Яна Левская

ЗА ТЁМНЫМИ ОКНАМИ

Часть первая

ФРЭЯ

One, two. How are you?

Three, four. Who's at the door?

Five, six. There's mister X.

Seven, e i ght. Sorry, I'm late.

Nine, ten. Say it again.

Она отвела руку с лежащей на пальцах тетивой, медленно, прислушиваясь к едва различимому звуку скольжения троса в блоке, с удовольствием ощутила сопротивление дуги – лук напрягся, напомнил о своей силе. Кевларовая бечева впилась в кожу защитной перчатки. Взяв цель, Фрэя разжала пальцы. Щелчок тетивы, мимолётное завихрение воздуха у щеки, всего мгновение – успеваешь только моргнуть – и стрела уже впилась в щит мишени. С отклонением вправо, на пол ладони выше центра. Фрэя поправила прицел. Пальцы привычно подцепили новую стрелу за хвостовик, древко легло на полку. И снова сопротивление непокорного «Тритона», скрип тетивы, хлёсткий щелчок – стрела с глухим стуком вонзилась в «десятку».

На сегодня было назначено долгожданное первое после зимних каникул занятие по стрельбе. Спортзал простоял закрытым почти два месяца, потому что запланированный на февраль ремонт затянулся и выполз в начало семестра, слизав из расписания четыре занятия.

Придя раньше на час, Фрэя занялась настройкой лука, потом пристреливалась. Когда подтянулись остальные, она впряглась в общую суетливую возню: все вместе таскали мишени, клеили на полу разметку для стрельбища, вяло перешучивались. Клуб стрелков занимал спортзал по вторникам и четвергам после пятой пары. К этому времени иные студенты бывали порядком измотаны, но что-то заставляло их приходить сюда вопреки всему.

«Видимо, это и есть любовь», – хмыкнула Фрэя, переводя взгляд на дверь, в проёме которой как раз появился тренер. Кивнув ему, она заняла место напротив своей мишени и сняла с подставки блочный, купленный всего полгода назад «Тритон». Как же она соскучилась по стрельбе! Не передать.

* * *

Поздний вечер на стыке марта и апреля густой темнотой не отличался от зимнего – только ветер был напоён непередаваемым запахом весны. Фрэя остановилась на ступенях центрального входа университета. Ночной Копенгаген был прекрасен, но ей хотелось увидеть звёзды, свет которых город, как всегда, перебил искусственным маревом, текущим от фонарей, прожекторов, витрин и вывесок.

– Чего ищем?

Фрэя вздрогнула, отрываясь от созерцания казавшегося пустым неба. Инге поглядывала на неё с высоты своих метр-восемьдесят-с-кепкой, насмешливо вздёрнув брови. Чёрные волосы, разделённые пробором, двумя идеально гладкими реками стекали на грудь, глаза казались огромными в тени растушёванной подводки, под нижней губой тускло поблёскивал пирсинг с гранёным красным камушком от Сваровски.

– Ничего, – Фрэя улыбнулась. – Тебя жду вот.

Инге довольно прищурилась.

– Я думала, ты не вспомнишь.

– Зря. Я же обещала, что пойду.

– Если следовать теории о «забывании» по Фрэйду, то ты вполне могла подсознательно забить на поход в кино, поскольку не любишь «Сумеречную сагу». Так что я приятно удивлена.

– Идём уже, психолог недоученный.

* * *

Фрэя, действительно, не любила серию книг и фильмов «Сумерки». Не любила «Дневники вампира» и даже – «Святотатство!» – безутешно восклицала Инге всякий раз, когда речь заходила об этом – не любила культовый фильм всех почитателей нуара «Интервью с вампиром». Но – вот же странная ситуация! – Фрэя была прекрасно осведомлена обо всём из области готически-вампирического, смежного с ней, сопутствующего и даже относящегося лишь косвенно. Такова она – обратная сторона дружбы с Инге Сёренсен. Но друзей не выбирают – они сами приходят в твою жизнь вместе с потоком случайных знакомств и остаются, тогда как все лишние идут дальше.

С детства вынужденная шагать не самыми простыми и чистыми дорогами, Фрэя была свободна от предрассудков. Спокойная и невозмутимая, она не видела разницы в том, чтобы подать руку Королеве Красоты или бродяге с вокзала. Может быть, это и удержало Инге – девочку из состоятельной семьи, вращавшуюся в кругах золотой, пусть и странной, молодёжи – рядом с прикатившей в столицу без гроша за душой, ничем не примечательной Фрэей Кьёр.

Они встретились на третий день вводной недели для первокурсников.

Весь молодняк, поступивший на факультет гуманитарных наук, одним потоком засовывали на ознакомительные семинары. Во время одного из них Фрэя подсела к чудаковато одетой девушке готической наружности, сидевшей в одиночестве на первом ряду. Слово за слово – обменялись телефонами, вечером сходили в кафе, а через неделю Фрэя уже попала на виллу Сёренсенов и лично познакомилась с деканом экономического факультета – отцом Инге.

Немного позже, узнав, что подруга разрывается между учёбой и двумя подработками, выручка от которых позволяла оплачивать комнату в социальном районе на окраине Копенгагена, Инге, до глубины души возмущённая вселенской несправедливостью, предложила Фрэе переехать в одну из трёх квартир, которые отец снимал для неё в разных частях старого города. Невозмутимость Фрэи в тот раз дала трещину размером с Гранд-Каньон.

Сомнения и нелепые доводы вроде: «Не могу, потому что не могу», – Инге разметала в пух и прах фактами:

– Мне три квартиры к чёрту не сдались – хватает и двух.

– Тратить силы на выживание, когда их надо тратить на учёбу, раз уж поступила – это несусветная чушь, тем более, если дают возможность спокойно жить и не надрываться.

– Дом в чудесном районе! До универа десять минут пёхом! И напоследок – квартплату можешь засунуть себе в кармашек!

Примерно так Инге добила растерявшуюся подругу. У Фрэи не было ни малейшего шанса отказаться. И вот уже четвёртый год она обитала в уютной квартире в старинном доме на углу Вей Штранден [1] и Больдхусгейд, с видом на канал и Кристиансборг.

* * *

Остановившись у двери, Фрэя помахала Йозефу – официанту из винного ресторана, занимавшего первый этаж дома. Парень махнул в ответ, улыбаясь и выпуская дымное облачко. Перекур в конце рабочего дня – святое.

Пока искала ключи, словила носом дождевую каплю – первую. Зачем-то глянула вверх. Ни туч, ни звёзд видно не было. Взгляд задержался на окнах мансарды – там горел свет. Первый за две недели признак того, что въехавший туда некто всё же существует.

Ещё в середине марта в воскресное утро к дому, рыча, подкатил MAN-коффер и долго пристраивался у подъезда, так чтобы не перекрывать проезжую часть. Всё воскресенье наверху что-то топотало, постукивало и грохало. Лестница скрипела под ботинками работников бюро переездов. Нового жильца в тот день Фрэя так и не увидела, а с понедельника пропала на занятиях. И вот уже две недели минуло, а кто там поселился этажом выше, она до сих пор не знала.

Мягкая зверушка – брелок – наконец-то попалась ищущим пальцам, и Фрэя, подрагивая на капризном весеннем ветру, задувавшем в спину со стороны канала, отперла дверь и скользнула в тёмную парадную. Щёлкнув выключателем, поморщилась от яркого света. В глаза бросились отпечатки ботинок – два тёмных и грязных, четыре посветлее – топ да топ через прихожую к мраморной лестнице – прямо по идеально вишнёвому ворсу ковровой дорожки. Дорожки, которую Фрэя недавно обновила за свой счёт.

– Чудно. Прелестно. Кто будет отмывать? – качнула головой, спрашивая пустоту.

Досадно было бы начинать знакомство с претензий, но… Молча вычистить свинство один раз, значит, подписаться на обязанность делать это и дальше, засунув язык в известное место. Придётся затеять разговор.

Очутившись уже в своей прихожей, Фрэя опустила на пол сумку с луком, сбросила рюкзак и вздохнула, расслабляясь. Так не хотелось противиться коварно и ласково прильнувшей к ноге лени… Хоть и понимаешь: этой только дай подлизаться, не заметишь, как окажешься на диване в застиранной пижаме, с лэптопом на пузе и нежеланием подняться даже для того, чтобы налить себе стакан воды. Отмахнувшись от слабо нывшего над ухом «надо набросать сочинение по этике», Фрэя стала разуваться, подумывая о чашечке какао, о любимом местечке на диване у окна, в объятиях мягких подушек, с видом на город. С лэптопом на пузе – да.

«Свинюшный некто со второго этажа подождёт до завтра», – решила она. – Всё равно уже одиннадцатый час. Поздновато для разборок».

* * *

Фрэя допивала вторую чашку какао, углубившись, насколько это было в человеческих силах, в «Основоположения лингвистической теории Гумбольдта», когда вдруг раздался стук в дверь. Следом, немного запоздало протилинькал звонок – видимо, его не сразу обнаружили.

Растерянно уставившись в темноту коридора, Фрэя спохватилась, отставила чашку и торопливо выпуталась из пледа. Как нарочно, вспомнилась детская считалочка: «Раз-два. Как дела? Три-четыре. Кто там у двери? Пять-шесть…» Ей показалось, за то время, что она добиралась до порога, можно было повторить её как минимум трижды.

Уже почти уверившись, что никого не застанет, она повернула ключ и потянула ручку.

Взгляд упёрся в чьи-то колени под домашними, основательно растянутыми штанами. Ноги в серых войлочных тапочках переступили на коврике, и левая закрыла сердечко из надписи «Hjerteligt Velkommen». [2] Фрэя, опомнившись, подняла глаза и дёрнулась от неожиданности.

На неё смотрел белый, как мел, как крахмал – как чёртов снег! – парень. Он был весь одного цвета: короткие волосы, ресницы, брови, лицо – белее муки. Только на губах проступало из глубины его тела немного краски. Та же бледно-розовая дымка растворилась в глазах, смотревших почти осуждающе и очень устало.

Фрэя сморгнула.

– Привет. В смысле, добрый вечер. Хотя уже ночь…

Услышав это сбивчивое нечто, которое исторг рот обалдевшей Кьёр, альбинос улыбнулся. Из выражения его лица исчезло всё, кроме той неловкой эмоции, когда знаешь, что явился не вовремя, но иначе не мог.

– Прошу прощения, что я так поздно, – начал он и, спохватившись, протянул руку: – Лиам. Лиам Хедегор. Ваш сосед сверху.

– Фрэя Кьёр, – она пожала сухую прохладную ладонь.

– Это прозвучит глупо, но я только что рассыпал всю соль на ковёр. А магазины уже закрыты… У вас не найдётся немного? – сосед с виноватым видом покрутил в руках стакан для виски.

Фрэя кивнула, прикидывая в уме, есть ли у неё самой соль. Последнее время она питалась вне дома – какао не в счёт. Так что в буфете уже, наверняка, вольготно обосновались пауки.

Взяв стакан, она пошлёпала на кухню, по привычке ожидая, что Лиам пойдёт следом, как это делала Инге, её друзья и общие знакомые из университета: студенты – народ простой. Но сосед остался за порогом.

Оглянувшись, она бросила:

– Почему не заходите?

Альбинос странно посмотрел на неё и повёл плечом.

– Вы не пригласили.

Фрэя, хмыкнув, глухо пробормотала: «Что с того?» – и скрылась на кухне. Пока просматривала полупустые шкафчики, поймала себя на неприятном чувстве. Ответ Лиама чем-то покоробил её.

В последнем отделении буфета нашлась коробёшка с солью, а рядом в пластиковой прозрачной банке – мука.

«Надо же».

Фрэя присмотрелась к странному желтоватому осадку на дне и поморщилась. Это были черви. Мелкие, мерзкие мучные червяки.

Да уж… Хозяйка из неё была, что из кочерги метла.

Отсыпав соли и прихватив муку, она вернулась к соседу и вручила ему стакан.

– Благодарю, – он послал Фрэе улыбку вежливости. – Ещё раз, простите.

– Всё в порядке.

– Тогда спокойной ночи.

Фрэя кивнула и стала обуваться.

– Гуляете перед сном?

Коротко глянув назад, она увидела, что альбинос стоит вполоборота. Видно, уже думал уходить, когда вдруг настигло любопытство.

– Надо вынести мусор, раз уж… – она не договорила.

– Ясно.

Кьёр выпрямилась, бросая взгляд на зеркало, где отражался дверной проём. Пустой… Холодная волна окатила спину, и Фрэя резко обернулась – сосед уже ушёл. Поэтому и в зеркале его видно не было.

«Поэтому, дурище! Только поэтому. С ума сошла?!»

Медленно выдохнув, она впервые серьёзно задумалась о том, что эманации вампирской романтики, которые щедро расточала вокруг Инге, всё же оказали некое небезобидное влияние на бывшую всегда устойчивой психику Фрэи.

* * *

Среда в этом семестре порадовала. Кто-то добрый и как пить дать счастливый, составляя расписание для филологов четвёртого курса, среду решил начать с третьей пары.

Не любительница рано вставать, Фрэя боготворила такие деньки, когда можно было понежится в постели. На этом, в общем-то, очарование среды заканчивалось. После лекций ждала работа. Дважды в неделю Фрэя занималась стрельбой, а остальные вечера вкалывала в боулинг-клубе: с шести до десяти стояла на кассе, выдавала жетоны и мокасины, а после закрытия ещё час натирала полы, столы и стойки вместе с двумя девчонками из персонала.

Раньше приходилось хуже.

Когда приехала в Копенгаген, сразу столкнулась с нехваткой денег. Найти работу не составило труда, но жиденькая выручка испарялась слишком быстро. Жизнь в столице стоила дорого. Вместо того чтобы подавать документы в университет, Фрэя устроилась на вторую, а потом и на третью работу. Днём убирала комнаты в отелях, вечером стояла на кассе в «Боулинг-Стрит», а по ночам разносила газеты. На сон времени почти не оставалось. Дни проходили, будто в горячке. На исходе четвёртого года, двадцатитрёхлетняя Фрэя Кьёр сказала себе: «Хватит». Бесконечно откладывать мечту об учёбе не получится. Надо либо браться за неё всерьёз, либо уже ставить крест.

Убив полгода на интенсивную подготовку и «проев» почти все сбережения, Фрэя рискнула – и поступила в самый престижный университет страны.

Она! Всё детство переходившая из одной приёмной семьи в другую. «Трудный ребёнок». Ненужный и неинтересный никому.

Биологические родители бросили её в роддоме, но почти сразу малышку удочерили немолодые уже супруги Кьёр. Они и стали семьёй. Единственной. Настоящей. Никогда не скрывали, что Фрэя неродной ребёнок, но растили её, как свою. Фрэя искренне звала их «мама» и «папа»…

Мария Кьёр слегла первой.

Когда Фрэе исполнилось одиннадцать, маму увезли на скорой с инсультом. Из больницы она уже не вернулась.

Отец протянул немногим дольше. Его разум разрушал Альцгеймер, ступая семимильными шагами, втаптывая в серый кисель забытья всё, что составляло личность Уильяма Кьёр. Когда он стал совсем плох, Фрэю передали службе опеки, а папу поселили в доме для умственно нездоровых стариков.

С этого времени опекуны и «родители» сменялись так часто, что после седьмого удочерения Фрэя даже не стала полностью распаковывать чемодан. До шестнадцатилетия оставалось два месяца, и как только оно случилось, Фрэя со свеженьким паспортом в руке переехала в монастырь Богоматери в Ольборге, где пробыла два года, чтобы избежать навязчивого внимания ювенальной службы. Когда же ей стукнуло восемнадцать, мир наконец-то раскрыл объятия и сказал: «Вот он я – бери».

Первым делом Фрэя поехала в городок N, где располагалась лечебница. Отец ещё был жив, но не узнал её. Фрэя сняла комнату через две улицы от дома престарелых, нашла работу, навещала отца каждый день, надеясь разговорами ли, своим ли видом, пробиться к его помутившемуся сознанию. Тщетно. Несколько месяцев спустя герр Кьёр умер. Тогда Фрэя направилась в Копенгаген, решив строить свою жизнь.

И вот. Уже четвёртый курс. В следующем году диплом – волшебная бумажка, открывающая двери в мир хорошо оплачиваемой работы. Наверное, её жизнь складывалась не самым худшим образом. Хотелось верить.

* * *

Захлопнув дверь подъезда, Фрэя перебежала улицу перед группой пожилых велотуристов, не глядя отмахнулась от нервных звонков. Оглянувшись на дом, заметила Йозефа. Он как раз выносил стулья и расставлял их вокруг деревянных, обитых железными полосами на манер винных бочек столиков. Ресторанчик «Вей Штранден 10» стал обретать летний вид.

Помахав и поулыбавшись, Фрэя невольно перескочила взглядом на окна мансарды. Все до одного были занавешены плотными шторами. Между складок одной из них вдруг вспыхнул солнечный блик. Занавеска шевельнулась, и блик пропал. Нахмурившись, Фрэя подавила неприятное чувство, зудевшее под кожей со вчерашнего вечера, и направилась к университету.

* * *

– Я вчера увидела соседа.

Инге оторвалась от смартфона и заинтересованно посмотрела на Фрэю.

– Та-ак… Это – «он»?

Фрэя кивнула.

– И? Подробности будут?

– Он альбинос.

– Ого. Ни разу не видела их вживую. На что похоже?

– Мы же вроде определились, что это «он», а не «оно».

– На что похоже, встретить альбиноса, – прошипела Инге, поглядывая на кафедру, где профессор с выражением и многозначительными паузами читал сонет.

У Сёренсен выпала пара по психогенетике, и, вместо того чтобы околачиваться одной в буфете, она решила посидеть с подругой на поэтической композиции.

Фрэя сдержанно улыбнулась.

– После одиннадцати ночи – не очень приятно. Хотя он выглядел безобидно и… по-домашнему, – ей вспомнились синяя футболка Лиама с безротым смайлом, растянутые пижамные штаны и тапочки с открытыми задниками. Это она отлично рассмотрела, чего не скажешь о лице. Белизна кожи и розовое стекло глаз будто бы ослепили её. Фрэя не могла вспомнить ни одной черты. Осталось только впечатление, что парню немного за тридцать.

– Ничего себе время для добрососедского визита, – Инге поняла ситуацию по-своему. – Любопытство делает с тобой страшные вещи.

– Он пришел за солью, – спокойно прервала Фрэя поток домыслов.

Инге пару секунд не мигая смотрела на неё, после чего прыснула в кулак, сквозь смех выдавив:

– Ты прикалываешься. Так только в фильмах бывает.

– Жизнь – она такая жизнь, – вздохнула Фрэя, с подозрением переводя взгляд на смартфон в руках Сёренсен: выкрашенные в чёрный ногти уже застучали по экранной клавиатуре, набирая текст.

– Что ты делаешь?

– Пишу: «К подруге в ночь на пятое апреля приходил за солью альбинос». Это взорвёт твиттер.

Фрэя подобрала челюсть и промолчала.

Профессор как раз закончил декламировать сонет, приступая к разбору.

* * *

Неделя закончилась неправдоподобно быстро. Какая же неоднозначная вещь это время!

После занятия по стрельбе в четверг Фрэю едва не сбил велосипедист, гнавший по улице со скоростью торпеды. Бог всё видит – не надо было в среду перебегать дорогу перед теми престарелыми любителями велоспорта. Она вовремя отшатнулась, но потеряла опору и рухнула, подмяв под себя чехол с луком. Уже дома, осмотрев «Тритон», чуть не разревелась от досады – эксцентрик и одно плечо были безнадёжно испорчены ударом. Поискав замену в сети, Фрэя поникла. Цена на комплект блоков была не запредельной, но и не плёвой. Над скромным бюджетом завис здоровенный тесак, грозя оттяпать приличную часть.

Сосед снова пропал – будто и не было его никогда. Только за пластиковым щитком кнопки дверного звонка появилась бумажка с написанным от руки печатными буквами: «ХЕДЕГОР».

С той нелепой сцены знакомства Фрэю переклинило. Стоило ей оказаться на улице, взгляд сам собою останавливался на окнах мансарды. Как всегда, занавешенных. Фрея слышала, что альбиносы недолюбливают яркий свет, но не до такой же степени? Следы подошв в парадной она оттёрла сама, пообещав себе поговорить с Лиамом и предупредить, что следующие подобные прелести будет подчищать он.

Вечером в субботу ей послышались шаги на лестнице и стук входной двери. Выглянув в окно, она увидела мужчину в толстовке с накинутым капюшоном, ссутулясь, идущего в сторону моста. Перейдя на другой берег канала, он двинулся мимо здания биржи в направлении Кристиансхавн. Был это Лиам или нет, она так и не поняла. Просидев до часа ночи за поиском более дешёвой альтернативы фирменным блокам для лука, она не услышала больше никаких звуков ни на лестнице, ни в квартире сверху.

* * *

Воскресенье выдалось пасмурным. Синоптики дружно предсказали бурю на вторую половину дня и выдали штормовое предупреждение. Инге звала Фрэю в клуб «Чёрная Скала» на художественное чтение Лавкрафта. Сославшись на погоду и головную боль, Фрэя отказалась. В конце концов, ей требовалось время, чтобы переварить случившиеся всего четыре дня назад и крепко саданувшие по мозгу «Сумерки».

После пяти вечера грянуло. Резкий злой порыв ветра выдернул занавески на улицу и треснул створкой окна, а когда Фрея подошла поправить – внезапно ворвался в комнату, едва не заехав рамой в лицо.

«Лютая гроза будет, судя по всему».

Гром ударил, будто хлопнул в каменные ладони – оглушительно, с треском – зашёлся могучими раскатами. Увидев сиреневую молнию прямо над башней Кристиансборга, Фрэя поспешила закрыть окно. Ей вдогонку небо снова громыхнуло.

Мама говорила, это тучи наползают друг на друга, в тесноте сшибаются толстыми боками, высекают искры и грохочут. Фрэя верила. Когда-то. Уже так давно, казалось…

Стало совсем темно. Она включила торшер и пошла делать какао. Над её пристрастием к детскому напитку Инге любила подшутить, но Фрэя не обращала внимания. Вкус молока и шоколада возвращал ей чувство дома. Будто бы последних шестнадцати лет не было. Будто ей ещё одиннадцать. Будто мама вкрадчивым голосом, каким доверяют тайны, рассказывает про тучи.

«Тилинь-тилинь» внутреннего дверного звонка раздалось, одновременно с очередным раскатом грома. Сердце Фрэи прыгнуло в горло и бешено забилось. Звякнула ложка, выпавшая из пальцев. И снова нетерпеливое «тилинь-тилинь» пробежалось ознобом по коже.

– Здравствуйте, герр Хедегор, – пробормотала она, подходя к двери. Интересно, что он рассыпал на этот раз.

Отперев, она встретила соседа вежливо-вопросительным взглядом, с трудом выдерживая оголтелый перестук в груди, от которого сбивалось дыхание. Да что же это такое! Волнение? Страх?… Чушь какая-то.

– Здравствуйте, Фрэя.

Её имя прозвучало чужим, слишком растянутым. Лиам странно прокатил его по языку: «Фрэй-йа».

– Привет, – сипло произнесла она и закашлялась.

На нём были другие пижамные штаны и футболка без смайла. В руке Хедегор держал бутылку белого «Sauvignon».

– Это вам. В благодарность.

Он протянул вино. Фрэя приняла – сама не замечая, что уже приглашает его войти и выпить по бокалу. «Если бы у меня ещё были бокалы…»

Альбинос чуть заметно приподнял брови и улыбнулся.

– Я не пью… вина. Доброго вечера, Фрэя, – ещё раз улыбнувшись своими бескровными губами, он ушёл.

Фрэя отступила в коридор и прикрыла дверь. Заторможено глядя на бутылку, отнесла её на кухню. И что бы ей с этим вином делать? Пить из чашки, сидя в пустой квартире в воскресный вечер и любоваться потоками дождя? Славно.

«Я не пью вина».

Интересно, а что он пьёт?

Совсем некстати Фрэю осенило, что она опять забыла поговорить с ним на счёт вытирания грязных ног о дорожку в парадной, минуя коврик прямо у входа. Но идти сейчас следом и клевать в висок после вот такого джентльменского жеста не хотелось. А чёрт с ними, с этими следами! Что же теперь, по ночам не спать?

Фрэя убрала вино в буфет, доделала какао и, до сих пор ощущая румянец на щеках, вернулась на диван к своему рабочему уголку. По стёклам с той стороны сплошным потоком лилась вода. Умиротворяя, успокаивая, усыпляя.

* * *

– Теперь ты у нас с бокалами, – Инге сунула Фрэе в руки коробку и переступила порог.

Разлив вино по конусовидным с нитями чёрного стекла фужерам, девушки устроились на широком подоконнике друг напротив друга, касаясь ступнями, и теперь любовались ночным городом, потягивая дарёный «Sauvignon blanc».

– У нашего соседа хороший вкус, – мурлыкнула Инге.

Фрэя рассеяно кивнула.

– Что Нильс? Не звонил?

– Нет, слава богу, – Фрэя закатила глаза, вспомнив бывшего.

Поначалу с ним было весело: зависать среди богемной тусовки в Христиании [3], исследовать город, гулять по крышам и открывать интересные местечки Копенгагена. Временами, Нильс курил травку, и Фрэя позволяла себе пару затяжек – «за компанию». Но когда в его карманах всё чаще стали появляться таблетки разных цветов и свойств, она честно сказала, что её это напрягает. На что получила грубый посыл прямым текстом. Через неделю после ссоры Нильс начал звонить и извиняться. Они договорились, что таблеток больше не будет. Но катушки в голове парня уже завертелись и продолжали набирать скорость, пока Нильс не слетел с них окончательно. Таблетки, разумеется, исчезли только из поля зрения Фрэи, но не из меню самого Нильса. Когда он стал совсем ненормальным, Фрэя ушла. С тех пор уже почти год от него ничего не было слышно. Через знакомых Инге узнала, что наркоман продал квартиру в восточном Копенгагене и окончательно перебрался в Христианию. Там ему и место. Как же права она была, что скрывала, где живёт. Может, стоило и номер поменять…

– В следующем году диплом, – задумчиво произнесла Фрэя. – Ты уже думала над темой?

Инге поджала губы и уклончиво протянула:

– Есть пара набросков. А у тебя как?… Э-эй… Ты здесь?

Фрэя пропустила вопрос, потому что из подъезда вышел Хедегор в знакомой толстовке. Осмотревшись, он накинул капюшон и зашагал к мосту, как и в прошлый раз. Его движения показались ей резкими и рваными, он как будто нервничал и торопился.

Инге, спрыгнув с подоконника, высунулась из окна.

– Это он, да?

– Ага.

– Вот же запаковался. И не разглядишь ничего.

Молча поглазев в спину удаляющемуся соседу, подруги одновременно выпали из оцепенения. Фрэя двумя глотками опустошила бокал, а Инге, ухмыляясь, отлепилась от подоконника и сходила за бутылкой.

– Надо его к нам в Чёрную Скалу выманить. Там прятаться будет ни к чему. Эмма на прошлой неделе сбрила волосы на темени и прикупила себе белые линзы, как у Мэнсона. На фоне наших ребят альбинос просто потеряется! – она расхохоталась, как всегда громко и от души.

Фрэя хмыкнула, придерживая бокал, пока Инге подливала вина. Подхватив пристальный и задумчивый взгляд подруги, Сёренсен вопросительно качнула головой, и Фрэя, пожав плечами, неуверенно проговорила:

– Он странный.

Инге ждала пояснений.

– Мне сложно объяснить. Вроде бы ничего особенного в каждой мелочи по отдельности, но вместе… знаешь, вызывает оторопь. – Задумавшись на пару мгновений, Фрэя продолжила: – Его никогда не видно и не слышно днём, редко слышно ночью. Занавеси на всех окнах задёрнуты… Только пару раз замечала, что у него свет горит. Тусклый. Будто от телевизора… К нему никто ни разу не приходил. По крайней мере, я не видела, – поправила себя Фрэя, смущённо замолкая.

Инге не выглядела проникнувшейся.

– И что? К тебе тоже никто не приходил, пока ты вкалывала, как умалишённая, на трёх работах.

– Ты права, – Фрэя тряхнула волосами, улыбаясь. – Чушь какую-то несу.

– Не забивай себе голову. Как по мне, так он просто воспитанная норная зверушка, которая благодарит «Совиньоном» за копеечную соль.

Фрэя фыркнула, подумав, что «зверушка» – это не то слово. Совсем не то.

* * *

Она всё-таки заказала фирменный комплект блоков и плечи, вспомнив любимую поговорку отца: «Жадный платит дважды». Два занятия по стрельбе уже пришлось пропустить. Она очень надеялась, что до вторника починит лук. Но для этого надо было получить заказ хотя бы в понедельник.

Вечером в субботу, Фрэя конспектировала параграф, поглядывая на часы и кусая губы – почта доставляла посылки до четырёх. Стрелки показывали без пятнадцати. Услышав шум подъехавшей машины, она насторожилась, а когда сработал звонок входной двери, подскочила, не обращая внимания на скользнувшие вниз листы, и помчалась принимать посылку. Стоило поторопиться. Почтальоны тоже были людьми и рабочий субботний вечер стремились закончить поскорее – до минимума сокращая время ожидания под дверью.

О, как она была права, перескакивая через две ступени! Когда распахнула дверь, почтальон уже выписывал квитанцию с указанием даты, когда можно будет забрать посылку из центрального отделения.

– Я здесь! Здесь. Здравствуйте… да… спасибо.

Оставив на экране прибора кривокосую закорючку росписи, Фрэя прижала коробку к груди и вернулась в парадную.

Уже занеся ногу над ступенькой, она поняла, что входная дверь не щёлкнула, закрываясь. Когда обернулась, увидела черноволосую женщину в красной кожаной косухе и красных ботфортах, вызывающе накрашенную – она как раз переступила порог.

– Привет, – девица смерила Фрэю пустым взглядом и, замедляя шаг, подошла ближе. – Поднимаешься?

– Эм. Да. Добрый вечер, – Фрэя опустила глаза в пол и зашла наверх, немного отставляя коробку в сторону, чтобы видеть ступени.

Толкая ногой полуприкрытую дверь в квартиру, она скосила глаза на незнакомку. Та уверенно двинулась дальше, на третий этаж. Из-под чёрного подола короткой плиссированной юбки мелькнуло кружево чёрных чулок. Брови Фрэи сами собой поползли вверх. Вот вам и нате: «к нему никто не приходит». Мозг со скрежетом выдал нейтральное: «Девушка альбиноса». А что-то примитивно женское, завистливое и мелочное плюнуло ядом: «Шлюха».

Поймав себя на том, что стоит и прислушивается, Фрэя с хлопком закрыла дверь. Неловкое чувство от случайного вторжения в личную жизнь соседа, покусывало мягкую плоть где-то внутри, раздражая неприличное любопытство. Недовольно фыркнув, пытаясь избавиться от пролезшего в ноздри запаха чужих духов и пролезшего в потайные глубины души недостойного чувства, Фрэя потрясла подозрительно лёгкую коробку. Лук ждал её, родимый! Лишние мысли прочь.

Освободив стол в гостиной, Фрэя принесла пострадавший «Тритон», распаковала детали, разложила инструмент. За годы вынужденной самостоятельности она привыкла со всем справляться своими силами. У неё могло не оказаться соли, или могли завестись черви в муке, но повесить карнизы, забить гвоздь, смазать петли скрипучей двери или починить свой лук она способна была без посторонней помощи.

Провозившись до девяти вечера, Фрэя, довольная собой и видом воскрешённого «Тритона», позвонила в доставку пиццы.

Пока ждала, прибралась, пританцовывая и напевая. Приподнятое настроение носило её по комнатам, будто летний ветер комочек тополиного пуха.

Когда привезли пиццу, она порхнула к двери, встретила улыбкой мужчину в зелёной форме, протянувшего ей плоскую коробку с тёплым дном. Дожидаясь сдачи, Фрэя разглядывала доставщика: немолодой, некрасивый, сухой и жёсткий – весь, словно прогорклый хлеб. В нём было столько усталости и тупого безразличия к окружающему, в том числе и к улыбке Фрэи, что девушке стало неловко сиять в его присутствии. Он протянул деньги, но она покачала головой:

– Оставьте себе.

