенно неаполитанцы, не выказывают чрезмерных восторгов по поводу сомнительных радостей брака. Они скорее склонны качать головами и относиться к нему, как к неудаче, а не к благословению. «Алтарь – это могила любви» – весьма распространенная пословица в нашем обществе, и нередко она оказывается пророческой.

Все мы почувствовали значительное облегчение, когда поднялись из-за шикарного банкетного стола и на несколько часов расстались. Мы должны были вновь встретиться на балу, начало которого назначено было на девять вечера. Самые сливки всего мероприятия будут сняты именно тогда; главный выход невесты произойдет вечером, когда зазвучит музыка, начнется веселье, танцы и весь блеск почти королевского приема. Я проводил жену с приличествующей вежливостью в великолепные апартаменты, приготовленные для нее заранее, поскольку ей нужно было, как она сказала, еще многое сделать, как, например, сменить подвенечное платье, проверить все детали ее бального платья и проследить за служанкой, чтобы та правильно упаковала все ее вещи для завтрашнего путешествия. Для следующего дня! Я мрачно улыбнулся, задумавшись о том, как ей понравилась бы поездка! Затем я поцеловал ее руку с самым глубоким уважением и оставил ее одну, чтобы дать ей возможность отдохнуть и приготовиться к блестящему вечеру.

Наши брачные традиции не столь грубы, как в некоторых других странах; жених в Италии едва ли сочтет приличным повсюду сопровождать невесту или набрасываться на нее с ласками немедленно, как только они приобщились к Церковным Таинствам. Напротив, если он распалился, то обуздывает свои желания или скорее как можно дольше скрывает, инстинктивно избегая чрезмерно фамильярного поведения, отлично зная, что ничто не убивает романтику так быстро и окончательно, как голая тупая прозаичность постоянной близости. И я, как и прочие члены моего круга и общественного класса, предоставил своей дважды жене ее свободу: последние часы свободы, которые она когда-либо еще получит. Я оставил ее заниматься теми глупостями, которые она любила больше всего: пустячными деталями ее платья и гордым самолюбованием, на которые многие женщины готовы променять мир души и спокойствие совести, отказывая себе в последней частичке добродетели только ради того, чтобы затмить других представительниц их же пола и тем самым показать себя сердцеедками, мелкими завистницами, ненавистницами, в то время как если бы они сделали иной выбор, то смогли бы пожать гораздо более богатый урожай.

Легко понять чувства Марии Стюарт, когда она наряжалась в свои лучшие платья, собираясь на казнь: это был апогей высшего тщеславия, желание очаровать, если возможно, самого палача. Можно понять любую красавицу, столь же храбрую, какой была она. Ужаснее самой смерти представлялось ей выйти на эшафот и показаться людям в дурном платье. Она приняла решение использовать свое очарование в полную силу до конца своих дней. Я вспоминал об этой сладко улыбавшейся королеве с сочными губками, когда удалился от своей жены на несколько кратких часов; она была королевой с высочайшими требованиями и при этом весьма нездоровыми – она заслужила свою судьбу, поскольку стала предательницей, в чем не могло быть сомнений. И все же многие люди, читая ее историю, жалеют ее, и я не понимаю почему. Для меня представляется странным, что так много сочувствия мир тратит на лживых женщин!

Я прогуливался по одной из широких лоджий отеля, откуда виднелась часть Пьяцца-дель-Пополо, и, зажигая сигару, я лениво наблюдал за развлечениями толпы. Привычное безумие, свойственное этим дням, продолжалось, ни капли не надоедая добродушным легковерным людям, которые, должно быть, уже много раз видели все это прежде. Замечания уличного торговца шуточными снадобьями, который был чрезвычайно многословен, вызывали звонкие взрывы смеха у ярко разодетых девочек и рыбаков. Я не мог расслышать его слов, но догадывался, что продавал он «эликсир любви» по его абсурдным анатомическим жестам; этот эликсир состоял, несомненно, из безобидной сладкой воды.

Флаги трепетали от бриза, ревели трубы, гремели барабаны; уличные артисты громко играли на гитарах и мандолинах, чтобы привлечь к себе внимание и, терпя неудачу в их усилиях, ругали друг друга с многословным добродушием; цветочницы и продавцы лимонада оглашали воздух своими противоречивыми криками; время от времени целый душ конфетти вылетал из окон, посыпая белым порошком одежды прохожих; букеты цветов, перевязанные разноцветными лентами, щедро летели под ноги ясноглазых крестьянских девочек, которые отталкивали или с радостью поднимали их, отвечая легкими шутками или игривыми остроумными фразами; клоуны танцевали и падали, собаки лаяли, звонили церковные колокола, и через всю эту волнующуюся цветастую толпу ползли несчастные, сжимающиеся фигуры больных и нищих, выпрашивающих мелочь и одетых в лохмотья, которые едва прикрывали их иссохшие конечности.

Эта сцена поражала воображение и ослепляла зрение, и когда я как раз устало отвернулся от нее, то внезапная тишина и прекращение движения толпы, заставили меня посмотреть туда снова. Я заметил причину моментального затишья: погребальный кортеж появился, медленно двигаясь торжественным шагом; когда он проходил через площадь, с голов снимались шляпы и женщины набожно крестились. Словно черная змея он проползал сквозь толпы царившего веселья и блеска – еще несколько секунд и он скрылся. Удручающее настроение от его появления вскоре рассеялось, и веселая толпа возобновила свою тысяча и одну глупость, зазвучали крики, смех и музыка, и все стало как прежде. А почему бы и нет?

Мертвецов забывают быстро – никто не знает этого лучше меня! Лениво положив руки на край балкона, я докурил сигару. Этот проблеск смерти посреди жизни наполнил меня истинным довольством. Весьма странно, но мои мысли начали сами собой вращаться вокруг древних методов пыток, считавшихся вполне законными, и которые в конце концов не были так уж несправедливы применительно к явным мерзавцам. Например, железный гроб Лиса – этот гениально придуманный ящик, в котором связанный по рукам и ногам преступник был вынужден наблюдать, как огромная крышка спускаясь медленно-медленно, по полдюйма за раз, пока наконец ее огромный вес не обрушивался внутрь, сокрушая и давя скорченного внутри преступника, который в течение долгих часов агонизировал в ожидании медленно и молчаливо опускавшейся на него смерти. Предположим, что у меня был бы сейчас подобный гроб! Я остановил полет своих фантазий с легкой дрожью. Нет, нет, та женщина, которую я стремился наказать, была столь прекрасна и нежна, ее тело было таким великолепным, хоть в нем и обитала злобная душа, – она должна сохранить свою красоту! Ее я не стану уничтожать, я удовольствуюсь уже разработанным планом.

Я выбросил окурок и вошел в комнату. Позвав Винченцо, который теперь стал послушным и даже сам захотел ехать в Авеллино, я дал ему окончательные инструкции и передал железную коробочку – миниатюрный сейф, внутри которого втайне от слуги лежали двенадцать тысяч франков золотом и банкнотами. Это было последнее доброе дело, которое я мог совершить: этой суммы вполне хватило бы, чтобы поставить его на ноги в качестве успешного фермера и садовода в Авеллино вместе с Лилой и ее небольшим приданным. Он также увозил с собой запечатанное письмо для синьоры Монти, которое я приказал не открывать, пока не истечет недельный срок; это письмо объясняло содержание коробочки и мои пожелания касательно него; в нем я также просил добрую женщину прислать за Ассунтой на Виллу Романи и за ее беспомощным подопечным – бедным старым парализованным Джакомо и позаботиться о последнем как можно лучше до самой смерти, которая, как я знал, была недалека.

Я тщательно продумал все наперед и уже мог предвидеть счастье и мир этого дома в маленьком горном городке, под защитой «Монте Вирджин». Лила и Винченцо поженятся – я это знал; синьора Монти и Ассунта найдут утешение в совместном общении, воспоминаниях о прошлом и в заботе о детях Лилы; спустя немного времени, вероятно, они вспомнят обо мне и с печалью станут задаваться вопросом, куда же я пропал; но затем постепенно они забудут обо мне, как я этого и желал.

Да, я сделал все что мог, для тех, кто меня не предавал. Я выполнил свой долг перед Винченцо за его любовь и преданность; дальнейший мой путь был ясен. Мне оставалось сделать лишь одну вещь, одно дело, что так долго взывало к завершению. Возмездие, как бродячий призрак, вело меня шаг за шагом через многие тяжелые дни и месяцы, которые мне самому представлялись кругами ада; но теперь время вышло – месть стояла передо мной лицом к лицу и, повернувшись ко мне своими налитыми кровью глазами, говорила: «Бей!».

Глава 35

Открытие бала произвело фурор. Бальный зал был великолепно украшен, и мягкое сияние тысячи ламп освещало сцену роскоши, приличествующей королевскому дворцу. Здесь присутствовали несколько самых знатных вельмож со всей Италии, чьи сюртуки сверкали почетными орденами и лентами; прекраснейшие женщины, каких нигде больше в мире не встретишь, мелькали по полированному паркету, как скользящие сильфы в мечтах поэта, которые охотятся в реках и фонтанах при лунном свете.

Но королевой красоты среди всех прекрасных женщин, несравненной в торжестве своего безграничного тщеславия и безупречной в своей нежности и прелести была моя жена – невеста дня и героиня ночи. Никогда еще не выглядела она так ослепительно прекрасно, и даже я почувствовал, как учащается пульс и ускоряется кровоток в венах, когда смотрел на нее, – на сияющую и улыбающуюся победительницу, истинную королеву всех фей, столь же нежную, как утренняя роса, такую же ослепительную, как вспышка солнечного света. Ее платье представляло некое удивительное смешение тончайшего кружева и блестящего атласа с мерцающими потоками жемчуга; бриллианты сверкали на ее корсаже, как солнечный свет на белой морской пене; бандитские драгоценности ярко вспыхивали на ее круглом белом вырезе и в крошечных раковинках ушей, в то время как копна золотых волос была собрана кверху на ее маленькой головке и схвачена там бесценной заколкой из розовых бриллиантов – тех самых, которые, как я отлично помнил, принадлежали моей матери. И все же еще прекраснее, чем мерцание всех драгоценностей, были ее глубокие горящие глаза, темные как ночь и сияющие как звезды; тоньше, чем все ее кружевные одежды, была чистая жемчужная белизна ее шеи, которая открывалась взорам достаточно, чтобы быть изящной, не выказывая при этом нескромности.

У итальянок не принято выставлять грудь для взоров случайного незнакомца, как это часто делают англичанки или немки; они хорошо знают, что любая дама, рискнувшая надеть платье с декольте, найдет для себя невозможным присутствовать на балу в Королевском Дворце. На нее станут смотреть, как на сомнительную женщину, и, невзирая на ее положение в обществе, она рискует получить отказ от дверей, как однажды это и случилось с английской супругой пэра, которая, не зная об итальянских традициях, отправилась на вечерний прием в Риме, нарядившись в очень низкий корсаж с ремешками вместо рукавов. Ее протесты были тщетны: ей вежливо, но твердо отказали во входе, хотя заверили, что она могла бы получить пропуск, всего лишь переодевшись, что, я полагаю, она и сделала, воззвав к своему благоразумию.

Некоторые светские дамы, бывшие на балу в ту ночь, носили платья, чей фасон редко, или никогда не встречался за пределами Италии: платья, усеянные драгоценными камнями, из плотной материи с поразительной вышивкой, подобные тем, что передавались из поколения в поколение в течение сотен лет. Подобным примером было платье герцогини де Марина из золотой парчи, обшитое маленькими рубинами и жемчужинами, принадлежавшее до нее семье Лоренсо де Медичи. Подобные одеяния, которые являются частью собственности великой фамилии, надеваются только в особых случаях, вероятно, один раз в год; а в остальное время их бережно хранят от пыли, влаги и моли, уделяя им не меньше внимания, чем бесценным картинам и книгам известного исторического особняка. Ничто когда-либо созданное самым великим современным портным или модисткой не может претендовать на успешную конкуренцию с великолепным мастерством исполнения и прочностью материала феста, платья из которого бережно запирают подальше в старые дубовые сундуки величайших итальянских семей; платья, стоимость которых нельзя измерить в деньгах, благодаря калейдоскопу романов и трагедий, вплетенных в их историю, и которые, когда их носят, делают всю самую дорогостоящую мишуру сегодняшней моды скоротечной и несерьезной на своем фоне, как тщетные попытки служанки одеться с таким же вкусом, как ее хозяйка.