Мужчина посмотрел ей в глаза, потом на мелочь в своей ладони. Его губы сжались, будто он хотел что-то сказать, но не стал. Так и не убрав унизительные чаевые в карман, он ушёл, а Фрэя осталась стоять, почти уверенная в том, что он вышвырнет эти медяки, едва выйдет на улицу. Чёрт её дёрнул лезть со своей жалостью.

Заперев дверь, она на потяжелевших ногах прошла в гостиную. От парящего чувства лёгкости почти ничего не осталось. Усевшись на диване с коробкой на коленях, Фрэя откинула крышку и машинально отправила кусок пиццы в рот. Откусила, прожевала, не почувствовав вкуса. Она попыталась вспомнить, чему так радовалась последние полчаса, и не смогла. Нет, она помнила, что починила лук, что сегодня была всего лишь суббота и ещё целый выходной ждал завтра, что…

Что? Всё?

Почему это так окрылило её тогда и не могло даже на микрон поднять резко упавшее настроение сейчас?

Фрэя уставилась на рты тёмных окон, раскрытых будто бы в удивлении, растянутых деревянными рамами, не способных сомкнуться. Ещё одна ночь без звёзд. В пустой тишине пустого дома. В такой оглушительной тишине…

Этот Лиам, он что, мёртвый?! Почему его не слышно? Этого чёртового альбиноса! Почему не слышно его пошло красной, кричаще алой гостьи?

Или их нет?

Ни его, ни её. Нет вообще, и никогда не было. Она одна в доме с винно-бордовым фасадом? Как всегда, одна? Как навсегда – одна…

Фрэя сидела, распахнув глаза, не мигая, не чувствуя, как сохнет склера, не замечая, как ветер раздувает белые занавески и стаскивает с подоконника уложенные стопкой листы конспекта. Один за другим. Она очнулась, только когда голые колени ощутили влажную прохладу коробки с остывшей пиццей. Поднявшись, она отнесла еду в холодильник, коснулась взглядом настенных часов: половина двенадцатого. Она отключилась почти на два часа. Нормально это или нет, какая разница? Во всяком случае не ново. Такое случалось с ней время от времени: и настроение скакало с плюса на минус, и пустота пожирала мысли на долгие минуты. Когда живёшь один, и некому вытряхнуть тебя из кокона тишины, большинство таких провалов проходят незамеченными.

Добравшись до ванной, Фрэя опёрлась руками о раковину, разглядывая себя. Ничего нового. Каштановые волосы спутанными локонами, тёмно-серые глаза, мягкая линия подбородка и сбитый немного вправо нос. Это шестой отчим отличился. Скривив тонкие губы, Фрэя подарила отражению гадливый взгляд. Она не нравилась себе. Особенно сегодня. Сейчас.

Быстро почистив зубы, избегая смотреть на себя, она склонилась над раковиной, плеснула воды в лицо. И тут наверху зазвучал мужской голос – громко, зло – раздался глухой стук, а сразу за ним грохот и звон разлетающихся осколков. Прямо над головой Фрэи. В ванной соседа.

Вздрогнув, Кьёр уставилась в зеркало. По ушам вдруг резанул женский крик. Леденея, она превратилась в слух. Наверху снова послышался девичий голос, скороговоркой умоляющий. Несколько раз Фрэе показалось имя: «Лиам… Лиам!» Потом снова начался грохот и гвалт. Вроде бы колотили в дверь.

Фрэя стояла, забыв выключить воду. Кожа будто бы слазила вслед за волнами озноба, пробегающими со спины на ноги. Стук резко прекратился с ещё одним задушенным криком, и на дом обрушилась тишина. Обездвиживающая, обессиливающая плотоядная. Казалось, она выела всё, что было внутри. Фрэя пустой оболочкой, бледной и испуганной, застыла перед зеркалом.

Какая-то мысль ударила по мозгам, вышибая из оцепенения. Кьёр бросилась к входной двери, но, едва сжав ключ в пальцах, отдёрнула руку.

Куда?! Ты же не знаешь, что там случилось.

Наилучшим решением было бы вызвать полицию. Но если это просто личные дела, ссора, несчастный случай?

Бытовое убийство?…

Полиция. Однозначно.

Дрожащие пальцы набрали номер. Оператор отрывисто задала вопрос о причине звонка – и Фрэя сбросила. Ужасное смятение швыряло её мысли в разные стороны. Разве это её дело? – докладывать о перебранке в соседней квартире?

Может быть, Лиам сам уже звонит в скорую. Или…

Нет! – звонит. Что же ещё? Несчастный случай. Не лезь.

Телефон в руке вдруг разразился трелью. Господи, что же так громко! Фрэя, сама себе не веря, снова сбросила. Через десять секунд телефон вновь зазвонил. Стиснув зубы и затолкав обратно в горло непрошеный всхлип, Фрэя поднесла трубку к уху.

«Дежурная служба полиции. С вашего номера был произведён звонок. Если это были не вы…»

– Я. Это я была. Я просто н-не уверена… что надо вызывать.

«Расскажите, что вас обеспокоило».

– У соседа сверху был шум, грохот и крики. Я не знаю, что там могло произойти. Сейчас тихо.

«Назовите ваш адрес. Мы направим патрульных».

Фрэя продиктовала адрес, запутавшись в индексе. Пришлось бежать к посылке и смотреть.

Услышав, что патрульные прибудут в течение десяти минут, она поблагодарила, едва двигая губами, и нажала отбой.

Ноги принесли её на кухню. Не соображая, что делает, Фрэя достала стакан, плеснула в него молоко, пролив на стол, засыпала три ложки какао и, судорожно перемешивая напиток, гоняла по опустевшей голове последнюю задержавшуюся мысль: «Он поймёт, кто вызвал полицию».

Десяти минут не прошло – точно не прошло! не могли чёртовы минуты так быстро пройти – а звонок ожил. И Фрэя расслышала, как наверху тоже раздаётся эта пронзительная трель. Они позвонили сразу в обе квартиры.

Кьёр нажала кнопку домофона.

Шаги на лестнице, снова звонок. Уже в её двери. Она отворила. Выслушала вопрос, не запомнив ни слова, и указала наверх. Полисмены ещё что-то сказали, и Фрэя вернулась к себе, замирая у двери, болезненно прислушиваясь и в то же время отчаянно желая ничего не слышать и не знать.

Воображение или обострившийся слух донесли до неё мужские голоса. Женского она не различила. Через четверть часа патрульные ушли. Дом на Вей Штранден 10, будто могильной плитой, снова придавила тишина.

* * *

Фрэя заснула под утро и открыла саднящие глаза, как только солнце добралось лучами до её окон. На телефоне висело два пропущенных от Инге. Они хотели сегодня на рассвете смотаться в предместья с друзьями. Ребята нашли какие-то привлекательные развалины заброшенной фабрики и звали фотографироваться. Инге со вчерашнего дня полностью ушла в подбор образа; вроде бы даже ездила в соседний городок к знакомым знакомых за редкими аксессуарами.

Фрэя не стала перезванивать. Всё равно она уже опоздала. И была рада этому – сегодня никуда не хотелось идти. В последнее время ей всё реже хотелось идти хоть куда-либо.

Тихо ступая босыми ногами, она прокралась в ванную, будто вор в чужом доме, открыла кран так, чтобы вода текла тонкой струйкой, и умылась, не прекращая прислушиваться. Промокнув лицо полотенцем, замерла – показался шорох наверху… Нет. Ничего. Посмотрев на кабинку душа и вообразив себе шквал водяных струй, Фрэя отвернулась и вышла.

Одеревеневшая пицца из холодильника перекочевала на тарелку и в микроволновую печь. Кнопки пропикали под пальцами, вынудив поморщиться. Печка зашумела, выполняя программу и пронизывая пищу невидимыми волнами. Фрэя установила время на минуту, но не выдержала и сбросила на тридцатой секунде. Громко. Слишком громко. Даже невыносимо! Так ничего не расслышать, если вдруг из верхней квартиры донесётся голос той женщины.

Почему вчера, когда приехали патрульные, Фрэя не услышала её голоса? Ведь гостья Хедегора должна была выйти и поговорить с полисменами. Они хотя бы поняли, что в квартире с Лиамом находился ещё кто-то?… Фрэя попыталась вспомнить, что именно говорила оператору. Не смогла.

В тишине позавтракав, она отодвинула тарелку и осталась сидеть на кухне за барной стойкой, не переставая вслушиваться. Беспокойство не отпускало. В мозг въедалась надоедливая считалочка, прокручивалась буравчиком в виске. Фрэя разлепила губы и шёпотом произнесла первую строчку:

– One, two. How are you?

Умолкнув на мгновение, продолжила:

– Three, four. Who's at the door?… Five, six. There's mister X, – на этом моменте у Фрэи вырвался нервный смешок. – Seven, eight. Sorry, I'm late. Nine, ten… – шёпот оборвался, потому что снаружи скрипнули ступени.

Старые деревянные ступени, соединявшие второй этаж с мансардой…

Фрэя выскользнула из-за стойки, словно капля ртути: быстро и бесшумно. Пробежав до двери, она прильнула к глазку. По ту сторону стоял Лиам. Линза искажала вид, но Фрэя так предельно чётко рассмотрела его, как не смогла за обе их встречи лицом к лицу.

Резко очерченные тенями скулы, узкий подбородок, острый нос, тонкие плотно сжатые губы. Хедегор стоял очень близко к двери и смотрел вниз. Фрэя разглядела странное воспаление на его щеках под глазами и над верхней губой. Раньше этого точно не было. Резко подняв забинтованную руку, Лиам потёр кожу под носом, придавил пальцами, зажмурился, замирая на мгновение. И вдруг нырнул куда-то вниз – только мелькнула белая макушка.

Кьёр вздрогнула, когда в пальцы босой ноги ткнулось что-то острое. Она едва не вскрикнула! – не от боли (больно не было) – от испуга. Посмотрев вниз, она увидела уголок конверта, который Лиам подсунул под дверь. Глаза невольно расширились: «Что это ещё должно значить?»

Вернувшись к глазку, Фрэя увидела, как сосед поднимает тяжёлый взгляд и несколько мгновений смотрит, казалось, прямо на неё. Усилием воли, она вынудила себя не двигаться.

«Он не может тебя видеть. Не может!»

Ресницы Лиама дрогнули, и он отвернулся, уходя к себе.

Выждав немного, Фрэя подняла конверт. Не конверт даже – сложенный вчетверо лист плотной писчей бумаги. Развернув, она прочла:

«Фрэя, прошу простить меня за доставленные вчера неудобства.

Л. Хедегор».

За доставленные кому неудобства? Ей? Или той вульгарно одетой девице, которая вообще непонятно – покинула ли квартиру и была ли в состоянии её покинуть? После доставленных неудобств. Судя по её вчерашним крикам и лепету, неудобства были явно масштабнее тех, что пришлись на долю Фрэи.

Он ненормальный! К чему эта записка? Любой человек обошёлся бы коротким извинением на словах. Хедегор же вовсе не собирался разговаривать с ней, сразу прибегнув к этому странному способу. Что заставило его? Стыд? Раздражение? Злость на Фрэю за вмешательство?

Ни одно из этих предположений не помогало успокоиться.

Вернувшись в спальню, Фрэя выхватила из-под подушки телефон и набрала Инге.

– Я проспала. Прости. Вы ещё там? Я подъеду, ага?… Отлично. Скинь ориентировку, куда ехать… До скорого.

Собравшись меньше, чем за четверть часа, Фрэя вылетела из дома, спасаясь от вернувшейся тишины и поднявшей голову гидры мыслей.

* * *

Развалины текстильной фабрики и впрямь были впечатляющими: тёмно-красный кирпич стен, остовы прядильных станков, гигантские чаны для краски… Полчища пауков и лохмотья паутины.

Такие пафосно-устрашающие на фотографиях и совершенно простые и весёлые в жизни, друзья-товарищи готы воодушевлённо разведывали территорию, дружно обустраивали очередной уголок для фотосессии. Несколько раз даже Фрэю загнали под объектив, замотав её, как гусеницу, длинным полотном чёрного крепа так, что повседневную одежду стало совсем не видно. Фрэя боялась себе представить, что за фотографии получит, когда умельцы из их компании пошаманят над кадрами в Фотошопе.

К полудню, вымотавшись до предела, решили заканчивать. Загрузились в две машины и рванули в центр обедать.

Инге, наблюдая нарочито смешливую, порой, до оголённого нерва, на грани истерики веселящуюся Фрэю, пыталась несколько раз добиться от неё объяснений. Но Кьёр включила режим «не понимаю, о чём ты», и Сёренсен отступила. Временно. Фрэя пообещала себе, что обязательно расскажет подруге о вчерашнем происшествии, но не сейчас. Когда-нибудь потом. Завтра, через неделю, в следующем месяце… Не раньше, чем сможет трезво оценить факты. Сейчас она боялась выплеснуть на Инге слишком много лихорадочного бреда, терзавшего её сознание неясными и необоснованными страхами.

Посидев в кафе около часа, компания переместилась к Йенсу – фотографу, рулившему сегодняшней фотосессией. До вечера рассматривали и отбирали кадры. Фрэя не заметила наступления темноты и спохватилась только в восемь. Распрощавшись со всеми, она оставила их развлекаться, а сама доехала до дома на автобусе.

* * *

Закрыв двери парадной, Фрэя щёлкнула выключателем… Свет не зажёгся.

Пощёлкав туда-сюда с тем же результатом, она решила пробираться наощупь, но не успела сделать и трёх шагов, как налетела на что-то твёрдое и, беспомощно взмахнув руками, впечаталась лицом в ковёр. В носу защипало и потекло. Господи, она что, расквасила его? Для девушки и одного такого случая за жизнь многовато, что говорить о двух…

«Везучая же ты, Фрэя Кьёр. Прямо донельзя!»

Но помилуйте, что это было посреди парадной?

Скукожившись на четвереньках, она зажала кровоточащий нос и отпихнула ногами нечто похожее на табурет. Едва подумала о том, чтобы подняться, как её подхватили под живот чьи-то руки, и мужской голос над затылком скороговоркой выдал:

– Не бойтесь, Фрэя, это я – Лиам. Простите ради бога. Мне… ужасно жаль.

Кьёр взвилась на ноги, как ошпаренная, вывернулась из рук Хедегора и рванула наугад к лестнице.

– Убьётесь! Стойте же!

Фрэю снова подхватили, удержав от падения, и стиснули так крепко, что у неё ребра заныли.

– Пустите! Не трогайте меня, – задушено прогундела она, всё ещё пытаясь зажимать нос.

– Пущу. Вы только не бегите. Подождите хотя бы, пока я лампочку вкручу.

Невидимые в темноте руки разжались и мягко подтолкнули Фрэю к стене. Ощутив опору лопатками, она затихла. Рядом глухо стукнуло дерево, заскрипело. Под потолком послышалась возня и шуршание, и почти сразу яркий свет залил парадную. Фрэя увидела, как сосед неловко спрыгивает с табурета, прикрывая рукавом глаза, как, сгорбившись, ожесточённо трёт лицо и убирает руку…

Кьёр икнула, вжимаясь в стену.

Он был ужасен! Красные глаза слезились, щеки алели раздражённой сыпью, походившей на сильнейшую аллергию, верхняя губа выглядела так, будто он её кусал, не контролируя себя, много, часто, мучительно.

Видимо, сама Фрэя тоже смотрелась не очень. При взгляде на неё брови Хедегора съехались к переносице, а губы сложились в беззвучное: «Уф».

– С меня ящик Совиньона, – пробормотал он.

– Н… не нужно.

Лиам пристально посмотрел на Фрэю и, что-то увидев в её лице или взгляде, опустил глаза. Раздражённо дёрнув губой, отвернулся.

– Как хотите.

Подхватив табурет и сгоревшую лампочку, он двинулся к лестнице. Фрэя нерешительно шагнула за ним.

Уже отпирая двери в квартиру, она зачем-то бросила ему вдогонку:

– Почему вы без света были? У вас нет фонарика?

Хедегор, не оборачиваясь, остановился, будто бы размышляя над ответом.

– Есть, – услышала Фрэя. – Я как-то не подумал о нём.

Торопливо кивнув, Кьёр шмыгнула за дверь, дважды провернула ключ и привалилась спиной, прислушиваясь к возобновившемуся скрипу ступеней.

* * *

Тренер остался доволен осмотром лука и допустил Фрэю к занятию. Но уже через полчаса он, наверняка, пожалел. Сегодня Кьёр была невероятно рассеяна. Перед её глазами вместо мишени маячило изуродованное сыпью, такой ужасно яркой на этой белой коже, лицо Хедегора. По спине пробегала дрожь, стоило вспомнить, как он её поднимал-ловил-стискивал вчера в темноте. В ушах до сих пор звучала последняя фраза: «Я как-то не подумал о нём…»

Как?! Как можно не подумать прихватить с собой фонарик, отправляясь менять перегоревшую лампочку в тёмную, как смертный грех, парадную? Забыть о фонарике можно только в одном случае. Если он тебе не нужен. Если у тебя чёртово кошачье зрение!.. Но Лиам совсем не был похож на кота. Вот уж точно.

Снова промазав, Фрэя оттянула тетиву и едва не отпустила, как чья-то рука сжала её пальцы в кулак, заставив, ме-е-едленно ослабляя натяжение, вернуть тетиву на место.

– Кьёр, ты не в себе?

Фрэя перевела шальной взгляд на лук и похолодела. Она не положила стрелу! Если бы тренер не успел, идиотка, задвинувшая сегодня разум Фрэи в тёмный ящик, выстрелила бы вхолостую и угробила свой ненаглядный «Тритон».

– Марш домой. Чтобы до четверга проспалась и вернула себе голову.

* * *

Разбитая и оглушённая словами тренера, своей оплошностью и ещё одним недопуском к занятию, Фрэя уныло брела к дому.

Остановившись у канала, она опустила сумку с луком на мостовую, сунула руки в карманы и прислонилась к перилам. Йозеф уже курил на пороге, значит, ресторан закрывался. Она так долго шла? Видимо, да… Парень не заметил её, а она не стала окликать. Фрэя смотрела на окна мансарды, исходившие ровным холодным светом. Две недели назад она приняла это синеватое зарево за то, какое бывает от экрана телевизора, но сейчас видела, что ни бликов, ни движения в мёртвом свете нет.

Задёрнутые шторы днём, могильный свет ночью, обессиливающая тишина дни напролёт, и внезапные прорывы этой натянутой плёнки беззвучия – такие, что давишься выпрыгивающим из груди сердцем, прислушиваясь, сталкиваясь с необъяснимым, задумываясь…

«Что с тобой не так, Лиам Хедегор? Что с тобой не так?»

Поймав себя на том, что опять начала кусать губы, Фрэя тряхнула волосами и оттолкнулась от перил. Плечи передёрнуло – ночи всё ещё были холодные.

* * *

В парадной горел свет. Пожав плечами, Фрэя придирчиво осмотрела ковровую дорожку, отыскивая следы вчерашней «носокрови». Ничего не увидев, она удовлетворённо хмыкнула. Всё-таки, хороший она выбрала цвет.

Мысленно гладя себя по голове, она отсчитывала ступени, поднимаясь: пятнадцать шестнадцать… семнад… цать. Фрэя застыла, чувствуя, как спина леденеет, как дыхание, застряв на полпути, дёргает гортань, а сердце бешено колотит между висками, набирая децибелы.

По полу перед дверью в её квартиру была размазана кровь.

Много.

Взгляд упёрся в отпечаток ладони, сдвинулся на россыпь тёмных капель, на длинный мазок пальцами и круглые разбитые ударом о мрамор кляксы, уводившие на деревянную лестницу.

Вот оно. Снова. Ударом под дых. Маховик экстремального соседства раскачивался, и Фрэе страшно было даже представить, как будет выглядеть высшая точка его амплитуды.

На мгновение в висок клюнула голосом разума робкая мысль: «С Лиамом что-то случилось, надо подняться к нему и спросить. Это его кровь, ведь тут никто больше не мог быть. Никто, кроме него…»

«Или кто угодно – вместе с ним», – прошипел голос ужаса.

В этот момент наверху хлопнула дверь, и Фрэя подскочила, будто её током ударило. За секунду перемахнув оставшиеся ступени, она вонзила ключ в замок, влетела в квартиру и, едва не грохнув дверью, вовремя придержала её, бесшумно затворяя. Приклеившись к глазку, она увидела как раз сбегавшего по лестнице соседа. Не уверенная, что сдержит уже поползший по горлу скулёж, Фрэя зажала рот ладонью.

Лиам остановился посреди площадки, настороженно глядя на дверь. Прислушиваясь.

Фрэя не могла даже моргнуть. Казалось, в глазах лопаются сосуды от того, что она видела.

Лицо альбиноса от подбородка до скул измазано в крови.

Тонкая кожа под глазами воспалена, будто её часами тёрли и скребли.

Белая футболка от груди до пояса залита красным и липнет к телу.

На руках видны бледно рыжие разводы, какие остаются от плохо смытой…

«Плохо смытой… подсохшей… Господи боже, сколько на нём крови!»

Лиам всё стоял, и взгляд его, казалось, стекленел. Ведро, которое он держал в руке, ещё покачивалось после бега, вены на предплечье вздулись, напряжённые.

«Хватит. Хватит смотреть. Отвернись от меня!!!» – Фрэя чуть было не прокричала это, и она бы не сдержалась, если бы Хедегор не отвёл глаза.

Он поставил ведро, выудил из него тряпку и начал, ползая на коленях, вытирать пол.

Фрэя закрыла глаза, боясь сдвинуться. Если дверь щёлкнет, скрипнет, как угодно выдаст её присутствие, Лиам всё мигом поймёт и…

Что «и», Фрэя не могла додумать. Не хотела. Запретила себе.

Плеск и журчание отжимаемой воды доносились через дверь так, будто Кьёр стояла в шаге от соседа – до того обострился слух. Когда возня на площадке прекратилась, она открыла глаза. Лиам осматривался, оценивая свою работу. Оставшись удовлетворён увиденным, он перешёл к лестнице и, ступень за ступенью, взялся вытирать там. Невыносимо медленно удаляясь.

Фрэя с усилием отстранилась от двери – тело не слушалось – и уставилась на своё отражение в зеркале прихожей. Серые, высветленные страхом глаза кричали, что ей надо убираться отсюда.

* * *

Меньше, чем через час, Фрэя закинула в машину Инге две спортивные сумки, забитые вещами, лэптоп и лук. Сама упала на кресло рядом с водительским, хлопнула дверью и, пристёгиваясь, бросила подруге:

– Трогай.

Та удивлённо покосилась на заднее сидение, заваленное пожитками Кьёр, и вернулась взглядом к хозяйке скарба.

– Давай! Пожалуйста, Инге! По пути расскажу.

Молча отвернувшись, Сёренсен завела машину и отъехала от дома.

Через пять минут терпение её дало трещину.

– Фрэя, выкладывай.

Они уже проехали центр города; автомобилей становилось всё меньше, длинные офисные здания тянулись мимо рядами одинаковых тёмных окон, фонари мелькали куполами света.

– Фрэя, блин! Отомри.

Кьёр, вздохнув, отняла горячий лоб от стекла.

– Куда мы едем?

– К родителям. У меня паркет лаком вскрыли. А вторую квартиру на этот вечер Эмма выпросила. У них с Оливером романтический трах наметился – наконец-то… Моё сердце дрогнуло, и я не смогла воспрепятствовать их светлым чувствам.

Фрэя кивнула, не оценив сомнительного юмора, и уставилась на свои руки: пальцы тряслись, как у алкоголика с тридцатилетним стажем.

– Да что у тебя случилось, Кьёр? Хоть пару слов скажи.

– Давай дома…

Инге нахмурилась, но с вопросами отстала. Чуть позже набрала родителей и предупредила, что приедет с подругой.

* * *

Сёресены жили в Вальбю – богатом районе на юго-западе города. Двухэтажная вилла из серого камня даже днём была почти не видна с дороги, скрытая пушистыми ветвями черёмухи и карликовых клёнов – ночью же и вовсе казалось, что за деревьями ничего нет.

Решётка ворот плавно ушла в сторону, пропуская машину. В полуподземном гараже, куда они заехали, их ждал отец Инге. Он невозмутимо принял из рук Фрэи сумки, задержал взгляд на лице – видимо, заметил синяки у переносицы – и, не став ничего спрашивать, помог занести вещи в дом.

Госпожа Сёренсен зазвала девушек пить чай. За разговорами Фрэя немного успокоилась, но стоило им с Инге встать из-за стола, мутная волна тревоги снова накрыла её. Подруга, наверное, что-то разглядела в лице Фрэи, потому что сделала страшные глаза «ты-от-меня-не-отвертишься» и повела её в свою комнату.

Фрэя понимала, что дальше играть на нервах Сёренсен чревато, поэтому, едва та закрыла дверь, Кьёр села на кровать и отправила Инге пристальный взгляд. Девушка, без слов заняв кресло напротив, приготовилась слушать.

– Дело в соседе.

– К нему по-прежнему никто не ходит? – не удержалась Инге, посмеиваясь.

– Лучше бы не ходил… В субботу к нему заявилась женщина… кхм, фривольной наружности. Около полуночи наверху поднялся гвалт и грохот. Она кричала и, вроде бы, плакала… В общем, я вызвала полицию.

Брови Сёренсен недоумённо выгнулись.

– Патрульные приехали, пробыли минут десять и укатили. Я всё ждала, когда эта… дама выйдет от него. Но, кажется… кажется, она так и не вышла. На утро он сунул мне записку под дверь, в которой извинился за «доставленные неудобства».

– И потом ты рванула к нам, – закончила Инге событийный ряд.

Фрэя кивнула.

– Мгм. А баба, отоспавшись до полудня, спокойно уехала к себе домой или в притон.

Скептические интонации неприятно укололи Фрэю, хотя, стоило признать, Инге рассуждала предельно трезво.

– Вечером, – продолжила она, – когда вернулась от вас, мы столкнулись с Хедегором в прихожей. Он в кромешной темноте менял перегоревшую лампочку. Я чуть не убилась, налетев на оставленный им табурет. Когда спросила, почему он не прихватил фонарик, он ответил, что «не подумал об этом». Не по-ду-мал. Как тебе?

Инге молча ждала продолжения, догадываясь, что это не конец.

– Сегодня вся площадка перед моей дверью была залита кровью.

– Чего?!

– Ну… не в прямом смысле залита… Но крови было много. Понимаешь? Если разбить нос или порезать палец, столько не вытечет. Я едва успела забежать в квартиру, когда спустился он – по уши вымазанный в этом. На груди футболка вообще насквозь пропиталась, а лицо… у него то ли болячка какая-то, то ли он… я не знаю – всё расцарапано, расчесано, красное, в мерзкой коросте… Думала – корни пущу у двери, пока он вытирал пол. Как только он свалил, я набрала тебя… Ты понимаешь теперь? Я не могла там оставаться!

Инге издала протяжный стон и откинула голову на спинку кресла.

– Что же сегодня творится такое?… Одни полдня любили мне мозг, чтобы вечером отлюбить друг друга, а лучшая подруга вообще без прелюдии изнасиловала.

Фрэя кусала губы, пытаясь удержаться от последних откровений, но эти мысли жгли её, и выплеснуть всё до капли казалось жизненно необходимым. Так когда, если не сейчас? И Кьёр высказала все свои наблюдения скопом: что сосед спит днём и выходит из дома только по ночам, что в его окнах горит какой-то мертвецкий синий свет, что он не переступает порог без приглашения, что ориентируется в темноте, словно кот…

– И он был в крови всего два часа назад. Весь. С головы до ног.

– Ты к чему клонишь, Кьёр? Охренела что ли?

– Нет, ты мне скажи, на что это всё похоже?

– На бред. На полный бред, Фрэя. Очнись! Одно дело – тащиться от темы вампиров, зависать в готических клубах, странно одеваться, наращивать себе клыки и вставлять красные линзы. Это игра. Увлечение. Но на полном серьёзе подозревать человека в том, что он… не человек – это психоз, родная. Я тебе скажу прямо. Всё – абсолютно всё! – кроме последнего эпизода – это ахинея, на которую и внимания обращать не стоит. Что же касается кровавого потопа на лестничной клетке, вот здесь я бы привлекла полицию. Пусть идут и разбираются. В конце концов, может, он с киноплощадки бутафорскую кровь спёр и не донёс. А ты тут истеришь.

– Ладно. Проехали. Я напишу заявление.

Фрэя заставила себя улыбнуться и прикрыла глаза. Перед ней, как живой, стоял Лиам, смотрел красными глазами и кривил красный рот в ухмылке. «Это всё ахинея, Фрэй-йа… Простите за доставленные неудобства. С меня ящик Совиньона».

* * *

На следующий день Фрэя побывала в участке, выложила историю про «обеспокоившие» её следы кровавой вакханалии на площадке перед квартирой. Полисмены посоветовали ей пока пожить у подруги, а сами обещали заняться этим делом. Впрочем, уже на следующий день ей позвонили и заверили в том, что недоразумение с герром Хедегором улажено, и фрекен Кьёр может возвращаться домой. На вопрос: «А что же кровь? Откуда?!» – ей вежливо дали от ворот поворот, сославшись на закон о неразглашении информации, затрагивающей частную жизнь человека. Кьёр почти услышала стук своей отвалившейся челюсти. Ничего себе «частная жизнь» у некоторых.

Кое-как дотянув время до выходных, оправдываясь тем, что ей надо успокоиться, Фрэя вынуждена была вернуться.

* * *

Суббота выдалась солнечная и наконец-то по-весеннему тёплая. Инге подвезла Фрэю и помогла выгрузить вещи. Дом был, как всегда, тих и, казалось, безлюден. Вполголоса переговариваясь, будто боясь нарушить тишину, девушки подняли сумки на этаж.

Фрэя отперла дверь и, толкнув её, сглотнула. На пороге лежала записка – лист уже знакомой желтоватой бумаги, сложенный вчетверо. Развернув и прочитав, она растерянно протянула бумажку Инге. Сёренсен пробежалась глазами по строчкам и рассмеялась.

«Здравствуйте, Фрэя.

К несчастью, я не застал Вас дома, а так надеялся, что Вы меня выручите. Я уехал. Меня не будет около месяца. Могли бы Вы принимать мою почту и подкармливать рыбок? Ключ я оставил под Вашим ковриком. Корм и руководство Вы найдёте в гостиной рядом с аквариумом.

С уважением, Ваш сосед Лиам.

PS.: Вы меня очень обяжете, Фрэя. Заранее благодарю»

– Он ужасен, да? Просто зверюга! – Инге ухахатывалась, и не думая затыкаться.

Фрэя приподняла коврик, подобрала ключ. На коже осталась странная щекотка, будто её коснулись холодные пальцы, липкие от…

– Пойдём уже, – Инге переступила порог. – Хватит тормозить.

Целый месяц покоя! Кьёр, задержав дыхание, прикрыла за собой дверь, словно опасаясь спугнуть хрупкое чувство душевного равновесия. Уживаться с почтой и рыбками соседа точно должно быть проще, чем с ним самим.

Часть вторая

ЛИАМ

One for death and Two for birth,

Three for wind and Four for earth,

Five for fire, Six for rain,

Seven's joy and Eight is pain,

Nine to go… Ten back again.

Мартовский Копенгаген был сер, уныл и тёмен настолько, что Лиам чувствовал себя почти хорошо. Суета, связанная с переездом, изрядно утомила, но оно того стоило. Музеи столицы, библиотеки и коллекционеры, чьи заказы он выполнял раньше, теперь оказались в непосредственной близости, что позволяло брать больше работы, не связываться с дорогостоящими почтовыми пересылками и получать даже самые редкие экземпляры – такие, какие не отправляют почтой из опасений, что они рассыплются бесценным вековым прахом по дороге.

Чердачный этаж старинного дома напротив дворца короля Кристиана, понравился Лиаму ещё на фотографиях, которые показывала Агнете. Сестра подготовила немало вариантов, но Лиам выбрал почти мгновенно. Кажется, она даже обиделась, решив, что он ткнул пальцем наобум, но ему и в самом деле приглянулся дом на Вей Штранден 10. В итоге Лиам оказался прав: мастерская вписалась идеально. Единственный недостаток – выходившие на юг и восток окна – легко сгладился, стоило только повесить светонепроницаемые шторы. Никакого солнца – простое правило. Если придерживаться его, жизнь становилась сносной.

Первая неделя целиком ушла на обустройство и отдых. К концу месяца Лиам уже наведался в Королевскую библиотеку и подписал пару контрактов на реставрацию: недавно обнаруженная в частной коллекции неизвестная до сих пор гравюра Лорихса и двухтомник Шиллера издания позапрошлого века перекочевали на его рабочий стол – и Хедегор поздравил себя с почином.

На новом месте было непривычно. Незнакомые запахи, незнакомый дневной шум, мешавший засыпать. От беспокойной суеты улицы и винного ресторана на первом этаже Лиама заслонил тихий, этаж второй, который занимала нелюдимая студентка, пропадавшая на учёбе от рассвета до заката. К ней почти не заходили друзья, и с редкими посиделками на двоих-троих, случавшимися у неё, Лиам вполне мог ужиться.

Когда не спалось, он наблюдал за дневным городом через линзы телескопа. Но даже так глаза быстро утомлялись. Родители подложили сыну здоровенную свинью, соединив по любви или по глупости свои гены. Кто задумывался о таких вещах раньше? Кто задумывается о них сейчас?…

Лиам вздрогнул и вернулся к работе. Осторожно переворачивая страницы, он оставлял закладки на тех местах, где листы склеились под воздействием влаги, пыли и времени. Часы мелодично пробили шесть утра. Лиам как раз закончил возиться с первым томом. Удовлетворённо выдохнув, он встал из-за стола, выключил лампу и убрал книгу в чехол. Небо начинало окрашиваться в предрассветный серый. Сняв перчатки, Лиам прошёлся по квартире и задёрнул шторы. У последнего окна он задержался. Несколько минут разглядывал резко очерченные на светлом фоне силуэты: крыши домов с печными трубами, крыши часовен с крестами, крыши дворцов со шпилями и флагами… Когда в глазах стало нарастать напряжение, он сдвинул портьеры, отрезав доступ свету, и отвернулся.

Ещё одна ночь минула. Там, за стенами дома, мир поднимал голову, потягивался, сонно бормотал голосами редких пешеходов и двигателями машин. А Лиам собирался спать.

Приняв душ, он добрёл до кровати, лёг на спину, вытянув руки вдоль тела, и устало прикрыл глаза.

Сколько помнил себя, альбинос жил в другой плоскости, где был «он» и не было «всех остальных». В плоскости, которая лишь изредка соприкасалась с «их» измерением. Он сам не мог решить, хорошо это или скверно. Да и какая разница? – изменить здесь ничего не выйдет. Благодаря капиталу родителей отпрыск Хедегоров получил образование на дому. Так что жизнь не сталкивала лбами его и «всех остальных» чаще, чем по минимуму. Что было, несомненно, к лучшему.

Частные учителя, частные врачи, частные товарищи для общения… Частную девушку, у которой в один момент сдали нервы, заменили частные проститутки – родители были очень заботливы. Порой чрезмерно. Внимательны к любой мелочи… До тошноты. С годами у Лиама – это было неизбежно – развилась фобия к их всеобъемлющей, всеподчиняющей любви.

Как только смог обеспечивать себя, он сбежал. Не в том смысле, что скрылся и разорвал все связи. Увольте. Он не желал причинять родителям неудобства, вынуждая их волноваться. Исчезнуть – было бы верхом неблагодарности и эгоизма. Нет-нет… Он сбежал в независимую жизнь. Обозначил границы личного, куда не стало хода никому. Со временем всё утряслось, уравновесилось, вошло в колею – и семья отпустила выродка. Возможно, даже вздохнула с облегчением.

Лиам нашёл занятие себе по нраву, позволяющее зарабатывать хорошие деньги и вести затворнический образ жизни. Преодолеть первую ступень на пути к самостоятельности помогли рекомендательные письма учителя – уважаемого мастера-реставратора. Дальнейшее восхождение по карьерной лестнице Лиам осилил сам. Сейчас он заслуженно восседал наверху, пользуясь всеми преимуществами завоёванного положения. Его имя было известно среди людей искусства, коллекционеров всякой ветоши, букинистов и даже на уровне государственных заказчиков. Но лишь имя. Кто скрывался за фасадом знаменитого реставратора-листовика-переплётчика [4], знали очень немногие. И с тех была взята подписка о неразглашении.

О, деньги, деньги. Всё в вашей власти.

Лиам криво улыбнулся уже на грани сна и позволил дрёме утащить себя в мягкий, беззвучный мрак.

* * *

Будильник на смартфоне не сработал почему-то. Наверное, сбился после обновления. Лиам проснулся позже, чем планировал: до назначенной встречи оставалось полтора часа. Суетясь, он занялся завтраком. Яичница уже шкварчала на раскалённой сковороде, когда под рукой вдруг не оказалось соли. Соображая, куда мог подевать солонку, он прошёлся по квартире, по пути распахивая окна, чтобы проветрить комнаты. Пропажа нашлась на журнальном столике в гостиной. Лиам вспомнил, что обедал вчера перед телевизором, пока смотрел ночной повтор репортажа о кинофестивале в Тампере. Впопыхах схватив солонку-мельницу за крышку, Лиам чертыхнулся и замер, глядя на художественно рассыпавшиеся по ковру кристаллики. Во время переезда солонка треснула, и крышка еле держалась. Он совсем позабыл об этом.

Бессильно зарычав, Лиам сбегал на кухню – убрал сковороду с плиты. Взгляд коснулся электронных часов, стоявших на холодильнике: «23:05».

– Та-ак…

Давиться безвкусной глазуньей он был не намерен, уйти по делам, оставшись голодным – тем более.

Взяв из шкафа стоявший там без дела стакан для виски, Лиам стиснул челюсти и направился к соседке.

Под кадыком уже намертво встал холодный ком – то мерзкое чувство, которое возникало всякий раз, когда Лиаму приходилось знакомиться с людьми. Наверное, любой урод сталкивался с такой неприятностью, как обращённый на тебя голый, ничем не прикрытый «взгляд-первых-секунд». Лиам посмотрел на свою руку, державшую стакан. Через стекло было видно, как побелели подушечки пальцев, прижатые к стенке. Надо же. И впрямь побелели. Хотя куда ещё им было белеть?…

Резко выдохнув, будто собрался нырять, Лиам вышел из квартиры.

Ноги принесли его к чужой двери. Он несколько секунд смотрел на «шоколадные» плитки её поверхности, имевшей тот густой тёмно-коричневый цвет, какой получается после многослойной обработки морилкой. Наконец, занёс руку, неприятно поразившись контрасту белой кожи на этом тёмном фоне, и постучал… Кулак сам собой разжался, и ладонь зачем-то погладила шершавые рёбра филёнок. Лиаму показалось, дерево будет тёплым. Но нет – холодное, твёрдое. Враждебное. Рассеянный взгляд наткнулся на кнопку звонка. Мысленно цыкнув своей тупости, Лиам вдавил белую горошину и прислушался к неожиданно забавному «тилинь-тилинь».

Минуту с той стороны не доносилось никаких звуков, и Лиам уже отвернулся, собираясь уходить, когда вдруг расслышал шаги босых ног. Замок щёлкнул, дверь без скрипа повернулась на смазанных петлях. Ему отворили на всю ширину, легкомысленно и бесстрашно. Он никогда не открыл бы дверь вот так, как это сделала… она. Лиам коснулся взглядом густых каштановых волос, завязанных на затылке бесформенным узлом, оглядел худощавую узкобёдрую фигуру, уловил что-то напомнивший ему сладко-молочный запах… а потом Она подняла глаза – и начавшее оживать любопытство Лиама тотчас издохло в зародыше.

Вот он. Тот самый взгляд, возвращающий на землю, не дающий забыть, кто ты для них – для нормальных.

Обычно люди быстро справлялись с потрясением и надевали маску: вежливости, участия, безразличия – кому что ближе к телу. Лиам ждал, когда соседка спохватится. Но та и не думала брать себя в руки – таращилась на него во все глаза. Ему уже стало тошно наблюдать, насколько сильно он поразил её воображение, но девушка как раз сморгнула и пробормотала:

– Привет. В смысле, добрый вечер. Хотя уже ночь…

Лиам неожиданно для себя едва не хмыкнул на это чуднóе приветствие, но вовремя сдержался, чувствуя, как губы раздвигает улыбка.

– Прошу прощения, что я так поздно, – начал он и снова сделал то, чего не делал никогда, тем более при первой встрече – протянул руку: – Лиам. Лиам Хедегор. Ваш сосед сверху.

Руку приняли и довольно крепко пожали. Лиам сказал бы, по-мужски, если бы знал, как ощущается мужское рукопожатие. Мягкая ладонь оставила на коже приятное тепло.

– Фрэя Кьёр, – представилась соседка.

Да, верно. Кьёр. Эту фамилию он видел на почтовом ящике. «Надо бы уже и своё имя шлёпнуть на дверной звонок с почтой».

Лиам покрутил в руках стакан и в двух словах объяснил, зачем пришёл. На подвижном лице Фрэи мелькнула тень. Девушка неуверенно кивнула и взяла стакан из рук Лиама, легко задев его холодные пальцы своими – тёплыми. От этого прикосновения у него на руке поднялись волоски. Хедегор провёл по ним ладонью, снимая щекотку. Что тут скажешь? Его слишком редко касались.

Уже почти завернув за угол, где, как предполагал Хедегор, находилась кухня, Фрэя оглянулась.

– Почему не заходите?

Вопрос сбил с толку. Разве это не очевидно, что если тебя не приглашали, ты должен ждать снаружи? Видимо, в мире Фрэи Кьёр – нет, не очевидно.

Получив короткий логичный ответ, девушка промычала что-то неразборчивое и ушла.

Пока она возилась, Лиам рассматривал отражавшуюся в зеркале кушетку и поворот коридора. За кушеткой темнел дубовым боком старинный буфет. «Наверняка, – подумалось Хедегору, – с резными пилонами и с выгнутыми желтоватыми стёклами в латунной решётке ромбиком». Такая мебель была в доме родителей на половине отца. Такая мебель дико смотрелась в этой квартире, обставленной современными гладкими и ровными – безликими вещами.

Лиам вздрогнул, когда в зеркале появилась Фрэя и, раскрыв древнее нутро столового шкафа, принялась рыться на полках. Он тихонько фыркнул: найти соль оказалось не такой уж банальной задачкой.

Ничего не отыскав наверху, девушка распахнула нижние дверцы, наклоняясь. Ткань пижамных штанов натянулась, и Лиам проследил линию бедра до ягодицы, а заметив, как отвисла просторная футболка с низким вырезом, пожалел, что смотрит сбоку.

Фрэя что-то нашла и отступила от шкафа, держа в одной руке стакан с солью, а другой прижимая к груди пузатую пластиковую банку с синей крышкой. Когда она показалась в коридоре, Лиам оценил всю прелесть того, как она пристроила эту странную банку – ровно между грудей – отчего под материей футболки явно проступили их очертания. На такое количество мелких эротических приятностей он этим вечером никак не рассчитывал. Глаза жадно уплетали подкинутую им пищу, лишённые подобных радостей последний год. Скрипнув зубами, Лиам вынудил себя отвести взгляд и натянул улыбку вежливости, принимая стакан с солью.

– Благодарю. Ещё раз, простите.

– Всё в порядке, – Фрэя пожала плечом, отставляя банку на комод в прихожей.

– Тогда спокойной ночи, – Лиам, досадуя на себя самого, отвернулся. Тридцатипятилетний мужик! А стоило увидеть по-домашнему растрёпанную, пахнущую молоком девчонку – и кровь от головы отхлынула, будто ему семнадцать. Воздержание давало о себе знать. На мгновение он даже подумал, не заказать ли девушку на вечер, но тут же отмёл эту идею. Дрянной осадок, накопившийся за годы платных свиданий, в конце концов, отравил всё желание связываться с леди, «влюблявшимися» в него строго на оговорённое время и исключительно за деньги.

Уже уходя, он оглянулся – Фрэя надевала кроссовки.

– Гуляете перед сном? – сорвалось само собой.

– Надо вынести мусор, раз уж… – она не договорила.

Раз уж кое-кто разбудил, выволок из постели и заставил перерыть всю кухню в поисках соли. Лиам дёрнул уголком рта, обронив скупое:

– Ясно, – и, не желая продлевать натянутый диалог, ступил на лестницу.

Поднявшись к себе, он задержался у двери и, немного помедлив, нажал звонок. Нелепое тилинькание точно такое же, как этажом ниже, разнеслось по квартире. Фыркнув второй раз за вечер, он переступил порог и затворил дверь.

* * *

На встречу он всё же опоздал, но клиент отнёсся с пониманием. Они работали вместе уже четыре года. Этот человек – обладатель солидной коллекции старинных морских и сухопутных карт – был одним из немногих, кто знал Хедегора в лицо. Приняв заказ и обсудив предварительный гонорар, Лиам получил из рук в руки плоскую коробку с каталонским портуланом [5] шестнадцатого века и покинул виллу. Около трёх ночи он уже вернулся домой и до рассвета просидел над гравюрой Лорихса, пока не довёл её до ума. Завтра останется только упаковать и договориться с музеем, когда подъехать и сдать экспонат. Записав в график новую задачу и отметив предполагаемые две недели на работу с картой, Лиам удовлетворённо кивнул. Дела продвигались в соответствии с планом. День в день, час в час.

Вся жизнь его была подчинена правилам и шла по расписанию. В его случае, следовать заданному графику – было единственным способом выжить.

Смартфон ожил, пронзительно запиликав. Странно – этот будильник не сбился.

Быстро приведя в порядок рабочий стол и выключив лампу, Лиам достал из шкафа аптечку, подкатил к дивану стойку для переливания и сходил на кухню за подготовленным пакетом донорской крови. Правильной крови с правильным количеством гемоглобина.

Охватив плечо жгутом, он быстро нашёл вену, протёр кожу спиртом, ввёл иглу катетера чуть ниже локтевого сгиба, закрепил пластырем, ослабил жгут, повозился с пакетиком для забора крови, воткнул в катетер иглу с трубкой и проследил, как густая тёмная жидкость заполняет ёмкость до нужной отметки; остановив кровоток, он подвесил пакет с эритроцитной массой [6] на крючок стойки, сменил иглу в катетере, вторую иглу на другом конце трубки воткнул в пробку капельницы и повернул зажим в нужное положение.

Вытянувшись на диване, Лиам, наконец, глубоко вздохнул и смежил веки.

С герром Ольсеном – лечащим врачом Хедегоров – приключилась истерика, когда Лиам заявил, что будет самостоятельно проводить переливание в домашних условиях. Закон Дании, как и любой другой страны, запрещал подобное. Но деньги снимали многие запреты. Почти все. Или абсолютно… все. В конце концов, кому есть дело до богатого урода, решившего рисковать жизнью, только бы избежать визитов в клинику, изнурительной череды одних и тех же тестов и докучливого контроля? Лиам взял на себя всю ответственность в случае фатальных последствий от процедуры. Подписал пару бумажек со всякими «Мне известно, что…» и «Не имею претензий, в случае если…»

Ему делали переливание несчётное количество раз. У него был персональный проверенный и перепроверенный донор, а последовательность действий стала настолько рутинной, что он, казалось, может воспроизвести её с закрытыми глазами. И кроме того… даже если однажды что-то пошло бы не так… Лиам не стал бы сожалеть.

Он лежал на диване, вытянув руки по швам – эта поза вошла в привычку, тело само принимало её даже во сне – и бездумно смотрел на трёх белоснежных скалярий, зависших в прозрачной воде аквариума. Голубая подсветка окрашивала их тела и серую гальку на дне в бледные оттенки лазоревого.

«Почему животные-альбиносы так красивы, – спрашивал он себя иногда, – в то время как люди… в то время как я…» – здесь он всегда обрывал фразу, не желая додумывать мысль. Жалеть себя было гадко. Злиться Лиаму нравилось куда больше, хоть и не имело смысла. Но, сам едва ли заметив, он уже в который раз двинулся по натоптанной, замкнутой в кольцо дорожке одних и тех же вопросов, не имевших ответа.

Кто решил так злобно пошутить и затянул в одном существе уродливый узел бракованных генов? Этому ненасытному экспериментатору словно бы всё казалось мало, всё будто бы недостаточно занимательно. И вот он – итог: альбинизм, гемофилия и болезнь Гюнтера [7] – три лика персонального кошмара Лиама Хедегора длиною в жизнь.

С младенчества, едва диагноз был определён, Лиама оградили от мира, создав вокруг него иную реальность – плоскость, сдвинутую относительно общей системы социальных координат на двенадцать часов, на минус бесконечность контактов, на плюс бесконечность ограничений-предписаний-медикаментов. Ультрафиолет был губителен для его тела, причинял боль и запускал процесс саморазрушения. Лишь благодаря родителям, которые отнеслись к проблеме серьёзно и поставили на уши именитых врачей, а потом неукоснительно следовали всем рекомендациям, Лиам ещё сохранил человеческий облик. Хрящевые ткани лица и конечностей не успели значительно измениться, переливание крови позволяло поддерживать минимально необходимое количество гема в крови и замедляло накапливание порфирина, а горсти таблеток удерживали его разум по эту сторону нормальности.

Из-за плохой свёртываемости крови о детских забавах можно было не мечтать. Ни тебе бега, ни лазания по деревьям, ни беззлобной потасовки с друзьями – каждый ушиб перетекал в опасную гематому, царапины кровили слишком долго, а банально подвернув ногу, легко было заработать кровоизлияние в сустав.

Худощавый от природы, в зеркальном отражении Лиам напоминал себе ленточного червя: мягкое, белое, длинное тело. Дрянь ещё та… Родители так тряслись над ним всё детство и юность, что ни о каком виде спорта, кроме лечебной гимнастики, и речи не заходило. Однажды, действуя тайно, пока отец с матерью и Агнете были в недельном отпуске, он купил многофункциональный тренажёр и с яростью набросился на своё немощное тело. Но уже на второй тренировке вывихнул плечо – просто не удержал слишком тяжёлый вес; неподготовленные мышцы и слабые суставы не вынесли нагрузки.

Больница, пункция, вывод крови из сустава, недвусмысленная реакция родителей на его «безответственность и эгоизм» – мигом отбили у подростка тягу к спорту. И хотя врачи объяснили горемыке, что если нанять тренера и подойти к делу с умом, то даже из такого вдоль и поперёк больного задохлика, вроде него, можно слепить человека – желание что-то делать с собой уже умерло и реанимации не подлежало. Зато неудача со спортом подтолкнула Лиама приложить все усилия в другой области, где он и преуспел. В деле реставрации стародавней бумажной продукции ему не было равных, и осознание этого факта дарило чувство удовлетворения. Почти счастья. Почти.

Да чего ещё ему было хотеть? Лиам знал только такую жизнь, во тьме, в изоляции от общества. Как он мог желать иного? Иное было чуждо и опасно. Иное лежало вне его зоны комфорта.

Разве что…

Временами, ему хотелось коснуться солнца. Держать горячий свет в руках и не испытывать боли. Иногда оно снилось ему. И это было почти чудесно. Почти.

* * *

Следующей ночью в паузах между работой Лиам понемногу разбирался со всякими мелочами. Подписал звонок, закинул в почтовый ящик ресторана записку с заказом и просьбой о доставке. Раздумья над тем, как отблагодарить соседку за соль, заняли не больше минуты. Хорошее вино всегда было правильным выбором: сама не выпьет, так передарит – Лиаму было не интересно. Он просто не любил оставаться должным кому-либо.

В полдень его разбудил телефон – звонили из ресторана. Как Лиам и ожидал, такая форма заказа сбила работников с толку, и они воспользовались оставленным в записке номером, чтобы подтвердить существование «герра Хедегора из квартиры двумя этажами выше». Досадуя, что не обозначил допустимое время для звонков, Лиам уже не смог уснуть и провёл остаток дня, наблюдая в телескоп за городом. Видел Кьёр, перебежавшую дорогу перед велосипедистами и остановившуюся у перил набережной. Она обернулась и подняла лицо, посмотрев на его окна как раз в тот момент, когда он навёл объектив на её глаза. Кажетcя, она заметила блик – между бровей пролегла вертикальная складка – и Лиам задёрнул шторы. Даже на расстоянии ему с трудом удавалось выдерживать прямой взгляд. Хотя Фрэя не могла его видеть.

В пятницу после закрытия ресторана парень в форме официанта доставил заказанную бутылку «Совиньон Блан», получил оплату и удалился, пряча глаза. Проводив его взглядом, Лиам поймал себя на том, что идея заказать вино именно в этом ресторане кажется ему всё менее удачной. Теперь ещё и работники винной лавки будут знать, что на последнем этаже прямо над их головами обитает белокожий выродок: «Чудо чудное, вот бы глянуть одним глазком». Моральные установки современного общества не позволяли нарушать личное пространство человека, но ничто не способно было удержать людей от перемывания костей друг другу, а уж кому-нибудь вроде альбиноса со странностями… О да, утро в ресторане, когда официантик выйдет на работу и примется делиться впечатлениями, будет горячее некуда.

Пав жертвой приступа мизантропии, Лиам решил повременить с визитом вежливости к соседке. Он зайдёт к Фрэе завтра. Или послезавтра… Когда станет уверен в том, что контролирует мимику и нервы.

* * *

В доме Торстена Фрэйма тикали часы. Казалось, разнообразным тиканьем напитан воздух, пронизаны стены, тиканью подчинено каждое движение хозяина, и сама жизнь Фрэйма подразделена на часы и четверти, когда десятки ходиков разражаются звоном, боем и стуком молоточков.

Старик Торстен собирал часы последние лет двадцать или дольше. В трёхэтажном доме не осталось свободных поверхностей – стены, витрины, полочки и подоконники были увешаны и уставлены часами. Каждое утро Фрэйма начиналось с того, что он выпивал чашку кофе и шёл заводить часы, на что требовалась уйма времени. Пока была жива Лизбет, супруги тянули эту лямку вместе, теперь же овдовевшему Фрэйму приходилось управляться со всей коллекцией самому.

Итак, ежедневно он заводил почти четыре сотни механизмов разной степени хитрости, дважды в неделю пушистой метёлкой смахивал с экспонатов пыль, и, наконец, раз в полгода проводил ритуал полирования, занимавший порою до пяти дней.

При этом ни один аукцион, ни одна тематическая выставка не ускользали из поля зрения старика Торстена. Он всюду успевал, был в курсе самых свежих новостей в мире коллекционеров, иногда даже создавал эти новости, становясь их центральной фигурой. Уму непостижимо, как он находил время для всех этих дел! Ещё и умудрялся, как он сам говаривал, «скучать вечерами».

Увлечение деда привлекало Лиама с юных лет. Он смутно помнил, как появились первые ходики – латунные круглые часы на коротких растопыренных ножках, с молотком, дёргавшимся между двумя полукружьями колокольчиков. Кажется, Торстен купил их на каком-то аукционе в Риме во время отдыха. С тех пор с каждым визитом к деду Лиам наблюдал растущее число экспонатов и слушал растущее число историй о том, откуда были добыты те или иные часы, в чём заключалась их особенность, под рукой какого мастера они родились и к какой эпохе технического прогресса принадлежали. Трепет к вещам старинным и редким уже тогда зародился в душе мальчишки, и Лиам, повзрослев и разочаровавшись во многих вещах, всё же не утратил этого чувства благоговения и восторга перед раритетом, которое в будущем сыграло не последнюю роль при выборе им профессии.

Переехав в Копенгаген, Хедегор смог навещать деда чаще, что и делал с удовольствием. Ночи Лиама не были пресыщены общением, и он не стремился что-либо менять в этом аспекте своей жизни. Тем более теперь, когда знакомый с детства, всегда открытый для него, уютно и мирно тикающий дом Торстена стал так близок.

* * *

Лиам мог доехать на машине, но предпочитал ходить пешком. Дорога занимала чуть более четверти часа. Дед жил в Кристиансхавн вблизи бывшего бастиона то ли Льва, то ли Слона – Лиам никак не мог запомнить. Трёхэтажный дом с фасадом антрацитового цвета и белыми оконными рамами здорово выделялся среди нелепого цветного ряда соседних домов: жёлтый, красный, оранжевый – чёрный – голубой, красный. В темноте, особенно когда в окнах не горел свет, дом и вовсе выглядел провалом в бездну. Он напоминал Лиаму его самого среди людей: симпатичный, страшненький, красавчик – выродок – обычный, симпатичный… Это сравнение отчего-то всегда веселило Хедегора. Хотя нельзя было сказать, что он любил иронизировать на тему своей инаковости.

Напротив этого, не похожего ни на один другой, чёрного дома весной цвела сирень. Дерево, росшее у соседей во внутреннем дворе, словно бы устав, прилегло на плоский скат крыши гаража и раскинуло ветви так далеко, что пушистые гроздья цветов свешивались с карниза на стороне улицы. Ночью они выглядели совсем иначе, чем на фотографиях или в фильмах, захваченные в замкнутое кольцо кадра при свете дня. Если остановиться, не доходя до дома, и взглянуть на фонарь через гроздья сиреневых цветов, то можно было полюбоваться на пронизанные холодным светом аметистовые лепестки. Лиам всегда останавливался, когда гостил у деда.

Сейчас сирень не цвела – было слишком холодно. Но Лиам, зная, как она выглядит в мае, не смог просто пройти мимо: присмотрелся к завязи бутончиков, втянул горьковатый, пока ещё едва уловимый запах – и только тогда приблизился к двери.

Торстен, отворив на стук, впустил внука и похлопал по плечу, когда тот шагнул от порога к лестнице. Лиам стянул капюшон и дёрнул молнию толстовки: пока шёл, вспотел, а у деда в доме было натоплено – от изразцовой печи в прихожей растекались душные волны жара.

– Не вздумай забросить старика – я уже привык видеть тебя каждую неделю, парень.

Лиам чувствовал, что дед усмехается, хоть и не видел его лица, поднимаясь по лестнице.

– Разбаловал Фрейма вниманием, – растягивая слова, продолжал дурачиться Тор. – Если вдруг пропадёшь, не знаю, как буду коротать вечера.

– Куда мне пропадать? За работой разве что… И то – не повод.

Торстен ничего не сказал, но Лиам, почувствовав минорную ноту в этой тишине реплики, оставленной без ответа, оглянулся: дед хмурился.

– Что?

– Эх, парень, мы оба знаем, что я бы перетерпел вечерок-другой, если бы у тебя нашёлся повод не прийти.

Лиам дёрнул щекой в пародии на улыбку и отвернулся, продолжив подниматься. До сих пор Торстен ни разу не позволил себе ни намёка, ни полунамёка на проблемы Лиама с общением. Хотелось надеяться, что эта фраза не была началом череды бессмысленных разговоров об очевидных, неприятных и непоправимых реалиях существования Хедегора. В противном случае у Лиама появится не повод, а причина не приходить.

Как видно, Торстен подумал примерно о том же, потому что не стал продолжать сокрушаться об одиноком и предоставленном самому себе внуке. Вместо этого он предложил кофе, увлекая гостя по тикающему коридору в тикающую столовую.

– Как твой первый заказ на новом месте?

– Уже взялся за второй.

– Мне нравится твой подход! Ты, как ястреб, – Тор прищурил глаз, поднял руку к груди и выпрямил ладонь наподобие копья, – видишь цель, настигаешь, – рука выстрелила вперёд, – берёшь следующую.

Лиам рассмеялся, качая головой.

– Что это за выверт такой? Тебя покусал писатель?

Торстен хохотнул, выставляя на стол кувшинчик с молоком и сахарницу.

– После укуса часовщика меня ничем другим не прошибёшь. Иммунитет.

Он открыл буфет и озадачено хмыкнул; просмотрел полки – чертыхнулся.

– Кофе кончился. Твою ж… Какао есть. Будешь?

Лиам фыркнул, но согласился. Пока дед подогревал молоко, он подтянул к себе газету, лежавшую на краю стола. Страница, на которой остановился Торстен, привлекала взгляд громким названием статьи: «Череда убийств в Христиании [8]. Справится ли коммуна без помощи полиции?»

– Что у них там, в вольном городе?

– Люди пропадают.

– Тут написано – убийства.

– Эта газетёнка жёлтая, как лимон, – отмахнулся Торстен. – Трупов нет. Не нашли пока.

– Думаешь, найдут?

Фрэйм пожал плечами.

– Если их разобрали на части и сплавили по течению одним из каналов, то вряд ли.

Лиам неопределённо хмыкнул и отложил газету, а дед как раз поставил на стол ковшик с разогретым молоком.

Наполнив чашку и ухнув туда пару ложек какао, Хедегор замер – память подкинула пару картин: взлохмаченные каштановые волосы, банка с синей крышкой, прижатая к груди, рассеянный взгляд серых глаз… Улыбнувшись, Лиам начал медленно помешивать напиток.

«Так вот, чем от тебя пахнет, Фрэй-йа».

Всё ещё улыбаясь, он подумал, что надо было, судя по всему, вместо вина дарить какао и набор полосатых трубочек. Что ж, идея полежит до следующего раза.

– О чём замечтался?

– Да так, неважно… Запах какао навеял.

– Воспоминания о детстве что ли?

– Вроде того.

– Ну, давай допивай и пойдём, покажу тебе новинку. То есть – старинку. Мне за неё знатно пришлось побороться на аукционе у Брюна [9]. Был там один… с деньгами и неуёмным желанием потягаться со мной за эти часики.

Лиам потянул из кружки тёплое-сладкое-густое, заставил себя проглотить. Нет. С детства ничего не изменилось – он по-прежнему терпеть не мог молоко. Не спасла даже шоколадная нотка какао. Отставив напиток, он кивнул Торстену:

– Показывай добычу.

Фрэйм ухмыльнулся, глянув на полную кружку, и поднялся из-за стола.

– В следующий раз обещаю кофе, – посмеиваясь заверил он и повёл внука знакомиться с новым предметом коллекции.

* * *

Вернувшись от деда, Лиам сразу лёг спать, хотя до рассвета было ещё около часа.

Посреди дня его подкинуло с кровати; по телу ползали обрывки приснившегося кошмара. Он не мог вспомнить суть – только ужас, давивший на сознание. Мокрый от пота, на дрожащих ногах он метнулся к комоду за таблетками. Такие сны приходили, только когда он забывал принять лекарства или когда наступала пора увеличить дозу. Сегодня он не пропустил приём…

Заснуть снова не получилось, и Лиам усадил себя за карту, хотя несвойственная ему лень буквально тащила прочь от рабочего стола, куда угодно: хоть к телевизору, хоть за книгу, хоть обратно в кровать – лежать и расчерчивать пустым взглядом потолок. Усталость сморила его через полчаса – или это лекарство подействовало? – и он, даже не став убирать инструменты, только прикрыв портулан тканью, ушёл досыпать.

Его разбудил гром. Взглянув на часы, Лиам закрыл слипающиеся глаза, недовольно морщась. «Половина шестого. Будь неладна эта гроза!» Таблетки уволокли его разум в такую глубокую и тёмную безмятежность, что покидать её было почти больно.

За окнами бушевало, хлестало водой в стёкла. Просвет между неплотно сдвинутыми занавесками вспыхивал холодным белым. Молнии били где-то совсем близко, ослепительно ярко – и гром лупил сразу за ними.

– О, боже мой, ну что за день…

Пришлось подниматься. Проветрить Лиам не решился, хотя от духоты уже начинала болеть голова. Приняв душ с едва тёплой водой, он поплёлся на кухню, сделал бутерброд с сыром, зажевал его на сухую и, открыв шкафчик, задумчиво уставился на коробку с чаем и пакет с кофе, выбирая между ними. Взгляд сдвинулся левее – там стояла бутылка вина, приготовленная для соседки.