Такое великолепие золота и серебра, такое сверкание горящих драгоценностей, такие облака летящих кружев, такие тонкие ароматы редчайших и превосходнейших духов – все, что сильнее всего будоражит и стимулирует чувства, окружало меня в своей полноте этой ночью – столь ослепительной решающей и ужасной ночью, которой суждено было врезаться в мою память обжигающим огненным клеймом. Да, до самой смерти та ночь останется в моей памяти, как будто она была дышащим разумным существом; и после смерти, кто знает, не материализуется ли она в некую ужасную форму и не встретит ли меня с насмешливым угрожающим взглядом, чтобы занять свое мрачное место около моей покинутой души на веки вечные! Я помню теперь, как я вздрогнул, очнувшись от горькой мечтательности, при звуках мелодичного смеющегося голоса моей жены.

«Вы должны танцевать, Чезаре, – сказала она со злорадной улыбкой. – Вы забываете о своих обязанностях. Мы с вами открываем бал!»

Я сразу механически поднялся.

«Что же это за танец? – спросил я с вымученной улыбкой. – Боюсь, вы найдете во мне неуклюжего партнера».

Она надулась.

«О, уверенна, что нет! Вы ведь не собираетесь опозорить меня – вы должны станцевать должным образом хотя бы один раз. Мы будем выглядеть очень глупо, если вы ошибетесь. Оркестр собирался играть кадриль, но я не захотела ее и приказала исполнить Венгерский вальс. Клянусь, что никогда не прощу вам плохого танца – ничто не может представить нас в более неловком и глупом свете».

Я ничего не ответил, но обхватил ее рукой за талию и встал в позицию готовности. Я старательно избегал смотреть на нее, поскольку мне становилось все труднее и труднее с каждой минутой сдерживать натиск ее очарования и не поддаваться ему. Я разрывался между любовью и ненавистью. Да, любовью! В том моем озлобленном состоянии, не имея ни капли почтения к ней, меня заполняло чувство, сродни глупой ярости, которое смешивалось с другим, более благородным желанием, а именно, объявить обо всей ее мерзости прямо здесь, перед всеми ее названными восхищенными друзьями и оставить ее пристыженной в пыли презрения, ненавидимую и брошенную всеми. И все же я хорошо знал, что если бы я раскрыл рот, чтобы огласить прилюдно нашу историю перед этой блестящей толпой, то меня бы сочли сумасшедшим, а такая женщина, как она, во всем этом не видела никакого позора.

Плавный темп Венгерского вальса, этого самого очаровательного из всех танцев, который предпочитали только теплокровные южане, теперь начался. Он исполнялся пианиссимо, и музыка прокрадывалась через комнату, как трепещущее дыхание мягкого морского ветра. Я всегда отлично вальсировал, и мой шаг совпадал с шагом Нины так же гармонично, как две ноты в одном идеальном аккорде. Она это быстро заметила и взглянула на меня с благодарным удивлением, когда я легко вел ее в ленивом сонном движении через сверкающие ряды наших гостей, которые наблюдали с восхищением, как мы два или три раза обошли комнату.

Затем все присутствующие последовали нашему примеру, и через пару мгновений вся зала превратилась в движущийся цветочный сад, наполнившись мельканием цветов и радужным сиянием; а в это время музыка становилась громче и, нарастая в точно определенные моменты, отражалась от стен, как звон мелодичных колоколов, через который прорывается пение птиц. Мое сердце яростно билось, мозг затуманивался, а чувства расплывались, поскольку я ощущал теплое дыхание своей жены на щеке; я притянул ее талию ближе к себе, сжал ее маленькую ручку в перчатке покрепче. Она почувствовала усиленное давление и подняла свои белые веки, украшенные длинными черными ресницами, которые придавали такое сонное очарование ее глазам, и ее губы растянулись в неполной улыбке.

«Наконец вы меня любите!» – прошептала она.

«Наконец, наконец, – повторил я, едва ли разбирая, что говорил. – Если бы я не любил вас до этого, красавица, то не был бы таким и сегодня вечером».

Тихий дрожащий смех был ее ответом.

«Я это знала, – пробормотала она снова, едва дыша, поскольку я вовлек ее быстрым и страстным движением в поток танцоров. – Вы пытались казаться холодным, но я знала, что смогу заставить вас полюбить меня, – да, страстно влюбиться! – и я оказалась права». Затем с выражением триумфального тщеславия она добавила: «Я верю, что вы бы умерли ради меня!»

Я еще ближе придвинулся к ней. Мое частое дыхание колыхало перистое золото ее волос.

«Я уже умер ради вас, – сказал я. – Я убил прошлого себя по вашей вине».

Все еще танцуя в моих объятиях и скользя вперед, подобно морской нимфе на освещенной луной пене, она тревожно вздохнула.

«Что вы имеете в виду, любовь моя?» – спросила она самым нежным голосом в мире.

Ах, Боже мой! Это нежное соблазнительное звучание ее голоса – как же хорошо я знал его! Как часто он выжимал мои силы, словно песнь сказочных сирен, побеждавшая слушающих моряков.

«Я имею в виду, что вы меня изменили, моя сладкая! – прошептал я поспешно. – Я казался стариком, а для вас стану вновь молодым сегодня же; для вас моя застывшая густая кровь снова закипит и ускорится, как лава; для вас мое давно похороненное прошлое поднимется со всей нерастраченной энергией; для вас я стану любовником, которого, вероятно, ни одна женщина никогда не знала и никогда более не узнает!»

Она слушала и прижималась все ближе ко мне во время танца. Мои слова ей нравились. Следующим пунктом после ее любви к богатству и удовольствиям шла страсть покорять мужчин. Она очень походила на пантеру по своей природе: ее первый инстинкт толкал ее на то, чтобы пожрать, а последующий – начать прыгать с первым встречным животным, хотя ее спокойная и стремительная игра могла бы означать и смерть. Она ни в коем случае не была исключением в этом смысле; немало есть женщин, подобных ей.

По мере того как вальс замедлялся, приходя к своему эффектному завершению, я подвел жену к ее креслу и поручил ей позаботиться о выдающемся принце из Рима, который был ее следующим партнером. Затем я незаметно выскользнул, чтобы разузнать о Винченцо. Он уже уехал; один из официантов отеля, его друг, проводил его и посадил на поезд до Авеллино. Перед самым отъездом он заглянул в бальный зал и увидел меня, стоящим и готовым к танцу с моей женой, затем «со слезами на глазах», как сказал оживленный маленький официант, который только что возвратился с вокзала, он уехал, не отважившись попрощаться.

Я, конечно же, выслушал эту информацию с напускным безразличием, но мое сердце ощутило внезапную пустоту, чудовищное, странное одиночество. С моим верным слугой под боком меня наполняла уверенность от присутствия друга, теперь же я остался непередаваемо одиноким, готовым выполнить свое дело без заминки и провала. Я чувствовал себя, как это и было в действительности, изолированным от общества, стоящим с моей жертвой в стороне в каком-то смутном отрывке времени, от которого отступила остальная часть мира, где ищущий глаз одного только Создателя мог созерцать меня. Только она, я и Господь Бог – трое нас существовало для меня во всей вселенной, а между этой троицей должно было совершиться правосудие.

В задумчивости и с опущенным взглядом я возвратился в бальный зал. В дверях мне встретилась молодая девушка, которая была единственной дочерью величайшего неаполитанского рода. Одетая во все белоснежное, как и другие девушки ее возраста, с короной подснежников в темных волосах и с ямочками от смеха на щеках, она выглядела воплощением ранней весны. Она обратилась ко мне с некоторым смущением и вместе с тем со всем детским дружелюбием:

«Не прекрасно ли все это? Я чувствую себя, как будто нахожусь в сказке! Вы знаете, что это мой первый бал?»

Я устало улыбнулся.

«Ах, правда? И вы счастливы?»

«Ох, счастье – не то слово, я в экстазе! Как бы я хотела, чтобы все это никогда не заканчивалось! И, не странно ли, я ведь не знала, что красива до этой самой ночи».

Она высказала это с наивной простотой, и при этом довольная улыбка озарила ее искреннее лицо. Я взглянул на нее с холодной наблюдательностью.

«Ах! Видимо, кто-то вам об этом сказал».

Она вспыхнула и рассмеялась несколько смущенно.

«Да, великий принц де Маджано. А он слишком благороден, чтобы говорить неправду, так что я должна быть „самой прекрасной девушкой“, как он сказал, не так ли?»

Я коснулся подснежников, белый букет из которых она держала у груди.

«Посмотрите на свои цветы, дитя, – сказал я искренне. – Видите, как они начинают вянуть в раскаленном воздухе. Бедняжки! Как бы счастливы они были, если смогли вновь расти на прохладном влажном мху в лесу, покачивая их колокольчиками на свежем здоровом ветру! Ожили бы они теперь, подумайте, для великого принца де Маджано, если бы он назвал их прекрасными? Так же и с вашей жизнью и сердцем, дитя, – подвергните их испытанию палящего огня лести, и их чистота увянет так же скоро, как и эти хрупкие расцветы. И что касается красоты, прекраснее ли вы, чем она?»

И я легко указал на свою жену, которая в тот момент учтиво любезничала со своим партнером по первой кадрили.

Моя молодая собеседница взглянула, и ее чистые глаза потемнели от зависти.

«Ах, нет, нет! Но если бы я носила такие же кружева, сатин и жемчуга и имела бы столько же бриллиантов, то, вероятно, смогла бы ее даже превзойти!»

Я горько вздохнул. Яд уже проник в душу этого ребенка. Я заговорил резко:

«Молитесь о том, чтобы не стать как она, – сказал я с мрачной строгостью, не обращая внимания на ее удивленный взгляд. – Вы молоды, вы еще не могли утратить веры. Что ж, когда сегодня вы придете домой и встанете на колени перед постелью, освещенной крестом над ней и благословением вашей матери, то помолитесь всеми силами души, чтобы никогда не стать похожей даже в малейшей степени на прекрасную женщину вон там! Так, возможно, вам удастся избежать ее судьбы».

Я замолчал, поскольку глаза девушки наполнились чрезвычайным удивлением и страхом. Я взглянул на нее и рассмеялся резко и грубо.

«Забыл, – сказал я, – эта леди – моя жена, мне стоило подумать об этом! Я говорил о другой женщине, которую вы не знаете. Простите меня! Когда я раздражен, моя память играет со мной злые шутки. Не обращайте внимания на мои глупые замечания. Наслаждайтесь, мое дитя, но не доверяйте всем прелестным речам принца де Маджано. До свиданья!»

И, вымученно улыбнувшись, я оставил ее и смешался с толпой гостей, приветствуя одного здесь, другого там, легкомысленно шутя, раздавая ничего не значившие комплименты женщинам, которые их ждали, и стремясь отвлечь мысли с помощью пустого смеха и глупых разговоров в обществе сверкающих бабочек, я отчаянно считал утомительные минуты, задаваясь вопросом, дождусь ли я наконец заветного назначенного часа. Когда я прокладывал путь через блестящую толпу, поэт Лучиано Салустри приветствовал меня с серьезной улыбкой.

«У меня не было еще возможности поздравить вас, граф, – сказал он своим обычным сладкозвучным голосом, который был подобен импровизированной музыке, – но уверяю, что я рад за вас всем сердцем. Даже в самых удивительных снах не мог я представить более прекрасную героиню жизненного романа, чем леди, которая нынче стала графиней Олива».

Я молча кивнул в знак благодарности.

«У меня странный характер, я полагаю, – продолжил он. – Сегодня вся эта восхитительная сцена красоты и роскоши приносит печаль в мое сердце, и я не знаю отчего. Все кажется чересчур блестящим и ослепительным. Я бы лучше поскорее отправился домой и спел бы в вашу честь прощальную песнь».

Я рассмеялся саркастически.

«Почему бы и впрямь не сделать этого? – сказал я. – Вы – не первый человек, кто на свадьбе впадает в подобную изощренную и несообразную задумчивость о похоронах!»

Печальный взгляд выразили блестящие глаза поэта.

«Я подумывал раз или два, – заметил он тихим голосом, – об этом несчастном молодом человеке Феррари. Как жаль, не правда ли, что между вами произошла эта ссора?»

«В самом деле, очень жаль!» – отвечал я грубо. Затем, взяв его за руку, я развернул его так, чтобы он увидел мою жену, стоявшую неподалеку. «Но взгляните на этого ангела, на котором я женился! Не достойная ли это причина для смертельного спора? Фи на вас, Лучиано! Зачем вспоминать о Феррари? Он не первый мужчина, убитый по вине женщины, и не он будет последним!»