– Отнеси её уже, – рыкнул он и решительно снял вино с полки.

Не дав себе ни секунды на раздумья, Лиам вдавил кнопку звонка. Гром рявкнул за стенами дома, будто голодный злобный зверь. Сосчитав до десяти, Хедегор снова позвонил. Не успел он отдёрнуть руку, как в замке заскрёбся ключ, и дверь отворилась: неуверенно, лишь на две трети – не то что в прошлый раз. Как быстро Кьёр отучилась доверять гостям! – хватило одного его визита.

Настороженный взгляд затрепетал под взглядом Лиама – прямым и угрюмым.

«Она не может смотреть мне в глаза», – неожиданно осознал Хедегор, не уверенный пока, какие чувства вызвало в нём это открытие.

Под кожей на скулах Фрэи разгорался румянец, из квартиры тянуло знакомым ароматом.

«Какао…»

Близость этой девчонки что-то меняла внутри Лиама, а её открывшийся только что страх поднял тёмную волну в крови, утопившую под собой сомнения, фрустрации и комплексы. Потому что Хедегор чувствовал: этот страх никак не связан с отвращением или брезгливостью. Это было что-то гораздо темнее и глубже. Иррациональное и притягательное.

– Здравствуйте, Фрэя, – тягуче произнёс он, пробуя на вкус странное ощущение своей власти над её реакциями.

– Привет, – глухо пробормотала она и закашлялась.

Проследив движение её взгляда по себе: сверху вниз и к руке с бутылкой – он протянул вино:

– Это вам. В благодарность.

Руки Фрэи взлетели в неловком движении, подхватывая бутылку. Ладонь правой легла под дно, а пальцы левой сомкнулись на горлышке прямо под кистью Лиама, и он поспешно убрал руку, избегая прикосновения.

– Зайдёте? Одна я не стану ведь. Вряд ли даже открою… А с вами по бокалу можно было бы.

Лиам опешил.

Она звала его в гости? И, похоже, искренне, а не как зовут «для галочки», уверенные в отказе. По её виду скорее можно было предположить, что она не слышит себя саму и не понимает, что говорит. С одной стороны, это выглядело забавно, с другой же… Лиам был уверен: Фрэя пожалеет, что впустила его, едва опомнится и приведёт спутанные мысли в порядок. Таким сумбурным приглашением точно не стоило пользоваться.

– Я не пью… вина. Доброго вечера, Фрэя, – изобразив улыбку, неожиданно раздосадованный тем, что вынужден был отказаться, Лиам убрался к себе.

* * *

Настроение продолжало сползать по наклонной. Сегодня Хедегору предстоял плановый визит к доктору: опрос, осмотр, анализы, отчёт о принимаемых лекарствах. Лиам поморщился, вспомнив, что снова увеличил дозу успокоительного. Он прямо видел уже, как Оливер бросает на него короткий взгляд над оправой очков и возвращается к писанине, делая пометку в истории пациента Хедегора на поле регресса.

До назначенного времени оставалось около двух часов. Минус двадцать минут на автомобиле, чтобы добраться до клиники. Итого: есть целый час, чтобы поработать. Лиам любил своё дело. В процессе реставрирования присутствовал только один недостаток: совершая заученные манипуляции, невозможно было вытеснить из головы посторонние мысли. Наоборот – они толпились и наползали друг на друга, пока не заполняли собой всё.

Лиам стиснул зубы, проводя кисточкой по шершавой поверхности карты. Регресс. Мерзкое словечко. Он не знал, сколько штрихов на этой шкале отделяло его от метки «Реабилитационные меры». Что если этот шаг – последний, и Ольсен настрочит в отчёте рекомендацию на повторный курс психиатрической стабилизации?

Частный пансионат, обнесённый бетонным забором, видеокамеры повсюду, комната-палата с зарешёченным окном, медперсонал с закостеневшими улыбками на лицах; медленное снижение дозы привычных успокоительных, приступы галлюцинаций, бессонница, метания в четырёх стенах между четырьмя углами в холодном поту тела, в горячке разума… И наконец, долгожданное ощущение того, что этот вал откатывается, оставляя его потрёпанное едва дышащее тело на берегу, раздавленным, обессиленным, в ошмётках перемолотой скорлупы, бывшей когда-то его защитой от вторжений извне. И сразу за этим беседы с психиатром, который, улыбаясь, станет сдирать эти жалкие остатки его щита – разглядывать на свету клочки сущности Лиама Хедегора, проверяя на годность. И кто знает, к каким выводам придёт он после? Появится ли в карточке пациента заключение: «Безопасен для себя и общества» – или четыре угла комнаты в коробке здания лечебницы, стиснутой с четырёх сторон забором охраняемого периметра, станут всем его миром?

* * *

Чёрт! Он будто чувствовал!

Оливер Ольсен одарил Хедегора взглядом над толстой оправой очков и покрутил ручку, не спеша писать заключение.

– Лиам, ты уверен, что хочешь повысить дозу? Подумай, может быть, ты в состоянии справиться без дополнительных таблеток?

И Лиам, похолодев, медленно кивнул.

– Я… Думаю, да. Я справлюсь.

Ольсен настороженно и в то же время облегчённо выдохнул.

– Хорошо. Но если вдруг что… Ты понимаешь.

– Конечно.

Конечно, понимает! Весьма остро и чётко.

Сидя на кровати со стаканом воды в одной руке и упаковкой таблеток в другой, он решался. Начнёт принимать по три – и через две недели окажется перед выбором: сидеть следующую неделю без лекарства или идти к Ольсену за новым рецептом раньше срока. В последнем случае вскорости можно будет ждать извещение почтой о принудительном лечении в закрытом «пансионате». Ещё он мог бы начать курс понижения дозы сам: выпить сейчас полторы таблетки и приготовиться к муторным снам, галлюцинациям и приступам раздражительности, растянутым во времени на месяцы.

Лиам поднялся и прошёл на кухню. Располовинив таблетку ножом, он добавил к ней одну целую и проглотил, запивая водой.

Выбор сделан. Теперь требовалось одно – удержаться на этом канате, протянутом через пропасть.

* * *

Первый толчок случился неожиданно скоро и оказался сокрушительным.

Во вторник вечером раздалась трель телефона. Звонил Торстен. Едва услышав его речь: сбивчивую, с придыханием, неразборчивую из-за волнения – Лиам рванул из дома. Благо, солнце уже зашло. Добежав до парковки за мостом, где оставлял машину, он прыгнул в свою Хонду Родстер и отъехал, пристёгиваясь.

У дома Фрэйма стояли полицейские машины. Синие огни мигалок хаотично мельтешили, рвали тьму и били по чувствительным глазам Лиама. Вскинув руку к лицу, он торопливо преодолел путь по узкому переулку, представился полицейским и наконец-то попал в дом.

Торстен отыскался на втором этаже. Он сидел в кресле, сжимая в руках стакан с водой, и глядел в одну точку. Старик не обращал внимания на осматривавших дом полисменов и появления внука не заметил. Но как только Лиам присел рядом с ним на корточки, безмолвно спрашивая, Торстен вздрогнул, схватил его за руку и, захлёбываясь словами, заговорил:

– Я вернулся домой, а тут половину вынесли. Окно выбито. И часы… Швейцарские – Бланпен, Шопар! Английскую школу подчистую выгребли: Долтер, Грехем, Фромантель! Эти – новые, что… тебе показ… тож… – старик вдруг начал запинаться, потом вовсе замолчал и побледнел.

Лиам, увидев, как у Торстена повело глаз и уголок рта – явный признак инсульта – вскочил и метнулся к комоду на поиски игольницы, попутно крича полицейским, чтобы вызывали скорую. Чудом открыв сразу нужный ящик, он вернулся к деду и сделал проколы на подушечках пальцев и мочках, позволяя крови течь, чтобы снизилось давление в капиллярах.

Патрульные предложили довезти до больницы, чтобы не ждать карету скорой помощи. Они всё равно торчали здесь без дела, едва подъехали криминалисты. Погрузив полубесчувственного Торстена в полицейскую машину, Лиам поехал следом на своей.

* * *

Он провёл в больнице всю ночь.

Рассветное солнце зажгло горизонт и стало медленно заползать в палату. Светлые жалюзи лишь едва приглушали его ослепительное сияние, в просветы между лентами уже били прямые лучи. Лиам, убедившись, что состояние деда стабилизировалось, и объяснив врачу своё положение, договорился о следующем визите на время вне приёмных часов – после заката. Уладив все мелкие вопросы, он поспешил домой.

Натянув капюшон посильнее, сжав края ткани в кулаке, чтобы прикрыть лицо, он рванул к парковке. Как назло, выезд заблокировал мусоровоз. Щурясь от света и уже ощущая на запястьях жжение, Лиам плюнул на всё, протиснулся между забором и вонючим монстром к Хонде и юркнул внутрь. Обыскав бардачок, он выудил тёмные очки, с облегчением надел их и сжался в комок, пряча руки и лицо от солнечных лучей, бивших прямо в лобовое.

Чёртов мусоровоз не уезжал. Он стоял вдоль длинного ряда контейнеров больничного комплекса и, кажется, только начал расправляться с ними. Прислушиваясь к шуму и отсчитывая перевёрнутые баки по характерному удару о борт кузова, Лиам проклинал свою недальновидность. Почему он не затонировал стёкла?! Откуда взялась идиотская уверенность, что тонировка никогда не пригодится – ведь он выезжает исключительно ночью? Сейчас эта мотивация казалась бредом.

Позади раздался рёв мотора – мусоровоз отъехал. Бросив взгляд на своё отражение в зеркале заднего вида и разглядев красные пятна на лбу, Лиам зашипел от досады, завёл машину и сдал назад, мечтая поскорее повернуться спиной к потоку ультрафиолета, проникавшего сквозь стёкла.

Он домчал до дома в два раза быстрее, чем рассчитал навигатор, бросил машину прямо у подъезда, нагло проигнорировав знак, запрещающий парковку. Лучше выплатить штраф, чем, испытывая едкую боль, мчать на своих двоих триста метров по улице, залитой утренним солнцем.

Захлопнув за собой дверь подъезда, Лиам прислонился к ней и осторожно провёл пальцами по щекам – кожа горела, будто вместо крема после бритья он использовал табаско.

Поднявшись к себе, он застыл на пороге – воздух квартиры был наполнен солнцем, повсюду искрил отражённый от поверхностей свет. Чертыхаясь, Лиам побежал задёргивать шторы. Накануне он выскочил из дома сломя голову – было не до окон.

Когда комнаты погрузились в милосердный полумрак, он присел на кровать и потёр слезящиеся глаза. В висках нарастала боль, будто кто-то проколол кожу и начал медленно вдавливать иглы прямиком в мозг. Застонав, Лиам поплёлся в ванную. В зеркале отразилось перекошенное мученической гримасой лицо. Едва он увидел эту мину, его перекосило ещё сильнее – в отвращении. Взгляд начал цепляться за детали: по лбу, носу и щекам уже расползлось воспаление. Жгло с каждой минутой сильнее. Порфирины, скопившиеся под кожей, вступили в реакцию с ультрафиолетом, и процесс запустился.

Расширенными глазами Лиам наблюдал, как на лице проступают алые точки, как разрастаются микроскопическими очагами боли многочисленные язвы. Хотя в сравнении с тем, что творилось на руках, это были мелкие неприятности. Тыльная сторона ладоней всё больше напоминала сплошную рану.

Морщась и шипя, он снял толстовку. Контраст белой кожи предплечий и воспалённой красной кожи на кистях выглядел дико. Будто Лиам влез в экстравагантные перчатки. От этой мысли у него вырвался нервный смех. Отыскав на полке шкафчика обезболивающее, он глотнул таблетки, запил водой из-под крана, и осторожно, двумя пальцами, вытянул из кармана штанов телефон. Первый звонок Ольсену. Второй – сестре. Этим вечером навестить деда в больнице уже не выйдет, разве что присоединиться к нему, заняв соседнюю палату.

– Ох, нет. Ни за что. К чёрту больницы, – переглянувшись с отражением, Лиам набрал Оливера.

Тот отозвался быстро, пообещав приехать в течение получаса.

С сестрой разговор, напротив, вышел долгим и эмоциональным. Она хотела мчать к Лиаму сейчас же – еле удалось её успокоить и отговорить. Присутствие одного человека в своём доме Хедегор ещё мог вынести, но двоих сразу – вряд ли. В итоге с Агнете условились повидаться в субботу, и Лиам с облегчением положил трубку. Оставалось надеяться, что Ольсен подлечит его за пару дней настолько, чтобы у сестрёнки при виде красавца-брата не расшалились нервы.

* * *

Агнете опоздала часа на полтора. Открыв ей дверь, Лиам оторопел, в течение некоего абсурдного мгновения пытаясь вспомнить, не мог ли он после давно забытого «прошлого раза» заказать себе на этот день девушку, подписавшись на… кхм, абонемент. Но разодетая в красное с чёрным длинноногая брюнетка, со вздохом покачав головой, сняла парик, затем сеточку, удерживавшую белокурые локоны её настоящих волос – и Лиам сквозь зубы выругался.

– Что за маскарад, сестричка? – посмеиваясь, поинтересовался он, пропуская её в квартиру.

– Вхожу в образ, – отмахнулась она. Отставив пухлую, плохо вязавшуюся с «образом» матерчатую сумку, Агнете развернулась и приобняла Лиама. – Нас задержали, как видишь, и я, не переодеваясь, поехала к тебе. Да и… Роб говорит, я играю Кароль неестественно, – она закатила глаза, отстраняясь. – Мне на самом деле надо привыкнуть к этой внешности, перенять манеры, то да сё. Вот, тружусь.

Лиам кивнул.

Агнете, балансируя на одной ноге, стянула красный лакированный ботфорт, затем избавилась от второго и, подхватив сумку, прошла за сводным братом в гостиную. Сев в кресло возле журнального столика, она распустила тесёмки на горлышке своей хипповатой торбы и начала деловито выкладывать «гостинцы»: таблетки, мази, бинты, две упаковки пластыря, коробку шприцов и скрученный рулоном пакет ампул с гемоглобином – это явно от Ольсена… Всё пытается убедить Лиама, что переливание крови необязательно и вполне достанет инъекций. Хедегор не считал нужным сообщать врачу о причинах своего пристрастия к опасной и малоэффективной процедуре. Зачем кому-нибудь знать, что собственная кровь Лиаму кажется ядом? Что терпеть её бег по венам рано или поздно становится выше его сил, и тогда ему просто необходимо выпустить её из тела… Хотелось бы полностью и навсегда.

– Ох, Лиам.

Он сфокусировал взгляд на сестре – та смотрела на него с сожалением. Отлично понимая, по поводу чего у Агнете такое скорбное выражение лица, Лиам качнул головой.

– Не надо. Пойдём, выпьем. Чаю.

Они засиделись допоздна. Агнете осмотрела квартиру, любопытствуя, как братец устроился на новом месте, потом кормила рыбок, потом разглядывала уже начинавший подбешивать Лиама портулан – отмерянный на работу с картой срок истекал, а сделано было чуть. Они долго разговаривали. Сестра рассказывала новости из дома родителей, немного внимания уделила себе, и большую часть времени выводила на откровенность вяло сопротивлявшегося Лиама.

Ему скоро предстояла поездка в Испанию в Бильбао. Учёные местного научно-исследовательского центра занимались вопросом лечения порфирии, разрабатывали новые лекарства. Хедегора должны будут положить на стационарное обследование и провести ряд терапевтических процедур, чтобы выработать для него персональную стратегию поддержания здоровья.

И вот Агнете завела любимую тему: «А давай представим, что там будет».

Лиам любил сестру, но терпеть не мог, когда его пытались накормить пустыми надеждами. Едва воспрянувшее настроение его снова начало стремительно портиться.

В самом деле, откуда такая восторженность от этой поездки, к чему радужные ожидания? В чудеса, творимые экспериментальным лекарством, Лиам не верил. В успех операции по пересадке костного мозга – тоже едва ли. Он почти не сомневался, что восемьдесят процентов восторгов по поводу что первого, что второго – это лишь результат рекламы, развёрнутой жаждущими тендеров учёными. Хедегор был убеждён, что милостей от жизни лучше не ждать и испытать приятное удивление, чем ждать, а в итоге оказаться раздавленным, когда этот каток проедется по всем твоим чаяниям и планам.

Утомлённый разговором, незаметно превратившимся в монолог Агнете, Лиам отлучился в ванную. Закрыв дверь на ключ, он упёрся ладонями в столешницу по бокам от раковины и хмуро вперился в своё отражение. За прошедшие дни воспаление немного сошло, но сыпь осталась, мучая зудом. Он постоянно ловил себя на том, что тянется к лицу и трёт кожу под носом или на скулах. Этот навязчивый зуд ощущался в дёснах, в сочленении челюстей, в суставах пальцев. Со вчерашнего дня Лиама изводил монотонный гул в ушах. А ещё где-то за стенками желудка зарождалось невнятное беспокойство, поднималось по рёбрам к груди и рвалось из горла рычащим стоном. Лиам еле сдерживал его при сестре. Это всё из-за таблеток. Из-за того, что он уменьшил дозу. Сны становились всё мерзостней, и просыпаться в липком поту по нескольку раз за день уже входило в привычку. Кошмары не отличались разнообразием. Лиам видел себя. Таким, каким боялся однажды увидеть наяву.

Шум в голове вытеснил мысли, под лобной костью будто бы тлели угли. Зеркало почему-то запотело. Непонимающе нахмурившись, он провёл ладонью по холодной поверхности, но туман не пропал. Оглянувшись, Лиам понял, что мутной дымкой подёрнуто всё вокруг. Он склонился над раковиной и, смочив пальцы, осторожно потёр глаза. Проморгавшись, снова посмотрел в зеркало и нахмурился – с лицом что-то было не так, что-то неуловимо-неправильное, ускользающее мучило взгляд. На шее приподнялись волоски, когда Лиам понял, что чем дольше всматривается, тем меньше узнает себя. Стоило моргнуть – и отражение менялось. Совсем немного, и ещё немного и ещё… Кожа натянулась на скулах, ноздреватым полотном язв и шрамов, глаза налились тёмной кровью, веки, воспалённо-красные, потяжелели и обвисли, на месте носа обнажилась кость нелепым и отвратительным обрубком, а верхняя губа иссохла, открыв выползающие из дёсен кривые, словно вывороченные, зубы. Начиная подрагивать, Лиам смотрел на оживающий кошмар, тот самый, что оставлял озноб на коже и вынуждал пить успокоительные, чтобы спать без снов.

Хедегор, не веря глазам, качнул головой, а отражение голову склонило и издевательски уставилось на него исподлобья.

– Не нравится? – услышал Лиам над ухом.

– Это ложь… Этого не будет… Тебя – нет, – прошептал он.

– Я есть. Ты же есть? И я – тоже.

– Галлюцинация.

– Сам такой.

– Нет… Такой – никогда.

– Да прямо уж! Скоро. Очень скоро. Именно такой вот! И никакой другой! Это ты. Это я и – ты. Ты и ты. Я и я.

– Нет!

– Да! Да! Да-а!!! – заорало чудовище.

Лиам схватил стальной дозатор с мылом и, крепче сжав его в руке, начал бить по зеркалу, по этой не прекращающей бесноваться морде. Стекло сорвалось с креплений и ударилось о раковину, со звоном брызнув на пол, на живот и ноги Лиама, но он не почувствовал ни боли, ни влажного тепла, растекающегося под футболкой, куда угодили осколки.

За дверью кто-то кричал и колотил в дерево. Лиам больше не знал, кто это, зачем шумит, куда рвётся. Он смотрел на стену – там снова висело зеркало, и урод внутри него (или перед ним?) никуда не исчез. Лиам отступал, пока не упёрся лопатками в дверцу душевой кабины. Из страшных глаз напротив текли слезы, отражение хныкало и скулило, но продолжало смотреть, так, словно не могло отвернуться. Конечно, не могло. Ведь Лиам не отворачивается. Ведь он скулит и плачет, разглядывая себя… И за дверью тоже кто-то плачет. Тонко и жалобно, бормочет что-то умоляюще, обессилено царапает твёрдую поверхность.

Агнете!

Жар плеснул под кожу, и прояснившееся сознание охватило всю картину целиком: пустая стена над раковиной, блестящие осколки на полу, проступившие на футболке и штанах красные пятна, разбитая в кровь рука, всё ещё сжимавшая дозатор… и сестра, исходящая рыданиями под дверью в коридоре.

Лиам на негнущихся ногах шагнул к порогу и повернул ключ.

* * *

Они молчали.

Агнете сидела в кресле и наблюдала за скаляриями. Лиам полулежал на диване, с пристроенными под спину подушками.

Прошло около получаса с того момента, как он открыл дверь.

Сестра за шкирку выволокла его, не державшегося на ногах, из ванной, уложила прямо на пол в коридоре, бросилась за салфетками-бинтами-антисептиками, повынимала увязшие в его теле осколки, ловко обработала порезы и намертво забинтовала. Лиам робко пошутил о том, как лихо у неё получилось, но схлопотал подзатыльник и предупреждение: «Сейчас ты всё мне выложишь».

– Что с тобой происходит? Я не помню таких загонов, пока ты жил с нами. Ты сейчас разговаривал сам с собой! Орал на кого-то, запершись в ванной!

Лиам судорожно выдохнул и рассказал: о вернувшихся кошмарах, о попытке снизить дозу таблеток после разговора с Ольсеном и о последствиях принятого решения.

– Как же тебя теперь дома одного оставлять? Лиам, может, лучше всё-таки пережить ломку в лечебнице?

Он долго смотрел на Агнете, понимая, что за неё говорит беспокойство, что она не так уж не права или права на сто пятьдесят процентов, но он боялся вновь позволить запереть себя. Хватило одного раза. Уже тогда он был совсем не уверен, выйдет ли.

Так ничего и не ответив, Лиам отвернулся. Агнете подтянула ноги на кресло и тоже больше ничего не говорила.

Внезапно в тишине зазвонил звонок. Это было не забавное тилинькание квартирного, а резкая трель домофона. Недоумевая, Лиам поднялся, опередив сестру, и прихрамывая пошёл открывать. Недоумение только усилилось, когда на вопрос «кто там?» он получил ответ.

Полиция.

Второй вопрос уже к себе: «С чего вдруг?» – долгого поиска ответа не требовал. Лиам совсем позабыл о студентке с первого этажа.

Агнете вышла из комнаты и стояла рядом во время разговора с полицейскими. Когда её попросили подтвердить рассказ об упавшем зеркале, потерявшем сознание брате и её истерике под запертой дверью в ванную, она убедительно заявила, что именно так всё и произошло. Когда же Хедегоры показали удостоверения личности с фотографиями и одинаковой фамилией, патрульные окончательно успокоились и ушли, пожелав спокойной ночи.

– Шумно вышло, да? – зачем-то спросил Лиам.

Агнете поджала губы, бледно улыбнувшись.

– Хочешь, сходим к твоей соседке, объясним, что у нас все живы и здоровы? – предложила она.

– Не надо, – поспешно отказался он, не став заострять внимание на дурацкой оговорке про всеобщее здоровье. – Я сам. Завтра.

– Рюмку гаммеля [10] бы сейчас, – пробормотала сестра, возвращаясь в зал.

– Ты же знаешь, мне нельзя. Я и не держу.

– М-гм.

* * *

Агнете заснула в кресле, и Лиам, кое-как её растолкав, помог перебраться на кровать. Постелив себе на диване, он лежал до утра, прислушиваясь к дыханию сестры. Она несколько раз начинала тоненько похрапывать, и он тихо свистел, ухмыляясь, когда она со вздохом переворачивалась на бок и умолкала. Комнату делила на гостиную и спальню книжная полка со встроенным аквариумом, поэтому присутствие другого человека ощущалось совершенно явно, и Лиаму было очень странно от этого ощущения.

Когда за окнами рассвело, Лиам встал и прошёлся по комнатам, привычно задёргивая шторы. Агнете спала, как ни в чём не бывало. Не став её будить, он в непривычном «не совсем одиночестве» выпил чаю. Пока пил, придумал, как объясниться с Фрэей. Да легче лёгкого! Почему сразу в голову не пришёл этот способ? Идеальный, позволяющий сохранить дистанцию и уберечь нервы. Тот, к которому Лиам прибегал всю сознательную жизнь, если надо было выйти на контакт с людьми вне круга близких – письмо.

Первая встреча с соседкой, когда он пришёл просить соли, сбила схему общения. Знакомство прошло лично, и он сам только сейчас понял, что на второй раз, когда всего лишь собрался отдать вино, зачем-то снова позвонил в эту дверь, вместо того чтобы просто оставить бутылку с запиской на пороге.

Достав из ящика лист бумаги, он подумал и аккуратно вывел всего одну фразу:

«Фрэя, прошу простить меня за доставленные вчера неудобства.

Л. Хедегор».

Перьевая ручка потекла, и он вовремя её убрал, хотя точка всё равно вышла неаккуратной. Лиам нахмурился, разглядывая одинокую строку с неудавшейся точкой на благородном поле листа верже [11]. Эту бумагу он использовал для деловой переписки с клиентами и вряд ли стал бы тратить её на бытовую почеркушку, если бы было из чего выбирать. Но, к несчастью, другой бумаги он не держал – за ненадобностью. Теперь, видимо, придётся обзавестись. Вздохнув, он сложил лист вчетверо и направился к соседке.

На лестнице было тихо. Сойдя по скрипучим ступеням, Лиам остановился перед дверью Фрэи и особенно остро ощутил сгустившуюся тут тишину – ту, какая бывает, когда прячешься и знаешь, что тебя ищут на слух. Замер ты сам, замер тот, кто пришёл за тобой, и вы оба ждёте, кто первым даст слабину: шевельнёшься ты или уйдёт он? Лиам почти позабыл, зачем он здесь – так сильно завладело им это странное чувство.

Сбросив оцепенение, он наклонился и подсунул записку под дверь. Она сначала упёрлась во что-то, но потом проскользнула дальше, оказавшись целиком по ту сторону порога. Выпрямившись, Лиам остановил взгляд на тёмном стёклышке дверного глазка. Отчего-то смотреть туда было почти так же тяжело, как в лицо человеку.

«Что же ты себе вчера вообразила, Фрэя, что решилась вызвать полицию? Насколько испугали мы тебя криками и шумом? В этом доме не бывает шумно никогда, так что легко представить твою реакцию – будто небо рухнуло, да? Ничего страшного. Оно на месте и никуда не денется… Это всего лишь крыша твоего соседа – поехала. Но он уже вернул её на место и придерживает таблетками. Не бери в голову».

Вкрадчивый голос в затылке умолк, тихонько посмеиваясь. Лиам сморгнул, отмирая, и счёл за лучшее скорее вернуться к себе.

* * *

Агнете не хотела оставлять брата одного, но ей пришлось. Лиам постарался быть убедительным, рассуждал трезво и спокойно, игнорируя мерзкое хихиканье, застрявшее где-то между висков. Решив бить наверняка, он напомнил, что сегодня до обеда сестре надо заехать за дедом, которого обещали выписать. Сработало. Агнете мигом переключилась на решение задачки, соображая, как впихнуть все запланированные дела в укоротившийся отрезок времени. В конце концов, сестра отчалила, пообещав заглянуть на днях.

Едва за ней закрылась дверь, Лиам бросился за таблетками.

Плевать на Ольсена, плевать на лечебницу! – это всё казалось таким далёким и не важным в сравнении с тем, что хохот из головы переместился в гостиную, и Хедегор, когда пробегал мимо, заметил краем глаза кого-то, согнувшегося перед аквариумом – водившего скрюченным пальцем по стеклу.

Лиам выхватил пластиковую банку из шкафчика в ванной, не запивая, проглотил целую таблетку, хотя ночью уже успел принять полторы, и, подумав, добавил к ней ещё две. К чёрту всех и к чёрту всё! Надо лишь продержаться до Бильбао, а там… Там ему помогут. Конечно, помогут! Должны!..

– Обязаны, с-сука!

Лиам прикусил губу, чтобы не выпустить бессильный скулёж. Всё возвращалось, всё складывалось точь-в-точь, как тогда. Неужели и закончится тем же? Неужели вновь белая комната с видом на белую стену? Только не так! Только не снова! По спине поползли холодные ручьи, и, уже догадываясь, что увидит, он медленно перевёл взгляд от раковины к стене. Там висело разбитое накануне зеркало, а в нём – ухмылялась знакомая рожа, которая открыла зубастый рот и сказала:

– Ням-ням. Давай ещё?

Саданув кулаком по отражению, он вывалился из ванной и шатаясь дошёл до кровати. Спать. Лучше спать и видеть эту мразь во сне – только бы не наяву.

* * *

Лиам проснулся под вечер, и ему было хорошо. Тихо и спокойно.

Послонявшись с полчаса без дела, распахнув окна в городские сумерки и перекусив, он сел за карту. Хедегор принял решение, что закончит портулан и пока не будет брать новых заказов.

Глаза отчего-то слезились, и Лиам несколько раз двигал регулятор яркости на рабочей лампе, приглушая свет. В затылке медленно скапливалась тяжесть, верный предвестник головной боли, но Хедегор стоически корпел над портуланом, пересиливая себя. И всё равно поработать удалось не больше часа. Что-то неожиданно то ли треснуло, то ли щёлкнуло – и в квартире погас свет. Вырубился аквариум, оба холодильника – продуктовый и медицинский – электронные часы и все блоки питания. Похоже, выбило пробки.

В нерешительности выйдя на лестничную клетку, Лиам задумался, а где, собственно, в этом доме располагался электрощит? В квартире ничего похожего не было, как и на этаже в целом. Подумав о подвале, Лиам спустился до двери Кьёр, когда свет наверху снова зажёгся – кто-то добрался до пробок раньше. Наверняка в ресторане подсуетились. Пощёлкав выключателем, Лиам хмыкнул – лампочка на площадке Фрэи перегорела. Вспомнив, что в связи с переездом припас несколько сменных, Лиам решил сделать доброе дело – и на время ощутить себя лучше, чем есть.

Вооружившись табуретом и двумя лампочками с разными размерами цоколя, он легко поменял перегоревшую и, воодушевлённый успехом, спустился ещё на этаж, чтобы проверить свет в парадной. Так и есть – та же беда. Выкрутив лампу, он сверил её с той, что осталась, и, вздохнув, снова поплёлся к себе за подходящей.

Уже спускаясь, Лиам вдруг услышал грохот, вскрик и приглушённое хныканье, а сбежав по ступеням – увидел растянувшуюся на полу соседку. Она как раз отпихнула ногой табурет, о который споткнулась в темноте.

Лиам склонился над ней и подхватил под живот, помогая встать.

– Не бойтесь, Фрэя, это я – Лиам. Простите ради бога. Мне… ужасно жаль.

Кьёр взвилась на ноги, как ошпаренная, вывернулась из его рук и рванула наугад к лестнице.

– Убьётесь! Стойте же! – крикнул он, поражаясь её прыти. К счастью, Лиам успел перехватить соседку, прежде чем та влетела головой в мраморные ступени. Фрэя рвалась из рук, как спятившая кошка, и ему пришлось стиснуть её крепче.

– Пустите! Не трогайте меня, – задушено пискнула она.

– Пущу. Вы только не бегите. Подождите хотя бы, пока я лампочку вкручу.

Медленно разжав руки, он подтолкнул Фрэю к стене. Та затихла, странно скорчившись и прижимая ладони к лицу.

Лиам вернул табурет на место, наощупь поменял лампочку – и зажмурился от вспыхнувшего света. Вот же дьявол! Кьёр успела пощёлкать выключателем, оставив его в положении «Вкл». Лиама могло хорошенько шарахнуть током, пока он попадал лампочкой в патрон! Кто знает эти старые дома и надёжность проводки?

Уже закипая, Хедегор спрыгнул с табурета и потёр глаза – казалось, их натурально выжгло! Смаргивая слёзы и красно-зелёные круги, он наконец посмотрел на Фрэю.

Соседка в ответ таращилась на него, зажимая нос вымазанными в крови пальцами.

Лиам, мигом остыв, сконфужено пробормотал:

– С меня ящик Совиньона.

– Н… Не нужно, – заикаясь, прогундела Кьёр.

Вот тогда он и заметил её ошалевший взгляд, тут же вспомнив, как выглядит сам. Ледяная волна толкнулась в горле: испуг, смущение и злость – одним глотком. Захотелось придушить девчонку за это чистейшее отвращение в её глазах, за очередное напоминание.

«Не красавчик, да. Прости уж. Был бы я милахой, может, ты и не стала бы так яростно вырываться минуту назад, а?»

– Как хотите, – раздражённо цыкнув, Лиам отвернулся, прихватил табурет и пошёл к себе.

Кьёр потянулась следом. Когда она уже отворила дверь в свою квартиру, Хедегор услышал:

– Почему вы без света были? У вас нет фонарика?

Лиам остановился. И действительно, почему? Фонарик-то…

– Есть. Я как-то не подумал о нём, – он сказал правду, сам удивляясь, как взялся менять лампочки в темноте. Просто… Просто ему хватало скудного света, проникавшего в окошки между этажами, и он не стал морочиться с поисками фонаря.

Больше Фрэя ничего не сказала.

Лиам вздрогнул, когда стукнула дверь, и ключ провернулся в замке. Дважды.

А уровень доверия прямо-таки летит вниз со свистом! Ну, здорово. Сделал добро – получай симметричный ответ. Чего застыл? Иди, скройся в своей башне, страшный зверь, и не мозоль глаза людям.

Когда поднялся на свой этаж, Лиам из любопытства выключил свет. Не сразу, но очертания предметов стали различимы: уводящие вниз ступени, ручка двери… замочная скважина? Н-да. Он, в самом деле, видел в кромешной темноте. Интересный номер. Переступив порог, он включил бра в прихожей. Свет показался слишком ярким, хотя обычно восемь ватт настенной лампы Лиама устраивали. Щурясь и смаргивая слезы, он двинулся было к ванной, чтобы взглянуть на себя в зеркало, но вспомнил, что грохнул его вчера, и в растерянности остановился.

С глазами творилось что-то странное. Даже слабый свет аквариума немилосердно бил по сетчатке. Хедегор включил камеру на смартфоне и, направив на себя, снял несколько секунд видео. Автоматическая вспышка ослепила, но он постарался не отвести взгляд. Когда мельтешение цветных пятен под веками утихло, он нажал воспроизведение.

– О боже… что это?

Его зрачки были расширены, будто он закапал по полфлакона атропина [12] в каждый глаз. А ещё они не реагировали на свет. Совсем. Две чёрные бляхи, почти поглотившие радужку. Это вполне объясняло светочувствительность… Но кто бы ему объяснил, что случилось с самими глазами?!

«Ольсен для тебя с удовольствием разложит всё по полочками. Особенно, когда узнает, сколько ты теперь пьёшь успокоительных».

«Отравление барбитуратами», – всплыло в сознании.

«Хедегор, допрыгался».

«Отвали».

«Да щас, придурок. Твои таблетки на меня больше не действуют, сколько ни жри».

Лиам схватился за голову. Боль нарастала, распирая кости черепа. С трудом заставляя шестерёнки двигаться, он соображал, что ему делать.

«Вывести наркотик из тела!»

Как только мысль оформилась, все необходимые действия увязались в нужном порядке. Хедегор принял активированный уголь, через несколько минут выпил воды и слабительного. Не уверенный, что этого будет достаточно, зашёл в Интернет со смартфона и бегло просмотрел несколько статей о помощи при передозировке разной лекарственной дрянью. Взгляд выцепил два слова со въевшимся в подкорку смыслом «переливание крови», и Лиам, не читая дальше, достал из холодильника последний пакет эритроцитов. Положив его на стол рядом с телефоном, он задумался, звонить Ольсену или нет. Пальцы барабанили по чёрной поверхности тачскрина, взгляд залип на белой этикетке с маркировкой донорской крови.

«Звони, конечно. И пакуй чемоданы», – проскрежетал в затылке не свой голос.

Лиам скрипнул зубами и отпихнул телефон, а сам присосался к бутылке с водой, через силу пытаясь выпить как можно больше. Грохнув опустевшей бутылкой по столу, он согнулся, хватая ртом воздух. Почему-то дышать становилось всё труднее.

Почувствовав первый толчок тошноты, Лиам метнулся в ванную, где его вывернуло несколько раз кряду. Но в тот миг, когда ему стало катастрофически не хватать воздуха, лёгкие вдруг отказались сделать вдох. Хедегор согнулся над унитазом, выпучив глаза, пытаясь втянуть хоть глоток кислорода в перехваченную спазмом грудь. В отчаянии он изо всех сил ударил кулаком куда-то под солнечное сплетение, ещё раз и ещё – пока, наконец, воздушная река не полилась в горло.

Он упал навзничь, раскинув руки, и дышал. Перед глазами дёргались чёрные мушки. Сердце постепенно успокаивалось, а в быстро пересохшей гортани скапливался привкус желчи.

«Что. Это. Было?»

Лиам смотрел на потолок и видел очертания плафона. Свет не горел ни на кухне, ни в прихожей, но мозг различал эти грёбаные очертания предметов вокруг. Значит, зрачки по-прежнему расширены.

Но позвольте…

«Какая может быть передозировка от трёх таблеток? Что за дикую отраву выписывал мне Ольсен все эти годы? Почему накрыло только спустя несколько часов? Как я всё ещё двигаюсь, если дело в снотворных?… И где кома, о которой писалось в «побочных эффектах»?

«В кому захотелось? – накинь сверху».

– Я звоню Ольсену. Это финиш. Всё.

«Лечебница», – напомнил вкрадчиво голос.

– Ага.

«Нет, ты не понял. Нас запрут, и надолго. Может, насовсем».

– Да…

«Хрена с два!»

– Заткнись уже.

Лиам пошевелился, поднимаясь. На стене снова появилось зеркало – вечно некстати. Морда смотрела, не мигая, буквально просверливая дыры в хозяине «отражения».

«Ты не станешь звонить».

– Стану.

«Мудак», – выплюнуло чудовище, провожая Лиама взглядом.

Хедегор дошёл до кухни, где оставил телефон, встал у окна и, коснувшись лбом холодного стекла, прикрыл веки.

«Куда меня несёт? Так быстро, неумолимо… И остановиться не выходит, и зацепиться не за что… Кто-нибудь, дайте руку! Кто-нибудь? Есть кто живой?»

«Ну, есть, положим. Я».

Голос зашёлся хохотом под пылающей костью лба, уволакивая сознание Лиама в пустоту.

* * *

Открыв глаза, Хедегор обнаружил себя лежащим в постели. В окнах брезжило рассветное зарево. Он с минуту глядел на серые и розовые разводы в небе, прежде чем до него дошло, что глаза больше не слезятся от света. Приободрившись, он потянулся к прикроватной тумбочке за телефоном, но не нашёл его там. Оставил на кухне? Почему не взял с собой, когда пошёл спать? А когда он вообще пошёл спать? Похоже, начать надо было именно с этого вопроса. Память ответа не выдала, и Лиам направился на кухню – туда, где обрывались события вчерашнего вечера.

Смартфон отыскался на столе рядом с пакетом эритроцитов, который теперь можно было смело вышвырнуть – мёртвая кровь и часа без холодильника не выдерживает.

Взяв в руки телефон, он проверил звонки: ни исходящих, ни входящих за прошлый день. Увидев дату, удивлённо сморгнул – по всему выходило, что он отключился больше, чем на сутки. Утро, встретившее его, было утром вторника. Уже почти набрав Ольсена, Лиам обратил внимание на тянущую боль внизу живота, которая становилась всё ощутимее.

– М-м-м, – он зажмурился, вспомнив о принятой магнезии [13].

Общение с доктором придётся отложить до вечера. Оставалось только надеяться, что эффект от «горькой соли» исчерпает себя к этому времени.

* * *

– Лиам, ты соображаешь, что делаешь?! Если не появишься у меня в течение часа, я приеду сам!

Флегматичного Ольсена было не узнать. У Лиама уже начинало звенеть в ухе от криков, доносившихся из телефона.

– Только не начинай снова, Оливер. Мы три минуты назад договорились. Ты даёшь мне шанс, отпустив в Бильбао, а я до отъезда веду себя, как шёлковый. Зачем бы мне играть с твоим доверием? Буду через полчаса.

* * *

С мусорным пакетом в одной руке и с переносным холодильником для медикаментов в другой Лиам сбегал по ступеням, перепрыгивая через одну. Ольсен разошёлся не на шутку, и не стоило дразнить его. Хедегору с трудом удалось склонить врача к компромиссу, но чаши весов всё ещё колебались между «прикрой пациента, рискнув карьерой» и «спи спокойно, поступив по правилам». Одной пушинки, одной подробности из происшествий последних дней будет достаточно, чтобы этот спор в голове Ольсена решился не в пользу Лиама. Если бы мог, он не стал бы звонить этому зануде, но ему никак не протянуть без таблеток оставшуюся до поездки неделю, а принимать те, что были, после вчерашнего не хотелось. Оставалось обхаживать Ольсена и следить за тем, чтобы он не узнал ничего лишнего. Лиам уже предупредил сестру, чтобы молчала о разбитом зеркале и не делилась своими мыслями по поводу самочувствия брата, если Оливер спросит. На случай неожиданного визита Хедегор не поленился выдраить всю ванную комнату и сейчас нёсся выкидывать набравшийся мусор: осколки зеркала и пропавшие эритроциты.

За пару ступеней до площадки второго этажа нога Лиама соскользнула с отполированного тысячами шагов дерева… и Хедегор, попытавшись взмахнуть руками, завалился набок, подмял под себя кулёк с мусором, проехал на нём оставшиеся ступени и крепко приложился носом к перилам. Сев, он коснулся лица, ошарашено посмотрел на пальцы, испачканные в тёплом и красном. Дрожащей рукой потянулся к бедру, из которого торчало два осколка, и вытянул их, прижав ладонью проколы. Взгляд сместился на пробитый пакет с кровью, сочившийся тонкой алой струйкой.

– Не-ве-ро-ят-но… – прошептал Лиам, слизывая с губ солоноватую влагу.

Отмерев, он бросился к себе – останавливать кровотечение.

Пока справился с ранами, пока подчистил всё на лестнице и вынес-таки мусор, он опоздал безнадёжно. Ольсен не брал трубку, и Лиам решил просто ждать.

* * *

Сев в кровати, он застонал от ноющей боли во всём теле. Сначала было удивился, но потом припомнил уборку в ванной и на лестнице, когда ползал на коленях, собирая осколки, оттирая свою и донорскую кровь. Ему никогда раньше не доводилось так усиленно заниматься наведением чистоты. В доме родителей для этого существовали горничные, а по своим сорока квадратным метрам он раз в неделю проходился с пылесосом и раз в месяц со шваброй, чего вполне хватало.

Доковыляв до кухни, он искренне посочувствовал Анне и Катарине, убиравшим двадцатикомнатный особняк Хедегоров. Кто мог подумать, что это занятие так выматывает?

Просмотрев звонки на телефоне, он не обнаружил ни одного, кроме двух исходящих. От муторного чувства дежавю хотелось проблеваться. Однообразие пробуждений с пустотой в памяти на месте последних минут – или часов? – перед сном начинало здорово бесить, как заевшая пластинка, до которой никак не выходит дотянуться и разбить к чёртовой матери. Смутное беспокойство зудело под кожей, ныли свежие порезы на бедре, нос казался деревянным клином, который вбили в череп и полили кипятком, отчего он начал набухать, раскалывая больную голову.

Плавающий взгляд переместился по экрану смартфона от списка звонков к часам, и Лиам чуть не поперхнулся – начало пятого?! К Ольсену он собирался в шесть. Потом расквасил нос и часа полтора провозился с уборкой, после чего решил ждать врача дома и, видимо, уснул. Вновь проспав почти сутки.

Хедегор снова набрал Оливера, дождался автоответчика и повторил набор несколько раз. Трубку так и не взяли.

* * *

Лиам на удивление быстро оправился после передозировки таблетками, и чувствовал себя даже лучше, чем раньше. Галлюцинации прекратились, сон вернулся к норме: без кошмаров и провалов в памяти. Неделя пролетела незаметно. Уже завтра, в субботу, они с Агнете вылетали в Испанию.

В прошлую среду к Хедегору заявились знакомые полисмены. Спрашивали про кровь на лестничной клетке. Лиам едва сумел удержать ровный тон, отвечая на вопросы и пересказывая историю своего бесславного кульбита со ступеней. Пришлось упомянуть гемофилию, чтобы объяснить обилие кровопотери. Он даже пригласил полицейских в квартиру, для закрепления эффекта «мне нечего скрывать». Провожая их до двери, Хедегор скрежетал зубами от досады. Эта девчонка начинала его злить. По поводу чего ему ждать нового звоночка от неё в участок? Удивительно, как это она ему табурет в парадной простила!

Лиам завёлся тогда не на шутку. Хотел даже идти к Фрэе и требовать объяснений, но разум и привитая образом жизни сдержанность не дали ему наделать глупостей. Через пару дней Хедегор совсем отошёл. А потом приехала Агнете с новыми успокоительными и рассказала, что герр Ольсен пропал, и что у семьи теперь другой лечащий врач, фамилию которого она пока не запомнила. Последний, с кем говорил Оливер, был один из его коллег, а до этого Лиам. Хедегорам уже звонили из полиции, предупредив, что собираются по-отдельности побеседовать с каждым членом семьи.

Лиам подумал, что за всю жизнь не общался с представителями закона так много и часто, как за последние недели. И что замечательно – каждый раз по новому поводу.

Во всяком случае, теперь стало ясно, почему Ольсен так и не приехал в тот вечер. Что ни происходит – всё к лучшему. Наверное. Хотя Оливер с этим, скорее всего, не согласился бы.

«Если их разобрали на части и сплавили по течению одним из каналов, то вряд ли…» Вряд ли их найдут.

Пропал ли доктор так же, как те маргиналы из Христиании, или с ним случилось что-то другое, Лиаму сейчас казалось на удивление не важным. Важно было, что поездке в научно-исследовательский центр Бильбао ничего не угрожало. И надежда на перемены к лучшему, как бы скептически ни относился Лиам к надежде, смело пустила ростки в его душе.

Часть третья

ДВОЕ

Jack and Jill went up the hill

to fetch a pail of water,

Jack fell down

and broke his crown,

And Jill came tumbling after.

Фрэя остановилась перед дверью Хедегора. В одной руке она держала ключ, в другой – записку, оставленную соседом у её порога. Прошло два дня с тех пор, как она вернулась от Инге и прочла исключительно вежливую, безупречно тактичную просьбу Лиама принимать почту и кормить рыбок. За это время она то и дело разворачивала плотный, сложенный вчетверо лист и рассматривала плавные, закруглённые линии букв, выведенные рукой соседа. Каллиграфически идеальный почерк завораживал, пальцы сами тянулись к чернильным строчкам и проводили по рифлёной поверхности бумаги. Было в этой записке что-то притягательное, что-то парализующее мысли и взгляд.

В сознании Фрэи зарождалась странная двойственность, когда она думала о Лиаме. Человек с остекленевшими глазами, что стоял напротив её двери в прилипшей к телу, пропитанной кровью футболке, и тот, кто написал эти строки, словно были разными людьми. Одного Фрэя боялась до слабости в коленях, а другого… другого ей хотелось узнать получше.

Бородка ключа скользнула в замочную скважину, и Кьёр замерла, прислушиваясь. С той стороны двери было тихо.

«Ты ведь не думаешь, что он поджидает тебя там, а? Совсем сбрендила».

Вздохнув, Фрэя повернула ключ и переступила порог. Пальцы сжались, сминая записку, которую Кьёр, сама не заметив, поднесла к груди, будто пропуск. Поняв всю нелепость этого жеста, она сунула листок в карман джинсов и осмотрелась в поисках выключателя. Он нашёлся на том же месте, что и в её квартире этажом ниже.

Прикрыв за собой дверь, она сделала несколько шагов вглубь прихожей. Тёмное дерево паркета и стены цвета кофе с молоком в рассеянном тусклом свете одинокого бра смотрелись сумрачно. Так и хотелось зажечь больше ламп или впустить сюда солнце. Гардероб в виде кованой решётки с крючками пустовал. Немного дальше по коридору стоял низкий грубо стёсанный комод с витиеватыми бронзовыми ручками. Зеркала не было.

Слева за поворотом коридора виднелась кухня, и оттуда едва ощутимо тянуло травяным чаем. Справа была гостиная, из которой разливалось на паркет прихожей синее свечение. Фрэя свернула направо. Уже занеся ногу над пушистым ковром, она, смутившись, сняла тапочки и босиком ступила в густой тёмно-серый ворс. Комнату освещал большой аквариум, встроенный в книжную полку. Холодные блики переломленного света дрожали на полу, а в прозрачной невесомости воды лениво шевелили большими треугольными плавниками белоснежные рыбы. Фрэя прикусила губу, беспомощно уставившись на медлительных красавиц за стеклом.

«Вот тебе и мёртвенный свет, дурище».

– Вы, наверное, проголодались, малышки. Сейчас поищем, чем вас завещали кормить.

Фрэя прошла к окнам и раздвинула тяжёлые шторы. Послеобеденный мягкий свет проник в комнату, разогнал тени и изменил цвета. На состаренной коже огромного дивана разлеглись солнечные пятна. Низкий стеклянный столик вспыхнул искрами, метнул их на серо-стальную трубу телескопа. Изогнув бровь, Фрэя подошла к удивительному прибору и, боясь прикасаться, заглянула в окуляр. Телескоп был наведён на флагшток башни Кристиансборга. Не решившись менять фокусировку, Кьёр отступила и осмотрелась в поисках руководства по кормлению рыбок, упомянутого в записке Лиама. Листок нашёлся на свободной от книг полке над аквариумом. Там же стояла и баночка с кормом. Насыпав странные цветные хлопья, Фрэя хмыкнула. Поведение рыб разительно изменилось: стряхнув ленивую медлительность, они кидались на лакомство резкими выпадами, и в тишине комнаты звучало забавное хлюпанье, когда их треугольные носы «клевали» корм, разрывая водяную плёнку.

Покачав головой, Кьёр посмотрела через полку, служившую стеной-перегородкой. По ту сторону была спальня Хедегора. Аккуратно застеленная кровать. Жемчужно-серое атласное покрывало с едва заметным геометрическим узором. Над кроватью в деревянной раме, защищённая стеклом – старинная морская карта. У стены – тёмно-коричневый, почти чёрный шкаф, в том же грубоватом стиле тёсанного топором дерева, что и комод, и полка с аквариумом.

Неуловимое, обволакивающее чувство уюта, стиля и та концентрированная аура комфорта, что наполняла квартиру Хедегора, совершенно околдовали Фрэю. Смущённая исподволь прокравшимся желанием остаться, посидеть в мягком кресле, полюбоваться рыбами, погладить босыми ступнями пушистый ковёр и обследовать гнёздышко соседа подробнее, Кьёр заставила себя уйти.

После того как она побывала в квартире Лиама, образ соседа снова поплыл перед внутренним взором и пониманием Фрэи. Затворник, но не берложный зверь; одевается просто, но бесспорно обладает вкусом, о чём говорит выбор вещей, которыми он окружил себя; странный, иногда даже пугающий, но безупречно вежливый и… недосягаемый. Словно обитатель другой вселенной или человек, стоящий на совершенно иной социальной ступени, чем студентка, едва сводящая концы с концами. Вряд ли Хедегор живёт в этой дорогущей квартире, как Фрэя – лишь благодаря тому, что добрый друг разрешил.

Ей снова вспомнился почерк Лиама. В средней общеобразовательной школе ребёнку так руку не поставят. Очень вряд ли. Не даром идеальная вязь символов не давала Фрэе покоя – она словно бы приоткрывала истинную глубину пропасти, разделявшей Лиама Хедегора и простых смертных. Он и в самом деле мог быть потомком некоего аристократического семейства старой Дании, который проживает остатки родового капитала и изживает сотворённые близкородственными браками гены.

Кто отмеряет человеку счастье и беду, кто уравновешивает их? Один считает медяки и всю жизнь мечтает хоть раз потратить деньги без счёта. Другой не считает – берёт своё и чужое звонкой монетой, но рано или поздно останавливается в бессилии перед единственно необходимым ему, но не имеющим цены.

Месяц подходил к концу. За время отсутствия соседа Фрэя побывала в его квартире множество раз. Она видела стойку для переливания, видела медицинский холодильник где хранились капсулы по меньшей мере трёх разных препаратов для инъекций. Хедегор болел. Чем, она по названиям лекарств не поняла, но насколько серьёзно – было ясно по одному их количеству и разнообразию. Хотел бы он купить себе здоровье? Наверняка. Но не мог. У «здоровья для Лиама Хедегора» не было цены.

* * *

Лиам принял свой чемодан из рук таксиста, передал ему деньги и прошёл к дому. В окнах Фрэи горел яркий свет, лёгкие белые занавески совсем не приглушали его. Улыбнувшись неизвестно чему, Хедегор отпер дверь и вошёл. Парадная встретила знакомым запахом старого лакированного дерева и пыли. Едва заметный, в воздухе ощущался аромат лаванды. Это хозяйка дома разложила новые саше в нишах смотровых окошек между этажами. Когда Лиам уезжал, парадная благоухала гвоздикой и розой. Поднявшись к себе, он занёс вещи в гостиную и отметил раздвинутые, собранные лентами шторы. Значит, Фрэя приходила. Он никогда не пользовался подхватами, а Кьёр, похоже, весь месяц окна не занавешивала – на полу по всей ширине подоконников была заметна нетронутая поволока пыли. Скалярии плавали в немного помутневшей воде, но чувствовали себя, по-видимому, хорошо.

– Закормила вас сердобольная студентка. Выпрашивали небось. Молчите, надменные? – рыбы лениво шевелили плавниками, совсем не реагируя на постукивания пальцем в стенку аквариума. – Что ж. Вот устрою вам чистку окружающей среды, посмотрю, как вы засуетитесь.

Устало опустившись на диван, Лиам расстегнул узкий жилет и откинул голову на подушки. Трёхчасовой перелёт утомил. Даже сырая прохлада датской весны, сменившая жару итальянского побережья, не придала сил. Наоборот, вогнала в сонливость. Прикрыв глаза, Лиам растянул губы в блаженной улыбке. Он дома. Позади терапевтический курс в Бильбао, оказавшийся в прочем не столь утомительным, как Лиам ожидал. Впереди огромная, шаром распирающая грудь надежда.

Он позволил себе поверить – словно в бездну с головой прыгнул! – в действенность операции по пересадке стволовых клеток.

Врачи были убедительны, а Лиаму всё же хотелось поверить. Всегда хотелось, что бы он себе ни говорил. И вот, всё решилось. Его донором станет Агнете. Операция назначена предварительно на июль. Это будут, вероятно, самые длинные два месяца в его жизни. Самые страшные и волнительные. После которых жизнь перевернётся. Каким бы ни был исход операции, изменится всё, ничто не сохранится прежним. Он станет здоров или… перестанет быть. Потому что возвращение к тому, что окажется за спиной после сделанного шага – суть бессмыслица и мука. Если надежда пойдёт прахом, он сделает то, о чём уже давно думал. Ведь никаких причин сдерживать себя не останется.

Лиам открыл глаза. Взгляд сам собой сместился на журналы под стеклом диванного столика. Они лежали не в том порядке, как Лиам их оставил. Не спеша с выводами, он оглядел гостиную, мрачнея по мере того, как в глаза бросались новые детали: сдвинуты книги, чуть иначе повёрнуты рамки с фотографиями родителей и сестры, неплотно задвинут ящик рабочего стола.

Соседка рылась в его вещах.

Скрипнув зубами, Лиам медленно поднялся на ноги и двинулся по комнате, поправляя всё, что было тронуто неосторожной рукой чрезмерно любопытной девицы. Возле стола он остановился, выдвинул ящик, отмечая следы обыска среди письменных принадлежностей. Грубо толкнув его обратно, он дёрнул на себя второй, где лежала паллета с инструментами. Восьмая и пятая кисти чуть сдвинуты, пузырёк с фиксатором стоит перед лаком, хотя должно быть наоборот, со стопки переплётного картона слетела бирка…

– Да твою ж мать! Что ты… – Лиам стиснул челюсти, сдерживая слова.

«Что ты пыталась тут найти, Кьёр? Подтверждение своим навязчивым фантазиям? Свидетельства моей монструозности? Конечно, я ведь чудище в твоих глазах. Значит, если из моей квартиры доносятся крики – это непременно моя жертва орёт. Если на лестнице кровь, то это я кого-то прибил. Ведь только в твоей жизни может случиться банальная фигня вроде разбитого носа, а в буднях альбиноса-затворника такие случайности исключены. Будь я конченным маньяком, но со смазливой физиономией и умением пускать пыль в глаза, бьюсь об заклад, ты млела бы при мысли, что я живу этажом выше, пусть бы я хоть трижды в день марал ступени кровью! Но я же выродок, и на меня так легко клеить ярлыки: одинок, несчастен, завистлив, озлоблен, безумен… Если урод, значит, социопат?»

– Иди ты к чёрту с такими выкладками, Кьёр!

Лиам вылетел из квартиры, намереваясь вернуть себе ключи и сообщить недоделанному сыщику в юбке, что добрососедская помощь больше не потребуется. Никогда.

Как слон, протопав по скрипучей лестнице, нарочно создавая больше шума, он встал у «шоколадной» двери, вдавил звонок и почти сразу расслышал шаги, затихшие по ту сторону порога – судя по всему, Фрэя остановилась и теперь смотрела в глазок.

«Сейчас будет три поворота ключа и приоткрытая на ладонь дверь. Может быть даже цепочка появилась?» – прорычал мысленно Хедегор, предвкушая, как прямым вопросом о причинах обыска в своей квартире вгонит девчонку в краску.

Но, не позволив его воображению разогнаться, дверь отворилась на всю ширину, как в первый раз. Взгляд Лиама по привычке скользнул вниз и упёрся в шерстяные носки канареечного цвета, в которые вырядилась Кьёр, точно не ждавшая гостей сегодня. Дикий жёлтый цвет пряжи на миг вынес прочь все мысли, кроме одной: «Как за это можно было заплатить деньги?» Бровь Лиама повело, когда он заметил два помпончика у щиколоток, и голову начала поглощать звенящая пустота.

– Здравствуйте, Лиам. Вы, наверное, за ключом? – спросила Фрэя.

Хедегор поднял глаза на соседку, мгновенно возвратившись к тому градусу кипения, в котором направлялся сюда.

– Добрый вечер, – выдавил он. – Да. Прошу вернуть.

Девушка кивнула и отошла к гардеробу. Лиам видел, как она вынула из ящика сложенный вчетверо листок – записку, оставленную им месяц назад на пороге – наклонила его над ладонью, поймав выскользнувший оттуда ключ, и вернула листок в ящик.

Принимая ключ, он хотел было спросить, зачем она хранит эту почеркушку, но промолчал. Фрэя сбивчиво поинтересовалась, как прошла поездка. Всё ещё злой, он ответил что-то односложное, въедливо рассматривая Кьёр, ловя её взгляд, отыскивая в нём тени вины, страха, неприязни или отвращения. Но видел только болезненно румяные щёки и широко открытые глаза. Если бы не знал, как она к нему относится, он предположил бы смущение, но он-то знал.

– У вас температура?

– А? Что? – Фрэя растерянно хлопала ресницами и таращилась на него, как крестьяне на Лазаря.

– Ваше лицо горит.

Кьёр потупилась и покраснела ещё сильнее, забормотав что-то о письмах. Лиам прищурился, не веря очевидному. Раздражение медленно отступало, пока он наблюдал за соседкой. Фрэя отошла к тому старинному буфету за поворотом коридора, где с боем отыскала соль в первую их встречу. И Лиам снова смотрел на неё через зеркало, вспоминая весь путь, проделанный его взглядом в тот раз. Сегодня на ней не было тонких пижамных штанов и растянутой футболки – были чокнутые жёлтые носки, колготы и длинный просторный свитер до колена. А ещё пунцовые щёки и бегающий взгляд.

«Вот это номер. Кто-то помер. В лесу пугающе большой», – подумалось Лиаму.

Фрэя вернулась к нему, держа в руке полдюжины конвертов.

– Ваша почта, – пояснила она, протягивая письма.

Хедегор принял пачку и начал неторопливо просматривать адреса. Ему было чихать, от кого что пришло – он просто тянул время, желая разобраться с тем, что видел в обращённом на себя взгляде Кьёр. Она терпеливо молчала, пока Лиам, притворяясь, будто читает, закладывал верхний конверт за нижний. На третьем письме он, подняв глаза на Фрэю, как и рассчитывал, застал её врасплох. Девушка сморгнула и принялась суматошно искать что-нибудь, кроме лица Хедегора, за что можно было бы зацепиться взглядом. Лиам сжалился, не став доводить паузу до отметки «неловкая».

– Благодарю. За почту и за то, что не бросили рыбок, – произнёс он и добавил, уже отступая к лестнице: – Примите всё же парацетамол. У вас жар.

Фрэя выдохнула:

– Спокойной ночи, – и затворила дверь.

– Вам тоже, – задумчиво шепнул Лиам, поднимаясь к себе.

* * *

Инге закончила двухнедельную практику в Германии и наконец вернулась в Копенгаген. Едва она перевела дыхание, Фрэя, изнывавшая от потребности выговориться, выволокла подругу на посиделки в кафе и обрушила на неё гору новостей. Инге уже четверть часа слушала, молча потягивая через трубочку латте с мороженным, а Кьёр всё говорила.

– Он, кажется, понял, что я порылась в его вещах. Я просто не удержалась. Не знаю, как объяснить. В его квартире я чувствую себя Алисой в кроличьей норе. Чем больше узнаю о нём, тем сильнее меня затягивает, тем сильнее хочется сделать шаг дальше. И ещё один, и ещё…

– Не разгоняйся, – коротко вставила Сёренсен и, подозвав официанта, заказала второй латте.

– Куда уж там. Я безнадёжный тормоз. Когда он пришёл за ключами, меня переклинило, что говорится, намертво. Во-первых, я не ожидала, что он будет таким разозлённым. Чуть не искрил… Нет, он точно понял, что рылась. Вот же чёрт, – Фрэя, закрыв лицо ладонями, сокрушённо выдохнула. – Во-вторых, он был совсем не таким, как мне запомнилось. Знаешь, эти невнятные футболки-пижамки-шлёпки, раздражение на коже. Ничего подобного. Одет с иголочки, весь белый, холёный. Я, мягко говоря, опешила.

– Грубо говоря, залилась слюнями?

– Уф, Инге. При чём тут слюни?

– Ну да. Ни при чём, конечно. Молчу.

Официант принёс кофе. Спросил, не желает ли Фрэя заказать что-нибудь, но получил вялый отказ и удалился. Кьёр молчала, приуныв от слов подруги, замечания которой неизменно били в яблочко. Отпираться смысла не было. Сдавшись, Фрэя пробормотала:

– Да, Инге. Я влипла. Ещё до того, как он вернулся. Я, блин, влюбилась в его квартиру, в его рыб, в его почерк. А потом явился он сам – в блеске, надменный, разгневанный. Поиронизировал над моей раскрасневшейся моськой: «У вас жар, примите таблетку», – и ушёл.

– Даже «спасибо» не сказал? – хмыкнула Инге.

– Это же Лиам. Сказал, конечно.

Фрэя умолкла, глядя на Сёренсен. Та невозмутимо сняла ложкой пенную шапочку с кофе, отправила в рот, прикрыв глаза от удовольствия, и мурлыкнула:

– Мой выход?

Кьёр пожала плечами. Не напрашиваясь и не отрицая.