Салустри пожал плечами и молчал с минуту или две. Затем добавил с яркой улыбкой:

«И все же, друг, было бы намного лучше, если бы то дело закончилось за кофе с коньяком. Лично я предпочел бы уложить человека наповал эпиграммой, чем свинцовой пулей! Кстати, вы помните наш разговор о Каине и Авеле той ночью?»

«Отлично помню».

«Я с тех пор задумался, – продолжал он наполовину весело, наполовину серьезно, – была ли истинная причина их ссоры описана верно. Я бы вовсе не удивился, если бы однажды некий ученый отыскал папирус, содержащий недостающие страницы Священного Писания, которые бы объяснили причину первого кровопролития любовным треугольником. Вероятно, в те дни жили лесные нимфы, как мы считаем, бывшие гигантами, и некая аппетитная Дриада смогла довести двоих первых братьев до отчаяния своими чарами! Что вы на это скажете?»

«Это более чем вероятно, – отвечал я легкомысленно. – Создайте поэму из этого, Салустри; люди скажут, что вы улучшили сюжет Библии!»

И я ушел от него с веселым жестом, чтобы присоединиться к другим группам и принять участие в различных танцах, которые теперь следовали один за другим. Ужин был назначен на полночь. При первой же возможности я поглядел на часы: без четверти одиннадцать! Мое сердце быстро забилось, кровь рванулась к вискам и зашумела в ушах. Час, которого я так долго и страстно ждал, настал! Наконец! Наконец! Наконец!

Медленным нетвердым шагом я приблизился к своей жене. Она отдыхала после энергичного танца, лениво откинувшись на низком бархатном стуле, и весело болтала с тем самым принцем де Маджано, чье сладкое приветствие частично испортило подающую надежды натуру самой молодой девочки в зале. Извинившись за прерванный разговор, я понизил голос до убедительной нежности, когда обращался к ней:

«Моя дорогая супруга! Позвольте мне напомнить о вашем обещании».

Каким сияющим взглядом она одарила меня тогда!

«Я горю нетерпением выполнить его! Скажите же мне, когда и как?»

«Практически немедленно. Вы запомнили тот небольшой коридор, через который мы вошли в отель этим утром по возвращении из церкви?»

«Отлично запомнила».

«Что ж, встречаемся там через тридцать минут. Нас не должны видеть, когда мы будем выходить. Но, – и я прикоснулся к ее прекрасному платью, – вы же наденете что-нибудь теплее этого?»

«У меня есть длинный соболиный плащ, который подойдет, – ответила она радостно. – Мы же недалеко идем?»

«Нет, недалеко».

«И мы, конечно, не опоздаем к ужину?»

Я покачал головой.

«Естественно!»

Ее глаза заплясали весельем.

«Как это романтично! Прогулка под луной с вами будет очаровательна! И кто же теперь не сентиментальный жених? Луна сегодня светит ярко?»

«Надеюсь».

«Прекрасно! – и она сладко рассмеялась. – Жду не дождусь путешествия! Через двадцать минут я буду вместе с вами в условленном месте, Чезаре, а пока маркиз Гуалдро просит меня на мазурку».

И она повернулась со своей чарующей грацией к маркизу, который в тот момент вышел ей навстречу с учтивым поклоном и завораживающей улыбкой, а я смотрел, как они скользили вперед вместе в первом пассаже элегантного польского танца, в котором все красивые женщины кажутся еще прекраснее.

Затем, проглотив проклятие, которое уже готово было сорваться с губ, я поспешил прочь. Я мчался к своей комнате с лихорадочной поспешностью, горя нетерпением избавиться от маски, которую я так долго носил.

Через несколько минут я стоял перед своим зеркалом, приняв свой прежний облик, насколько это было возможно. Я уже ничего не мог поделать с белоснежной сединой моих волос, но несколько быстрых движений бритвой вскоре избавили меня от бороды, которая придавала мне такой престарелый вид, оставив лишь слегка завивающиеся в уголках рта усы, какие я носил в прежние дни. Я снял темные очки, и мои яркие глаза, окаймленные длинными ресницами, которые всегда были моей отличительной чертой, засияли со всем блеском сильной и энергичной молодости. Я выпрямился во весь рост, сжал кулаки и почувствовал их железную силу и тогда рассмеялся вслух с торжествующей радостью от моей несокрушимой мужественности. Я вспомнил слова еврея-старьевщика: «Вы могли бы легко убить кого угодно». Ах, так и было! Даже без помощи тонкой стали миланского кинжала, который я теперь вытащил из ножен и внимательно осматривал, осторожно касаясь края лезвия от рукоятки до кончика. Взять ли его с собой? Я раздумывал. Да! Он может мне пригодиться! И я осторожно спрятал его в карман жилета.

А теперь – доказательства! Я держал их все наготове и теперь быстро собрал вместе. Сперва вещи, которые были захоронены вместе со мной: золотая цепь, на которой висел медальон с портретом моей жены и дочери, бумажник и визитница, которую сама Нина мне подарила, распятие монаха, лежавшее на моей груди в гробу. Мысль о том гробе заставила меня жестоко улыбнуться – эта разломанная сырая и гниющая деревяшка вскоре заговорит сама за себя. И наконец я взял письма, присланные мне маркизом де Авенкортом, – страстные любовные послания, которые она писала Гуидо Феррари в Рим.

Все ли это? Я полностью обыскал обе свои комнаты, роясь в каждом углу. Я уничтожил все, что могло дать хоть малейший ключ к разгадке моих действий; я не оставил ничего, кроме мебели и мелких ценностей, в качестве достойного подарка владельцу отеля.

Я еще раз оглядел себя в зеркале. Да, я снова превратился в Фабио Романи, не считая седых волос; никто из тех, кто когда-либо знал меня близко, не смог бы теперь сомневаться в моей личности. Я переменил вечерний фрак на грубый повседневный костюм и поверх него накинул длинную альмавиву, закрывшую меня с головы до ног. Я натянул ее повыше, скрыв подбородок, и надвинул шляпу почти на самые глаза. Ничего необычного не было в таком обличье, который был весьма распространен среди неаполитанцев, научившихся не бояться холодных ночных ветров, что дули с высоких Апеннин ранней весной. Одевшись таким образом, я знал, что мое лицо будет практически скрыто от нее, тем более, что место нашей встречи представляло собой длинный темный холл, освещенный единственной масляной лампой; это был коридор, который вел в сад, использовался только в частных целях и не имел сообщения с главным входом в отель.

В этот холл я теперь и поспешил торопливым шагом; здесь было пустынно, а она еще не появилась. Я нетерпеливо ждал, и минуты превращались для меня в часы! Звуки музыки долетали до меня из отдаленного бального зала – мечтательный качающийся темп Венского вальса. Я почти мог слышать летящие шаги танцующих. Меня никто не смог бы заметить на том месте, где я стоял: слуги занимались приготовлением грандиозного свадебного ужина, и все постояльцы отеля были поглощены зрелищем яркого и неповторимого празднества этой ночи.

А вдруг она так и не придет? Предположим, что в конце концов она сбежит от меня! Я затрепетал от этой мысли, а затем отбросил ее прочь, улыбнувшись собственной глупости. Нет, ее наказание было справедливым, и в ее случае Судьба была неумолима. Так я думал и чувствовал. Я лихорадочно шагал из стороны в сторону, считая гулкие удары собственного сердца. Ну где же она? Ах! Наконец-то! До меня долетел звук шуршащего платья и легких шагов, аромат тонких духов поплыл по воздуху, словно запах упавших апельсиновых бутонов. Я повернулся и увидел приближавшуюся жену. Она бежала ко мне быстро, изящно и так же нетерпеливо, как ребенок, ее тяжелый плащ из дорогих российских соболей спускался с плеч и приоткрывал блестящее платье, темный мех воротника еще более оттенял красоту ее раскрасневшегося лица, так что оно стало похожим на личико ангела Корреджио, обрамленного черным деревом и бархатом. Она смеялась, и ее глаза вызывающе сверкали.

«Я заставила вас ждать, мой дорогой?» – прошептала она и, встав на мыски, поцеловала мою руку, которой я держал свой плащ обернутым вокруг меня: «Каким высоким вы кажетесь в этой альмавиве! Мне очень жаль, что я слегка опоздала, но этот последний вальс был таким прекрасным, что я не смогла устоять; я лишь мечтала, чтобы вы танцевали со мной».

«Вы мне льстите, – сказал я, беря ее одной рукой за талию и уводя к открытой в сад двери. – Скажите мне, как вам удалось ускользнуть из бального зала?»

«Ох, легко. Я сбежала от своего партнера в конце вальса, обещав ему вскоре вернуться. Затем я сбегала наверх в мою комнату, взяла плащ – и вот я здесь».

И она снова рассмеялась. Очевидно, настроение у нее было превосходное.

«Вы были очень добры, согласившись отправиться со мной, моя красавица, – пробормотал я как можно слаще, – как любезно с вашей стороны принять участие в моей затее. Вы видели свою служанку? Она не знает, куда вы ушли?»

«Она? О нет, ее даже не было в моей комнате. Она такая кокетка, знаете ли, предполагаю, что она развлекается с официантами на кухне. Бедняжка! Надеюсь, ей это нравится!»

Я с облегчением вздохнул, так как мы были доселе в безопасности. Никто даже не заметил нашего исчезновения и не догадывался о моих намерениях; я бесшумно открыл дверь на улицу, и мы шагнули наружу. Обернув плащ моей жены плотнее вокруг нее с показной заботливостью, я быстро повел ее через сад. Вокруг не было ни души – нас никто не видел. Дойдя до наружного выхода из сада, я на минуту оставил ее, пока вызывал экипаж – простую карету. Она выразила некое удивление при виде этого транспорта.

«Я полагала, что мы не поедем далеко?» – сказала она.

Я убедил ее в том, что лишь хотел доставить ей как можно меньше неудобств. Довольная таким объяснением она попросила помочь ей подняться в карету. Я последовал за ней и приказал кучеру гнать на Виллу Гуарда, и колеса загрохотали по грубым неровным камням глухих улиц города.

«Вилла Гуарда! – воскликнула Нина. – Где же это?»

«Это старый дом, – отвечал я, – расположенный рядом с местом, о котором я говорил, где спрятаны бриллианты».

«О!»

И, явно довольная, она откинулась на спину сидения, позволив своей головке отдыхать на моем плече. Я прижал ее ближе к себе, мое сердце стучало от ярости и чудовищной радости.

«Моя – наконец моя! – прошептал я ей в ухо. – Моя навсегда!»

Она повернула ко мне лицо и одарила меня улыбкой победительницы, ее холодные нежные губы встретились с моими горящими и страстными в долгом поцелуе. Да, теперь я целовал ее – а почему нет? Она настолько же принадлежала мне, как любая купленная рабыня, и заслуживала не больше уважения, чем случайная наложница султана. И когда она захотела приласкать меня, то я не выразил сопротивления, позволив ей считать меня полностью разгромленным войсками ее чар. Все же всякий раз, когда я по пути в полутьме мельком поглядывал на ее лицо, то не мог сдержать удивления чрезвычайному тщеславию этой женщины! Ее самодовольство было таким очевидным и, принимая во внимание ее близившуюся судьбу, – таким трагически абсурдным!

Она была в высшей степени довольна самой собой, своим платьем и мною – своим трофеем, как она считала. Кто мог измерить высоту ее гордых притязаний и фантазий, коими она себя тешила; кто мог уразуметь глубины ее бездонного эгоизма!

Видя такую, как она красивую, богатую и стоящую над всеми, – общество знает, что я не лгу, – отлично одетую, ведь одним только этим последним достоинством женщина способна разрешить любое затруднение в наше время, – не станут ли все прочие женщины из высшего общества ей завидовать? Ах да, станут и уже завидуют; но, поверьте мне, эгоистичная самка, которая искреннее поклоняется лишь святыням Моды и Безумия, среди всех прочих существ является той, чья жизнь обречена на всеобщее презрение и чья смерть не создаст пробела в кругу ее так называемых друзей.

Я отлично знал, что в Неаполе не было ни одной души, питавшей искреннюю привязанность к моей жене, – никого, кто стал бы по ней скучать, даже среди слуг, хотя она в своем болезненном самомнении воображала себя всеобщей любимой красавицей в городе. Тех, кто действительно ее любил, она презрела, отринула и предала. Я глядел весело, как она отдыхала на подушках кареты в моих объятиях и как время от времени глубокий вздох самодовольства вырывался из ее груди, но мы ни о чем не говорили. У ненависти слов не больше, чем у любви!