– Ну, что я могу сказать? Кто-то перепутал жизнь с американскими горками. Сначала одна крайность, потом другая. Месяц назад ты сбежала от «страшного соседа» к мудрой, всегда приходящей на помощь подруге. А побывав в логове чудовища, с какого-то рожна перевела дракона в категорию принцев. Женская последовательность?

– Ещё ты давай, поиздевайся.

– Я не издеваюсь, Фрэя. Я здраво мыслю. Ты слишком скора в суждениях, когда речь заходит о Хедегоре. Уж не знаю, чем он тебя так зацепил, но тебе снесло крышу чуть ли не с первой вашей встречи. И крыша твоя мотается теперь на последнем гвозде, куда ветер подует. Сядь, успокойся, верни себе голову… А когда справишься с этой задачей, тебе уже не будут нужны мои советы.

Фрэя, вздохнув, неуверенно улыбнулась. Инге одарила её долгим взглядом, фыркнула и хлопнула ладонью по столу:

– Теперь ты развешивай уши. Я поведаю тебе о своей исключительно познавательной практике в частной клинике для тронутых немцев.

* * *

Среди писем, принятых соседкой, оказалась повестка – вызов на допрос в связи с исчезновением Оливера Ольсена. Агнете предупредила, что Лиама хотят привлечь к делу, как свидетеля, чтобы максимально точно восстановить по времени и контактам вечер Ольсена. Фактически, от Хедегора требовалась только подпись под документом, подтверждающим состоявшийся между ним и доктором телефонный разговор. И ради этой мелочи ему пришлось ехать в полицейское управление. Он сразу предупредил, что выезжает только после заката, но это ничего не изменило. Следователь – герр Хольст – сказал, что Хедегор должен явиться лично.

Лиам думал, допрос пройдёт в обычном кабинете и не займёт много времени. Но когда его завели в комнату с зеркалом на одной из голых стен и усадили за стол посреди пустого помещения, Хедегор напрягся. Нервное возбуждение заворочалось тошнотворным комом в горле. Лиам не мог ни справиться с ним, ни объяснить его причину. Оно не улеглось даже, когда вошёл следователь и объяснил, с чем связана строгость обстановки. Оказывается, дело об исчезновении доктора из-за некоторых деталей объединили с другим расследованием, к которому подключена региональная прокуратура, и, как того требует протокол, за допросом будут наблюдать представители нескольких ведомств.

Начав с установления личности свидетеля и его связи с пострадавшим, Хольст перешёл к деталям. Отвечая, Лиам слово за слово пересказал весь вечер вторника: как проснулся, по телефону договорился о встрече с Оливером, как, поскользнувшись на ступенях, поранился осколками зеркала и потом потратил около полутора часов на то, чтобы остановить кровь и прибрать на лестнице. Когда перезвонил снова – Ольсен уже не брал трубку, и Лиам решил не ехать, потому что плохо себя чувствовал.

– Вы позвонили герру Ольсену после того, как закончили убирать? – лицо следователя ничего не выражало, когда он задал этот вопрос, но Лиам почувствовал подвох и, руководствуясь интуицией, солгал:

– Нет. Как только закончил с перевязкой. Убирал уже потом.

– Во сколько предположительно вы закончили с уборкой?

– Трудно сказать. Около восьми вечера, думаю.

– На следующий день к вам приходили участковые.

– Да. Мою соседку встревожил вид пролитой крови, полагаю.

– Это была ваша кровь?

Лиам закашлялся, чтобы сдержать неуместный сейчас смех, и честно ответил:

– Не только.

Брови следователя сдвинулись к переносице, но Хедегор уже пояснил:

– Моя и донорские эритроциты.

– Почему у вас дома хранились компоненты крови? Они должны храниться в учреждениях, где проводится переливание.

– Я не буду отвечать на вопрос, не относящийся к делу.

Хольст поджал губы, делая запись в протоколе, и скупо проговорил:

– Вы в своём праве.

Просмотрев несколько страниц из папки, лежавшей перед ним на столе, следователь, не глядя на собеседника, отметил:

– Фрекен Кьёр часто обращается в полицию с жалобами на вас. Дважды в месяц, в среднем.

– Это трудности фрекен Кьёр. Не мои. Вы ведь уже прочли, чем закончились оба вызова.

– Создаётся впечатление, что ваша соседка чем-то встревожена.

– Это вопрос ко мне?

– Возможно, вам есть, что сказать.

– Нет. Нечего.

Лиам старательно удерживал ровный тон. Оставалось надеяться, что выражение лица соответствует голосу.

Герр Хольст протянул Хедегору протокол допроса.

– Прочтите, пожалуйста. Если желаете что-то добавить, можете использовать вот это поле, – он указал на разлинованную страницу в конце документа. – Когда закончите, поставьте подпись.

Быстро пробежав глазами перечень вопросов и свои ответы на них, Лиам расписался и вернул протокол следователю.

– Это всё?

– Да. Если вы нам понадобитесь, мы свяжемся с вами.

– Благодарю, – Лиам поднялся из-за стола. – Хорошего вечера.

Герр Хольст кивнул, тоже поднимаясь, и проводил Хедегора до двери.

Сев в машину, Лиам пристегнулся и положил руки на руль. Пальцы дрожали. Ещё бы. Этот Хольст с разбегу ударил по больному месту, будто знал, куда метить. «Вашу соседку что-то тревожит. Не подскажете, что бы это могло быть?»

– Может, мне удавиться, чтобы её не расстраивать? – прошипел Хедегор, нарочно распаляя злость, которая лишь вяло шевельнулась и снова утихла. Нет, всё же стоило признать – дрожь, ползущую по телу, вызвала не досада, а страх. Это он вился сейчас холодным ручьём между лопаток.

Лиам пожевал онемевшие губы, чтобы вернуть им чувствительность. Он никогда бы не подумал, что дача свидетельских показаний сможет настолько его взволновать. Наверное, всё дело в гнетущей атмосфере допросной комнаты, переступив порог которой, заведомо чувствуешь себя в чём-то виновным.

Передёрнув плечами, он завёл мотор и нажал кнопку режима кабрио. Крыша плавно убралась в багажник, и Хедегор запрокинул голову, глядя в небо. Звёзд было не рассмотреть за маревом неоновых вывесок и фонарей. Впрочем, как всегда, в большом городе. Приняв решение, Лиам отъехал от здания полиции и, набирая скорость, помчал по искрящему огнями ночному Копенгагену на юг, через канал, мимо Королевского гольф-клуба и слегка чокнутых новостроек Эрестада [14] туда, где раскинулись нетронутые равнины бывшего военного полигона.

Хедегор совсем немного углубился в пустоши Кальвебод-Фэллед, а свет города уже отступил. Не став забираться в самую даль, Лиам заглушил мотор и выключил фары. Обочину дороги скрыл мягкий бархат темноты. На севере, востоке и западе ещё виднелись огоньки далёких домов, с юга же в спину дышала ночь. А над головой застыл щедро усеянный звёздами небесный купол.

Глядя вверх, Лиам обводил пальцем значок на руле и вспоминал, как при покупке автомобиля умилялся романтическим названием модели – Хонда «Дель Соль». Солнечная машинка. Когда-то этот оксюморон – альбинос, нетерпящий солнечного света, обладает «солнечной» хондой – казался перчаткой, брошенной в лицо судьбе, дерзким пари на удачу. В двадцать лет Хедегор ещё умел заигрывать с символами и находить в их сочетании тайные смыслы. Теперь разучился. Разучился видеть стакан наполовину полным, верить людям, приходящим с дарами, зарёкся доверять своё будущее хрупким надеждам.

Эта упорная борьба с надеждами, которые нет-нет проникали в сердце, будто воры, и, покидая его, выносили по немеющему от боли кусочку, длилась слишком долго. Вымотанный ею почти до предела, Лиам сдал первый бастион, согласившись на операцию. Когда же он думал о Фрэе Кьёр, то понимал, что готов сдать второй, поверив увиденному в её глазах. Вот так – жалко, беспомощно – приползти на свет её окон ради тепла мимолётной симпатии. За малую подачку, словно оголодавший пёс, прильнуть к ноге. Забыть все недоразумения, гадливые и испуганные взгляды, звонки в полицию – за горящее румянцем смущение и расширенные неподдельным волнением зрачки.

От таких мыслей становилось мерзко и горько. Но лгать себе Лиам не умел. Он знал, что придёт, если Фрэя поманит пальцем. И знал, что сам не сделает ничего, чтобы добиться её, если она останется безразлична. Уже потому только, что понятия не имел, как добиваются взаимности. Он всегда платил женщинам, принимающим деньги, и получал секс. Он доподлинно знал, что невозможно, заплатив, получить любовь.

Осознавать почти случившееся крушение этой второй «крепости» Лиаму было особенно тяжело. Потому что при следующей встрече Фрэя вполне могла не показать ни тени тех эмоций, которые, единожды промелькнув на её лице, уже встряхнули мир Хедегора. И это будет означать, что ничего не изменилось в жалком существовании затворника, кроме того, что ещё один клочок души, остыв, умер в коготках предательской надежды, скрывшейся из виду.

Когда от холода заледенели пальцы, Лиам решил, что вечер сентиментальных и бессмысленных размышлений пора заканчивать. Подняв крышу кабриолета, он поиграл газом, прислушиваясь к возбуждающему рычанию двигателя, и рванул с места, не жалея машину, выжимая обороты до предела перед тем, как переключаться. Душа требовала скорости. Срочно. Сейчас.

* * *

Инге предупредила Фрэю ещё перед лекциями, что хочет поговорить, но встретиться подругам удалось только под вечер по окончании последней пары. Девушки пристроились в безлюдном вестибюле на скамейке между автоматом с напитками и автоматом с едой. Инге купила пару круассанов, Фрэя взяла кофе. Из-за дверей лекционного зала доносился голос незнакомого профессора. В молчании поели. Сёренсен не спешила начинать, Фрэя не торопила.

– Вчера на Йенса напали скинхэды, – коротко сообщила Инге и отпила из стаканчика.

Фрэя, опешив, уставилась на подругу. Йенс – это был парень-фотограф, который вёл ту фотосессию на закрытой текстильной фабрике. Бледнокожий и светлоглазый, чистый скандинав, родом из Копенгагена. Чем такой мог спровоцировать неонацистов, она и представить не могла.

– Избили и вырезали пентаграмму на лбу.

– Что?! – Кьёр поперхнулась и торопливо глотнула кофе, чтобы остановить кашель.

– Погоди ужасаться. Это только следствие. А вот какие причины, – Инге достала смартфон, отыскала на нём что-то и протянула Фрэе.

Едва взглянув, та зажмурилась и перевернула телефон экраном вниз. Под веками вспыхивали и гасли фрагменты увиденной фотографии: вспоротый живот, чёрная каша сгнивших внутренностей, тёмная, словно из дубильни, кожа и очертания тазовых костей под нею.

– Что это, Инге? – скуксившись, проныла она.

– Труп. Знаки видела?

– Какие ещё знаки? Ты издеваешься?

– На груди и лице – оккультные символы.

Фрэя молчала, сглатывая набегающую слюну. Кофе и круассан явственно просились наружу.

– Там ещё вторая фотография, но, я так понимаю, ты не будешь смотреть, – Сёренсен, забрав телефон, включила блокировку экрана. – Помнишь сводки о людях, пропадающих в Христиании? Началось в марте, длится до сих пор. Вот это – первые два человека из списка. Полиция нашла тела на свалке в одном из контейнеров. Мусоровоз туда не заезжает из-за запрета на транспорт, и баки раз в три-четыре месяца сами жители выкатывают на границу, откуда их уже забирают городские мусорщики. Вот, две недели назад и выкатили.

– Откуда у тебя фотографии?

– Мой дядя – заместитель комиссара. Вчера мы с отцом навестили его на работе, и он показал нам дело, – Инге села так, чтобы смотреть прямо на Фрэю. – Если на телах обнаруживают символы, убийство относят к ритуальным. Хотя гексаграмма и несколько разных крестов на одной жертве – это ахинея. Сразу понятно, что никакого сатанинского обряда над телами не проводили, а просто собрали все «страшные картинки» в кучу. Только для полиции это мало что меняет. Среди кого в первую очередь искать маньяка, который дрочит на дьявольскую символику?

– Среди фриков.

– Среди них, конечно. Готы, сатанисты, фанаты разных крезанутых групп вроде Cradle of Filth – все попали под раздачу. «Чёрную скалу» и ещё с десяток похожих клубов временно закрыли, взяли на карандаш завсегдатаев, – Инге замолчала, уставившись на круассан в своих руках, почти растерзанный ею за время рассказа. Со вздохом отложив хлебные останки на салфетку, она отвернулась и продолжила, глядя прямо перед собой. – Дядя нарочно позвал нас с папой. Он предупредил, что для ребят, увлекающихся субкультурами, смежными со всякой, как он выразился «чернухой», грядут тяжёлые времена. Полиция пока не сделала официального заявления о ритуальных убийствах, но слухи и всякие жёлтые статейки уже попёрли. Быть мною, подруга, нынче опасно, – Инге нервно рассмеялась и умолкла.

– Что ты думаешь делать? – осторожно спросила Фрэя, глядя с сочувствием.

– А что мне делать? Умыть лицо и заплести косички, – губы Сёренсен презрительно изогнулись. – Слиться с фоном, забить на друзей… Эмма заявила, что пусть ей хоть клеймо на лоб поставят, хоть кол в грудь вобьют, она станется леди Мэнсон всем назло. Вот может же, а? А я не могу. Родители напуганы, я сама в прострации после того, как Йенса подловили. Легко быть смелым, когда солнышко светит и травка зелёная, – Инге тряхнула чёрными волосами. – Да и что такого? Просто снять костюмчик фрика. Сойду за свою – и никому в голову не придёт плюнуть мне в спину. Жить просто, когда можешь перестать быть уродом по щелчку пальцев.

Фрэя слушала эти бравурные заявления и чувствовала, как нарастает в груди что-то щемящее, ноющее. Инге, сильная и честная со всем миром, сейчас сидела и лгала: Фрэе, себе, завтрашнему дню. Осуждать её не было сил, но и слова поддержки почему-то не укладывались на язык.

* * *

По возвращении домой, Фрэю всё ещё преследовал этот разговор. Она сидела за книгой, пытаясь сосредоточиться на материале, когда раздался телефонный звонок. Незнакомый мужчина представился, как следователь полиции Эйнар Хольст, и попросил пару минут времени. Он задал несколько вопросов о последнем разе, когда Фрэя вызвала патрульных. Интересовался временем её возвращения домой, количеством крови на ступенях, поведением и внешним видом герра Хедегора, за которым фрекен Кьёр, по её словам, следила в глазок, пока он убирал площадку перед дверью. Не понимая, зачем, Фрэя отвечала уклончиво. Нет, она не помнит точно, в котором часу всё это произошло – наверное, около восьми вечера. Нет, крови было не так уж и много, как ей показалось в первые мгновения. Сосед выглядел, как обычно.

Распрощавшись с герром Хольстом, Фрэя крепко зажмурилась и потрясла головой, избавляясь от наваждения. Она только что изо всех сил выгораживала Лиама. Кто бы ей сказал в тот самый вечер, когда она сбежала к Инге, что так будет? Её суждения о соседе, и впрямь, менялись слишком быстро и кардинально. Как бы не пришлось пожалеть о том, что встала сегодня на его сторону.

Фрэя отложила телефон на стол и, прихватив учебник, перебралась на своё любимое местечко – широкий подоконник, застеленный пледом.

Мысли окончательно свернули к Хедегору, потекли, обволакивая. Когда увидела его пару дней назад на пороге, Фрэя подумала, что Лиам очень изменился, но сейчас поняла, что он лишь снова стал таким, каким был в их первую встречу: ослепительно белым. Исчезла сыпь, дёрганые движения стали плавными и, самое главное – пугающе неподвижный взгляд сменился живым, в нём снова можно было различить эмоции. Такой Лиам нравился ей. Гораздо сильнее, чем хотелось бы. Даже странная хворь, которой он мучился, не отпугивала Фрэю. Она не испытывала по отношению к Хедегору ни тени брезгливости или отторжения, с которыми часто взирают здоровые люди на хронически больных. Может, дело было в том, что, переступив границу личного пространства Лиама, она невольно оказалась сопричастна его миру и не чувствовала себя больше «по другую сторону».

За окнами смеркалось. Небо серое, с тяжёлой зеленью в низких облаках, похожей на отсветы неоновых огней, давило на город. Фрэя открыла книгу. Слов было уже не разобрать из-за темноты. Едва подумав о том, чтобы встать и зажечь свет, Кьёр замерла, глядя на улицу. Из дома вышел Лиам и зашагал, как всегда, вдоль набережной, в сторону Кристиансхавн. Она проводила его взглядом, пока он не скрылся из виду, и ещё несколько минут сидела, представляя себе его путь: мимо биржи до моста, на остров, там к церкви Спасителя и на Пушер-стрит…

– Чёрт. Понесло, – шепнула в темноту, поняв, что вспоминает прогулки по Христиании с Нильсом. Это с ним они начинали променад с «улицы толкачей», где Соммер запасался травкой, а потом шли покорять крыши Копенгагена, пожирали взглядами небо, глотали ветер, угадывая запахи, занимались любовью. Всё было так просто и естественно, пока не стало сложно и безобразно.

Фрэя, подтянув колени к подбородку, обхватила их руками и закрыла глаза.

Кто у Лиама там, куда он ходит после заката? Работа? Друзья? Подруга? Фрэя вспомнила девицу, заявившуюся к Хедегору. Если у мужчины есть женщина, вряд ли он станет пользоваться услугами шлюхи. Так? Наверное, так. Значит, у него нет подруги? Наверное, нет. Фрэя попыталась представить себе его друзей, но не смогла. Если они и были, то нарочно или по странному стечению обстоятельств навещали Хедегора исключительно во время отсутствия соседки. Или не навещали вовсе. Или их попросту не существовало. Если так, то Лиам был самым одиноким человеком, какого Фрэе доводилось встречать.

Вздохнув, Кьёр спрыгнула с подоконника, задёрнула шторы и включила свет. Душа требовала какао. Срочно. Сейчас.

* * *

Лиам поднимался по лестнице вслед за дедом и украдкой касался пальцами светлых пятен на потемневших от времени обоях. Пустые проплешины, оставшиеся от часов, напоминали старые шрамы. Как следы ушедшего безвозвратно времени. Как лоскуты памяти, которые разметала буря, стерев с них рисунок. Пока часы висели на своих местах, они, словно канаты, тянулись к дням из прошлого. А теперь, когда кто-то обрубил эти канаты одним махом, Лиам опасался, как бы корабль Торстена Фрэйма не понесло прочь от берега, в неверную мглу туманных морей забвения. Коллекция, выпестованная дедом за четверть века, была его якорем в одиночестве старости. Бурная общественная деятельность являлась лишь следствием существования этого якоря. Лиам не знал, есть ли у Торстена другие якоря поменьше, способные удержать его от безвольного мотания по волнам угасающей жизни.

– Поездка пошла тебе на пользу, – Тор, улыбаясь, обернулся в дверях гостиной и приглашающе махнул рукой.

– Родители тоже так считают, – пожал плечами Хедегор.

– А ты?

– И я, – признался Лиам.

Он больше не мог игнорировать странное тёплое чувство, которое все смелее ворочалось, набухало, росло в его груди, иногда отбирая дыхание, сбивая ритм сердца. Надежда на счастливый исход.

Он сел в кресло, наблюдая за Торстеном. Тот ушёл на кухню и вернулся, неся два пакета зернового кофе.

– Я подготовился, – рассмеялся он, протягивая их Лиаму. – Выбирай.

Ткнув в один, полностью доверяя вкусу деда, Хедегор откинулся на спинку и повернул голову так, чтобы касаться щекой белого меха шкуры, брошенной на кресло. Закрыв глаза, он прислушался к звукам, доносившимся с кухни. Прожужжала кофемолка. Пару раз что-то звякнуло, и наступившую затем тишину заполнило едва слышное поскрёбывание. Лиам вспомнил латунную ложку с длинной ручкой – это был её звук. Торстен варил кофе по старинке, в турках. Сам Лиам так и не научился этой премудрости. Под его присмотром кофе подгорал, на зубах скрипели не осевшие частички, и вообще получалась жуткая муть, а не напиток. В представлении Лиама умение варить кофе было сродни колдовскому дару. С человеком, одарённым в этом смысле, Хедегор даже готов был жить под одной крышей до старости. Ради одного умопомрачительного аромата по утрам.

Почувствовав на себе взгляд, Лиам открыл глаза. Торстен стоял в дверях кухни с двумя чашками в руках и смотрел на него с очень странным выражением. Лиам сказал бы с отеческим: тёплым, задумчивым и… печальным? – если бы отец хоть иногда смотрел на него так.

Улыбнувшись, дед подошёл, отдал одну чашку Лиаму и сел на диванчик.

– Так, значит, операции быть? – спросил он, отпив кофе.

Хедегор кивнул и пробормотал:

– Надоело бегать. И откладывать некуда. После сорока увеличивается риск осложнений, да и к чему она мне в сорок?

– В смысле? – Торстен поперхнулся. – Ты на пятом десятке умирать вздумал что ли?

– Эм-м…

Разговор свернул не туда, куда Лиаму хотелось бы углубляться. Поняв, что не знает, как мягко вывернуть с зыбкой территории, и представив себе со стороны свои жалкие потуги спасти ситуацию, Хедегор неожиданно рассмеялся.

– Давай о чём-нибудь не столь отдалённом поговорим, – предложил он. – Ты не думаешь переехать?

Торстен повёл бровями.

– С чего бы?

– Слишком близко к Христиании. Тебе успели дом вынести. Ещё и люди тут пропадают.

– Уже находятся. Правда, в виде трупов, – Торстен явно забавлялся, сгущая краски и без того дрянной ситуации.

Хедегор вопросительно уставился на деда.

– Полиция пока молчит, но птички на хвостах успели многое разнести. Нашли первых пропавших. Распотрошёнными и обрисованными какой-то сатанинской чепухой.

Лиам молчал, переваривая новости. Не об этом ли деле говорил Хольст? Если всех, пропавших с начала весны, станут находить в таком виде, то придётся подключать что-то посерьёзней региональной прокуратуры.

– И тебе всё ещё кажется хорошей идеей оставаться тут? Поживи у моих пока, а я буду присматривать за домом.

– Мне нечего опасаться. Я слишком стар. В отличие от тебя.

– Ну только вот этого не надо, – Лиам укоризненно посмотрел на Тора. – «Смерть не за горами, пожил, нечего бояться».

– Я не про то, парень. Среди пропавших нет стариков. Все молодые. Несомненно, здоровые. Те двое, которых нашли – выпотрошенные, – Торстен умолк и повёл рукой, предлагая Лиаму сделать вывод.

– Их… разбирают на органы? – произнёс Хедегор, сам себе не веря.

Торстен дёрнул губой, как бы говоря: посуди сам.

– Намалёванные пентаграммы, имена дьяволов и прочая муть – я уверен – предназначена для отвода глаз. Но моя личная птичка чирикнула, что органы у этих ребят были удалены с хирургической точностью, вероятно, профессиональным инструментом, а в химическом составе сохранившихся жидкостей обнаружили мидазолам. Анестетик для кратковременных операций.

Лиам не знал, что сказать, поэтому просто продолжил пить кофе. В голове родилась дурацкая мысль.

– У нас с тобой иммунитет, старик.

Торстен вскинул брови, ожидая пояснения.

– Ты – стар, я – болен.

Фрэйм покачал головой и, приподняв чашку, спросил:

– Повторим?

– Давай.

* * *

Проснувшись под вечер, Лиам по обыкновению открыл окна, чтобы проветрить, а сам отправился на кухню, наколдовывать завтрак. Уже сидя в гостиной с чаем и пролистывая вчерашнюю газету, он расслышал голоса на улице. Говорившие спорили. И Хедегору не было бы до них никакого дела, если бы один из голосов не принадлежал Кьёр. Отложив газету, он подошёл к окну и, привалившись плечом к раме, посмотрел вниз.

Фрэя стояла перед незнакомым парнем, преградившим ей дорогу к двери. В руках она держала коричневый бумажный пакет из супермаркета, сверху в котором красовались оранжевыми боками апельсины и выглядывали упаковки с яркими этикетками. Фрэя что-то сказала, приглушая голос, глядя на незнакомца исподлобья. Негромко ответив ей, он сделал шаг вперёд и протянул руку. Фрэя отступила. Тогда он попытался схватить её за плечо, но Кьёр увернулась.

Лиам чётко расслышал:

– Пропусти.

Парень что-то заговорил, его тон стал грубее, голос громче.

– …ломаешься. Зарвалась. Легла под богатенького, и никто стал не нужен? Я ищу её на окраинах, а она в таком шоколадном райончике прописалась. Кто бы знал, что ты такая ш…

– Ты несёшь бред. Уйди с дороги!

Лиаму совсем не нравилось происходящее, но о том, чтобы вмешаться, он даже думать не хотел. Эти двое явно знают друг друга, и, что бы там между ними ни творилось, оно касается только их. Хедегор понимал, что должен просто закрыть окно и прекратить пялиться на ссору, которая становилась всё безобразнее, но отчего-то не мог заставить себя уйти.

Фрэя, отчаявшись вразумить хамоватого знакомого, отвернулась и двинулась прочь. Но тот дёрнулся следом, схватил девушку за локоть и рванул к себе. Пакет выскользнул из рук Фрэи, апельсины покатились по земле.

Взгляд Лиама метнулся к прохожим – те переходили на сторону канала, минуя участок улицы, где развернулась неприятная сцена. Какая-то парочка малолетних поганцев приостановилась на безопасном расстоянии, и один из них поднял смартфон – начал записывать видео для своего поганского канала на YouTube.

Хедегор скрипнул зубами. Нет, он не пойдёт.

Парень, развернув Фрэю к себе, полез с намерением поцеловать. Кьёр упиралась и отворачивалась, но у неё не было шансов. Судя по задушенному мычанию, этому уроду удалось осуществить своё желание.

Кулаки Лиама бессильно сжались. Даже если пойдёт, что он сможет сделать с этим нахрапистым самцом, не понимающим слов? Но почему никто не поможет ей?! Ни одна скотина! Что же это за город такой ублюдский?

Фрэя вырвалась и плюнула в лицо обидчику, на что он, ни секунды не раздумывая, двинул ей в скулу и, обмякшую, поволок к подъезду.

Лиам отпрянул от окна и выскочил из квартиры, не обратив внимания на запоздалые окрики, донёсшиеся с улицы. Опомнившись уже в парадной, Хедегор остановился у входной двери и едва подумал о том, что вообще собирается делать, как услышал с той стороны:

– Отпирай, сучка. Где ключи?

Ладонь сама легла на ручку и надавила.

Ощущая себя в эти мгновения твёрже скалы, Лиам застыл нос к носу с небритым белобрысым субъектом, оторопело глядевшим на Хедегора водянистыми светло-голубыми глазами. Засранец был ниже. Хорошо. Лиам посмотрел на Фрэю, которую тот прижимал к себе сбоку, и стиснул челюсти ещё сильнее: щека, куда пришёлся удар, уже налилась тёмным, и под глазом скапливалась синева.

– Иди, куда шёл, – отмер мудак, глядя с угрозой.

– Уже на месте.

– Где-то я твою морду видел. И не раз… Чё, – нахальное чмо встряхнуло не до конца пришедшую в себя Фрэю, – твой дружок-кошелёк? И не мерзко с этим бледным червём сношаться?

– У тебя ещё есть возможность уйти, – проскрежетал Лиам. – Воспользуйся.

Парень фыркнул, размахнулся и ударил с такой неожиданной для его комплекции силой, что у Хедегора в голове будто бы грянул колокол. Мир завертелся. Боль быстро затапливала сознание. Уже почти забытый голос гадко нашёптывал за ухом: «Ты не жилец, придурок. Забыл про гемофилию? Дон-Кихот недоделанный». При всём этом перед глазами пульсировало одно единственное мгновение, когда рука ушлёпка поднялась для удара, и на запястье у него мелькнули золотые часы. Этой малой доли секунды Лиаму хватило, чтобы узнать их. Бланпен, купленные Тором в Амстердаме на презентации новых моделей, с особой гравировкой возле заводного винта.

– Вот же сволочь… – прошипел Хедегор, шаря руками по полу. Где-то вдалеке слышался взвинченный истерикой голос Кьёр, но смысл слов ускользал. Ярость от внезапного открытия напрочь спутала мысли, и этот пульсирующий ком в голове рос, пока не разбух до того, что в какой-то миг Лиам перестал осознавать себя.

* * *

Очнулся Хедегор уже в больнице. Едва поняв, где находится, он застонал от разочарования. Больше белых палат он ненавидел только белые палаты с решётками на окнах.

– Привет.

Агнете подошла, поставила стул у кровати и села.

– Привет, – прохрипел Лиам. – Дай водички.

Пока сестра отошла к столику, Лиам нащупал пульт и перевёл кровать в положение «полулёжа». Приняв воду, он с наслаждением выпил и вернул стакан. Агнете минуту смотрела на брата, а потом прикусила губу и покачала головой с таким укором во взгляде, что Лиам не сдержался:

– Ну что?

– Зачем ты полез?

Раздражённо цыкнув, Хедегор отвернул голову.

– Ублюдок ударил её.

– И ты возомнил себя рыцарем? Там уже и без тебя полицию вызвали. Мало ли где кого бьют? Не тебе за них вступаться. Да тебя и не тянуло никогда… Постой-ка, – Агнете недоверчиво окинула Лиама взглядом. – Дело в ней?

Глянув на сестру, Хедегор увидел настолько хитрую мордаху, что ему снова захотелось застонать.

– Что там у вас намечается? Каковы шансы?

– Никаковы, Агни. Теперь, наверное, даже минус никаковы. Я не хочу продолжать, – оборвал он сестру, видя, что она уже открыла рот для следующего вопроса.

– Ну да. Не суйся в мои мужские дела, вредная женщина, – Агнете наморщила нос, насмешничая. – Я не могла не поинтересоваться твоими мотивами, братец. Ведь тобой должно было двигать что-то огромное – вроде локомотива – раз ты решил вмешаться, да ещё и знатно повозил того типа мордой по стене. Ты мне скажи, Тайсон болезный, зачем ты попытался откусить его наркоманское ухо?

Лиам поражённо смотрел на сестру, не понимая, о чём она вообще говорит.

– Что, прости?

– Как рассказала полиции твоя Фрэя…

– Не моя.

– Хорошо. Не твоя Фрэя. В общем, как она сказала, ты встретил их на пороге, когда её бывший парень требовал ключ. Он ударил тебя в лицо. Ты упал. А когда поднялся, то набросился на него. Схватил за шкирку и впечатал носом в стену несколько раз, потом придушил, зажав шею в локте, и укусил за ухо. Тут как раз ввалились полицейские. Ты его отпустил, и, пока на вас обоих надевали наручники, потерял сознание.

Лиам молчал. По спине поднимался холод. Провалы в памяти не означали ничего хорошего.

– Ты… ничего не помнишь?

До Агнете тоже дошло, и Хедегор быстро перевёл тему:

– У него были часы из коллекции деда. Бланпен, 1955-го года. Золотые, с гравировкой «Carpe diem» [15]. Пусть в полиции проверят.

Агнете сразу посерьёзнела. Кивнув, она сказала, что сейчас же позвонит. Едва за ней затворилась дверь, Лиам зажмурился.

«Боже, что за ахинея, оказывается, там творилась. И я в её центре. С ума сойти».

«Идти не так уж далеко», – усмехнулся знакомый голос.

Лиам открыл глаза и осторожно пощупал ноющую скулу.

«Зачем тебе понадобилось его ухо?»

«Хотел пометить вора».

«Какая дальновидность».

«И здравомыслие, заметь», – голос зашёлся смехом.

– Как в старые добрые времена, – вздохнул Лиам и с тоской уставился в наглухо закрытое внешними жалюзи окно.