Ночь была довольно неспокойной, хотя дождь и не лил, но буря набирала силу, и белая луна только иногда ярко просвечивала среди масс бело-серых облаков, которые мчались, как летающие армии через небо, и ее прерывистый свет тускло горел, как будто она была факелом, просвечивающим сквозь тенистый лес. Время от времени взрывы музыки или нестройный рев труб достигал наших ушей с отдаленных проездов, где люди все еще праздновали Жирный четверг, или голос отдельных мандолин смешивался со звуком катящихся колес нашей кареты, но вскоре мы перестали слышать даже их.

Миновав внешние окраины города, мы вскоре выехали на открытую дорогу. Извозчик ехал быстро, он ничего не знал о нас и, вероятно, стремился поскорее возвратиться на многолюдные площади и в освещенные кварталы, где проходило основное веселье вечера, и, несомненно, был весьма недоволен тем, что я выказал столь дурной вкус, потребовав ехать так далеко от Неаполя в эту праздничную ночь. Наконец он остановил коней; замковые башенки виллы, которую я назвал, слабо виднелись из-за деревьев, он спрыгнул со своего сиденья и подошел к нам.

«Мне подъехать прямо к дому?» – спросил он с таким видом, будто он желал бы поскорее отделаться от этой проблемы.

«Нет, – отвечал я безразлично, – не нужно. Расстояние близкое – мы прогуляемся».

И я шагнул на дорогу, отдав ему деньги.

«Вам, кажется, весьма не терпится возвратиться в город, друг мой», – сказал я полушутливо.

«Да, действительно! – отвечал он решительно. – Рассчитываю прилично заработать на извозе гостей с бала графа Олива сегодня ночью».

«Ах! Богатый парень этот граф, – сказал я, помогая жене выбраться и придерживая ее плащ как следует завернутым, чтобы кучер не заметил блеска ее дорогого одеяния. – Хотел бы я им быть!»

Человек усмехнулся и решительно кивнул. У него не было подозрений насчет моей личности. Он принимал меня, по всей вероятности, за одного из тех «веселых джентльменов», весьма распространенных в Неаполе, которые находят себе на празднике даму по вкусу и уводят ее, тщательно скрывая, в таинственный укромный уголок, известный только им, где они могут спокойно провести вечер на радость им обоим. Пожелав мне доброй ночи, он запрыгнул на карету, яростно дернул поводья, развернув лошадь, и с грохотом умчался прочь. Нина, стоя на дороге рядом со мной, взглянула ему в след с изумленным видом.

«Не стоило ли попросить его остаться и подождать нашего возвращения?» – спросила она.

«Нет, – ответил я резко, – мы вернемся другой дорогой. Идем».

И, обхватив ее рукой, я повел ее вниз. Она слегка дрожала и в ее голосе зазвучали жалобные нотки, когда она сказала:

«Неужели нам придется идти так далеко, Чезаре?»

«Три минуты и мы придем к назначенному месту, – ответил я кратко и добавил более мягким голосом: – Вам холодно?»

«Немного», – и она закуталась в свои соболя еще плотнее и прижалась к моему плечу. Капризная луна внезапно выскочила из-за тучи, как бледный призрак взбешенного танцора, стоявшего на мысках на краю крутой пропасти черных облаков. Ее бледно-зеленые и золотистые лучи падали прямо на мрачную пустоту перед нами, четко выхватывая белые таинственные камни кладбища «Кампо Санто», которые отмечают, где пути мужчин, женщин и детей начались и закончились, но никогда не объясняют, в какое новое путешествие они теперь отправились. Моя жена увидела их и остановилась, отчаянно дрожа.

«Что это за место?» – спросила она нервно.

За всю свою жизнь она ни разу не была на кладбище – она испытывала слишком большой страх перед смертью.

«Вот здесь я храню мои сокровища, – отвечал я, и мой голос зазвучал отстраненно и жестко даже для моих ушей, когда я сжал ее теплую талию. – Идем со мной, моя возлюбленная!» И, несмотря на мои старания, голос выразил горькую насмешку: «Со мною тебе нечего бояться! Идем».

И я повел ее дальше, слишком слабую, чтобы противиться моей силе, слишком напуганную, чтобы говорить; дальше, через влажную траву и безымянные древние могилы; дальше, пока низкие покосившиеся ворота дома моих мертвых предков не предстали предо мной; дальше, подкрепляемый силой десяти дьяволов, когда я уводил ее на погибель!

Глава 36

Луна вновь скрылась за плотной стеной облаков, и ландшафт погрузился в полутьму. Дойдя до двери склепа, я отпер ее; дверь легко открылась и подалась назад с неожиданным лязгом. Моя жена, которую я держал железной хваткой, рванулась обратно и попыталась высвободиться из моих рук.

«Куда вы идете? – спросила она слабым голосом. – Я, я боюсь!»

«Чего? – спросил я, стараясь контролировать страстные вибрации моего голоса и говорить беззаботно. – Темноты? Мы сейчас зажжем свет, вот видите, вы, вы… – и к своему удивлению я разразился громким насильственным смехом. – Нет причин для страха! Идем!»

И я быстро поднял ее, легко перенес через каменный порог и аккуратно поставил внутри. Наконец-то внутри, слава Богу! Я закрыл главную дверь за нашей спиной и запер ее! И снова тот же странный невольный смех сорвался с моих губ сам собой, и эхо дома смерти ответило ему гробовым ужасным гулом. Нина цеплялась за меня в плотной тьме.

«Почему вы так смеетесь? – вскричала она громко и нетерпеливо. – Звучит просто ужасно».

Я сдержал себя усилием воли.

«В самом деле? Простите меня, мне очень жаль! Я смеюсь потому, моя дорогая, что наша прогулка под луной так приятна и весела, не правда ли?»

И я прижал ее к сердцу и грубо поцеловал. «А теперь, – прошептал я, – я вас перенесу, ведь ступени слишком грубы для ваших маленьких ножек, дорогая, для ваших изящных белых маленьких ножек! Я вас понесу на руках в моих сладостных объятиях! Да, перенесу вас осторожно вниз в волшебный грот, где лежат бриллианты, великолепные бриллианты – и все они для вас, моя любимая жена!»

И я поднял ее с земли, как если бы она была маленькой хрупкой девочкой. Пыталась ли она сопротивляться или нет – я сейчас уже не помню. Я перенес ее вниз по осыпающейся лестнице, ставя ногу на каждую кривую ступень с уверенностью прекрасно знавшего это место человека. Но мой разум был замутнен, круги красного огня вертелись в темноте перед глазами; каждая вена в моем теле, казалось, готова была взорваться; скрываемые муки и ярость моей души были так сильны, что я думал, что сойду с ума или упаду замертво, прежде чем завершу свой план. Когда я спускался, то почувствовал, как она цеплялась за меня; ее руки были холодны и вспотели на моей шее, как будто кровь в ней застыла от ужаса. Наконец я ступил на последнюю ступень и коснулся пола склепа. Я опустил мою бесценную ношу и, освободившись от нее, замер на секунду, тяжело дыша. Она схватила мою руку и хрипло прошептала:

«Что это за место? Где же свет, о котором вы говорили?»

Я не ответил, а лишь отстранился от нее, вытащил спички из кармана и зажег шесть больших свечей, которые установил в различных углах склепа прошлой ночью. Ослепленная светом после полной темноты она не сразу определила природу того места, где находилась. Я наблюдал за ней, все еще завернутый в тяжелый плащ и в шляпе, которые так эффективно меня маскировали. Что за вид у нее был в этой обители разложения! Прекрасная, нежная, полная жизни, с сияющими бриллиантами под складками дорогого меха, который покрывал ее тело, и в темном капюшоне, откинутом назад, будто для того, чтобы усилить сверкание ее золотых волос.

Внезапно ее потрясла догадка о назначении мрачного дома, окружавшего ее, когда желтый свет от восковых свечей выхватил каменные ниши, изодранные покровы, ржавеющие доспехи, мрачные формы поеденных червями гробов, и с воплем ужаса она помчалась к тому месту, где я стоял неподвижно, как статуя в кольчуге, и, обхватив меня руками, стала цепляться, обезумев от страха.

«Уведите меня отсюда, уведите! – умоляла она, пряча лицо у меня на груди. – Это склеп, о Пресвятая Мадонна! Дом мертвецов! Быстрее, быстрее! Выведите меня отсюда, давайте уйдем домой, домой!»

Она резко замолчала, ее тревога возрастала от моего молчания. Она пристально посмотрела на меня дикими влажными глазами.

«Чезаре! Чезаре! Говорите! Что с вами? Зачем вы меня сюда притащили? Прикоснитесь ко мне, поцелуйте меня! Скажите хоть что-нибудь, только не молчите!»

И ее грудь судорожно поднялась – она рыдала от ужаса.

Я отстранил ее твердой рукой и заговорил размеренным тоном с долей презрения.

«О, я прошу вас! Это не место для истерической сцены. Посмотрите, где вы! Вы верно догадались: это склеп, ваш собственный мавзолей, дорогая леди! Если я не ошибаюсь, это место захоронения членов семьи Романи».

При этих словах ее рыдания прекратились, как будто замерзнув в горле, она уставилась на меня в безмолвном страхе и удивлении.

«Здесь, – продолжал я методичные рассуждения, – здесь лежат все великие предки семьи вашего мужа, герои и мученики прошлых дней. Здесь будет разлагаться и ваша благородная плоть. Здесь, – и мой голос стал глубже и решительнее, – здесь шесть месяцев назад ваш муж, Фабио Романи, был похоронен».

Она не проронила ни звука, а только смотрела на меня, как некая прекрасная языческая богиня, превращенная в камень Фуриями. Высказав это, я замолчал, глядя на произведенный этими словами эффект, поскольку я желал мучений каждого фибра ее души. Наконец ее пересохшие губы двинулись, и ее голос прозвучал хрипло и невнятно:

«Вы, должно быть, сумасшедший!» – сказала она с придушенной злобой и ужасом.

Затем, видя, что я все еще не двигался, она подошла и взяла меня за руку одновременно и повелительно, и умоляюще. Я ей не сопротивлялся.

«Пойдемте, – просила она, – уйдемте прочь отсюда наконец! – и она огляделась вокруг, задрожав. – Давайте покинем это ужасное место, а что касается драгоценностей, если вы храните их тут, то пусть они здесь и остаются – я их ни за что не надену! Идемте».

Я прервал ее, яростно схватив за руку, и грубо развернул к темному объекту, лежавшему на земле рядом с нами, – то был мой собственный гроб, разломанный на куски. Я подтолкнул ее ближе к нему.

«Смотрите! – сказал я леденящим шепотом. – Что это такое? Осмотрите его хорошенько: это гроб из гнилой древесины, гроб для захоронения умерших от холеры! Что гласит эта надпись? Нет, не трудитесь! Здесь стоит имя вашего мужа – он был в нем погребен! Так как же гроб оказался открыт? Где же он?»

Я почувствовал, как она закачалась, – новый подавляющий ужас мгновенно овладел ею, ее ноги подкосились, она осела на пол. Механически и очень слабо повторяла она мои слова:

«Где же он? Где же он?»

«Ах! – и мой голос грянул на весь склеп, не сдерживая более страсти. – Где же он? Несчастный глупец, бедный доверчивый болван, чья предательница-жена разыгрывала куртизанку под крышей его собственного дома, в то время как он любил и слепо ей доверял? Где же он? Здесь, здесь, – и я сжал ее руки и рывком поднял ее на ноги с колен. – Я же обещал вам, что вы увидите меня настоящего! Я поклялся стать вновь молодым для вас! Теперь я сдержу мое слово! Посмотрите на меня, Нина! Посмотрите на меня, дважды обвенчанная мне супруга! Смотрите! Вы разве не узнаете своего мужа?»

И, отбросив свой плащ и шляпу прочь, я предстал перед нею без всяких притворств! Словно какая-то иссушающая болезнь пронеслась по ее телу при моих словах, так что вся ее красота внезапно испарилась. Лицо вытянулось и сморщилось, приняв практически старческий вид, губы посинели, глаза остекленели и округлились, остановившись на мне; ее руки показались тонкими и призрачными, когда она воздела их в безумном умоляющем движении; нечто вроде придушенного хрипа вырвалось из ее горла с судорожным вздохом отвращения, когда она осела на пол, как будто пыталась с ним слиться и таким образом спрятаться от моего пристального взгляда.