* * *

Фрэя сидела в кровати, укутавшись в три пледа, и дрожала. На потолке дёргался солнечный зайчик, отражённый от давно подвешенного кем-то на фонарном столбе CD-диска. Сегодня было ветрено, и злополучный диск трепало немилосердно. Солнце, как назло, светило изо всех сил, набивалось до отказа в каждую комнату, будто бы говоря: «Посмотри, какое я огромное, тёплое и радостное! Особенно на фоне тебя – маленькой, замёрзшей и разбитой». Не выдержав, Фрэя встала и задёрнула плотные шторы, которыми почти не пользовалась. Им, конечно, было далеко до тех, что висели у Лиама, но и они справились.

Промаявшись вчера с бессонницей до середины ночи, Фрэя всё же уснула, но её подкинуло в кровати с рассветом, и нервное возбуждение вернулось. Раздрай чувств, сумбур мыслей и головная боль грозились доконать её если не к полудню, то к вечеру – непременно. При одном воспоминании о какао – верном средстве от любых жизненных встрясок – Фрэю начинало тошнить. Звонить Сёренсен тоже не хотелось. Вот так она и сидела с утра, мучаясь приступами истерической лихорадки.

Из вороха свалившихся на неё переживаний она даже не могла выделить самое стенодробительное.

Нильс поджидал её у дома. Начал он с пряников. «Куда ты пропала, девочка моя? Я все это время искал тебя. Скучаю-люблю». Но не смотря на горы постеленной соломки, мягко перейти к настоящей причине своего появления у него всё равно не получилось. Оказалось, ему нужно тёплое местечко, где его будут кормить, поить и на сладкое – ему отдаваться. Разумеется, Фрэя завернула умника. И тогда из Нильса попёрло его нутро. Гнилое до сердцевины. Фрэя была готова к вёдрам грязи, которыми он её полил, но рукоприкладства не ожидала.

Ещё меньше она ожидала увидеть на пороге Лиама. Господи, да он пришёл её защищать! И ведь защитил. Но от воспоминаний о том, как он это сделал, Фрэе становилось дурно. Утончённый, аристократичный и воспитанный до мозга костей Хедегор вколачивал голову Нильса в стену с такой яростью и садистским удовольствием, что у окончательно пришедшей в себя к тому времени Фрэи волосы на загривке встали дыбом. А последний эпизод, когда Лиам схватил зубами ухо этого конченного придурка и потянул, совершенно серьёзно намереваясь откусить, Кьёр вовсе не могла объяснить себе. Это было безумное безумие! Чертовщина какая-то.

Позже Фрэя вспомнила фразу Нильса о том, что он видел Лиама «и не раз», и безудержные мысли её пошли по другим рельсам. Где Нильс мог видеть Хедегора? Где бывает «и не раз» сам Хедегор? Ответ прямо-таки напрашивался. В Христиании. Выходит, она была не так уж далека от истины, когда представляла себе путь соседа. И зачем же одинокий нелюдимый мужчина, не стеснённый в средствах, прогуливается ночами в Вольный город – пристанище всякой швали и нищебродов? У Кьёр не было ответа. Кроме – удовлетворять свои потребности. Например, в насилии.

Выводы складывались во что-то совсем скверное, и Фрэя оборвала себя. В это время как раз позвонила Инге, спросила, почему Кьёр не пришла на пары. Та наскоро придумала простуду с температурой. Лучше бы прикрылась головной болью, потому что, едва заслышав о тридцати восьми градусах на термометре, Сёренсен заявила, что едет.

Открыв дверь, Фрэя сразу отвела взгляд и, совсем не желая видеть, как вытягивается лицо подруги, отвернулась, уходя на кухню. С порога донёсся невнятный звук – Инге благоразумно сдержала почти слетевшие с губ слова. Кьёр дождалась, пока она разуется и зайдёт. Не оборачиваясь, спросила:

– Кофе сделать?

– М-гм.

Фрея достала две турки и ручную кофемолку.

– Ты тоже будешь? – удивилась Инге. – Я думала, ты его только для меня держишь, какао-душа.

– От какао тошнит.

– Слушай, – голос Сёренсен зазвучал твёрдо. – Я задам только один вопрос. А ты ответишь. Это сосед отличился?

– Он отличился, но не на моём лице. А это – Нильс.

– Теперь мне хочется задать ещё пачку вопросов, – буркнула Инге.

Фрэя вздохнула и в двух фразах обрисовала вчерашний скандал.

– Нас с Нильсом отвезли в участок, а Лиама забрала скорая, – закончила она, и принялась крутить ручку кофемолки.

– Не хочешь навестить Хедегора?

– Не знаю, – выдохнула Фрэя. – Наверное, надо бы, но… не хочу. Да, я не хочу, – она кивнула и, повернувшись спиной к плите, прямо посмотрела на Инге. – Ему нравилось. Бить Нильса.

– Мне бы тоже понравилось бить этого кретина, – Сёренсен вздёрнула бровь.

– Дело не в Соммере. Выглядело так, будто Лиаму приятно было просто бить. У него сорвало все тормоза. Не знаю, чем бы кончилось, не появись полицейские.

– Как у тебя всё сложно, – всплеснула руками Инге. – Пока дракон был в отъезде, ты сочинила себе из него принца. Но вот принц является во плоти, показывает зубы – ради тебя, между прочим – и ты мигом пририсовываешь ему обратно драконью голову.

– Мне прикатить к нему и отдаться прямо на больничной койке теперь?! – Фрэя грохнула кофемолкой по столу и отошла к окну, обхватывая себя за плечи.

Скрипнул стул – Инге встала – и возле плиты началась какая-то возня.

– Сколько сыпать? – деловым тоном осведомилась Сёренсен.

Фрэя, переборов себя, подошла и оттеснила подругу, вынимая из её рук открытую кофемолку и ложку.

– Кофе в этом доме варю я, – отрезала она.

Инге примирительно подняла руки, отступая.

– Всё-всё. Не прекословлю, мастер десятого дана… Но ты всё-таки несправедлива к Лиаму. И психуешь из-за ничего.

– Психую? – Фрэя ощетинилась, но снова пересилила желание поругаться. – Хорошо – психую. Он мне нравится. И он меня пугает. А оттого, что не могу свести страхи на нет и счастливо витать в состоянии «нравится» – я психую.

Инге кивнула, принимая к сведению, и вернулась на своё место за столом.

Отсутствие нравоучений с провокационными выкладками, тишина и умиротворяющий процесс приготовления кофе подействовали – Фрэя успокоилась, и ей стало совестно за резкость. Поставив перед Инге тёплую чашку с идеально сваренным, скрытым светло-коричневой пенкой напитком, Кьёр шепнула:

– Прости.

– Уже, – хмыкнула та и потянула носом аромат, выдыхая с явным наслаждением. – Я была у Йенса. Он передал готовые фотографии. Желаешь взглянуть?

– Конечно.

Фрэя сходила за лэптопом и подсела к Инге, пока та подключала флэш-карту.

– Как он?

– Плохо, – пальцы Инге, касавшиеся тачпада, дрогнули. – У него шрам на лбу в виде пентаграммы. Что думаешь, как он? С порога мне сказал: «Тебе пора сменить стиль, если не хочешь вот такое», – и чёлку в сторону отвёл… А вот и мы. Йенс, как всегда, на высоте.

Фрэя с поникшим энтузиазмом рассматривала фотографии. Если бы не знала, где и как они сняты, решила бы, что это студийные, обработанные крутейшими программами кадры. Интерьеры заброшенной, но вполне себе прозаичной текстильной фабрики было не узнать – она превратилась в потусторонний мир.

Очередной снимок ударил под дых. В бледном, туго спелёнутом чёрной тканью существе, Фрэя узнала себя. Худое тело изогнулось некрасиво, пугающе, а глаза смотрели с таким отчаянием, что у неё запекло под веками.

– Она прекрасна, – констатировала Инге.

Кьёр смолчала, чтобы не обижать подругу, стоявшую за Йенса горой. Ничего ужаснее этой фотографии она не видела. Безжалостный гений словно бы выдернул из тела саму её душу и ткнул в лицо – смотри! К дьяволу такие откровения. Фрэя нажала стрелку, переходя к следующему кадру и прикрыла глаза. Снова она. Скорченная, запутавшаяся, сбитая на землю в тени прядильного станка, от которого тянутся к её телу толстые шерстяные нити. Следующая фотография – гусеница-Кьёр. Следующая – новая поза, новый фон, а чёрная куколка с открытым лицом всё та же.

Их оказалось восемь. Восемь вспышек вытянутой из тела чистой агонии… В тот вечер, когда они отбирали удачные кадры после фотосессии, Фрэя ушла раньше остальных и этого кошмара не увидела. Лучше бы не увидела никогда.

Подогретые картинками, её нервы плавились и шипели. В тело возвращалась дрожь. Инге, ничего не замечая, пролистала альбом до конца и, довольная, скопировала на лэптоп Фрэи всю папку.

– Можно ещё кофе? Ты варишь его, как не варит никто.

– Да, – облегчённо вздохнула Кьёр, поднимаясь.

Она почти успокоилась, колдуя над турками и вспоминая, как папа учил её делать «вкуснейший в мире кофе», когда из-за спины донеслось расстроенное:

– О, нет.

Инге сидела перед компьютером, поставив руку на локоть и прикрыв глаза ладонью.

– Начали пропадать дети, – сдавленно произнесла Сёренсен и захлопнула крышку лэптопа.

Фрэя нахмурилась.

– Это не жёлтая ли пресса трубит?

– Нет, к сожалению. Вчера в газетах напечатали официальное заявление полиции о ритуальных убийствах и о первых обнаруженных жертвах. А сегодня комиссар города сообщил журналистам, что дела трёх пропавших за прошлую неделю детей перевели в региональную прокуратуру, где уже собраны предыдущие двенадцать дел о взрослых. То есть, их объединили.

Инге подняла глаза на Фрэю.

– Не дай бог всех найдут в том же виде…

У Кьёр перехватило дыхание – вспомнился кадр на смартфоне Сёренсен – она отвернулась и выдавила:

– Не надо. Пожалуйста.

В наступившей тишине раздался приглушённый стук входной двери. Через минуту заскрипела деревянная лестница. Фрэя закусила губы, прислушиваясь – Хедегор вернулся.

* * *

Лиама выписали спустя всего сутки после того, как ему прилетело в челюсть. Обколотый лекарствами и витаминами, он вышел за ворота больничного комплекса под руку с Агнете, до сих пор не веря, что всё обошлось в прямом смысле малой кровью. Сестра привезла его домой и пробыла в гостях до одиннадцати. Когда она ушла, Лиам упал на расстеленную кровать, как был – в пижамных штанах и футболке, в которых вчера помчался спасать Кьёр.

Старательно отгоняя от себя воспоминания об эпичном мордобое, Хедегор попытался заместить их какими-нибудь другими образами, но в голову не шло ничего, кроме раскатывающихся по мостовой апельсинов и сдавленного мычания Фрэи в грязный бородатый рот, накрывший её губы. От этой сцены злость перехватывала горло. Какой-то проходимец вот так просто, силой взял то, что для Лиама оставалось и, вероятно, так и останется недосягаемо. Сколько раз он уже приходил к одному и тому же выводу: верить надеждам – гиблое дело. Но вот же, размечтался, дурак, о новой жизни после операции. Нет. Даже начинать не стоило. И не важно, что там привиделось однажды во взгляде Кьёр. Реальность заключалась в том, что чердак у кое-кого поехал и возврату, судя по всему, не подлежал.

Покусать наркомана! Господи…

Лиама начал разбирать смех, прорвавшийся нелепым фырканьем. Хедегор многое бы отдал, чтобы отмотать обратно этот эпизод. Хорошо, что в памяти случился провал на самом интересном – без подробностей было даже лучше.

В тишине вдруг затилинькал квартирный звонок.

Хедегор сел в кровати и подтянул к себе смартфон, валявшийся на одеяле. Без четверти полночь. Поздновато для гостей. И в целом, странно, учитывая, что к нему ни поздно, ни рано, ни вовремя – без предупреждения гости не ходят. Лиам решил, что Агнете вернулась, и, встревоженный, соскочил с кровати.

Мельком посмотрев в глазок, он выпрямился и мотнул головой, подумав грешным делом, что ему чудится. От двери, не дождавшись, отходила Кьёр.

«Пусть идёт», – твёрдо решил Лиам, но пальцы уже повернули ключ.

– Фрэя, – окликнул он.

Девушка вздрогнула и оглянулась.

– Вы не спите…

Хедегор открыл рот, чтобы ответить, но проглотил слова. Под левым глазом соседки красовался лиловый кровоподтёк, а скулу расцветило рябое пятно сине-зелёного оттенка. Смотреть было больно и жалко. Сама Фрэя во все глаза уставилась на Лиама, и он вспомнил, что выглядит куда хуже неё.

– Привет, вождь На'ви, – пробормотала соседка.

Лиам сморгнул и тихо рассмеялся, качая головой.

– Здравствуй, соплеменница. Как ты?

Фрэя пожала плечом.

– Вам досталось сильнее.

– Давай без «вы». Я не настолько стар, – Лиам прищурился и просто объяснил: – У меня гемофилия – любые синяки выглядят страшно.

Из глаз Фрэи мигом пропали искры веселья. Теперь она смотрела обеспокоенно – видно, поняла, чем на самом деле рисковал Хедегор, сунувшись в драку.

– Спасибо, что вступился, – Кьёр опустила глаза. – Я, конечно, предпочла бы, чтоб ты этого не видел, но…

– Перестань, – Лиам оборвал её, не желая возвращаться к тому, что заставило его вмешаться. Он переступил порог и протянул руку, осторожно коснувшись пальцами мягкой щеки. Фрэя, кажется, задержала дыхание, следя за ним слегка округлившимися глазами. – Дай посмотрю.

Вблизи синяк под глазом выглядел настораживающе.

– У меня есть мазь. Одолжить?

Фрэя кивнула.

Хедегор сходил за лекарством, а когда вернулся, увидел соседку уже у себя в коридоре. Она выглядела спокойной и будто бы даже довольной чем-то. Водила пальцами по кованым деталям настенного гардероба, а завидев Лиама, опустила руку, смирно ожидая, что он ей выдаст.

Он протянул мазь с арникой и подшутил:

– Сама разберёшься или показать?

– Сама. Спасибо, – Фрэя улыбнулась и ни с того ни с сего спросила: – Ты художник?

Хедегор сначала растерялся, но потом понял, откуда такие выводы, и помрачнел.

– Нет. Я реставратор.

Кьёр уткнулась взглядом в тюбик с мазью и, краснея на глазах, заговорила:

– Я знаю, ты сразу заметил. Прости, что влезла в твои вещи. Я не удержалась. У тебя дома слишком интересно, чтобы удержаться… Боже мой, что я несу? – прошептала она, заливаясь краской до самых ушей и отворачиваясь.

Лиам не нашёлся, что сказать на неожиданное признание, а чудная студентка уже выпорхнула из квартиры, бросив через плечо:

– Спокойной ночи.

– За-хо-дите ещё, – пробормотал он, глядя на опустевшую лестницу.

Внизу захлопнулась шоколадная дверь, и Хедегор, вздохнув, запер свою.

Только вернувшись в спальню, он задумался, зачем она вообще приходила. Сказать «спасибо»? В полночь?

«Видно, ей не терпелось, а ты такую возможность прогадил», – захихикало над ухом.

Лиам упал на кровать лицом вниз и постарался не обращать внимания на присутствие Второго. Тот молчал, но едва различимый белый шум в затылке означал, что Лиам не один.

«Захотел свои старые таблетки, чтобы заткнуть меня? Какая жалость. Наш новый, такой правильный, доктор тебе их не выпишет. То ли дело Ольсен. Этот готов был затравить тебя до комы, только бы подольше сохранилась видимость успешной терапии без рецидивов. Каков добрячок!»

Хедегор перевернулся на спину, стараясь избавиться от любых мыслей сразу в зародыше, но голос не унимался:

«Таких добрячков об стену башкой надо, лучше всего – превентивно. А то так всю жизнь и проходишь с синей мордой, если будешь пропускать их удары».

В правом плече заныло, пальцы сжались на чьей-то шее. На периферии слуха зародились звуки: удар – крик, удар – хруст, удар – влажный чмок о деревянную панель. Нитка розовой слюны, протянувшаяся от перекошенного рта до блестящего то ли тёмным лаком, то ли красной влагой дерева. Горячий шёпот в ухо: «Откуда часы, падла?» – «Дед подарил». Удар – хруст. Жалкое нытьё, враньё, сопли: «Сем-м-мейные». Удар. Вой далёких сирен, суматоха, подкатывающая ближе, ближе. Времени нет. «З-задуш-шу».

Звонок врывается в тишину, режет тонкую плёнку спокойствия:

«Спускайся, Лиам. Почему не приехал? Мне пришлось нанимать такси».

«Этот колотил тебя, как грушу. А ты даже не понимал, что тебя валяют по полу и пинают ногами. Наоборот – ты просил ещё: табле-е-еточки. И даже платил деньги. Таков твой фетиш? – платить за унижение?

Юбка задрана до пояса, маленькие груди вздрагивают с каждым толчком, лицо отвёрнуто, длинные чёрные волосы елозят по подушке, перевязанные сползшей резинкой с блестящими подвесками в виде сердечек. Маленькие сердечки дёргаются, но не звенят. Они едва слышно перестукиваются – пластмассовые. Продолжать нет ни сил, ни желания.

«Иди».

«Ты уже? Всё было хорошо?»

Без идиотских вопросов, ответы на которые никого не интересуют, квест не считается пройденным.

«Всего доброго. Деньги на столе».

«Тебя попользовали за твои же. А ты и рад. Нет? – Не рад? Ну, что сказать? Реанимация сдохшей радости в перечень услуг не входила. Се ля ви… Да тебя умудряются иметь, даже когда деньги получаешь ты!»

«Лиам, о чём ты думал? Мы носимся с тобой по стольким докторам, покупаем лекарства, выбиваем обследования вне очереди, дрожим над каждой минутой твоей жизни, а ты… Ты ведёшь себя безрассудно!»

«Безрассудно. Пф-ф! Каждый раз, когда ты можешь повести себя, как мужик, ты расстилаешься тряпкой, предлагая вытирать об себя ноги. Каждый раз, когда перед тобой появляется Возможность, ты мямлишь, что это не для тебя. Уж куда тебе – больному, «уродливому» да ещё и тронутому – зажать в своём коридоре девчонку, которая – сама! – к тебе пришла и чуть только в рот не заглядывала. Нет, ты будешь днями мусолить воспоминания о том, как один ублюдок засосал её прямо посреди улицы, наплевав на всех и всё – чего тебе, поиметому своей семьёй, своим доктором и даже случайными шлюхами, делать непозволительно».

Чьи-то твёрдые пальцы сжались на шее – и в лицо ударила стена. Удар – вскрик. Удар – хруст. Удар…

Лиам, не разбирая дороги, помчался в ванную. В голове бурлил тёмно-вишнёвый кисель из лиц и голосов, всё смешалось, сдвинулось, завертелось. В ушах шумело, и Второй рычал, кроя матом весь белый свет.

Хедегор распахнул дверь и споткнулся на пороге – кафель пола был утоплен в густой жиже, похожей на кровь. Тряхнув головой, он посмотрел снова. Так и есть – всё чисто. Но едва он склонился над раковиной, чтобы умыться, наткнулся взглядом на выдранный с мясом клок волос, перевязанный резинкой с сердечками. Хедегора затрясло. Игры воображения переходили все границы.

– Миленько смотрится, – усмехнулся Второй уже из нового зеркала.

– Да отвали же ты наконец!

Лиам шагнул в душ и, дёрнув ручку смесителя до предела на синий, обрушил на себя ледяной поток.

Багровый туман перед глазами начал рассеиваться. Из-за шума воды не стало слышно шума в голове. Только в теле поднимался жар, будто бы в противовес сковывающему мышцы холоду. И снова пластинка закрутилась. Покатились по мостовой апельсины, и белобрысый ублюдок стиснул протестующую Кьёр, отобрав у неё дыхание навязанным поцелуем.

Бить. Бить его до крика, до крови, до хруста!

За Фрэю, за украденные вместе с часами канаты от корабля, за всё запретное для самого Лиама, закрытое под замок его же руками. За недоступные губы, которых так хочется коснуться, раздвинуть своими, нежно оттянуть нижнюю, прикусить верхнюю, провести языком между и ощутить ласковые ладони на своей груди, плечах, руках, осязать горячее тело, которое прижмётся тесно, отчаянно: забери меня!

«Когда она могла увидеть кровь? Ведь у неё стрельба из лука по вторникам. До семи, как минимум. А ты разбил лицо в шесть», – вкрадчиво шепнул Второй, врываясь в милосердную невесомость.

Шквал ледяных струй обрушился на плечи, в один миг выстудив всё нутро. Тёплые губы во власти губ Хедегора, руки на его руках, бёдра, касавшиеся его бёдер – исчезли.

«Отвечу, – продолжил ненавистный голос. – Она пришла чуть раньше восьми, как и должна была. И пряталась за дверью, наблюдая за нами. Она видела. Она поняла».

– Что поняла? – выдавил Лиам, стуча зубами.

«Всё. Всё, чего ты сам пока не понял!» – Второй зашёлся смехом и продолжал хохотать, пока Хедегор злой и замёрзший стаскивал мокрую одежду, а потом стоял под горячей водой, чтобы согреться, шипя от обжигающего до боли потока. Двойник умолк только когда Лиам вернулся в спальню и зарылся под одеяло, накрыв голову подушкой.

* * *

Закрыв дверь, Фрэя привалилась к ней спиной и сползла на пол. От кофе ей всегда сносило крышу, и третья чашка за вечер точно была лишней. Инге ушла, а её слова о несправедливом отношении к соседу пустили корни, расцвели, разбередили совесть, и, сама не поняв, как, Фрэя оказалась у него на пороге, тыча пальцем в звонок.

Увидев Лиама и вообразив их обоих со стороны, она едва удержалась от неуместного смеха: двое помятых, онемевших от вида друг друга с синяками на пол-лица. Неожиданный жест – нежное прикосновение к её щеке – вызвал такой всплеск адреналина, что в сочетании с выпитым кофе, он напрочь снёс всю защиту Фрэи, выстроенную из сомнений, подозрений и высосанных из пальца выводов. Когда Лиам пошёл за мазью, Кьёр буквально потянуло следом – до того захотелось снова зайти в этот коридор, вдохнуть уже ставший привычным запах дерева и травяного чая, к которому теперь примешивался едва заметный горьковатый аромат парфюма. В завершение, как будто мало было того, что она сама прописала себя в гости, язык развязался, и попёрли признания с откровениями. «У тебя слишком интересно, чтобы удержаться…» – Оправдание Года! Молодец. Используй снова при случае.

Злясь на себя и сгорая от стыда, Фрэя спрятала лицо в коленях. Как будто этот страусиный приём мог сгладить или отменить высказанные на эмоциях глупости.

Просидев так несколько минут и немного успокоившись, Кьёр встала и побрела в ванную. Из зеркала на хозяйку посмотрело хмурое отражение с подбитым глазом и прокушенной губой. Когда Нильс ударил – зубы так и клацнули. Стоило подумать о Соммере, как в желудке зашевелился холодный ком. Что если он снова заявится, когда его выпустят через несколько дней? Теперь он знает, где Фрэя живёт. Ничего не мешает ему подкараулить её на подступах к дому, где Лиам при всём желании не услышит, не увидит и не придёт на помощь.

– С чего ты вообще взяла, что он снова бросится тебя спасать? – спросила Кьёр, глядя на себя, кривящую губы в зеркале. – С гемофилией, рискуя здоровьем если не жизнью, побежит вырывать тебя из лап этого или какого другого ублюдка?

«Ну ты и дрянь. Даже не думай.»

Снова втянуть Хедегора в похожую историю было бы верхом свинства. Гораздо честнее – позаботиться о себе самой. Перцовый баллончик в карман, да ещё, может быть, кастет для верности.

– Против одного козла сработало, сгодится и для другого, – пробормотала Фрэя, вспоминая шестого отчима, любившего распускать руки. После драки, выкатившейся на террасу, под взгляды соседей, когда малолетняя, но вконец отчаявшаяся Кьёр колотила домашнего тирана, а он пытался отодрать её от себя, действуя без особой деликатности, ювенальная служба аннулировала удочерение Фрэи. Пятнадцатилетняя дурёха, она тогда повредила себе руку, на которую надела вентиль-ромашку от пожарного крана вместо кастета – больше поранилась сама, чем достала обидчика. Но оно того стоило.

Открыв тюбик с мазью, Кьёр выдавила на палец прозрачную каплю и принялась осторожно растирать. От нижнего века к скуле, на щёку и к подбородку. Вспомнив, как Лиам, явно забавляясь, предложил помочь, она усмехнулась – надо было согласиться. Неужели он и впрямь взялся бы… а она бы позволила?

Фрэя вздрогнула – наверху зашумела вода. Руки опустились. Отражение посмотрело потемневшими глазами, поймав взгляд хозяйки в ловушку. Хедегор принимал душ, а Кьёр стояла и слушала, не мигая и почти не дыша. Улыбка медленно сползла с лица, оставив его беззащитным и оголённым, честным, превратившимся в ответ на не озвученный вопрос.

Вода лилась. Сердце стучало вязко, тяжело, по щекам растекалось мурашками странное онемение. Фрэя коснулась пальцами пересохших губ и провела по ним, придавливая, чтобы вернулась чувствительность. Как так вышло, как получилось внезапно перешагнуть на другую сторону пропасти: от страха – к необходимости быть ближе? Максимально близко. И пусть даже страх шагнул вместе с ней, он больше не затмевал другого гораздо более важного чувства. Чувства, заставлявшего прислушиваться к шагам наверху и угадывать движения, наблюдать в окно и придумывать пути, касаться вещей и впитывать по капле Его мир.

Шум воды прекратился. Фрэя вздохнула, убрала тюбик с мазью в зеркальный шкафчик и вышла. Забравшись в постель, Кьёр уставилась в потолок. Она не слышала ни шагов, ни скрипа кровати, но, когда Лиам лёг, она поняла это и закрыла глаза.

* * *

К середине следующей недели Фрэя вернулась «в свет», появившись на лекциях. Синяк почти сошёл. С Хедегором они больше не пересекались, и ей становилось не по себе от этого молчания в эфире их дома. Она хотела увидеть Лиама и, раз уж за всю неделю встреч на лестнице не случилось, то у неё ещё оставался один повод самой прийти к нему. И пусть повод был до нелепого тривиальный – вернуть мазь, о которой Хедегор, верно, и думать уже забыл – но Фрэя твёрдо нацелилась использовать его. Хотя бы ради пары слов и взглядов, по которым она сможет понять, как повлиял на Лиама тот идиотский лепет про неуёмное желание одной девицы совать нос в его личное пространство.

Сёренсен прислала смс, что будет ждать Кьёр в столовой на обеденном перерыве. Когда Фрэя пришла ко входу, Инге ещё не было, и она, присев на скамейку под липами, открыла недочитанное «Превращение» Кафки. Полуденное солнце слепило глаза, отражаясь от бумаги, и Фрэя уже хотела закрыть книгу, когда на страницу упала тень. Подняв глаза, она удивлённо окинула взглядом остановившуюся перед ней девушку.

– Кьёр, пощади. Что ж ты так пялишься? – смущённо пробормотала Инге, озираясь по сторонам.

Фрэя покачала головой, не находя слов для оправдания своей реакции. Сёренсен, одетая в голубые джинсы, свитер и стёганую куртку-безрукавку, с волосами, забранным в хвост на затылке, своим видом била наповал – тех, кто знал её в другом образе.

– Мне кажется, – осторожно начала Фрэя, – что ты дуешь на воду. К чему эта маскировка?

– Пойдём, пока народ не набежал. До полудня десять минут, – деловым тоном распорядилась Инге и направилась ко входу в здание столовой.

Когда Фрэя догнала её, Сёренсен тихо заговорила:

– Дядя моим на днях сказал, что участились случаи нападений на готов. В полиции от гор заявлений столы трещат. Ну, и родители, конечно, устроили мне разговор ультимативного содержания.

– Ясно, – кивнула Фрэя, усилием воли концентрируясь на стенде с меню.

Взяв по подносу, подруги двинулись вдоль шведского стола, выбирая еду.

– Стоики, – услышала Фрэя тихое замечание и проследила взгляд Сёренсен. Очередь на кассе заняли две парочки, выглядевшие, как любители чтения Лавкрафта в клубах вроде «Чёрной скалы». В одной из девушек Кьёр узнала ту самую Эмму-леди-Мэнсон, которая в прошлом месяце обзавелась белыми контактными линзами и сбрила волосы на темени.

Инге встала в очередь через несколько человек от гот-компании, избегая смотреть в их сторону, пока откуда-то спереди не донёсся чёткий обрывок фразы:

– …одним своим видом аппетит портят.

Сёренсен повернулась лицом к Фрэе и, поморщившись, шепнула: «Эмма». Фрэя отлично поняла, что имела в виду Инге: характер у леди Мэнсон был тяжёлый и бескомпромиссный, и если она услышала последнее замечание…

– Мы ещё и настроение портить умеем.

Инге зажмурилась.

– Да я понял. Таланты.

– Зудит что ли в одном месте? – подключился парень, приобнимавший Эмму за плечи.

– Мне просто не даёт покоя вопрос: что вы хотите сказать, одеваясь, как сатанисты? Что вы с ними заодно? Что вы торчите от их способов заявить о себе? Что, будь кишка не так тонка, и сами пошли бы потрошить людей?

– А что ты хочешь сказать, затевая этот разговор? Что вылавливал бы нас по одному в тёмных переулках и бил бы до полуиздоха вместе со своими приятелями-скинами?

Противник тёмных субкультур промолчал, становясь вполоборота к готам, и Фрэя увидела по его лицу, что именно так бы он и поступил, а может быть, уже поступал.

Вся эта ситуация явно напрягала Инге. Сёренсен стояла прямо, будто кол проглотила, но при этом выглядела подавленно.

Тем временем Кьёр, поймала на себе узнающий взгляд Эммы. Та была без белых линз сегодня, зато накрашенная, как перед боем. Леди Мэнсон, улыбнувшись уголками рта, кивнула Фрэе. Они виделись всего-то пару раз, но друзья Инге все без исключения знали её неготичную подругу – кто не лично, тот заочно. Фрэя кивнула в ответ, и тут Сёренсен, по-прежнему стоявшая спиной к готам, не успев подумать, на чистом рефлексе оглянулась.

Кьёр увидела, как взлетает бровь Эммы, узнавшей в девчонке из «серого планктона нормальных», свою сестру по самовыражению. Теперь уже бывшую. Недоумение на её лице сменилось пониманием. Разочарованно качнув головой и не став ничего говорить друзьям, Эмма отвернулась к кассе. Заплатив, ребята двинулись вглубь зала, искать подходящий столик.

Инге, пришибленно осмотревшись вокруг, попросила стоявшую впереди девушку передать салфетки, до которых ей было ближе тянуться. Но вместо того, чтобы оказать любезность, та сделала шаг подальше от Сёренсен и, едва шевеля губами, произнесла:

– К шабашу своему обращайся.

Инге схватила ртом воздух, а когда оправилась, то процедила, не разжимая челюсти:

– А конспекты у ведьмы брать было не зазорно? Святоша хренова. Всё, нафиг, колдовская лавочка закрылась.

– Аха, – отмахнулась девица, расплачиваясь, и поцокала каблуками к подружкам, ждавшим её у стойки буфета.

– Ведьму утопили, – добавила Сёренсен так тихо, что расслышала одна Фрэя.

Злая и расстроенная, Инге ковырялась в тарелке до конца перерыва, но, как показалось Фрэе, так ничего и не поела. Кьёр и сама с трудом затолкала в себя обед, руководствуясь только одним соображением: с пустым желудком ей до позднего вечера не дотянуть. Занятия по стрельбе перенесли со вторника на среду, и сегодня после рано заканчивающихся пар ей придётся коротать время в библиотеке до начала тренировки.

* * *

Уставшая, погружённая в мысли о том, сколько всего надо было наверстать за пропущенные дни учёбы, Фрэя подходила к дому. Сумка с луком с одной стороны и сумка с книгами с другой оттягивали плечи. К счастью, до двери оставалось всего с десяток метров.

– Фрэя! – донеслось вдруг со стороны канала.

Кьёр остановилась, отыскивая взглядом позвавшего. Привалившись к перилам и спрятав руки в карманах толстовки, там стоял Хедегор. Увидев, что его заметили, он растянул губы в улыбке. Загипнотизированная пристальным взглядом, Фрэя перешла дорогу.

– Добрый вечер, – поздоровалась она, спуская сумки на землю.

– Привет, – кивнул Лиам и покосился вниз. – Гранит науки?

– Да. Грызть – не перегрызть, – Кьёр присмотрелась к лицу соседа. Даже в сумерках кровоподтёк был ещё заметен. – А ты, – она неопределённо махнула рукой, – ждёшь кого-то?

Хедегор повёл плечом, не ответив.

– Хорошо постреляла?

– Откуда…

– У тебя на сумке значок с луком.

Лиам не сводил с неё глаз и почти не мигал. Фрэе стало неловко. Она уже пожалела, что подошла. Сцена складывалась странная.

– Постреляла и ладно, – пробормотала она, потянувшись за вещами. – Я пойду. Хорошего вечера.

– Хольст уже говорил с тобой? – спросил невпопад Хедегор.

Фрэя растерялась, услышав смутно знакомое имя.

– Следователь полиции, – пояснил Лиам. – Той самой, куда ты так любишь звонить.

Сердце стукнуло в горле, и жар мгновенно охватил тело. Кьёр не могла ответить, парализованная внезапным страхом.

– Что ты ему рассказала?

– Я не… Никто мне не звонил.

– М-м, значит, вы говорили по телефону, – сделал правильный вывод Хедегор. – Так что ты ему ответила на вопросы?

Фрэя закинула сумки на плечи крест-накрест.

– Ничего, – бросила она, отворачиваясь, но не успела шагнуть, как на запястье крепко сжались чужие пальцы.

Кьёр рванулась, но Лиам не отпускал. Он подтянул её к себе, глядя остекленевшими глазами, и тихо спросил, разделяя слова:

– Что. Ты. Видела?

Воспоминания хлынули на поверхность, яркие и детальные. Образ Хедегора с окровавленным лицом наложился на него, склонившегося сейчас к Фрэе и ждущего ответа – и пугающая пустота в глазах одного и второго совпала.

– Говори же, Фрэй-йа.

– Я видела тебя с разбитым носом. И об этом я рассказала следователю, – процедила Кьёр, напуганная и злая. – Всё. Отпусти меня, Хедегор.

Пальцы разжались. Лиам, прищурив глаза, отступил, и Фрэя скорым шагом направилась к дому.

Закрывшись в квартире, она уронила сумки на пол.

– Чё-ёрт, – стоном сорвалось с губ.

Звенья цепочки, клацнув, соединились. Кровь на лестнице – звонок следователя – расспросы Хедегора. И этот мёртвый взгляд. Взгляд змеи перед броском. Направленный на неё, Фрэю.

– Чёрт, – всхлипнула Кьёр, одним ударом сбитая с облака на землю.

Пока она, наивная, думала, что маятник беды встал, он лишь поднимался до высшей точки, чтобы со всего разбега обрушится ей на голову.

* * *

Лиам отложил телефон, улыбаясь до ушей.

Звонила Агнете.

Полиция проверила часы, найденные у Нильса Соммера. Конечно, это были краденые Бланпен, о которых Хедегор сказал сестре. Торстен уже побывал в управлении. Дело завертелось. Наркоман в обмен на смягчение приговора выдал подельников и подробно описал подготовку к краже. Взломщики – трое, включая Соммера – в течение месяца наблюдали за домом. Там, понял Лиам, и видел его бывший Фрэи, запомнив лицо, но не запомнив обстоятельств. Насколько надо было прокурить мозги, чтобы забыть, откуда тебе знакома бледная красноглазая физиономия, на которую пялился не единожды за последние недели, Лиам не хотел даже предполагать. Полиция успела вернуть большую часть украденного. К сожалению, никто не мог дать гарантию, что будут найдены часы, уже проданные перекупщикам, но Фрэйму пообещали сделать всё возможное.

Вечер начался с хороших новостей. Стоило ли ожидать не менее приятного продолжения?

Лиам подумал, что давно не видел Фрэю. Она куда-то пропала с того вечера, когда он одолжил ей мазь. Не раз возвращаясь в мыслях к странным намёкам подсознания, которое на удивление смирно вело себя последние дни, Лиам решил махнуть на всё рукой. И впрямь, что такого могла увидеть соседка, кроме него, вытирающего кровь со ступеней? Вся эта история уже быльём поросла. И к чертям её. Хедегор решил сходить за Кьёр и позвать к себе на чай. Вот просто так. Вот прямо сейчас.

Окинув гостиную взглядом, прикидывая, всё ли достаточно чисто-опрятно для приёма гостей, он заметил не застеленную постель, видневшуюся через полку. Хедегор уже и забыл, когда в последний раз убирал её. Кажется, ещё перед отъездом.

Сложив одеяло, Лиам потянулся к подкроватному ящику, но рука замерла на полпути. Ладони отчего-то вспотели, и Хедегор явно ощутил, что ему совсем не хочется открывать этот ящик. Не понимая, что такое на него нашло, он рывком выкатил широкий короб и скинул туда одеяло с подушкой, хулиганским пинком отправив обратно под кровать. Дело сделано.

По пути в коридор Лиам распахнул окна. Солнце как раз скрылось за горизонтом, уволакивая за собой алый световой шлейф. Сбежав по лестнице на этаж Фрэи, Хедегор позвонил, не давая себе ни минуты на раздумья, способные привести лишь к одному – беспомощному барахтанью в сомнениях. Сосчитав до десяти, он позвонил ещё раз. Подождал немного, глядя на колечко глазка, понимая уже, что дверь не откроется. Порыв угасал, уступая место привычному разочарованию. Где-то заскребла коготками по полу, улепётывая, мелкая тварь с малюсеньким кусочком плоти в зубах. Лиам выдохнул, кривя губы в насмешке над собой, и ушёл наверх.

* * *

Фрэя отступила от двери лишь когда затихли шаги на лестнице. Ноги принесли её на кухню, рука уже потянулась за чашкой, но Кьёр остановила себя. Свершилось. Какао надоел хуже горькой редьки. Опустившись на стул, она сгорбилась и уставилась на свои ноги в жёлтых носках с помпончиками.

Она совсем не знала, что ей делать.

Днём Фрэя позвонила в полицейское управление и добилась разговора с герром Хольстом. Объясняя причину звонка, она чувствовала себя ныряющей в прорубь:

«Лиам Хедегор выспрашивал о нашем с вами телефонном разговоре. Его интересовало, что именно я отвечала».

Следователь не показался Фрэе удивлённым.

«Я предполагал, что герр Хедегор обратится к вам, потому что я спрашивал о вас его самого. Ничего странного нет в том, что он спрашивал вас обо мне».

«Он напугал меня вчера своей настойчивостью».

«Судя по отчётам патрульных, Вы слишком часто пугаетесь, фрекен».

«Но ведь вы его в чём-то подозревали, раз проводили допрос на счёт того вечера!» – сорвалась Фрэя.

После этой фразы герр Хольст переменился в голосе, явно давая понять, что раздражён:

«Фрекен Кьёр, ваша озабоченность вопросом не имеет под собой никаких оснований, но я отвечу, чтобы закончить разговор. У полиции есть подозреваемый в интересующем вас деле, и это не ваш сосед».

Прошло уже полдня, а Фрэя всё ещё бродила по дому, как в тумане. И да – она снова пропустила пары.

Видно, невезучей фрекен Кьёр на роду написано до смерти оставаться один на один со своими проблемами.

* * *

Не высидев дома даже часа после провальной попытки пригласить соседку на чай, Хедегор позвонил деду и уехал к нему, пробыв у Торстена всю ночь и следующий день. То и дело устраивая перерывы на кофе, они разбирали возвращённые полицейскими часы. Пять восьмидесятилитровых контейнеров.

Фрэйм вздыхал и ругался, извлекая из общей кучи бесценные экземпляры разгромленной коллекции. Лиам вёл список. Вместе расставляли, раскладывали и развешивали десятки часов. К вечеру Хедегор совсем вымотался и, едва добравшись до своей постели, уснул. Утомлённый мозг поначалу мучил навязчивым кошмаром, в котором на простынях выступала кровь, стекала с кровати на пол, капала с пальцев свешенной руки в тёмное озеро, затопившее комнату… Но в конце концов, пустота и чернота вытеснили муторные образы. Проснувшись к полудню субботы, Лиам чувствовал себя вполне сносно.

С сегодняшнего дня он решил снова взяться за работу и, не откладывая, позвонил в библиотеку, двум знакомым букинистам и в аукционный дом, дав знать, что открыт для предложений и заказов.

* * *

Собравшись с утра в субботу по магазинам, Фрэя обувалась в прихожей, когда расслышала скрип ступеней, от которого её снова начала пробивать дрожь. Посмотрев в глазок, она глубоко вздохнула и на мгновение прикрыла глаза, чтобы успокоиться. Лиам стоял по ту сторону очень близко к двери так, что его было видно только по пояс. Он не звонил и не стучал – просто смотрел. Не в силах выдержать этот немигающий жуткий взгляд, Фрэя опустила голову и принялась считать до ста. Закончив, почти уверенная, что Хедегор ушёл, она снова глянула в линзу глазка. Под сердцем начало тянуть – альбинос стоял на прежнем месте. Стараясь не шуметь, Кьёр отступила вглубь коридора, разулась и на-цыпочках ушла в гостиную. В голове пищала пустота, и только одна мысль биением пульса дёргала натянутые нервы: «Что делать?»

Еле высидев четверть часа, Фрэя тихонько вернулась к двери и снова посмотрела. Лиам стоял всё там же! С окаменевшим лицом, с пустым взглядом, с растрёпанными отросшими волосами, с жёлтым пятном проходящего кровоподтёка под глазом.

Испуг грозил разрастись в панику. Фрэя бросила взгляд на телефон. Снова полиция? Да её там уже просто на смех поднимут. Звонить Инге она тоже смысла не видела. Если у Хедегора на уме что-то плохое, то втягивать подругу точно не стоило. Но что тогда оставалось? Поняв, что уже минуту смотрит на сумку с «Тритоном», Кьёр зажмурилась, отгоняя наваждение. «С ума сошла».

Лиам ушёл через полтора часа.

Фрэя, схватив деньги и лук, вылетела из дома. Первым делом она заехала в оружейный магазин, где обычно закупалась стрелами. На этот раз её не интересовал спортивный отдел. Купив два перцовых и один газовый баллончик, она всерьёз подумала, не раздобыть ли себе где-нибудь кастет, но бросила эту затею. За ношение холодного оружия можно и по шапке получить, если дойдёт до разбирательств.

Доехав на автобусе до конечной остановки Эрестада, Фрэя пешком зашагала на юг, углубляясь в пустоши Кальвебод-Фэллед. Она шла не меньше часа, пока не забрела туда, куда даже собачники не доходили. Присмотрев подходящее деревце, Кьёр открыла сумку и собрала лук. Раз уж какао осталось в прошлом, пора было придумать новый план действий в дерьмовых ситуациях. Не знаешь куда себя деть – стреляй по мишени. Обманулась в своих ожиданиях – стреляй по мишени. Влетела на всём скаку в проблему – стреляй по мишени. Самое время отработать пропущенные занятия и очистить голову от мусора.

* * *

Уже затемно приближаясь к дому, Фрэя держала руку в кармане на баллончике. Занавеси на окнах мансарды были раздвинуты. В гостиной ровно светился аквариум. Всё выглядело, как обычно. Но её персональное везение всю жизнь выкидывало сомнительные коленца, и не стоило ждать от него милости. Она как раз шагнула к двери, когда та распахнулась, и из парадной вышел Лиам.

Кьёр попятилась, настороженно глядя на него.

– Фрэя! – Хедегор улыбнулся так искренне, что у неё перехватило дыхание. – Вижу, мазь помогла. Хорошо выглядишь. Я тут хотел… – он не договорил, растерянно замолчав. – Что такое?

– Ничего, – коротко ответила она, отступая ещё на шаг. – Я верну мазь.

– Это необязательно, – тихо произнёс он, теряя улыбку. – У меня большие запасы.

– Как скажешь.

Пауза затягивалась.

– Мне надо пройти, – напряжённо произнесла Кьёр, ожидая чего угодно.

Лиам молчал и смотрел на неё очень странным взглядом, живым настолько, что хотелось закрыть глаза, лишь бы не видеть этот тараном бьющий сплав из непонимания и разочарования. Он смотрел так, будто она, зачитав решение о помиловании, выбила у него табуретку из-под ног. Наконец, Хедегор кивнул:

– Ладно. Хорошего вечера, – и, бледно улыбнувшись напоследок, зашагал в сторону университета.

Фрэя осталась стоять, потерянно глядя ему вслед. В груди что-то тянуло, ныло и ворочалось с боку набок. На мгновение ей захотелось догнать его и спросить, что он собирался сказать… Но вместо этого она отвернулась, зашла в дом и заперла дверь.

* * *

Лиам шёл по улице мимо светящихся на все лады витрин, мысленно поздравляя себя с очередным принятым «ударом по морде». Он явно видел, что Кьёр удерживает между ними расстояние, будто боится подходить ближе, но ему осточертело разбираться в её мотивации и он просто принял факт: с ним не хотят общаться. Этот вывод стоило подчеркнуть красным и запомнить уже наконец-то.

Едва он поставил точку в короткой истории своего романтического помешательства, мироощущение вывернуло на знакомую дорожку. Он одинок, предоставлен самому себе и ничего не ждёт. Почти облегчение. Почти покой.

«Славно».

Хедегор зашёл в бакалейную лавку и в пекарню, купил еды, взял себе кофе в «Старбакс», побродил по площади, разглядывая людей, прошёлся до Круглой башни Университета, посидел в каком-то сквере и окольными путями вышел на набережную со стороны Больдхусгейд. Улицы уже почти опустели, время близилось к полночи.

Подходя к дому, Лиам с удивлением заметил мальчишку лет восьми, топтавшегося у окон закрытого на ночь винного ресторана. Он пытался добыть себе верхний из убранных в стопку плетёных стульев. Лиам видел, что стулья связаны цепочкой, но малыш этой хитрости ещё не распознал и продолжал мучиться.

Хедегор остановился рядом.

– Зачем тебе стул?

Мальчик испугался, но поняв, что его не ругают, ответил:

– Хочу сесть. Нога болит.

– Почему ты один?

– Потерялся.

Лиам нахмурился.

– Где в последний раз родителей видел? Или у кого ты там потерялся…

– Я из автобуса прыгнул. На станции. Играл. А Дани не заметил. И уеха-а-ал, – мальчонка заплакал.

Лиам хотел было спросить у него адрес и отвезти домой, но потом прикинул возраст и засомневался, что малыш сможет назвать хотя бы улицу, не то что номер дома. Оставалось одно – звонить в полицию.

«Боже, и это только начало года. Не високосный ли?»

Потянувшись за телефоном, Хедегор понял, что забыл его дома.

– Пойдём, вызовем полицейских. Тебя, наверняка, уже ищут. Сколько ты тут бродишь?

– Не знаю, – малыш зарыдал с новой силой.

– Ну что ж ты… Давай, потопали. Я тут за углом живу.

– У меня нога-а-а болит.

Вздохнув, Лиам поднял мальчика на руки, и тот, как обезьянка, обхватил Хедегора коленями за пояс.

* * *

Фрэя опустила сумки в прихожей и выпрямилась. Она чувствовала себя подавленно. Даже сделать шаг от двери не получалось. Она просто не знала, куда дальше двигаться. Она на всей скорости въехала в тупик и не видела возможности сдать назад.

Короткий обмен фразами с соседом сам по себе вышел удручающим, но было ещё что-то, цеплявшее струнки тревоги в подсознании. Пока поднималась, Фрэя поняла, что её мучает. Лиам говорил так, будто видел её впервые с того вечера, когда одолжил мазь. Так, будто разговора на набережной не было. Будто бы не было самого Лиама, смотревшего пустым жёстким взглядом. От всего этого начинало веять сумасшествием. Но если предположить, что у соседа, в самом деле, проблемы с головой, то многим странностям в его поведении находилось объяснение.

Фрэя зажмурилась и всхлипнула.

«Это что же теперь, в психушку звонить?»

– Просто надо взять себя в руки и не думать о Лиаме Хедегоре. Не думать… Перестать. Лезть. В его. Жизнь.

Пусть даже так хотелось сделать её своей хотя бы отчасти.

«Вот именно – отчасти. Всю целиком тебе не хочется. Всего Хедегора целиком тебе не надо. С его проблемами, с его скелетами в шкафу и тараканами в голове – страшно».

– Отпустить Лиама Хедегора, – прошептала Фрэя, отходя, наконец, от двери.

Положив ключ на комод гардероба, она посмотрела в зеркало. И удалось же Йенсу уже тогда вытащить наружу этот образ, как оказалось, сидевший в ней всё это время. Туго спелёнутая крепом гусеница, запутавшаяся и напуганная.

Отпустить? Но кто из них двоих решает: держать или нет? Что если Хедегор не позволит ей уйти?

«Что. Ты. Видела?»

Фрэя содрогнулась и отвела взгляд.

Выключив свет, она прошлась по комнатам и открыла окна. Майский ветер наполнил дом. Сбросив куртку на пол в спальне, Кьёр, не разуваясь, упала навзничь поперёк кровати и закрыла глаза.

Она лежала, не шевелясь, погружаясь в знакомое оцепенение. Секунды растекались в минуты, минуты – в часы. Время шло или стояло, или улеглось рядом на кровать, подперев голову рукой, и разглядывало Фрэю. Город бормотал всё тише. Кьёр знала: он не умолкнет, но перейдёт на шёпот. До утра. А пока утро не настало, можно было лежать и прислушиваться, заглушая в себе хор тревог, предчувствий и опасений.

«Надо съезжать, – решила она. – Одолжу денег у Инге, чтобы закончить учёбу и не отвлекаться на подработки. После диплома буду ишачить, как проклятая, отдам долг и уеду из этого города к чёрту».

От простой и трезвой мысли беспокойство даже как будто улеглось. Фрэя поднялась и пошла закрывать окна. В доме стало слишком холодно.

У последнего окна Кьёр застыла. С улицы доносился голос Хедегора. Стиснув челюсти, Фрэя медленно закрыла створку и уже почти повернула ручку, когда расслышала ещё один голос – детский.

Внутренности стянуло в ледяной ком.

Осторожно выглянув из окна, Кьёр увидела их. Лиам держал на руках ребёнка и что-то говорил ему вполголоса. Дослушав, малыш заныл. Хедегор спустил его на землю, и тот рухнул, как подкошенный, хныча и скуля. Лиам, выдохнув, как показалось Фрэе, раздражённо, скрылся под козырьком у входа. Звякнули ключи. Она увидела соседа снова, когда он вернулся к мальчику и склонился над ним, собираясь поднять на руки.

– Хочу маму! – ясно расслышала Кьёр, и её затрясло.

«Так и будешь смотреть?… Ну-ну. Стой здесь, как стояла, прислушиваясь к крикам той женщины. Стой, как стояла, пока он убирал следы крови. Жди дальше. Позвони в полицию, когда он уже затащит к себе этого малыша; выслушай от следователя мнение на счёт твоих безосновательных страхов, выклянчи проверку у патрульных, а потом наблюдай, как Хедегор загладит десятиминутным разговором все недоразумения. Может, ещё прикроешь его? Вперёд!»

Фрэя сорвалась с места, выскочила в прихожую, дёрнула змейку спортивной сумки и вытащила лук.

Три секунды, чтобы натянуть тетиву. Две – чтобы выхватить стрелу. Одна – чтобы выйти на лестницу.

Кьёр застыла, заведя руку с тетивой за ухо, и направила наконечник стрелы вниз, откуда уже слышались тяжёлые шаги.

Сначала из-за поворота показался ребёнок в зелёной курточке с серебристыми нашивками отражателей, а затем – нёсший его Хедегор. Лиам поднимался, тяжело дыша, склонив голову, чтобы видеть дорогу. Низко натянутый капюшон толстовки скрывал лицо.

– Хедегор, – окликнула Фрэя.

Он вздрогнул и посмотрел вверх. Его серые с розовой поволокой глаза расширились, рот приоткрылся в удивлении. Лиам осторожно спустил ребёнка на ступени и взял за руку. Мальчик снова было захныкал, но увидев Кьёр, умолк.

– Фрэя? Что ты де…

– Молчи, – перебила она и мягко обратилась к смотревшему на неё во все глаза ребёнку: – Малыш, ты знаешь этого дядю?

– Нет.

– Фрэя, опусти лук, – напряжённо и успокаивающе, как говорят с психами, произнёс Лиам.

Она посмотрела на него и задала вопрос:

– Зачем ты приходил сегодня утром и стоял перед моей дверью? Полтора часа.

Хедегор вскинул брови:

– Что? Я не… – и тут взгляд его начал меняться: от испуга, к пониманию и смятению. Едва слышно, севшим голосом он выдавил: – Полтора часа?

У Фрэи запекло глаза от выступивших слёз. Сейчас, когда она поняла, что Лиам не удивлён тем, что не помнит целые часы, выпавшие из его дня, ей стало по-настоящему страшно.

– Что я сказала Хольсту? Следователю, – голос дрожал, к горлу подступал бессильный плач. – Ты спрашивал меня тогда, у канала. Что я тебе ответила?

– Фрэя, – Лиам произнёс её имя с таким сожалением и отчаянием, что Кьёр и без продолжения поняла, каков будет ответ. – Я не знаю, – прошептал он.

Вот всё и встало на свои места. Жизнь полна дрянных ситуаций, и какао от них уже не помогает.

– Отпусти ребёнка, Хедегор, – приказала Фрэя.

– Я всего лишь хотел позвонить. Он поте…

– Отпусти сейчас же!

Малыш испугался крика и заревел навзрыд, Лиам дёрнулся к нему, подхватывая под мышки – и тетива сорвалась с пальцев Фрэи.

Стрела ударила в правый бок под рёбра, прошила ткань. Лиам охнул и в ужасе уставился на древко с жёлтым оперением. Он отпустил мальчика, ища рукой опору. Взгляд метнулся к Фрэе, губы зашевелились, но Кьёр не расслышала, что он сказал и сказал ли. Ребёнок, увидев проступающую на одежде кровь, перешёл на ультразвук. Хедегор начал медленно оседать на ступени.

Фрэя, пытаясь остановить плывущие стены, зажмурилась. Неутихающий крик бил по ушам, мешал думать. Распахнув глаза, она протянула руку к малышу, уговаривая его подойти и не плакать больше, но тот развернулся и, припадая на одну ногу, бросился вниз по лестнице.

Пред ней остался один Хедегор. Он сидел, прислонившись к стене, и зажимал рану ладонями. Ткань быстро темнела, пятно выползало из-под рук.

Кьёр сделала шаг, затем ещё один. И ещё… Опустилась на ступени напротив, положила лук – и он, клацая по мрамору, съехал вниз. Лиам поднял взгляд. Фрэе показалось, он собирается что-то сказать, и она поспешила остановить его:

– Дыши. Пожалуйста, просто дыши.

Лиам, коснувшись затылком стены, затих.

Фрэя сидела и смотрела, глотая слёзы, в глаза, обрамлённые белыми ресницами, где смешались сожаление и страх. Вдалеке зарождался вой сирен, накатывал волнами. Подбирался ближе. Ближе.

Лиам искривил рот и беззвучно шевельнул губами:

«Прости».

* * *

Ветер, срывая с деревьев сирени пожелтевшие цветы, засыпал ими подоконник. Из зарешёченного узкого окна виднелся кусочек двора с бетонными скамейками в центре. Фрэя отвернулась и легла на койку лицом к стене, чтобы свет неонового фонаря не бил в глаза.

Прошло всего две недели, а на завтра уже был назначен суд. Семья Лиама отвесила пинки каждому, до кого дотянулась, чтобы дело мчалось на всех парах. Фрэя случайно встретилась с Хедегорами в коридоре после одного из допросов, когда её отводили обратно в камеру предварительного заключения. Если бы давление откровенных взглядов затянулось хоть на минуту, судить стало бы некого – Кьёр умерла бы на месте.

Эйнар Хольст держался с обвиняемой отчуждённо. Во время первого допроса он уделял её словам не больше внимания, чем писку блохи. Методично требовал отвечать на вопросы по существу и записывал в протокол сжатую вытяжку из прозвучавших ответов. На втором допросе Фрэя уже не пыталась оправдываться. На третьем, во время очной ставки с сестрой Лиама – вообще молчала.

Спустя неделю, она уже сама не верила в обоснованность своих мотивов и не хотела защищаться. Когда Инге предложила оплатить ей частного адвоката, Фрэя отказалась. Суд назначил для неё государственного, которому было плевать на свою подзащитную, как, впрочем, уже и ей самой на себя. Хотя одно доброе дело для Фрэи он всё же сделал, сам этого даже не поняв – сообщил, что Лиам Хедегор вышел из комы, и его состояние стабилизировалось. Большего Фрэе знать и не нужно было.

Впервые за две недели она сомкнула веки и уснула без тянущей боли где-то в глубине тела – то ли за сердцем, то ли в отдалённом уголке самой души.

* * *

Родители просидели вчера у Лиама в палате весь день, стоило только доктору разрешить посещения. А сегодня у него «гостила» Агнете.

Рассудив, что касаться этой темы в присутствии матери не стоит, Хедегор решил разузнать у сестры. Терпеливо выслушав изъявления радостей, надежд и планов, Лиам поймал минуту и задал вопрос:

– Что там с лучницей, Агни?

Сестра поджала губы и сердито высказалась:

– Получит твоя лучница. Срок.

Лиам прищурился, но говорить ничего не стал.

Агнете вдруг встрепенулась и взволнованно воскликнула:

– Ольсена нашли же!

Хедегор впился в неё настороженным взглядом, и сестра принялась рассказывать:

– Ты пропустил много новостей. В газетах неделю назад напечатали. Нашлись ещё пять человек из пропавших, и эти трое деток – тоже. Дети живые, слава богу, а вот остальных выловили у доков. Подводным течением к сваям прибило мешки с расчленёнными телами. Среди них опознали и Ольсена.

Агнете, распереживавшись, умолкла, но вскоре продолжила:

– Дело раскрыли. Хирург из клиники, где работал Оливер, вёл чёрную торговлю органами. Он выбирал жертв из пациентов, делал в больнице все необходимые обследования и тесты, а потом с помощью сообщников «добывал» донора и проводил операцию в оборудованном фургоне. Первые тела постарались выдать за жертв сатанинского обряда, а остальных начали… Ну, ты понял. Так вот Ольсен, видимо, что-то заподозрил. Они были знакомы с этим хирургом. И последний, кому Оливер звонил в тот вечер, был он! – вот этот урод. И хоть он сам всё отрицает, но это ясно, как божий день – преступник просто убрал свидетеля. У Ольсена единственного сохранились все органы, да и тело – видно было – расчленяли впопыхах. Потому что не по плану. Вот такие ужасы…

Агнете прерывисто вздохнула.

Лиам смотрел не мигая, осмысливая услышанное.

– М-гм, – издал он наконец, отводя взгляд.

Несколько минут просидели в молчании. Агнете выглядела глубоко задумавшейся, несколько раз хмурилась и качала головой. Лиам лежал, прикрыв глаза.

– Я устал, Агни.

Сестра опомнилась и поднялась.

– Конечно. Отдыхай. Я завтра заеду. Привезти чего-нибудь?

– Апельсинов.

Агнете улыбнулась и, кивнув, вышла.

Хедегор сел в кровати, осмотрел трубки и электроды, облепившие тело, избавился от лишних, оставив необходимые, подтянул к себе стойку с капельницей и направился к умывальнику.

Уперевшись руками в столешницу, он посмотрел в зеркало и медленно выпустил на лицо широкую улыбку. Отражение, однако, не разделяло радости, продолжая хмуриться.

– Когда это случилось? – спросил уставший голос за ухом.

– Когда ты, прибрав на лестнице, двинул спать. Ольсен прикатил и начал трезвонить в дверь. Хотел куда-то нас везти. Я сказал, что не буду спускаться. И тогда он поднялся ко мне сам…

– Фрэе стоило стрелять тебе в шею.

– Вот уж точно. Но поезд уехал, – Хедегор усмехнулся, отворачиваясь, и рыкнул: – Сгинь.

На что голос в затылке неожиданно зло прошипел:

– Не дождёшься.

Лиам остановился. Ухмылка поблекла. Раздражённо дёрнув губой, он прошептал:

– Я умею ждать, – и услышал яростное: «Я тоже, сволочь. Я – тоже».

Джек и Джилл поднимались в гору,

Чтобы наполнить кувшин водой.

Джек упал и сломал корону,

А следом и Джилл – вниз головой.

(перевод авт.)

Конец

5.09.2015 – 27.01.2016

Примечания

1

Дом на Ved Stranden 10, где происходят события, существует в реальности. На первом этаже располагается одноименный винный ресторан «Ved Stranden 10» Vinhandel og Bar.

2

«Hjerteligt Velkommen» – Добро пожаловать. Дословно: «Сердечно пожаловать».

3

«Свободный город Христиания – частично самоуправляемое, неофициальное «государство внутри государства». Находится в районе Кристиансхавн Копенгагена.

4

Реставратор-переплётчик специализируется на работе с книгами. Реставратор-листовик занимается картами, гравюрами, литографиями.

5

«Портулан (или портолан) – морская карта эпохи Возрождения, от конца XIII до XVI века.

6

Эритроцитная масса – компонент крови, который получают из цельной крови путём отделения плазмы.

7

Альбинизм – врождённое отсутствие пигмента меланина. Гемофилия (один из видов геморрагического диатеза) – нарушение свёртываемости крови. Сочетание альбинизма и геморрагического диатеза называют синдромом Германски-Пудлака. Болезнь Гюнтера (эритропоэтическая порфирия) – врождённое заболевание, передающееся, если оба родителя являются носителями мутировавшего гена. Нарушение кроветворного процесса приводит к тому, что в крови накапливаются промежуточные продукты синтеза гемоглобина, которые под воздействием ультрафиолета превращаются в порфирины. Вступая в химическую реакцию с кислородом, порфирины образуют активные радикалы, повреждающие клетки кожи. Ожог может возникнуть даже при проникновении солнечного света через тонкую одежду. Воспаления повреждают хрящи – нос и уши, невероятно уродуя человека. В некоторых случаях болезнь проявляется так же и в нервно-психических расстройствах.

8

В Христиании недолюбливают полицию. Преступления, совершенные на её территории, расследуются внутренней «правоохранительной службой».

9

«У Брюна» – имеется в виду аукционный дом Брюн Рассмуссен в Копенгагене.

10

Гаммель – имеется в виду «Гаммель Данск» (Gammel Dansk) – традиционный алкогольный напиток в Дании, 38-миградусная травяная настойка. Дословно «Старое Датское». В последние годы вытесняется с прилавков импортной водкой и виски.

11

Верже – вид бумаги с узором в виде сетки или параллельных линий, похожим на водяной знак. Наносится с помощью валика в процессе изготовления. Высокосортная бумага. Используется в дипломатической (нотной) переписке и переписке на уровне государственных ведомств.

12

Атропин – лекарственное средство, мидриатик. В глазной практике его применяют для расширения зрачка с диагностической целью.

13

Магнезия (магния сульфат) – солевое слабительное, действует за счёт осмоса (притягивания воды). Известно так же, как «английская соль» или «горькая соль» («bitter salz»).

14

Эрестад – развивающийся городской район Копенгагена на острове Амагер.

15

Carpe diem – (лат.) «лови день», «лови момент».

Content

Яна Левская
ЗА ТЁМНЫМИ ОКНАМИ

Часть первая ФРЭЯ

Часть вторая ЛИАМ

Часть третья ДВОЕ

Примечания