«О нет, нет, нет! – взмолилась она с диким выражением лица. – Вы – не Фабио, этого не может быть – он мертв! А вы – вы сумасшедший! Это какая-то ваша жестокая шутка, какой-то фокус, чтобы меня напугать!»

Она замолчала, затаив дыхание, и ее большие напуганные глаза блуждали по моему лицу с недоверчивым и ужасным удивлением. Она сделала попытку подняться из своей скорченной позы, я подошел и помог ей это сделать с церемонной вежливостью. Она неистово затряслась от моего прикосновения и слабо пошатывалась на ногах; она откинула волосы со лба и пристально меня рассматривала испытующим мучительным взглядом: вначале с сомнением, затем с ужасом и наконец – с убежденной и безнадежной уверенностью, поскольку она вдруг закрыла глаза руками, как будто хотела скрыться от какого-то неприятного объекта, и разразилась тихими стонами, похожими на производимые тяжелой физической болью. Я презрительно рассмеялся.

«Что ж, вы наконец узнали меня? – спросил я. – Я и впрямь несколько изменился. Мои волосы были черными прежде, если вы еще помните, а теперь они поседели от ужасов, окружавших ожившего мертвеца, которых вы даже не можете себе вообразить, но которые, – я заговорил медленнее и с большим чувством, – вы, вероятно, вскоре испытаете. И все же, несмотря на это изменение, я полагаю, что вы узнаете меня! Это хорошо. Я рад, что ваша память не оставила вас доселе!»

Она издала тихий звук, похожий на полустон-полувсхлип.

«О нет, нет! – забормотала она вновь бессознательно. – Этого не может быть! Это все обман, какой-то мерзкий заговор – это не может быть правдой! О Небо! Это было бы слишком жестоко, слишком ужасно!»

Я подошел к ней, отнял ее руки от лица и крепко сжал их своими ладонями.

«Послушайте! – сказал я ясным отчетливым тоном. – Я молчал, Бог знает, и очень долго терпел, но теперь я все скажу. Да! Вы думали, что я мертв, и у вас были все причины на это, все доказательства, чтобы увериться в этом. Какой же счастливой моя предполагаемая гибель сделала вас! Какое облегчение вам принесла! Какое серьезное препятствие устранилось с вашего пути! Но меня похоронили заживо!» Она издала слабый крик ужаса и, глядя дикими глазами вокруг себя, сделала попытку высвободиться из моих рук. Я сжал их еще крепче. «Ах, подумайте об этом, моя супруга! Вы, для которой роскошь стала второй натурой, подумайте о моем несчастном теле, лежавшем в беспомощном обмороке, которое убрали и втиснули вон в тот гроб и забили гвоздями наглухо, заперев от солнечного света и воздуха, как они думали, навсегда! Кто бы мог подумать, что жизнь все еще теплилась внутри меня, жизнь, еще достаточно сильная для того, чтобы выломать доски, в которые меня заточили, и раскидать их, как вы сейчас можете видеть!»

Она дрожала и глядела с отвращением на сломанный гроб и снова попыталась высвободиться. Она одарила меня горящим злобой взглядом.

«Пустите! – задыхалась она. – Сумасшедший, обманщик! Пустите!»

Внезапно я выпустил ее и выпрямился, пристально гладя на нее.

«Я не сошел с ума, – сказал я сдержанно, – и вы знаете об этом так же хорошо, как и я. Когда я вырвался из гроба, то оказался в заточении в этом самом склепе – в доме моих благородных предков, где, если верить старым легендам, сами сложенные здесь кости готовы подняться и убежать от вашего присутствия, как от осквернительницы мертвых, чьим кредо была честь».

Ее рыдания постепенно успокоились, и горящий вызовом взгляд остановился на мне.

«Одной длинной, кошмарной ночью, – продолжал я, – я испытывал здесь жуткие страдания. Я мог бы умереть от голода или жажды. Я думал, что никакая агония не могла бы превзойти того, что я пережил! Но я ошибался – впереди меня ждала еще более жестокая пытка. Я отыскал выход наружу и со слезами на глазах возносил благодарности Богу за свое спасение, за свободу и жизнь! О, каким же я был глупцом! Откуда мог я знать, что смерть станет для меня более желанной! Откуда мог я знать, что лучше бы я умер здесь, чем возвратился в такой дом!»

Ее губы двинулись, но она не проронила ни слова, а лишь дрожала, будто от сильного холода. Я приблизился к ней.

«Вероятно, вы не верите в мою историю?»

Она не ответила. Внезапный приступ ярости охватил меня.

«Говорите! – закричал я гневно. – Или, клянусь Богом, я заставлю вас говорить!» И я вытащил кинжал, который принес в кармане жилета: «Говорите же – это будет непросто для вас, которая так любит врать, но на этот раз я получу ответ! Говорите, вы меня узнаете? Верите вы или нет в то, что я на самом деле ваш муж, – ваш воскресший муж, Фабио Романи?»

Она сделала вдох. Вид моей горящей ярости, сверкание обнаженного клинка перед глазами, внезапность моего движения, ужас ее положения – все это заставило ее говорить от страха. Она бросилась к моим ногам в презренной мольбе и наконец обрела дар речи.

«Пощады! Пощады! – кричала она. – О Боже! Вы же не станете меня убивать? Что угодно, что угодно – только не убивайте, я еще слишком молода, чтобы умереть! Да, да! Я знаю, что вы Фабио, мой муж Фабио, которого я считала мертвым, о Фабио! – и она судорожно всхлипнула. – Сегодня вы сказали, что любите меня, когда женились на мне! Зачем же вы на мне женились? Я ведь уже была вашей женой, почему? О, ужас, кошмар! Я вижу, теперь я все понимаю! Но не убивайте меня, Фабио, я так боюсь смерти!»

И она опустила лицо мне в ноги и там разрыдалась. Успокоившись так же быстро, как до этого разъярился, я убрал кинжал. Мой голос понизился, и я заговорил с насмешливым почтением.

«Прошу вас, не волнуйтесь, – сказал я прохладным тоном. – Я вовсе не собираюсь вас убивать! Я не какой-то пошлый убийца, идущий на поводу у своих низменных инстинктов. Вы забыли, что у неаполитанца горячая кровь, но в то же время он обладает особым изяществом в вопросах мести. Я привел вас сюда, чтобы объявить о своем существовании и предъявить вам доказательства этого факта. Встаньте, я прошу вас, у нас полно времени на разговоры; немного терпения, и я вам все объясню, встаньте!»

Она подчинилась, нехотя поднявшись с пола с длинным дрожащим вздохом. Когда она выпрямилась, я презрительно засмеялся.

«Что? Неужели у вас не найдется ни одного нежного слова для меня? Ни одного поцелуя, улыбки, хотя бы приветствия? Вы сказали, что узнали меня – ну! Вы разве не рады видеть своего мужа? Вы, кто была такой безутешной вдовой?»

Странная дрожь пробежала по ее лицу, она крепко сжала руки, но ничего не сказала.

«Слушайте! – говорил я. – Мне есть еще, что сказать вам. Когда я вырвался из объятий смерти, когда пришел домой, то нашел свое место уже занятым. Я прибыл как раз вовремя, чтобы стать свидетелем крайне любопытной пасторальной пьесы. Сценой для нее послужила старая аллея, а актерами были вы, моя жена, и Гуидо, мой друг!»

Она подняла голову и испустила тихий напуганный возглас. Я сделал пару шагов навстречу к ней и заговорил быстрее.

«Слышите? Светила луна, и соловьи заливались, да – сценические эффекты были великолепны! Я следил за развитием комедии, вы можете вообразить, с какими эмоциями. И я узнал много нового о себе. Мне стало известно, что для леди с таким большим сердцем и нежными чувствами, как ваши, одного мужа было недостаточно, – здесь я положил руку на ее плечо и прямо посмотрел ей в глаза, в то время как ее взгляд, полный ужаса, бессильно уставился на меня, – и что уже через три месяца после нашей свадьбы, вы нашли себе другого. Нет, вам нет никаких оправданий! Гуидо Феррари был вам мужем во всем, кроме фамилии. Я взял ситуацию в свои руки и предпринял чрезвычайные меры. Око за око, комедия за комедию! Остальное – вы знаете. В роли графа Олива вы не можете отрицать, что я был великолепен! Во второй раз я стал за вами ухаживать, но не так хорошо, как вы сами ухаживали за мной! Во второй раз я на вас женился! Кто же теперь станет отрицать, что вы поистине принадлежите мне и телом, и душой, пока смерть не разлучит нас?»

Я ослабил хватку, и она вывернулась из моих рук, как раненая скользкая змея. Слезы высохли на ее щеках, лицо выглядело застывшим и восковым, как у трупа, только ее темные глаза сверкали и казались неестественно огромными, излучая злобный блеск. Я немного отошел в сторону и, перевернув мой гроб, уселся на него с таким безразличием, будто это было кресло в гостиной, и, глядя на нее оттуда, я заметил промелькнувшее движение на ее лице. Какая-то мысль посетила ее ум. Она постепенно отодвигалась от стены к которой прильнула, следя за мной со страхом. Я не делал попыток встать со своего места.

Медленно-медленно, не спуская с меня глаз, она продвигалась шаг за шагом вперед и миновала меня, затем внезапно рванулась к лестнице и взлетела наверх с испуганной поспешностью загнанного оленя. Я улыбнулся сам себе. Я услышал, как она трясла железную решетку двери со всей своей силой, звала громко на помощь несколько раз. Но лишь торжественное эхо из склепа было ей ответом да дикий свист ветра, который гулял по кронам кладбищенских деревьев. Наконец она неистово закричала, как дикий кот, шелест ее платья быстро стал приближаться по ступеням лестницы, и, прыгнув ко мне, как молодая тигрица, она предстала предо мной, с лицом, теперь налитым кровью, вернувшей ей часть былой прелести.

«Отоприте дверь! – закричала она, яростно топая ногами. – Убийца! Предатель! Я вас ненавижу! Я всегда вас ненавидела! Отоприте дверь, говорю вам! Вы не смеете ослушаться меня, у вас нет права убивать меня!»

Я холодно взглянул на нее, и поток ее слов внезапно прервался, поскольку что-то в выражении моего лица ее укротило, и она вновь затряслась и отступила назад.

«Нет права! – сказал я насмешливо. – В отличие от вас, мужчина, когда женится, приобретает некоторые права на свою жену, а мужчина, женившийся дважды на одной и той же женщине, несомненно, удваивает свои полномочия. А что касается того, что я „не смею“, то сегодня ночью для меня не существует этого слова».

И на этом я встал и подошел ближе к ней. Поток страстного негодования закипел в моих венах, я сжал обе ее белые ручки и крепко их держал.

«Вы говорите об убийстве! – заговорил я с гневом. – Вы, которая безжалостно убила двоих мужчин! Их кровь да падет на вашу голову! Поскольку, хоть я и жив, но чувствую себя, словно ходячий труп человека, которым был прежде – полного надежд, веры, счастья и мира, – все добрые и благородные мои качества были уничтожены вами. А что касается Гуидо…»

Она прервала меня диким всхлипывающим криком:

«Он любил меня! Гуидо любил меня!»

«Он любил вас, о дьяволица! Он вас любил! Подойдите сюда, сюда!» – и, в ярости еле сдерживаясь, я буквально протащил ее в угол склепа, где свет факелов едва рассеивал тьму, и где я указал вверх: «Над самыми нашими головами, чуть левее, лежит тело вашего молодого сильного возлюбленного, медленно разлагаясь в сырой земле, благодаря вам! Его честная благородная красота сейчас истребляется красноротыми червями, густые локоны его волос расчесывают теперь лишь ноги мерзких ползающих насекомых, его несчастное хрупкое сердце пронзила зияющая рана…»

«Это вы его убили! Вы! Вы в этом виноваты!» – повторяла она безостановочно, пытаясь отвернуть лицо от меня.

«Я убил его? Нет-нет, не я – а вы! Он умер, когда узнал о вашем предательстве, когда узнал, что вы его обманывали ради замужества и предполагаемых богатств незнакомца; мой пистолетный выстрел только избавил его от мучений. И вы! Вы ведь были довольны его смертью так же, как и моей! И вы говорите об убийстве! О, презреннейшая из всех женщин! Даже если бы я мог убить вас двадцать раз подряд, что с того? Ваши грехи перевешивают всякие наказания!»

И я оттолкнул ее от себя с презрением и ненавистью. На этот раз мои слова достигли цели. Она сжалась в ужасе передо мной, ее соболя обвисли и едва прикрывали ее тело от холода, все богатство ее бального платья полностью открылось, и бриллианты на ее груди беспокойно вздымались, поскольку она задыхалась от волнения, гнева и страха.

«Не понимаю, – бормотала она мрачно, – с чего бы вам винить меня! Я не хуже любой другой женщины!»

«Не хуже! Не хуже! – вскричал я. – Позор и стыд на вас за то, что вы так оскорбляете ваш пол! Уясните себе раз и навсегда, что мужчины думают о неверных женах, поскольку вы, возможно, не осведомлены об этом. Романы, которых вы начитались в часы безделья в окружении роскоши, вероятно, учат вас, что измена – не грех, а всего лишь маленькая ошибка, которая вам легко простится или будет урегулирована судом по бракоразводным делам. Да! Современные книги и постановки учат вас именно этому: в них весь мир перевернут с ног на голову, а все недостатки прикрываются благодетелями. Но я скажу вам то, что может показаться вам странным и удивительным! Для благородного мужчины нет во всей природе ничего более отвратительного или уродливого, чем неверная жена! Трусливый убийца, который прячется в ожидании своей жертвы за какой-нибудь темной дверью и бьет ее в спину, когда та проходит мимо безоружной, – он, говорю я, заслуживает большей снисходительности, чем женщина, которая берет имя мужа, его честь, положение и репутацию среди друзей и, прикрываясь всем этим, использует свою красоту, как гнусный предмет торгов, который отходит предложившему наивысшую цену! Ай, пусть все ваши французские романы и прочие подобные книжонки говорят что угодно, но измена остается преступлением – низким, жестоким преступлением, похуже даже убийства и заслуживающим столь же строгого наказания!»

Внезапно дух вызывающей наглости возобладал в ней. Она выпрямилась, и брови ее сдвинулись в хмуром взгляде.

«Наказания! – воскликнула она повелительно. – Как смеете вы меня судить! Какое зло я сделала? Если я красива, то в этом нет моей вины. Если мужчины – глупцы, то что я могу поделать? Вы любили меня, Гуидо любил меня, как я могла этому помешать? Мне было на него наплевать, а на вас – тем более!»

«Я это знаю, – сказал я горько. – Любовь никогда не являлась частью вашей природы! Наши жизни были для вас не более чем наполненные чаши вина, которые вы испили до дна; когда-то его аромат вам нравился, но теперь не кажется ли вам его осадок несколько неприятным на вкус?»

Она отступила под моим взглядом, ее голова склонилась и, приблизившись к каменной стене, она присела, прижав руку к сердцу.

«Ни сердца, ни совести, ни воспоминаний! – вскричал я. – Силы небесные! Как такое существо еще может жить и называться женщиной! Простейшее полевое животное обладает большим состраданием к своим собратьям! Слушайте: перед смертью Гуидо узнал меня, так же как и моя дочь, которую вы отвергли, на своем последнем вздохе узнала отца. Она, будучи невинной, покоится теперь с миром, но только не он! Вообразите, если можете, те страшные пытки, в которых он ныне пребывает, зная всю правду! Как же его отлетевшая душа должна проклинать вас!»

Она подняла руки к голове и сдвинула волосы со лба. В ее глазах пребывал голодный, загнанный, почти разъяренный взгляд, и она не спускала его с меня.

«Взгляните, – продолжал я, – есть и еще доказательства истинности моего рассказа. Эти вещи были захоронены вместе со мной, – и я бросил ей на колени, пока она сидела передо мной, медальон и цепь, футляр и кошелек, которые она сама подарила мне. – Несомненно, вы их узнаете. Это, – и я показал на распятие монаха, – это лежало на моей груди в гробу. Оно может оказаться полезным для вас: вы можете помолиться перед ним прямо сейчас!»

Она остановила меня жестом руки и заговорила, как во сне:

«Вы сбежали из этого склепа? – сказала она тихим голосом, оглядываясь по сторонам жадным ищущим взглядом. – Скажите мне как?»

Я презрительно рассмеялся, разгадав ее замысел.

«Это не важно, – отвечал я. – Проход, который я здесь отыскал, теперь закрыт и наглухо зацементирован. Я лично за этим проследил! Ни одно живое существо, оставленное здесь, не сможет больше выбраться отсюда моим путем. Побег невозможен».

Придушенный крик сорвался с ее губ, она бросилась мне в ноги, позволив вещам, которые я предоставил ей в качестве доказательств своего воскресения, свободно рассыпаться по полу.

«Фабио! Фабио! – кричала она. – Не губите меня, пожалейте меня! Выведите меня наружу к свету, на воздух, позвольте мне жить! Протащите меня через все улицы Неаполя – позвольте всем людям увидеть мое бесчестие, ругайте меня последними словами, сделайте из меня изгоя – только позвольте мне и дальше чувствовать тепло, бегущее по венам! Я сделаю все, я стану, кем захотите – только позвольте мне жить! Я ненавижу холод и тьму – этих чудовищных спутников смерти!» Она страшно задрожала и снова стала цепляться за меня: «Я еще так молода! И в конце концов так ли уж я презренна? Есть женщины, которые насчитывают сотни любовников, и все же их никто не винит; почему я должна пострадать больше них?»

«Почему? Почему? – повторил я с гневом. – Потому что один муж наконец взял дело в свои руки, поскольку этот человек наконец-то настоял на праведном суде, поскольку он наконец осмелился наказать предательство, которое запятнало его честь! Если бы в мире было больше таких, как я, то стало бы меньше таких, как вы! Сотни любовников! Не ваша вина в том, что у вас он был только один! У меня есть еще кое-что, касающееся вас. Не удовлетворившись одурачиванием двоих мужчин, вы попробовали то же самое развлечение и на воображаемом третьем. Ах, вы вздрогнули! Пока вы считали меня графом Олива, когда мы с вами уже обручились, вы писали Гуидо Феррари в Рим. Весьма очаровательные письма! Вот они, – и я бросил их ей вниз. – Мне они больше не нужны – я прочел их все!»

Она позволила им лежать там же, где они упали, и все еще корчилась у моих ног, и от ее постоянной возни плащ совсем свалился с плеч, открыв драгоценности, которые сверкали на ее белой шее и руках, как лучики живого света. Я прикоснулся к бриллиантовой заколке в ее волосах и сорвал ее с них.

«Это принадлежит мне! – вскричал я. – Так же как и то кольцо на моем пальце, которое стало вашим любовным подарком для Гуидо Феррари и которое вы потом возвратили мне – его полноправному владельцу. Это бриллианты моей матери, как вы посмели их носить? Камни, которые я подарил вам, как нельзя лучше подходят именно вам: они – ворованное добро, запятнанное кровью самого страшного бандита в Сицилии! Я обещал вам еще больше таких же – забирайте!» – и я откинул крышку импровизированного гроба, в котором лежали остатки богатства Кармело Нери. Он стоял на виду рядом со мной, и я сам разложил все сокровище таким образом, чтобы золотые украшения и драгоценные камни внутри сразу же бросались в глаза. «Теперь вы знаете, – продолжил я, – откуда пришло все богатство предполагаемого графа Олива. Я обнаружил все эти сокровища запрятанными здесь в ночь моих похорон, хоть я даже не представлял тогда, какое страшное применение их ожидало! Они сослужили мне хорошую службу, и казна еще не истощилась – все ее остатки в вашем распоряжении!»

Глава 37

При этих словах она встала с колен и выпрямилась. Делая попытки застегнуть свой плащ трясущимися руками, она двинулась нерешительно по направлению к бандитскому гробу и склонилась над ним, глядя внутрь с легким проблеском надежды и любопытства на изнуренном лице. Я наблюдал за ней со смутным удивлением: она так внезапно постарела. Нежно-персиковое цветение ее щек полностью исчезло; кожа выглядела обвисшей и сухой, как будто высушенная южной жарой. Волосы растрепались и спадали на ее плечи золотыми лохмотьями, лишь они да ее глаза все еще свидетельствовали о ее юности. Внезапная волна сострадания накатила на мою душу.

«О, жена моя! – воскликнул я. – Жена, которую я так горячо любил, за которую бы без раздумий отдал свою жизнь, если бы ты только приказала! Зачем ты меня предала? Я почитал тебя за само воплощение истины! Ах! И если бы ты выждала хоть один день после моей смерти и тогда сделала бы Гуидо своим любовником, говорю тебе, моя нежность была так велика, что я простил бы тебе это! Только что восставший из могилы, я мог бы уехать прочь и не подать о себе знака, да, если бы только ты подождала, если бы обронила по мне хоть одну слезу! Но когда твои собственные губы признались в преступлении; когда я узнал, что уже через три месяца после свадьбы ты начала меня дурачить; когда я услышал, что моя любовь, мое имя, мое положение, моя честь были использованы, как простое прикрытие для вашей интрижки с человеком, которого я называл другом! Боже! Какое создание из плоти и крови смогло бы простить такое предательство? Я не лучше других, но я тебя любил, и пропорционально моей любви возрастали и мои заблуждения о тебе!»

Она слушала, потихоньку приближаясь ко мне, слабая улыбка появилась на ее бледных губах, и она прошептала:

«Фабио! Фабио!»

Я посмотрел на нее, и мой голос сам собой понизился до тихого и печального тона, смягченного нежностью:

«Ай – Фабио! Что ты сделала с его призраком? Не странно ли звучит для тебя теперь это ненавистное имя? Для тебя, Нина, которую я любил, как немногие мужчины любят женщину; для тебя, которая не подарила мне ни капли взаимной любви; для тебя, которая разбила мне сердце и сделала меня таким, каков я теперь!»

Тяжелый ком подступил к горлу, и речь моя прервалась. Я был молод, и растраченная на пустую жестокость и разрушение моя жизнь показалась мне в тот момент невыносимой. Она выслушала меня, и еще более теплая улыбка засияла на ее лице. Она подошла ближе с легкой застенчивостью и вместе с тем умоляюще обняла меня за шею одной рукой, ее грудь высоко и часто вздымалась.

«Фабио, – забормотала она, – Фабио, прости меня! Я говорила в гневе, я тебя совсем не ненавижу! Идем! Я возмещу тебе за все страдания, я буду любить тебя, я буду искренней с тобой, я буду вся твоя! Знаешь, я еще не растеряла своей красоты!»

И она страстно вцепилась в меня, протягивая ко мне губы, в то время как ее огромные вопрошающие глаза исследовали мое лицо в поисках ответа на эти слова. Я взглянул на нее вниз с печальной строгостью.

«Красота? Простая пища для червей – мне плевать на нее! Кому нужно красивое тело, в котором обитает злая душа? Прощение? Вы просите о нем слишком поздно! Обиду, подобную моей, простить невозможно».

За этим наступило молчание. Она все еще обнимала меня, но ее глаза рыскали по мне, словно она искала какую-то потерянную вещь. Ветер неистово шумел ветвями кипарисов снаружи и завывал в щелях и дырах каменной стены, гремя и брякая железной дверью наверху, как будто знаменитый предводитель бандитов вырвался на свободу вместе со своими цепями и требовал, чтобы его впустили внутрь, чтобы забрать его припрятанную собственность. Вдруг лицо ее осветилось хитрым выражением и, прежде чем я сумел разгадать ее намерение, одним быстрым ловким движением она выхватила из кармана моего жилета кинжал, который я принес!

«Слишком поздно?! – вскричала она с диким смехом. – Нет, не слишком поздно! Умри, негодяй!»

На секунду яркое лезвие блеснуло в мерцающем свете, когда она замахнулась им в попытке нанести удар, а затем я поймал ее убийственную руку и с силой опустил вниз, борясь с ней за обладание оружием. Она держала его отчаянной хваткой, сражалась со мной не дыша, налегая на меня со всей своей силой, – этим она напомнила мне ту голодную грязную птицу, с которой я так жестоко боролся в ночь, когда меня похоронили заживо. На несколько кратких мгновений она проявила сверхъестественную силу: она прыгнула и вцепилась в мою одежду, держа кинжал зажатым в кулаке. Наконец я повалил ее на пол, задыхавшуюся и обессилевшую, с глазами, горевшими яростью; я вырвал лезвие из ее руки и занес над ней.

«И кто теперь будет говорить об убийстве? – вскричал я с горькой насмешкой. – Ох, какую радость вы упустили! Какой триумф вас ожидал, если бы только вы смогли пронзить меня в сердце и бросить здесь на самом деле мертвым! Что за прекрасная дорога лжи открылась бы перед вами! Как сладко бы вы возносили свои молитвы с остатками моей крови на руках! Ай! Вы бы дурачили этот мир до самого конца и умерли бы в ореоле святости! И вы еще смели просить моего прощения…»

Я резко остановился: странное, изумленное выражение, внезапно возникло на ее лице, она оглянулась вокруг с удивленным видом, затем ее взгляд вдруг стал пристальным, и она указала вперед в темный угол и задрожала.

«Тише, тише! – сказала она слабым, напуганным шепотом. – Смотрите! Как спокойно он стоит! Каким бледным выглядит! Не говорите, не двигайтесь, тише! Он не должен услышать вашего голоса, я пойду к нему и скажу ему все, все…» Она поднялась и протянула вперед руки умоляющим жестом:

«Гуидо! Гуидо!»

С неожиданно заледеневшим сердцем я посмотрел в том направлении, где что-то привлекло ее внимание, – все скрывал глубокий мрак. Она схватила меня за руку.

«Убейте его! – шептала она неистово. – Убейте его, и тогда я буду вас любить! Ах!» – и со страшным возгласом она начала быстро отступать назад, словно на нее надвигалась какая-то угрожающая фигура. «Он идет, он уже близко! Нет, нет, Гуидо! Ты не тронешь меня, не посмеешь, Фабио мертв и я свободна, свободна!» Она остановилась, ее дикие глаза смотрели вверх; видела ли она там нечто ужасное? Она подняла вверх обе руки, словно в попытке защититься от какого-то воображаемого удара, и, издав громкий крик, она рухнула наповал на каменный пол без чувств. Или замертво? Я задавался этим вопросом с безразличием, когда смотрел вниз на ее неподвижное тело. Сладкий вкус мести ощущался на моих губах и заполнял меня безумной радостью. Поистине я обрадовался, когда моя пуля, звонко просвистев в воздухе, принесла смерть Гуидо, но тогда моя радость омрачилась сожалением. Теперь же ни единого трепета жалости не возникло во мне, ни малейшей эмоции нежности; грех Феррари был велик, но это она его искусила, поэтому ее преступление было еще тяжелее. И теперь она лежит здесь – белая и молчаливая, в мертвенном обмороке, который мог и в самом деле оказаться смертельным, почем мне было знать или беспокоиться об этом! Неужели призрак ее любовника действительно предстал пред глазами ее отягченной совести? Лично я в этом не сомневался и едва ли испытал бы страх, если бы увидел бледную прозрачную его тень рядом с собой, когда с удовлетворением рассматривал поверженное тело предательницы, которая бессмысленно разрушила обе наши жизни.

«Ай, Гуидо, – пробормотал я вслух, – это твоих рук дело? Ты отомстил, бесплотный дух, отомстил, как и я, теперь лети же с миром прочь от земли и ее обитателей! Тебе предстоит пройти сквозь очистительный огонь, который уничтожит грехи твоего подлого характера, чтобы в конце концов заслужить прощение; но для нее сам ад достаточно ли черен, чтобы вместить ее душу?»

И я медленно двинулся к лестнице, подумав с мрачной уверенностью, что настало время оставить ее! Вероятно, она была мертва, а если и нет, тогда вскоре будет! Я остановился в нерешительности; дикий ветер настойчиво гремел железной решеткой и завывал, словно сотня скорбящих воздушных существ. Свечи слабо горели, и темнота склепа сгущалась. Его мрак меня мало пугал: я уже привык к его невидимым ужасам, ползающим паукам, странным уродливым жукам, пятнам синей плесени на стенах. Пугающие голоса летучих мышей и сов, которые в испуге от яркого света сами разбегались по дырам и щелям в поисках укрытия, нисколько меня не пугали, поскольку я уже давно привык к ним. Для меня тогдашнего императорский дворец казался менее приятным, чем этот доблестный дом смерти, этот каменный свидетель моего возвращения к жизни, а затем – и моего вечного страдания. Глубокий звон колокола на башне кладбищенской церкви пробил один удар! Нас не было уже около двух часов на блистательном сборище, что осталось в отеле. Несомненно, нас уже повсюду разыскивали, но это не имело значения! Сюда они не придут нас искать. Я решительно шагнул на лестницу, и, как только я поставил ногу на первую ступень, моя жена зашевелилась – ее обморок прошел. Меня, приготовившегося уйти, она не видела со своего места и забормотала что-то про себя тихим голосом, а затем, собрав руками собственные рассыпавшиеся волосы, казалось, поразилась их цвету и текстуре, поскольку начала гладить и перебирать их, пока наконец не разразилась веселым смехом, таким не соответствующим всему окружению, что он поразил меня больше, чем ее попытка меня убить.

Она теперь уже встала во всей своей прежней цветущей красе и божественном величии и, улыбаясь как довольное дитя, стала тщательно приводить в порядок свое платье. Я замер от удивления и следил за ней. Она подошла к бандитскому гробу и начала рассматривать его содержимое: кружева, серебряные и золотые браслеты, древние украшения; она брала их аккуратно в руки, будто пыталась мысленно подсчитать их стоимость. Драгоценные камни, вставленные в колье, браслеты и прочие женские украшения она надевала на руки одно за другим, пока ее шея и запястья не оказались унизаны и буквально не засветились бесчисленными дорогими камнями всех цветов. Я поразился ее странному поведению, но все еще не разгадал его значения. Я отошел от лестницы и тихонько приблизился к ней. Хрясь! Что это было? Странный тихий грохот, будто далекое землетрясение, последовал за резким треском; я остановился, чтобы прислушаться. Яростный порыв ветра обрушился на склеп с диким воем, словно какой-то злобный дьявол, и сильный сквозняк из верхних ворот загасил две свечи.

Моя жена, полностью поглощенная сокровищами Кармело Нери, очевидно, ничего не видела и не слышала. Внезапно ее вновь одолел приступ смеха – хихикающего безрадостного смеха, который мог бы вырваться из горла старухи. Его звук заморозил кровь в моих венах – это был смех сумасшедшей! Серьезным громким голосом я воззвал к ней:

«Нина! Нина!»

Она повернулась ко мне, все еще улыбаясь, ее глаза блестели, лицо возвратило прежний цвет, и когда она стояла в затухающем свете в своих дорогих одеждах, ниспадающих вниз, и вся обвешанная разноцветными сияющими драгоценностями, то выглядела неестественно, дико прекрасной. Она кивнула полуизящно, полунадменно и не ответила мне. Подталкиваемый внезапной жалостью я снова позвал:

«Нина!»

Она опять рассмеялась тем же кошмарным смехом.

«Да-да! Я красавица, я великолепна! – бормотала она. – А ты, мой Гуидо? Ты меня любишь?»

Затем, подняв руку, будто привлекая внимание, она закричала:

«Слушай!» – и начала петь чисто, хоть и негромко:

«Ti saluto, Rosignuolo!

Nel tuo duolo – ti saluto!

Sei l’amante della rosa

Che morendo si fa sposa!»

Когда старая знакомая мелодия отражалась эхом от мрачных стен склепа, моя горькая злость на нее практически прошла, и с горячностью южного темперамента истинное сострадание заполнило мою душу. Она более не являлась прежней женщиной, которая меня обманула и предала, она обрела беспомощную и пугливую невинность сумасшедшей, а в таком состоянии я не смог бы тронуть и волоса на ее голове. Я поспешил к ней, приняв решение вывести ее наружу, поскольку не мог оставить ее в таком виде даже после всего случившегося, но когда я приблизился, она отскочила от меня прочь и с яростным топаньем ногами приказала мне жестом отойти назад, в то время как ее нахмуренные брови выразили мрачный хмурый взгляд.

«Кто вы такой? – вскричала она повелительным тоном. – Вы мертвы, мертвы! Как вы посмели выйти из своей могилы?»

И она в ярости уставилась на меня, а затем вдруг сжала кулаки, словно в экстазе, и, будто обращаясь к какому-то невидимому существу рядом с ней, она сказала тихим довольным тоном:

«Он умер, Гуидо! Вы разве не счастливы? – она замолчала, очевидно, в ожидании некого ответа, поскольку начала оглядываться вокруг с удивлением и продолжила: – Вы мне не отвечаете, вы боитесь? Отчего вы так строги и бледны? Вы только что возвратились из Рима? Что вам наговорили? Что я обманщица? О нет, нет! Я все еще вас люблю! Ах, забыла! Вы ведь тоже мертвы, Гуидо! Теперь припоминаю, вы уже не сможете мне навредить – я свободна и вполне счастлива!»

С улыбкой, она продолжила свою песню:

«Ti saluto, Sol di Maggio

Col two raggio ti saluto!

Sei l’Apollo del passato

Sei l’amore incoronato!»

Снова, снова! Этот блуждающий вой и треск над головой. Что же это могло быть?

«Коронованная любовь! – напевала Нина судорожно, поскольку она опять погрузила свои украшенные драгоценными камнями руки в гроб с сокровищами. – Да-да! Что, умирая, становится твоей женой! Что, умирая, становится твоей женой! Ах!»

Последняя фраза выразила ее удовольствие: она обнаружила какую-то безделушку, которая ее очаровала, – это было старое зеркало в рамке из жемчуга. Обладание этим предметом, казалось, наполняло ее невыразимой радостью, и она, очевидно, не сознавала даже, где находится, поскольку с полным безразличием уселась на перевернутый гроб, в котором когда-то лежало мое живое тело. Все еще тихонько напевая про себя, она любовно рассматривала собственное отражение и перебирала пальцами украшения на руках, поправляя их снова и снова, а свободной рукой она подняла зеркало повыше к горящим свечам, которые освещали эту странную картину. Чудной и жуткий вид она представляла в тот момент, глядя с такой томной нежностью на портрет собственной красоты в окружении гниющих гробов, которые молча свидетельствовали о том, как невелика цена этой красоты, поигрывая камнями, – этими глупыми пустяками жизни – и все это в обители скелетов, пароль для входа в которую – смерть! Рассуждая таким образом, я смотрел на нее, как можно смотреть на мертвое тело: уже без ненависти, а лишь мрачно.

Возмездие свершилось! Я не мог продолжать вести войну с наивно улыбающимся сумасшедшим существом, у которого вырвали всю дьявольскую хитрость и изобретательность и которая по этой причине стала уже другой женщиной. Ее потеря разума стала компенсацией за мою потерянную любовь. Я решил еще раз попробовать привлечь ее внимание. И уже открыл рот, чтобы заговорить, но, прежде чем слова обрели форму, тот чудной блуждающий шум снова резанул мой слух, и на этот раз он сопровождался низкой вибрацией, которая прокатилась над головой, как пушечный залп. Раньше, чем я разгадал его значение; прежде, чем успел сделать хоть один шаг к моей жене, которая все еще сидела на перевернутом гробе, улыбаясь себе в зеркале; до того, как я вымолвил хоть одно слово или сдвинулся на дюйм, – чудовищный грохот прокатился по склепу, за которым последовал целый шквал острых камней, пыли и раскрошившихся костей! Я в молчаливом ужасе отступил назад, инстинктивно закрыв глаза, а когда открыл их вновь, то вокруг была лишь тьма и полная тишина! Лишь ветер выл на поверхности отчаяннее, чем когда-либо; сильный порыв пронесся через подземелье, неся с собой засохшие листья и швыряя их мне в лицо, и я слышал, как ветви деревьев шумно скрипели под натиском ярости шторма. Но тише! Мне послышался слабый стон. Дрожа до самых кончиков пальцев, оглушенный неописуемым ужасом, я рыскал в кармане в поисках спичек – и я их нашел. Затем, немалым усилием совладав со своими трясущимися руками, я высек свет. Пламя было таким тусклым, что поначалу я ничего не видел. Я громко позвал:

«Нина!»

Ответа не было.

Одна из потухших свечей лежала около меня, я поджег ее трясущимися руками и поднял выше – и тут у меня вырвался крик безмерного ужаса! О, Господь непреклонной справедливости, несомненно, Твоя месть превзошла величием мою! Гигантский каменный блок, сдвинутый неистовым ветром, свалился с крыши склепа, рухнув четко на то самое место, где сидела она минутой ранее с такой чудесной улыбкой! Расплющенная весом огромного камня, вдавленная в осколки моего собственного гроба, она лежала там, где я не видел уже ничего, кроме одной только торчавшей белой руки, – той руки, на которой насмешливо поблескивало обручальное кольцо! И когда я еще смотрел туда, эта рука неестественно подрагивала, ударяясь о землю, а потом затихла! Это было ужасно. До сих пор я вижу во сне эту дергающуюся белую руку с бриллиантами, иронически сверкающими на ней. Она умоляет, она зовет, она угрожает и молит! И когда придет мое время умирать, она поманит меня в могилу! И еще там виднелся кусок ее шикарного платья, мои глаза остановились на нем, и я заметил медленно вытекавшую из-под камня кровь, которая пропитывала ткань; этот камень был настолько тяжел, что ни один человек, вероятно, не сдвинул бы его ни на дюйм, и именно он запечатал ее жуткую могилу! Господь Всемогущий! Как же быстро вытекал темно-красный поток жизни, пятная снежную белизну кружева ее одежд мрачным темным цветом! Сильно шатаясь, как пьяный человек, наполовину обезумевший от боли, я приблизился и коснулся той маленькой белой руки, которая лежала, вытянувшись на земле; я склонился и почти уже коснулся ее губами, но в это время некое странное отвращение поднялось в моей душе и запретило это сделать!

В оцепенении от скорби и ужаса я нашел распятие монаха Чиприано, которое упало на пол, сомкнул еще теплые кончики пальцев вокруг него и оставил его так; неестественное, мрачное спокойствие охладило волнение моих напряженных нервов.

«Это все, что я могу для тебя сделать, – проговорил я бессознательно. – Да простит тебя Христос, потому что я не смогу!»

И, прикрыв глаза, чтобы избавиться от этого зрелища, я повернулся прочь. Я поспешил в каком-то безумии к лестнице, и поставив ногу на нижнюю ступень, погасил свечу, которую нес в руке. Некий импульс заставил меня оглянуться назад, где я увидел то, что до сих пор стоит у меня перед глазами и что не исчезнет до самой смерти! В крыше склепа после обрушения огромного камня образовалось отверстие, через которое яркая луна теперь запустила свой длинный призрачный луч. Зеленое сияние, словно спектральная лампа, еще более усилило окружающую темноту, высветив с поразительной четкостью лишь один объект: тонкое простертое запястье белее альпийского снега! Я дико смотрел на него, отблески камней слепили глаза, сияние серебряного распятия, зажатого в этих маленьких восковых пальчиках, помутило мой рассудок, и с чудовищным криком необъяснимого ужаса я рванулся вверх по лестнице с бешеной скоростью, отпер железную дверь, через которую она уже никогда не пройдет, и очутился на свободе лицом к лицу с ветром, столь же неистовым, как и мои страсти. С яростной поспешностью я захлопнул вход в склеп! С двойной предосторожностью я запер дверь! Нет, я еще не полностью осознавал, что она поистине умерла, и поймал себя на том, что кричал вслух: «Спасен! Спасен наконец! Она уже не сбежит: я замуровал тайный ход, и никто не услышит ее криков; она поборется немного, а потом все закончится, она никогда уже не засмеется, никогда не поцелует, никогда не полюбит, никогда не соврет глупым мужчинам! Она погребена, как был погребен и я! Похоронена заживо!»

Бормоча это себе под нос в каком-то бессвязном рыдании, я повернулся, чтобы встретить рев дикой ночной бури, когда мой разум был замутнен, конечности ослабли и дрожали, а небеса и земля грохотали вокруг меня, словно штормящее море; луна удивленно проглядывала сквозь движущиеся тучи, и вся вселенная, как одно целое, пребывала в беспорядочном и бесформенном хаосе вокруг меня; несмотря на это, я пошел дальше, чтобы встретить мою судьбу, и оставил ее!

Никем не узнанный и не преследуемый я покинул Неаполь. Я завернулся в свой плащ и растянулся в каком-то тяжелом забытьи на палубе «Рондинеллы», но мой вид, очевидно, не вызвал никаких подозрений у шкипера, старого Антонио Барди, с которым мой друг Андреа договорился о моем путешествии, вряд ли догадываясь о личности пассажира, которого он рекомендовал.

Утро выдалось сияющим и прекрасным: сверкающие волны вставали на кончики пальцев, чтобы поцеловать еще порывистый ветер, солнечный свет одаривал широкой славной весенней улыбкой весь мир! Неся с собой бремя моих страданий, крайне изнуренный от нервного перенапряжения, я оглядывал все окружавшие меня вещи, словно в лихорадочном сне: смеющийся свет, голубая рябь воды, удаляющаяся линия родных берегов – все казалось мне размытым, смутным и нереальным, хотя моя душа бдительно и беспрестанно всматривалась вниз, в темные глубины, где лежала она, затихшая навсегда. Поскольку теперь я знал, что она мертва. Сама судьба убила ее – не я. Со всеми ее нераскаянными грехами, триумфом ее предательства, даже в ее сумасшествии – я все же не смог бы ее убить, несмотря на то что сама она пыталась убить меня.

А может и к лучшему то, что камень упал, – кто знает! – если бы она жила, то я бы постарался не вспоминать о ней и, вытащив ключ от склепа из кармана, я выбросил его в морские волны. Все закончилось, меня никто не преследовал, никто не спросил, куда я ехал. Я прибыл в Чивитавеккья без единого вопроса, оттуда доехал до Леггорна, где поднялся на борт торгового судна, отплывающего в Южную Америку. Таким образом я затерялся в этом мире и оказался заживо похороненным во второй раз. Меня надежно погребли в этих диких лесах, и я не ищу спасения.

Я принял на себя облик грубого поселенца, который работал вместе с другими людьми на вырубке жестких сорняков и ядовитых растений, делая просеку через непроходимые дебри. Никто не найдет теперь в этом сильном строгом человеке с изнуренным лицом и седыми волосами ничего общего с когда-то известным и богатым графом Олива, исчезновение которого, настолько странное и внезапное, стало на какое-то время темой для разговоров по всей Италии. Я узнал об этом, когда однажды находился в ближайшем городке и увидел статью в газете под заголовком «Таинственное исчезновение в Неаполе», в которой я прочел каждое слово с чувством печального удовлетворения.

Из этой статьи я узнал, что граф Олива разыскивался. Его внезапный отъезд вместе с новообретенной женой, бывшей графиней Романи, в самую ночь их свадьбы произвел крайнее волнение в городе. Хозяин гостиницы, где он жил, разослал запросы повсюду, так же как и бывший камердинер графа, некто Винченцо Фламма. Управление местной полиции было бы благодарно за любую предоставленную информацию. Если в течение двенадцати месяцев не появилось бы никаких новостей, то личная собственность семьи Романи, за отсутствием живого наследника, переходила в распоряжение короны.

Там было написано еще много всего в том же ключе, и все это я прочел с полным безразличием. «Почему бы им не обыскать склеп Романи? – подумал я мрачно. – Там бы они обнаружили некие достоверные факты!» Но я хорошо знал неаполитанцев: все они робкие и суеверные и скорее обнимутся с прокаженным, чем проникнут в дом смерти. Одна вещь меня обрадовала – предполагаемая судьба моего имущества. Корона, Королевство Италии, определенно представляло собой самого благородного наследника, какого только можно вообразить! Я возвратился в свой лесной дом, исполненный странного мира в душе.

Как я уже говорил в начале, я – мертвый человек, мир с его делами и целями не имеет со мной ничего общего. Высокие деревья, перешептывающиеся травы – мои друзья и компаньоны, они, и только они, порой становятся свидетелями мучительных приступов агонии, которые то и дело наполняют меня горечью. Поскольку я страдаю всегда. Это для меня естественно. Месть сладка! Но кто сможет описать все ужасы воспоминаний? Возмездие пало теперь на мою собственную голову. Я не жалуюсь – это закон воздаяния и он справедлив. Я никого не виню, кроме нее, той женщины, которая стала причиной моей ошибки. Даже мертвую я не прощаю ее – я пытался, но не смог! Может ли когда-либо мужчина искренне простить ту, которая разрушила его жизнь? Сомневаюсь. Что касается меня, то я чувствую, что это еще не конец; когда моя душа освободится из земной темницы, я, должно быть, окажусь обреченным на вечное преследование ее предательской души по всем черным пропастям ада, даже более мрачного, чем у Данте; она – в образе какого-то блуждающего пламени и я – как охотящаяся тень; она будет лететь передо мной в постыдном страхе, а я поспешу за ней в неустанном гневе, – и это навеки вечные!

Но я не прошу о жалости – мне она не нужна. Я наказал виновных и, сделав это, пострадал не меньше них, как это всегда и бывает. Я не испытываю ни сожалений, ни угрызений совести; меня беспокоит лишь одна вещь – одна мелочь – простая глупая фантазия! Она приходит ко мне ночью, когда полнотелая луна смотрит с небес. Потому что луна огромна в этих широтах, она – как императрица всего мира в золотых одеждах, когда разворачивается во всем своем великолепии на темно-фиолетовом небе. Я прячусь от ее сияния, как только могу; я закрываю ставни узкого окна моего одинокого лесного жилища; и все же, что бы я ни делал, один широкий луч всегда проникает внутрь – один луч, который обходит все мои усилия, направленные на то, чтобы не впускать его. Он пролезает под дверью или через какую-нибудь незаметную щель в деревянных стенах. И я напрасно искал его вход.

Цвет лунного света в этих широтах представляется насыщенно-янтарным, поэтому я не могу понять, почему этот бледный луч, заглядывающий ко мне столь часто, оказывается зеленым, прозрачным, холодным, водянисто-зеленоватым; и в нем, словно лилию на изумрудном пруду, я вижу маленькую белую ручку, которую плотно покрывают бриллианты, словно капли росы! Рука движется, поднимаясь, маленькие пальчики указывают на меня с угрозой, они дрожат и затем призывают меня медленно торжественно и повелительно вперед, вперед – в некую бесконечную землю ужасных тайн, где Свет и Любовь никогда больше не засияют для меня.

Конец

Примечания

1

Бездна страсти!

2

Ежедневная французская газета, основанная в 1826 г.

3

Геба – в греческой мифологии богиня вечной юности, выполнявшая обязанности виночерпия на Олимпе.

4

Силен – в греческой мифологии воспитатель и безотлучный спутник Вакха (бога вина и веселья), вечно пьяный любитель пения и танцев.

5

Французская актриса, которую в начале XX в. называли «самой знаменитой актрисой за всю историю», чье амплуа составляли в основном серьезные драматические роли, за что ее окрестили «Божественная Сара».

6

Приморский город у Салернского залива в итальянской провинции Салерно. Город расположен по склону скалы, так что дома соединяются друг с другом высеченными в скале лестницами, в то время как крыши служат садами.

7

«Ватек» – фантастическая повесть (1782 г.), вариация на тему Фауста в духе готической эстетики.

8

Ариосто Лудовико – итальянский поэт и драматург эпохи Возрождения.

9

Форма итальянской национальной песни, ведущая происхождение от рифмованных пословиц.

10

В. Шекспир «Гамлет, принц датский» (пер. Б. Пастернак).

11

В ряде стран этот жест означает, что человек умышленно говорит неправду, о чем и сообщает собеседнику, т. е. жестом по секрету раскрывает ему свой обман.

12

Печальная история любви французского философа Пьера Абеляра и юной монахини Элоизы Фульбер была популярна среди европейских дам эпохи Возрождения.

13

Фра Филиппо Липпи – монах и художник. В 1456 г. похитил из женского монастыря в Прато молодую монахиню Лукрецию Бути и женился на ней, вследствие чего ему пришлось испытать много неприятностей и тревог.

14

Фригийская богиня, олицетворение матери-природы.

15

Томас Кук – англичанин, который изобрел туризм и создал первую в мире туристическую фирму в XIX веке под названием «Thomas Cook & Son». Начав туристическую деятельность с единственной железнодорожной экскурсии в Лафборо, компания постепенно расширилась до международных масштабов, подключив авиацию и судоходство. Для многих поколений европейцев увлекательное комфортабельное путешествие начиналось с фразы: «Закажем билеты в Конторе Кука».

16

Эгерия – в древнеримской мифологии нимфа-прорицательница, жена римского царя Нумы Помпилия.

17

Сальваторе Роза – итальянский живописец (1615—1673 гг.), гравёр и поэт, предшественник романтической живописи. Работал в Неаполе, Флоренции и Риме.

18

Фра Беато Андже́лико (1400—1455 гг.) – итальянский художник эпохи Раннего Возрождения, доминиканский монах.

19

Адиантум – разновидность папоротника.

20

Мари́ Жанна Бекю́ (1746—1793 гг.) – в молодости была проституткой, модисткой, затем поселилась в доме графа Дюбарри. Людовик XV приблизил её к себе, устроил её брак с братом графа Дюбарри и в 1769 году представил ко двору.

21

Празднуется в последний четверг масленицы (или в католической традиции на последней неделе перед Великим постом).

22

Шут, скоморох.

Content

Вендетта, или История одного отверженного
Мария Корелли

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Примечания